Шилкин Владимир

Ветер истории

Ветер истории

Уже три минуты я стоял и тупо оглядывался, пытаясь понять, что произошло. Произошло же странное: зашел в туалет, а оказался в лесу. Ни тебе вспышек, ни НЛО, ни прочих спецэффектов. Просто шагнул через порог и уже лес. Не знаю, сколько бы я еще глазел на деревья, если бы тело не напомнило о своих потребностях. Все еще прибывая в глубокой задумчивости оросил ближайшую березку и поежился от холода. Собственно холод и заставил меня перейти от вопроса "что это было?" к вопросу "что теперь делать?". Уж очень неуютно я себя чувствовал среди леса в майке, трениках и шлепанцах на босую ногу. Да что там скромничать, у меня просто ноги подгибались от страха. Оглянувшись, убедился, что ни одно из направлений не имеет явно выраженных преимуществ. В итоге я решил идти на юг – там теплее. До темноты так никуда и не пришел, заночевал в лесу. Продрог жутко и совершенно не спал. Так, забывался на время и снова просыпался от дрожи. С рассветом встал и попытался согреться, прыгая и махая руками. Вышло так себе. Ладно, ходьбой согреюсь. Примерно через час я вышел к дороге, если это, конечно, считать дорогой. Просто накатанный путь в лесу. Даже грунтовкой это назвать было трудно. Впрочем, это уже давало надежду на встречу с людьми, и я продолжил путь по ней, ежась от холода и растирая плечи.

Людей я увидел внезапно. Они стояли за поворотом с ружьями в руках и внимательно смотрели куда-то в лес. Наверное, от усталости и холода я несколько отупел, иначе, чем еще объяснить, что я проигнорировал мундиры, приняв их за охотников и не задумываясь, радостно заорал и замахал им руками.

— Мужики!

"Мужики" резко развернулись и вскинули оружие. Грохнул выстрел и над моим ухом свистнуло. Вот тут-то я и пришел в себя! Мгновенно понял, что ружья – на самом деле винтовки и одеты "охотники" в униформу и настроены враждебно. Сотни виденных голливудских и отечественных боевиков дали о себе знать. Тело без всякого участия разума попыталось уйти с линии огня красивым перекатом, но врезавшись в куст, передумало и просто рвануло в лес. Вы когда-нибудь пробовали бежать по лесу в шлепанцах? Вот и мне не удалось попробовать. Я как-то сразу оказался совершенно босым и бежал нелепыми скачками, стараясь не наступать на ветки всей стопой. Получалось плохо и периодически мой истеричный мат прерывался вскриками боли и шипением. Топот и крики на немецком сзади неумолимо приближался. Неожиданно, совсем близко, раздалось несколько выстрелов подряд. Я рухнул на землю и на четвереньках попытался уйти в сторону, но запнулся и замер запаленно дыша и дрожа не то от холода, не то от адреналина. Топота не было. Осторожно выглянув, увидел одного из преследователей метрах в десяти от себя. Он лежал на боку и лежал явно "по-мертвому" – живые так не лежат.

Почти догнал. Хм, а кто же это его так? И где остальные?

— Эй, вы там живой? — раздался голос.

— Живой. А ты кто? — отозвался я не очень уверенно.

— Я поручик Иванов, а вы кто будете?

— Прохожий, Сергей меня зовут.

Я встал и пошел на голос. Он был рядом и к моему удивлению не один. За деревьями и кустами укрылся почти десяток солдат. Говоривший со мной офицер заряжал револьвер и с интересом разглядывал меня.

— А почему вы, прохожий Сергей, в исподнем?

— Ну… — начал я, в темпе прокручивая в голове ситуацию. "Так, здесь явно идет война и, судя по вооружению и мундирам, похоже Первая Мировая." – А вы клозет во фраке посещаете? Мне еще повезло, что там был когда бомба в дом попала.

— Что, совсем ничего от дома не осталось?

— Почему ничего? Кирпича груда и угля не меньше.

— Это тебе еще повезло, что в сортир отлучился, а не в баню, а то бы вообще голышом сейчас был, — влез один из солдат и все остальные тихонько похихикали.

— Тихо, Семен! Ну а в лесу-то вы что делаете? — не дал сменить тему поручик.

— К нашим пробираюсь, — удивился такому вопросу.

— Зачем? Вы же, очевидно, не военный, — еще больше удивился поручик.

Вот, блин, прокололся! Сейчас же не Великая Отечественная и подобное желание не кажется обязательным для мужчины призывного возраста. Тут я вспомнил про обручальное кольцо и показав его Иванову, "Максимально мрачно сказал.

— Должок отдать хочу.

— Прошу прощения, я не хотел задевать ваши раны, — смутился тот. — Да, вы бы присели, что ли.

— Уходить надо, германцы патруль искать скоро начнут, — опять влез Семен. Чувствовалось, что он тут имеет авторитет и к его мнению прислушиваются.

— Да куда мы с ранеными уйдем, все одно споймают. Не сегодня, так завтра.

— Цыц, сопляк! — развернулся к буркнувшему солдату Семен. — Не из таких передряг выбирались.

Поручик угомонил спорщиков и перевел обсуждение проблемы в конструктивное русло, а проблема была серьезной. Отряд этот оказался разведкой и вчера нарвался на германцев. В результате не только нашумели, но и получили обузу в виде двух раненных. Поручик обманул немцев, спрятавшись под самым боком у их войск, но теперь пропажа патруля должна была вывести поиски сюда, а подвижность группы была крайне низкой. Виновником получался я, на что несколько солдат мне откровенно намекали периодически бросаемыми взглядами. Взгляды я игнорировал, так как был всецело поглощен мыслями о жене, еде и теплом свитере. Проще говоря, меня трясло от холода. Наконец я не выдержал.

— Господин поручик, если вы не против, то я поищу себе что-нибудь из одежды, а то совсем продрог.

— Ну, если не брезгуете… Впрочем, вам, пожалуй, и правда необходимо что-то надеть, — поручик смотрел на меня с удивлением и недоверием. — Семенов, Грязнов, уберите тела и помогите Сергею… как вас по батюшке? Алексеевичу подобрать себе одежду.

Двое солдат тут же бросились к трупам, отволокли их глубже в лес и обыскали. Мне выделили шинель, штаны и попытались подобрать сапоги. Оружие мне, конечно, не дали. С сапогами не повезло, все были малы. С трудом натянул самые большие, которые оказались и самыми разбитыми. Штаны вызывали некоторые сомнения, уж больно часто слышал о примененной дефекации убитого, однако из троих немцев только один был обмочившийся. Что по здравому размышлению показалось логичным, ведь происходит это из-за расслабления мышц, а если наружу при жизни ничего не просилось, то хоть до состояния студня расслабься, ничего и не вытечет. Так что штаны я напялил поверх треников. Они тоже послужили аргументом в пользу надевания штанов. Местные их поначалу приняли за кальсоны, но если приглядятся, то начнутся ненужные вопросы. Обсуждение между тем зашло в тупик. Кстати, я только теперь заметил, что одним из раненных был сам Иванов. Штанина на правой ноге была дырявой и бурой от засохшей крови. Вообще, согревшись, я заметно взбодрился и решил поделиться своими идеями.

— Транспорт нужен. Захватить на дороге что-нибудь колесное и валить отсюда.

Солдаты посмотрели на меня как на идиота, а поручик снизошел до объяснений.

— Захватить-то можно, а вот как вы выразились "валить" не получится. Тут кругом германцы, по дорогам катаются броневики – нас ищут, а по лесу проехать не удастся.

— Так давайте броневик и захватим! Если я в немецкой форме выскачу на дорогу с криком "русские идут!", то вряд ли они через амбразуру документы требовать станут. Главное, чтобы высунулись, а там их пострелять внезапно нетрудно будет! У них-то оружие не в руках будет.

— Что, в обоих пострелять успеешь? Они парочкой катаются.

— Вот гадство! Да, в двух не достать. Из второго точно не полезут наружу. Такая идея пропала…

— Почему пропала? — задумался вдруг Семен. — Главное – остановить, а пострелять их из засады можно.

— Как ты их за броней-то достанешь?

— А чего ж не достать, если они наружу торчат, крыши-то у них нет. Ты лучше скажи, мил человек, а водить эту машину ты умеешь?

— Автомобиль водил, а это то же самое, только тяжелее.

Поручик тоже задумался и через минуту сообщил, что может и получится, хотя идея явно вызывала у него неприятие, но другого выхода не находилось. Семен тут же включился в обсуждение плана. Броневики, как оказалось, проезжали тут уже два раза за сегодня, причем оба раза в одну сторону. Следовательно, ездили по кругу. Я же задумался. Броневики Первой Мировой я себе открытыми не представлял. В голове упорно появлялся дубашенный грузовик и обязательно с Лениным на крыше. Тем более открытой бронетехники я не представлял у немцев. От их скорее какой-нибудь "Железный капут" ждать следует. Стало любопытно.

Между тем план сформировался и остался только вопрос, кто будет тормозить броневики. Язык знал только поручик, но как раз он-то выскочить не мог. Кроме того, хотя вслух этого никто не сказал, но похоже я вызывал у разведчиков сомнения. Ложиться в засаду с незнакомым человеком за спиной или даже просто рядом, когда любая накладка гибельна было как-то неуютно. Я их прекрасно понимал. К тому же надо было как-то устраиваться в этом мире и я вызвался на роль подсадки. Тем более я уже был в немецком. Иванов явно не хотел моего участия, но неожиданно Семен поддержал идею. Даже обоснование привел. Мол, они уже сработались, а играя свою роль, я сумятицу в их слаженные действия вносить не буду. Поручик, критично поглядывая на меня, согласился, поворчав, что с моей выправкой меня скорее за русалку примут, чем за германского солдата. В итоге Грязнов повел меня к трупам патрульных добрать снаряжения и привести в надлежащий вид. Уже уходя, я услышал шепот Семена: — "Заодно и на виду будет, если что, первая пуля – его". Похоже, это был главный его аргумент.

Уже полчаса я стоял за деревом, вглядывался вдаль и повторял про себя свежезаученную немецкую фразу. С каждой минутой меня все больше одолевали сомнения. Поначалу, согревшись, я преисполнился энтузиазма и захват броневиков мне казался делом не особенно сложным. Ну а что тут такого? Навстречу им выбегает немецкий солдат… Стоп! Не немецкий, а германский. Надо привыкать говорить как все. Броневики останавливаются узнать в чем дело, а тут из засады их практически в упор расстреливают разведчики и я, героический. Теперь же, успокоившись, я начал задаваться вопросами. А что, если в это время на дороге еще кто-нибудь появится? Смогу ли я завести и управлять этим драндулетом? Ведь управление может отличаться от привычного весьма сильно и даже наверняка отличается. Как мы будем прорываться? Проще говоря, я отчаянно мандражировал да и продрогнуть опять успел – шинель-то была на майку одета. Мундиром с дырой и кровью я побрезговал, а шинель была в скатке поверх ранца и осталась целой. Вот еще проблема, кстати, все солдаты в мундирах, а я – в шинели. Могут неладное заподозрить да и движения сковывает и вообще на мне куча лишнего веса: винтовка, ранец, обвес на ремне, а из нужного только ""Наган" в кармане. Блин, если эти панцервафлеры еще на полчаса задержатся, я себя до ватных ног запугаю.

Ну, наконец-то! Показались. Неспешно пыля по дороге катились две странные машины. Если бы не знал заранее, что это именно броневики, назвал бы их БТР. Похоже, немцы просто обшили броней кабриолет и поставили в кузове пулемет с квадратным щитком. Ладно, к черту рассуждения, похоже пора мне выскакивать. Резко выдохнул и рванул размахивая руками с диким воплем "Ди руссен комен!" Хорошо, что двигатель тарахтит и диалектов в Германии много, а то подозреваю, что раскусили бы меня еще на "ди". Эту фразу я заучил на слух со слов поручика и при каждом повторе он кривился как от зубной боли.

Однако, пока все идет по плану. Броники остановились, наставив пулеметы в разные стороны и через борт переднего ко мне наклонился офицер. Что он спрашивал, я не понимал да и не слышал со страху. Непрерывно повторяя "руссен, руссен", я запрыгнул на подножку, с нее на капот и выстрелил офицеру прямо в лицо. Офицера отбросило куда-то внутрь и за ним открылся пулеметчик ошарашенно хватающийся за плечо. Я рухнул животом на борт и дважды выстрелил в упор. Фу-х-х, получилось… Твою же мать!! Водитель! Я, резко дернувшись, повернул ""Наган" вниз и практически уперся стволом в лоб водителя. Тот круглыми глазами смотрел на меня. Наверное стрелять вот так, глядя жертве в глаза сложно. Наверное. Я об этом подумать не успел, слишком боялся промахнуться пляшущим в руке ""Наганом".

В реальность меня вернул крепкий хлопок по плечу и радостный рык Семена. — " Молодец, парень! Давай залазь скорее, увози нас отсюда." Пока я неловко путаясь в шинели залезал, Семен освободил мне рабочее место. Я плюхнулся в кресло, матюгнулся, встал, стащил с себя ранец и сел обратно. Так, теперь осмотреться. Что тут у нас? Баранка классическая, рычаги, педали. Хорошо, что движок не заглох. Подергав рычаги, я заставил машину дернуться. Ага, понятно. Ну, вроде разобрался, а это что за крики?

— Плавно нажимай, плавно! — Ого! Да это же поручик Иванов пытается управлять броневиком чужими руками. Грохот за спиной заставил оглянуться. Это один из разведчиков закинул в кузов винтовки патрульных, ранец и к моему удивлению две пары сапог. Две "мосинки" он бережно передал Семену и перевалил через борт сам, дверей в этой вундервафле не было.

— Ну все, поехали, — сказал Семен оглянувшись на второй броневик. Я осторожно тронул машину и начал набирать скорость. Особо набрать не удалось, правда. Семен уже в германской каске вертел головой и ткнув рукой скомандовал – туды правь! В указанном направлении дороги не наблюдалось, только просвет в деревьях. Я чуть сбавил скорость и аккуратно вкатился в лес. Через двести метров мы остановились.

Стоянка наша продлилась минут сорок. За это время мы, а точнее разведчики вытащили трупы, обыскали их и даже убрали кровавые лужи со дна. Я же, наконец, подобрал себе сапоги в размер. Шикарные, офицерские. Также затрофеил настоящий комиссарский ""Маузер" в деревянной кобуре, планшетку и бинокль. Заодно и переоделся. В одном из ящиков нашелся потертый, но чистый френч, а с водителя я снял кожанку и по совету Семена кожаный шлем. Бинокль и планшетку этот злодей у меня сразу же отобрал, кстати, и убежал с ними к поручику. Скоро туда же позвали и меня.

— Что ж, Сергей Алексеевич, ваш план удался. Теперь надо выбираться к своим. Канонаду слышите? — спросил Иванов.

— Слышу.

— Это германцы к атаке готовятся, минут через пятнадцать-двадцать начнут штурмовать вот этот холм, — поручик ткнул в трофейную карту.

— Уверены, что именно этот?

Иванов недоуменно глянул на меня, потом, видимо, вспомнив, что говорит со штатским пояснил. — Видите тут два холма? С них округа на десять верст видна. Один германцы две недели назад взяли, а второй мы держим. Германцы пока его не возьмут не успокоятся, а наш штаб не успокоится, пока мы первый холм обратно не отберем. Так что в том, что штурмовать будут именно здесь я уверен абсолютно. Теперь смотрите внимательно, Сергей Алексеевич! Ваша задача проехать этим маршрутом, Семен дорогу подскажет, и подгадать так, чтобы выехать на поле вместе с германской пехотой, держась на ее правом фланге. Не обгоняйте их, а то наши вас же и подобьют.

— А если вровень с пехотой ехать, то не подобьют?

— Не беспокойтесь об этом. Слушайте Семена, он знает, что делать. Выдвигаемся через две минуты.

Мы с Семеном пошли к своему драндулету.

— Бинокль отдай! — буркнул я.

— Водителю не положено! Вдруг германцы попадутся. Бинокля у офицера должна быть.

Семен с довольной рожей разглядывал новую игрушку и явно планировал оставить ее себе. Ну и ладно, обретя обувь по размеру, я размяк и был готов прощать людям мелкие недостатки. Махнув рукой на хомяка я полез на водительское место и отомстил ему, заставив крутить ручку. Тот мести не заметил и бодро раскрутив движок, залез на соседнее кресло. Потом оглянулся и со вздохом вылез, видимость из кресла была нулевая.

— Там проедешь?

— Должен.

— Ну раз должен, то езжай. Шагов через триста дорожка должна быть, по ней направо свернешь.

Я тронулся, а следом оглашая окрестности, руганью поручика и вихляя как пьяный, поехал второй броневик. До линии фронта мы добрались на удивление спокойно, но немного опоздали. Пехота тремя цепями уже шла по полю. Под злобное шипение и тихую ругань мы бросились в погоню. Второй броневик в гонке не участвовал, он свернул в сторону еще перед холмом. Я сосредоточился на объезде воронок и чуть не пропустил команду остановиться. Однако, Семен не дал ошибке шанса и повторил команду голосом и кулаком. Броневик встал как вкопанный, да он и вправду зарылся колесами в распаханную снарядами землю. И тут я чуть не оглох. Грохот пулемета в железной коробке больно бил по ушам. В боковое окошко было видно как валятся под фланговым огнем Гансы. Цепи пехоты смешались. Кто-то лег, кто-то пытался стрелять в нас, кто-то уже начал пятится, а вдалеке продолжал наступать левый фланг германцев. Бардак вышел знатный. Левофланговые, наконец, заметили непорядок и растерянно остановились, а ближние к нам немцы уже повально отступали. Тут ожили пулеметы в русских траншеях. Бегство стало всеобщим.

— За ними едь! Догоняй! — заорал Семен.

— Ага, догонишь тут, — ворчал я в ответ, пытаясь развернуть тяжелую машину среди воронок и тел. Догнать бегущих немцев было нереально, да и смысла я в этом не виде, но решил не спорить. В конце концов Семен местные реалии явно лучше меня знает.

Вдруг навстречу бегущим солдатам ударил "Максим". Выкашиваемые со всех сторон, германцы метались и падали на землю. Это что, немцы своих за трусость стреляют, что ли? Не слышал о таком! От удивления я оторвал взгляд от земли перед капотом и глянул на вражеские позиции. Ситуация сразу прояснилась. Почти на самом гребне стоял броневик и поливал немецкие окопы огнем. Рядом с ним непрерывно бил по полю тот самый "Максим". Вот ведь авантюристы! Ну сколько они там продержатся? Ох, не с той компанией я связался, похоже.

Вдруг над полем раскатился могучий рев десятков глоток. Видеть я ничего не мог, но родное "ура" и радостные комментарии остальных членов экипажа сомнений не оставляли – наши пошли в атаку. Замолчали пулеметы кроме одного, это броневик поручика бил по германским окопам. Выжившие немцы поднимали руки, наши пробегали мимо и не останавливаясь, мчались к холму. Заработавший было немецкий пулемет, тут же заткнул броневик. Семен толкал меня в плечо и подгонял. Ну не дурной ли? Итак еле еду, так он еще мешает. Впрочем, я уже поддался общему куражу и с трудом сдерживал себя чтобы не рвануть по прямой. Собственно, наше участие в бою закончилось. Мы отстали от пехоты и остановились у остатков проволочных заграждений. Отсюда открывался прекрасный вид на растекающуюся по траншеям русскую пехоту.

— Братцы, вы кто будете? — через борт заглядывал немолодой офицер совершенно простонародного вида. Унтер, наверное.

— Охотники мы, — вальяжно растягивая слова, ответил Семен. — Поручика Иванова команда.

Унтер выплеснул на нас малосвязные благодарности и восторги и убежал к своим солдатам. Семен разгладил усы и самодовольно заявил: "Ни хрена без нас не могут".

Вот наш рейд и закончился. Теперь уже официально. Выехать с поля броневики не смогли и мы пошли пешком. Раненных приволокли на носилках пехотинцы. Броневики их командир тоже обещал вытащить и доставить к штабу. Поручик, после отчета о результатах разведки и описания подвигов, отбыл в госпиталь. Меня расспросить обещали следующим утром. Так что мы занялись заслуженным отдыхом. Поели, сходили в баню и теперь, развалившись на лавочке, созерцали жизнь ближнего тыла и мирно беседовали. Как оказалось, винтовки немецкие мужики прихватили не просто так. За принесенное оружие выплачивали премии. Ситуация с оружием уже более-менее выправилась, но все еще оставалась сложной. Винтовки были всех известных конструкций, что сводило с ума тыловиков, да и было их все еще маловато. Резервы и вовсе по слухам сидели безоружными. Со снабжением вообще было странно. Вроде все, что положено было, но как-то не так. Вот положен солдату, к примеру, сахар. Выдают, но не кусковой, а песок. А его в тряпочку не завернешь и в карман не положишь да и расходуется он заметно быстрее. Многое также зависело от командиров. Воровство процветало на всех уровнях и если командир попадался жадный, то до солдат ничего приличного уже не доходило. Одно гнилье и рванина. Ну и бардак, конечно, куда же без него на войне.

Я впитывал реалии этого мира и пытался составить правдоподобную легенду. Судя по тому, что Семен рассказывал, как страшно было в прошлом году, когда оружия и боеприпасов почти не было, на дворе был 1916 год. То, что пик "снарядного голода" пришелся на 15-й я помнил точно. Уточнить месяц я побоялся, но лето, похоже, кончалось или уже кончилось. Труднее было определиться с местоположением. На прямой вопрос мне сообщили название городка ничего мне говорящее, а спрашивать где этот городок находится я опять же побоялся. Не мог же я в нижнем белье пройти сотни километров. Значит должен был притворяться почти местным, а следовательно городок знать. Проблема собственно была не в самом городке, а в том, что я не знал какой населенный пункт объявить своей малой Родиной. Разведчики пока меня о прошлом не спрашивали, но это пока. Может устали слишком, а может деликатность проявляют, помня о якобы погибшей супруге. Вот придут в себя после рейда и начнут любопытствовать, а мне и сказать нечего. Так что с легендой надо срочно что-то решать.

Между тем из бани вышла следующая смена. Это были артиллеристы из отведенного на отдых и пополнение полка. С разведчиками они были знакомы и вроде даже дружны. Табаком, во всяком случае, угостили. Сразу же начались расспросы про штурм холма. Собственно полк ушел на отдых именно с этих позиций и пополнялся после недели безуспешных попыток оный холм вернуть и успешной защиты второго холма. Расписали баталию в красках. Артиллеристы, как положено, восторгались и удивленно качали головами.

— Да-а-а, сурьезно вы германца обидели. Вон как серчает, — кивнул самый старший из них в сторону передовой. Там весь день грохотали пушки. Немцы пытались вернуть утраченное, но русская пехота вцепилась в холм зубами, ощетинилась своими и трофейными пулеметами и уходить не собиралась.

— Ерунда это, — махнул рукой Семен. — Сразу не успели атаку устроить, так и дергаться неча было. Без подготовки только людей без толку положат.

— Это точно. Не жалеют генералы солдат ни наши, ни ихние. Будут теперь на приступы гонять пока есть кого, а как кончатся, так начнут думать и резервы стягивать.

— Угу, а пока стягивают, будут гадить по мелочи. С дирижабля бомбить или еще какую гадость придумают в отместку.

Народ солидно покивал. Месть германцев, похоже никого не страшила. Вдруг артиллерист застыл, подняв руку с самокруткой. Все тут же замерли и стали прислушиваться. Теперь я тоже услышал нарастающий свист. Грохнуло, через два дома поднялся черный куст взрыва.

— Шестидюймовка. Дотянулись-таки, гады. Пошли в овраг что ли, там пересидим.

Без особой суеты солдаты направились куда-то к краю деревни. Снаряды уже рвались довольно часто. Внезапно рвануло в соседнем дворе. Снаряд снес сарай и разметал поленницу. У меня еще не было рефлекса падать и я, присев, смотрел как прямо в меня летит полено. Оно вскользь ударило по голове. В глазах вспыхнули звезды, за шиворот щекотно скользнула теплая струйка, а сознание уходя вздохнуло: "ну вот тебе и легенда".

Я лежал в койке, смотрел в потолок и крутил на пальце обручальное кольцо. Было грустно. До сих пор мне было не до самокопания. Сперва надо было выбраться к людям, потом выбраться к своим, где во весь рост встала проблема легализации, но вот наступил радостный день когда все безотлагательные проблемы решены и появилось наконец время предаться депрессии.

После пустякового, в общем-то ранения, я долго "не приходил в сознание", а придя ничего не помнил и никого не узнавал. Собственно, "никого" – это поручика Иванова. Он уже сутки лежал в госпитале и доктор приводил меня к нему в надежде, что встреча пробудит мою память. Как оказалось, история о герое в кальсонах уже разошлась по всем тылам и санитары, доставившие меня сюда, сразу же сообщили всем, что привезли "того самого из лесу". Так что встреча наша с поручиком была неизбежной.

Уже по его предложению, меня переселили к нему, где и познакомились по-настоящему. Звали поручика, кстати, Николай Васильевич. Совсем как Гоголь, только Иванов. Вчера в палате появился новый пациент и я в третий раз выслушал историю нашей героической эпопеи. История с каждым разом становилась интересней, веселей и героичней и с каждым разом я узнавал о себе много нового. Например, в варианте Иванова я выбегал на дорогу в нижнем белье. Вообще, германская униформа ни разу не была упомянута. То ли факт переодевания казался поручику неблагородным, то ли ему так интересней казалось. Моя роль в захвате и последующем бое всячески выпячивалась. Видимо так Николай проявлял гостеприимство. Заодно узнал, что броневики были не германскими, а бельгийскими "Минервами". Мои впечатления о них оказались верными. Это действительно были наскоро бронированные легковушки. Ну и славно, а то я уж было усомнился в сумрачности тевтонского гения. Ни тебе крыши, ни даже дверей.

Еще одним плюсом моей амнезии была возможность не только задавать любые самые странные вопросы, но и выучить "заново" нынешнюю грамматику. Ну или по крайней мере попытаться выучить.

В общем, жизнь потихоньку налаживалась и вот теперь я лежал и грустил. Причин для грусти хватало, но главной была Светка – моя жена. Вроде и не было у нас красивого и бурного как в кино романа, но мы любили друг друга и были счастливы спокойным уютным обывательским счастьем. Теперь мне ее не хватало, да еще в голову лезли дурацкие мысли, что раз она еще не родилась и следовательно, среди живых ее нет, то я настоящий вдовец. Тем более, что она могла и вовсе могла не родиться, ведь какие-то изменения в историю я уже внес. С другой стороны она же не умирала, это я пропал для нее и вдовой надо считать ее. Мысли эти казались мне идиотскими и неуместными как спор адвокатов над могилой, но избавиться от них я не мог. Да ну, нафиг! Планы на будущее что ли посоставлять? Вот тоже проблема. Ни образования, ни профессии, а впереди две революции и гражданская война. И куды попаданцу податься? В спасители Отечества я не гожусь, харизмы не хватит, да и причины у грядущих бедствий были слишком глубокие и масштабные чтобы можно было их отменить. К большевикам податься? С одной стороны резоны веские – они победят и можно сделать карьеру уже в СССР. С другой стороны, их еще найди этих большевиков, да и что я им могу предложить серьезного? Для пропагандиста нужны знание местных реалий, тонкое понимание чаяний и настроений масс и опять же харизма. Знания будущего? Ага, прихожу такой на явочную квартиру и говорю – я, мол, из будущего и все знаю. Главное тут то, что я пока никто. Просто контуженный поленом пациент не помнящий даже собственного имени. Хотя имя мое мне уже сообщили. Можно попробовать использовать наметившееся приятельство с Ивановым и пристроится к офицерству. Но этот вариант мне тоже не нравится. Во-первых, надо воевать, а это опасно; во-вторых, очень скоро быть офицером или даже другом офицера станет опасно само по себе; в-третьих, впереди все та же гражданская война, а Россию в ней, как ни крути, защищали красные. Может белые и думали иначе, но вот интервенция все по местам расставила. Нельзя защищать Отечество и одновременно участвовать в его оккупации. Да и не зовут меня в офицерство пока что. Да уж, даже прожектерством не получается заняться. В курилку сходить, что ли? Сам я не курил, но беседка во дворике была еще и чем-то вроде клуба, где молодые офицеры обсуждали новости, женщин, оружие и даже запрещенную им политику. Вот тоже глупость – офицерам высочайшем указом запрещено интересоваться политикой. Потом будут удивляться, что на простые вопросы распропагандированных солдат офицеры смогут ответить только кулаками и угрозами с соответствующими результатами. И это в лучшем случае. После страшных потерь комсостава в пятнадцатом году, в армии появилось множество "офицеров военного времени". Их набирали из обычных гражданских с образованием. Мало того, что эта интеллигенция была в духе времени, крайне политизирована, причем либерально, так еще и руководить людьми они не умели. В итоге сперва распускали солдат либеральными заигрываниями, а потом, обнаружив, что с народом им традиционно не повезло и не умея поставить подчиненных на место распускали руки и истерили в разы больше кадровых.

Решительно вскочив с кровати, я натянул сапоги и, накинув свою трофейную кожанку, пошел на выход. Кстати, в госпитале меня переодели. Выдали выцветшие солдатские штаны и ношенный, но вполне приличный френч чтобы не смущал окружающих германским мундиром, а где-то в расположении разведчиков, по заверению Николая Иванова, меня ждала моя доля трофеев, которые "у Семена сохранятся в лучшем виде". Интересно, оружие в мою долю входит или штатским не положено? Бинокль-то Семен точно зажмет, уж больно он ему понравился.

— Сергей Алексеевич, вы куда? Вам доктор не велел вставать пока!

— Да я только покурить! В палате же нельзя.

— Вы не кýрите, я это знаю наверняка! Стыдно врать! Вы же приличный человек!

Ну это-то она с чего взяла? Александра Александровна была сестрой милосердия. Ангел девятнадцати лет, старательно изображающий строгость. Офицеры званием от полковника и выше звали ее Сашенькой, а мы пока ни возрастом, ни чинами не доросли, так что звали по имени-отчеству, хотя за глаза также звали Сашенькой. По-первости я удивлялся, что никто из обитателей палаты не пытался с ней флиртовать, даже гусар Несвидов, флиртовавший со всеми подряд для поддержания репутации гусарства. Иванов меня просветил – Александра Александровна была дочкой генерала Н.

— Стыдно, — не стал я отрицать очевидного. — Но сидеть в палате невыносимо. Я ведь уже совершенно здоров! Вот швы снимут и уйду от вас.

— Куда же вы собираетесь уходить?

Я несколько растерялся от этого вопроса. Сам-то я пока ничего не решил да и интерес Сашеньки к моей судьбе удивил.

— Ну-у-у… этого я еще не решил, но не могу же поселиться в госпитале да и делом заняться надо каким-нибудь. Чем раньше начну искать свое место в жизни, тем раньше найду.

— Так нельзя! Вы же еще не закончили восстановление своей грамотности!

Ну вот откуда она про это знает?! Специально что ли обо мне сведения собирала? Блин! А если и правда специально? А что, раненный герой, страдающий от трагической гибели супруги, а дальше романтическая девичья натура сама накрутит такого, что все романисты мира останутся не у дел. Вот этого мне еще не хватало!

Тут Сашенька пошла в решительное наступление и я был вынужден ретироваться в палату. Вот ведь тоска! В палате шесть человек, а постельный режим предписан мне одному. Так и предавался тоске до самого обеда, а после меня вызвали к начальнику госпиталя.

— Сергей Александрович, я заметил, что вполне сносно пишете, но совершенно не помните грамматику.

— Да, это так.

— Из этого я сделал вывод, что моторная память у вас не пострадала.

— Похоже вы правы, доктор.

— Я профессор, но сейчас это не важно. Важно сейчас другое. Вы уже думали о своем будущем?

— Думал, но ничего придумать пока не смог, а что, вы хотите что-то предложить?

— Не я. Насколько я знаю, вы водили автомобиль. Также до меня дошли слухи, будто до своего ранения вы желали участвовать в войне. Это так?

— Профессор, я о своем прошлом знаю не больше вас, но сведения у меня точно такие же. Видимо, мы их получили из одного источника, — улыбнулся я.

— Действительно. Навыки ваши, конечно же, необходимо проверить, а пока скажите как вы смотрите на то, чтобы пойти на военную службу?

— Видите ли, Сергей Алексеевич, — вступил в разговор полковник. Он находился в кабинете профессора, когда я пришел, но до сих пор молчал. — Дело в том, что захваченные поручиком Ивановым при вашем участии, броневики сейчас стоят без дела. Мы к сожалению, не смогли найти для них водителей, а они были бы нам весьма полезны в нынешней непростой ситуации.

— Хм, понимаете, э-э-э…

— Константин Эммануилович.

— Понимаете, как уже сказал профессор сперва надо проверь сохранились ли мои навыки, а уж потом решать что-либо. Вы ведь не сказали чего и на каких условиях хотите от меня. Водить оба броневика я ведь никак не смогу, следовательно, ваши планы на меня шире, чем на простого шофера.

— Вы правы. Мне бы хотелось, чтобы вы обучили вождению этих машин нескольких солдат и состояли в нашем бронеотряде ответственным за технику или даже заместителем командира. Мы пока не определились как лучше организовать его.

— Вы предлагаете мне стать офицером?

— Нет, конечно! Это невозможно! Я предлагаю вам вступить в армию в чине вольноопределяющегося. Однако, этот чин дает вам возможность стать офицером, сдав соответствующий экзамен через определенный срок.

— Какой срок?

— Согласно уложению это один год, НО! В военное время можно пойти и на некоторое упрощение процедуры, особенно если вы дадите достойный повод. Судя по докладу поручика Иванова, за поводом дела не станет. Да и я со своей стороны поспособствую, хорошие офицеры армии крайне нужны. Кстати, ваши мужественные действия не остались незамеченными, я буду просить командование наградить вас Георгиевской медалью!

Ишь ты, будет просить, а ведь вполне может просто наградить своей властью. Ну это понятно. Соглашусь – наградят, а нет – так нет. Видимо, бронеотряд им, действительно нужен до зарезу иначе не стал бы целый полковник распинаться перед потенциальным вольноопределяющимся, по сути льготным рядовым. С другой стороны, какое-то место себе в этом мире обустраивать надо.

— Что же, Константин Эммануилович, отсиживаться в тылу в столь тяжёлый для Отечества час я считаю недостойным, тем более, что имею личный счет к германцам. Если вы считаете, что наибольшую пользу России я принесу именно в этой роли, то готов. Осталось только убедиться, что я гожусь на эту роль. Когда можно провести испытание?

— Да хоть бы и сейчас! Мое авто здесь и если вы справитесь с ним, то я уверен, справитесь и с его бронированным собратом.

Вот гад! Для броневика водителя нет, а свой зад катать нашел.

— Сейчас, так сейчас, Константин Эммануилович. Или мне уже стоит обращаться к вам "ваше высокоблагородие"?

— Ну что вы, Сергей Алексеевич, пока ваше поступление на службу не оформлено должным образом, вы человек штатский и мы можем общаться как добрые знакомые!

Полковник просто источал радушие и дружелюбие, всем своим видом демонстрируя неизбежность и головокружительность предстоящей мне карьеры. Это же как его приперло, что он так демократичен?

С авто я разобрался быстро. Сделал пару кругов под бдительным и ревнивым взглядом шофера и припарковался у крыльца.

— Вот и славно! Завтра же жду вас у себя! — бодро заявил полковник.

— Константин Эммануилович, один важный момент есть. Машины требуют соответствующего обслуживания, а для этого требуются мастерские.

— Мастерскую найдем и раз уж зашла об этом речь, составьте список потребного для эффективной работы отряда.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Полковник улыбнулся и не стал напоминать о моем теперь уже временном статусе.

Когда начальство чего-то страстно желает, то с бюрократией проблем не возникает. Казалось, человек вообще без документов, даже фамилия его не известна, про себя ничего сообщить не может, никто его не знает, но раз надо, то надо. Профессор выписал бумагу о поступлении в госпиталь пациента Сергея Алексеевича, русского, православного, мещанина. Посыльный из штаба ее забрал и все оформили. Мне даже заявления не пришлось писать о добровольном вступлении в ряды вооруженных сил. Просто велели через неделю заехать снять швы и с попутной телегой доставили на место. Сунулся к полковнику, но не пустили. Сидевший на входе поручик узнал кто я такой, порылся в столе, сообщил, что меня ждали еще утром и я теперь кругом виноватый, после чего вызвал солдата и велел отвести меня в расположение бронеотряда. В последний момент сунул мне какие-то бумажки в руки и выпроводил.

Расположение бронеотряда оказалось большим сараем в котором находились обе грязных "Минервы", большой не то стол, не то верстак, пара чурбаков, кучка каких-то палок в углу и ворох старого сена на антресолях или как там это называется правильно. Выбрав чурбак повыше, подкатил его к столу и принялся изучать выданные бумаги. Первой и самой большой оказалась инструкция мне от полковника. Пропустив шапку и вступление, сразу перешел к пунктам. Мне предписывалось провести тщательнейшую инспекцию полученной техники, провести необходимые ремонт и обслуживание, следить в дальнейшем за ее состоянием, приступить к обучению направленных в состав отряда солдат., возглавить отряд до прибытия назначенного командира, затребовать и получить положенное необходимое снаряжение и довольствие и т. д. и т. п., всего два десятка пунктов из которых я понял, что отвечаю за все и все обязан. Ну это понятно, ремонтируй чем хочешь, требуй что хочешь, получи, что дадут и обучи непонятно кого. Интересно, где эти самые направленные солдаты и знают ли хотя бы что такое гайка, а то пришлют кого отдать не жалко. Так, а что у нас во вступлении написано? Вольноопределяющемуся Пациенту… чего?!! Это кто вообще? Весь охваченный недобрым предчувствием, я принялся просматривать остальные бумаги. Ага, это вроде мое удостоверение личности! Так, Пациент Сергей Алексеевич, вольноопределяющийся. Твою же мать. Писарь, видимо, увидев перед именем отчеством непонятное слово счел его фамилией, а поскольку своей настоящей фамилии я "не помню", то даже возразить не могу! Все, приплыл. Сарай огласился моими матюгами и стенаниями над горькой судьбинушкой.

Ладно, сколько ни стенай, а дело делать надо. Первым делом прошерстил ящики, висевшие снаружи. Копался я в них явно не первый. Кроме патронов и инструмента нашел только ветошь, по бочонку бензина и по банке масла. Кроме ящиков, снаружи висели еще и запаски на корме. Скатанный брезент, пристегнутый там же исчез. Ничего без присмотра оставить нельзя! Внутри броника на стенке рядом с пулеметом нашел небольшой ящичек с инструментами и масленкой. Это явно для пулемета. Еще один ящичек, точнее чемоданчик нашел под пассажирским сиденьем. То ли его не заметили, то ли вообще внутрь не лазили, но он был целый и заперт на небольшой висячий замок. Замок сдался практически сразу и моему взору предстал канцелярский набор. Весьма приличный.

— Кхм, есть кто живой?

Я выпрямился и увидел солдата в воротах.

— Есть. Чего тебе, боец?

— Бронеотряд здесь будет?

— Здесь и не будет, а уже есть.

— Нам бы вольноопределяющегося Пациента увидать.

— Уже видишь, а вы это кто? Сколько вас там?

С сомнением посмотрев на мой госпитальный прикид, солдат таки решил поверить мне на слово и доложил: Прибыли в распоряжение вольноопределяющегося Пациента для прохождения службы в бронеотряде. Двенадцать рядовых нас.

— Отлично! Располагайтесь. Тебя как зовут?

— Рядовой Клим Епифанов.

— Так вот, рядовой Клим Епифанов, временно назначаю тебя своим заместителем. Выставь караул, а то все неукраденное растащат, и организуй помывку броневиков. Только двигатель не мочите и вообще механизмы. Понятно?

— Так точно.

— Приступайте.

Солдаты разбежались по сараю, самый любопытный залез наверх зачем-то, а я сел к столу и принялся составлять на трофейной бумаге список нужного. Надо торопиться, раз уж личный состав появился, то его надо ставить на довольствие.

— Клим! Не знаешь, еще кого-нибудь пришлют или уже все прибыли?

— Да кто ж его знает? Начальство нам не докладывает.

Вот ведь засада. Ладно, количество пайков пока указывать не будем. Минут через двадцать я отправился к полковнику. Наверное это было неправильно, но другого начальства я пока что не знал и, надеюсь, не имел.

Поручик был на своем месте, но не сидел, а шустро перебирал бумаги и складывал некоторые в раскрытую папку.

— Чего тебе?

— Согласно приказа его высокоблагородия, составил список необходимого, только я пока не знаю сколько личного состава будет.

— Ладно, давай сюда. Доложу. Жди здесь пока.

Поручик, кинул в папку еще пару бумажек и прихватив мою писанину подошел к двери кабинета. Поправил форму, постучал.

— Позвольте, ваше высокоблагородие? — и зашел четко по уставу, умудряясь печать шаг совершенно беззвучно. Талант, однако!

К полковнику я попал через час. Тот, глядя в длиннющий список, ворчал и фыркал.

— Учиться тебе еще и учиться военному делу.

На самом деле пока что его недовольство вызывали только формулировки. Так уж повелось, что в армии предпочитают изъясняться стандартными фразами, а традиционные военно-бюрократические обороты здесь были приняты совсем другие. Вроде и все правильно написано, но глаз цепляется и мысль спотыкается.

— Бензина нет, спирт получишь, — сообщил он не поднимая глаза и чиркая в моем опусе. Тринадцать полных комплектов формы с кожанками, перчатками и прочими модными прибамбасами, вопреки моим опасениям, его не смутили. Уже неплохо.

— Ну, каски, я понимаю, а кирасы-то зачем? И так за броней сидеть будете.

— Ваше высокоблагородие, я исходил из того, что бронеотряд штука дорогая, требующая постоянной заботы и трат, а следовательно, необходимо выжать из него "Максимальную пользу. Поскольку сверху машины не прикрыты, я решил принять меры к недопущению выведения машин из строя простым хлопком шрапнели. Германцы наверняка сосредоточат на нас огонь артиллерии, а слабые места этих машин им прекрасно известны, — о, как! Потихоньку учусь изъясняться в местной стилистике.

— Что ж, разумно. с оружием-то ты что тут намудрил! "Маузеры", ручные пулеметы… ты в своем уме?

— Ваше высокоблагородие, так ведь винтовки в броневике мешаться будут, а без личного оружия солдату на войне нельзя! Пулеметы же нужны для повышения КПД броневиков. Зачем тратить моторесурс, время и горючее на доставку и защиту одного пулемета, если можно при тех же тратах обрушить на врага двойную огневую мощь?!

— Личное оружие у твоих солдат – пулемет! И почему ручных пулемета указано три, если машины только две?

— Обоз прикрывать.

— Что?! Ты белены объелся! Какой еще обоз?!

— Для полноценной боевой работы отряда постоянно нужны горючее и патроны, а "Минервы" и так перегружены броней.

— Ну, тут ты, пожалуй, прав, но охранять обоз пулеметов это баловство и расточительство. Пулемета выделю только два и никаких ""Маузеров"! Членам экипажей, так и быть, ""Наганы" дам, а обозники прекрасно обойдутся карабинами. Так, так, ошибок-то сколько, совсем ты грамоту забыл, как я вижу. Какие еще грузовики? Мечтатель ты, как я погляжу. Получишь три двуколки.

— Тогда хоть на рессорах дайте, ваше высокоблагородие, механику ведь возить иногда придется!

— Одной рессорной хватит. Не жадничай! — пресек мои возражения полковник.

— Есть не жадничать! Только мне тогда ездовые к этим повозкам нужны и фураж.

— Тфу ты! Знал бы заранее, что ты еврей, в жизни бы не связался!

— Я русский, ваше высокоблагордие.

— Русских с такими фамилиями не бывает. Выкрест небось.

— Так это не моя фамилия, а ваших писарей, — сразу заволновался я. Полковник, похоже, был немного антисемит и этот вопрос лучше закрыть сразу, чтобы осадочка не осталось, а то попадешь в немилость и будут за любую ерунду щучить.

— При чем тут писари?

Полковник уставился на меня в искреннем недоумении. Я спокойно изложил ему свою версию происхождения данной фамилии, но закончить не смог. Полковник, откинувшись в кресле хохотал так, что слышно было, наверное, даже немецких окопах. Отсмеявшись, он утирая слезы, матерно повосхищался ситуацией и продолжил работу со списком уже в приподнятом настроении, что положительно сказалось на его щедрости. Похоже, первый уровень битвы за ресурсы я прошел успешно. Осталось решить еще один вопрос.

— Ваше высокоблагородие, а командира нам когда назначат, а то в отряде одни рядовые. Даже ефрейтора нет.

— Да, непорядок, — полковник задумчиво постучал пальцами по стулу. — Офицера с соответствующими знаниями подберут в ближайшее время, но и это время солдат без начальства оставлять нельзя. Хм, ты же у нас герой? Вот и славно.

Полковник повернулся и потянул за обшитый бархатом шнурок. Тут же в двери появился поручик.

— Подготовьте представление о производстве вольноопределяющегося Пациента, хе-хе, в звание фельдфебеля, — и с победным видом повернулся ко мне. — Теперь ступай на склад и получи все, что надо. Хотя, постой. Поручик, сопроводите будущего фельдфебеля Пациента на склад и проследите чтобы эти крохоборы выдали все потребное и не подсунули негодного. Заодно просветите его о порядках, чтобы не бегал ко мне со всякой мелочью. Все, ступай, голубчик.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — проорали мы дуэтом и вышли за дверь. Ну что за мир! Напрягаешься тут, доброе дело людям делаешь, за Отечество радеешь, а тебя то пациентом обзовут, а то и вовсе голубчиком. Обидно.

Оказавшись за дверью, поручик сразу же уселся за свой стол и аккуратно переписал список набело. Занятно, вместо количества комплектов униформы, пайков и снаряжения написал "на весь состав отряда". К чему бы это? Поручик взял новую бумажку и накатал приказ о моем повышении, а потом еще и приказ о включении в состав отряда трех ездовых. Ага, стало быть довольствие и на них выдадут. Отлично!

Закончив писанину, поручик снова проник в кабинет. Через минуту он вышел с уже подписанными приказами.

— Пошли.

Я радостно выкатился за ним на улицу и тут он озадачил меня вопросом

— А где солдаты?

— Э-э-э… в расположении, обустраиваются.

— Ты все это со склада сам нести собрался, что ли? — поручик обозначил движение папки.

— Да я как-то не думал, что все так быстро получится.

— Эх, штатские… Это армия! Здесь все быстро делается. На чем до склада добираться ты, конечно, тоже не подумал? Зря! Нам в три места успеть надо.

— Так может на броневике поедем? Мы тут недалеко расположились.

— Ну вот, исправляешься. Показывай дорогу.

Я потопал к своем сараю. За спиной раздался осуждающий вздох и я тут же распрямился и дальше шагал с "Максимальной бравостью.

— Неплохо. Значит только сегодня обустраиваться начали? Совсем неплохо, — похвалил нас поручик, оглядывая сарай. Я и сам пораженно осматривался. Сарай сиял чистотой, у стенки стояли в новенькой пирамиде винтовки, ранцы и шинели аккуратной шеренгой висели на стене, а посередине влажно сияли германскими крестами чистенькие "Минервы".

— Первым делом перекрасить согласно уставу! — ткнул в крест офицер. — Нечего людей пугать. Краску в список внес? Нет? Дурак.

— Виноват, ваше благородие!

— Знаю, что виноват. Ладно, заводи свою машину.

Я запрыгнул в кресло и крикнул в боковую амбразуру: — Солдат, крути ручку спереди.

Солдат нерешительно подергал ручку.

— В другую сторону крути. Сильнее, быстрее!

Солдат пугливо хлопая на меня глазами крутил ручку со скоростью три оборота в минуту. Тут сбоку подскочил коренастый цыганистого вида мужик, оттолкнул рохлю и, сбив фуражку на затылок, несколькими мощными оборотами завел машину. Тут же выпрямился и восторженно уставился на тарахтящий и трясущийся броневик. За спиной у меня элегантно спрыгнул в кузов поручик.

— Шесть человек в машину, — скомандовал он. Первым влетел в броневик человек-стартер. Поручик, как когда-то Семен, сперва уселся на пассажирское сиденье, но уткнувшись взглядом в глухую стенку брони тут же вылез и встал за спинкой опершись на борт. За ним сгрудились солдаты. Все шестеро не поместились из опасений ужать их благородие и двое расположились на запаске, держась за край кормы. Двое из остающихся солдат открыли ворота и я тронулся в путь, следуя мудрым указаниям ИО командира. Тот явно получал удовольствие от поездки. Солдаты, похоже тоже считали это замечательным аттракционом и тихонько хихикали, когда кто-нибудь из встречных пугался "вражеского" броневика. Поручик себе хихиканья не позволял и лишь иронично улыбался в такие моменты. Я не сомневался, что имена пугливых будут в ближайшее время обсуждаться во всем полку.

Первым делом мы прибыли в конюшню. Поручика тут знали и общались на равных, несмотря на ощутимую разницу в званиях. Тот сразу же по секрету сообщил, что создание отряда находится под личным контролем генерала Н. О как! Неужто Сашенька сообщила отцу обо мне?

Как только лошади были выбраны, встал новый вопрос. Запасов упряжи на конюшне не держали. Поэтому с нами отправился конюх, который должен был вернуть уздечки обратно. Далее, по заверению поручика, мы прибыли в гараж. Почему так называли эту каретную мастерскую я не понял. По всем углам стояли телеги и прочий гужевой транспорт названий которого я не знал. Там, пока поручик беседовал с повелителем повозок, нам подкатили две крепкие двуколки и одну рессорную повозку, приволокли сбрую и даже помогли запрячь лошадей. К складу мы прибыли уже караваном. Там я застрял до вечера. Поручик опять давил личным вниманием генерала, а я попросил в первую очередь отпустить продовольствие. Склад из за нехватки помещений был общий.

— Отряд еще никакой еды не получал, люди с момента зачисления не ели, — на самом деле, я знал, что бойцы имели с собой какие-то припасы. Просто адъютант полковника или кто он там, весь день со мной возиться явно не станет, а продовольствие я хотел получить при нем. Прочее имущество вряд ли станут бракованное подсовывать, помня о внимании генерала и неизбежной инспекции вновь созданного отряда, а вот продовольствие могут и гнилое сунуть.

— Это хорошо, что ты о своих солдатах заботишься. Сразу видно, что Константин Эммануилович в тебе не ошибся и толк с тебя будет, — похвалил тот меня. — Алексей Львович, помните историю про геройского штатского, найденного охотниками? Этот тот самый герой. Будет служить теперь Отечеству в звании фельдфебеля на тех самых броневиках в захвате которых участвовал.

— Помню, помню, — отозвался начальник склада, с интересом меня разглядывая. — Служить – это правильно, это дело. Только почему в таком виде?

— Эту одежду мне подобрали в госпитале, ваше благородие. Положенное обмундирование буду получать сейчас.

— Да уж, в таком виде болтаться нельзя. Тем более фельдфебелю, а то солдаты совершенно порядок забудут.

Львович подозвал одного из суетящихся вокруг тыловиков и велел ему немедленно привести меня в надлежащий вид. Через полчаса я вышел в новой стоящей колом форме, со скрипящим ремнем.

— Ну вот, совсем другое дело! Сразу видно начальствующую фигуру, — оба офицера откровенно забавлялись моим видом. Поручик, дождавшись отправки продовольствия, напомнил складским о генеральском внимании толстым намеком и приказал мне доставить свою персону обратно. Похоже, он разделял мои опасения о качестве продуктов. Хороший он все-таки офицер, толковый. Не просто так его полковник при себе держал.

До вечера было сделано еще пять ходок. Обмундирование, оружие, патроны, лопаты и топоры, домкраты и ломы, пилы, брезент, два бинокля, машинное масло, мыло и куча других необходимых мелочей и немелочей. В конце вывозили спирт в бочках. Отправлять его раньше я побоялся. Без хозяйского присмотра это вещество имеет свойство стремительно испаряться.

Уже темнело, когда я уставший и довольный прикатил в ППД отряда. Скинул новую форму, которую один из солдат по команде Клима тут же уволок гладить, и сел ужинать. Блин, как же жрать охота, весь день голодный бегаю!

С утра поплескавшись в неизвестно где добытом бойцами ведре и порадовавшись добытой еще в госпитале зубной щетке, позавтракал и облачился в освеженный мундир. Ну вот, теперь совсем человеком себя ощущаю, можно и людьми знакомится. В отряде оказалось на удивление много пролетариев. Особенно повезло с Климом. Он попал в армию еще перед войной, иначе бы наверняка получил бронь. Завод его насосы производил, а с началом войны на военную продукцию перешел. Так что мне достался технически грамотный солдат с огромным опытом. Кроме него рабочими были Демчук (тот самый цыганистый заводила), Иванов, Клементьев и Сыпченко – почти сорокалетний мужик, долгое время отработавший на адмиралтейских верфях.

— Что же вы с такого серьезного предприятия ушли, да еще после стольких лет работы?

— Характерами не сошлись, — буркнул Сыпченко

— А когда это случилось?

— В девятьсот пятом…

— А-а-а, тогда многие не сошлись характерами. Некоторые – так и до смерти.

Относился к рабочим также и заторможенный рохля Огурцов. Он был маляром. Кроме того, мне прислали аж четырех настоящих пулеметчиков. Остальные были вполне обычными среднестатистическими солдатами.

Теперь можно заняться и техникой. Первым делом мы сняли с нее все ящики, запаски и даже пулеметы и слили остатки бензина.

— Так, пулеметчикам почистить пулеметы. Устройство полагаю знакомо? Отлично! Закончите с "Максимами", займитесь "Мадсенами". Если сами не разберетесь, зовите меня, а разберете бездумно, потом хрен соберем. Вообще, пока один не почистите, не разберетесь как следует в устройстве и я не убежусь, что после вашего разбирательства он работает, ко второму даже не прикасайтесь. Далее… Огурцов! Красишь один броневик снаружи. Внутри не надо. Второй выкатываем наружу. Епифанов, Сыпченко, Иванов, Клементьев, Демчук и я разбираемся с устройством двигателя. Остальные на хозяйстве. Все полученное вчера привести в должный вид и разложить по местам. За старшего на хозработах Кабанов. Всем все понятно?

— Так точно! — проревели мужики и принялись задело.

К обеду мы смогли настроить двигатель для работы на спирте. Один раз меня оторвали от трудов праведных пулеметчики, чтобы показать почищенный "Мадсен". Слушая их пояснения, быстро разобрался в устройстве, пощелкал вхолостую и дал добро на разбор второго ручника. Заодно посмотрел как дела у хозяйственников и дал пару ЦУ.

Чинно принимая пищу, оценил здешние нормы. Кормежка был обильной, хотя и однообразной. Надо, кстати, точно узнать нормы положенного довольствия. Помимо быта мучили меня и другие мысли. Срочку я проходил водителем БТР и даже реально водил его целых два месяца. Потом мою карьеру зарубил подлый Саакашвили, напав на Осетию. Нет, я не был ранен и что-то такое. Просто, когда наш полк отправился принуждать к миру, то один батальон оставили на хозяйстве и батальон этот был мой, как наименее боеспособный. В течение часа вся наша ездящая техника была передана фронтовикам, а нам сбросили всю рухлядь. Менять ее обратно по возвращении, естественно, никто не стал и остаток службы я героически пытался заставить ездить этот металлолом. Так что ни командного, ни военного опыта я не имел. Даже то, что нам донесли о тактике мотопехоты на теории здесь было неприменимо. Ни оружие, ни техника нынешняя не позволяли использовать опыт будущего. Да и противник здесь будет действовать крупными массами, о которых в XXI-м веке даже не вспоминали. Пожалуй стоит проконсультироваться у знающих людей, а пока довести до своих важное сообщение.

— Бойцы! Сразу предупреждаю, кто тронет спирт, лучше сами вешайтесь. После боя по стакану водки будет обязательно, но только после! В бою вы мне трезвые нужны да и самим себе тоже – целее будете. Через неделю мы должны быть готовы к бою и инспекции начальства, так что ни отдыха ни, тем более спирта, пока не приведем отряд в дееспособное состояние, не будет. Потом подумаю, посмотрю как себя вести будете.

Народ задумался.

После обеда поделили рабочих на две смены для обучения вождению. С одной отправился на полигон, этот пустырь мне подсказал Клим, а вторую хотел оставить настраивать второй движок, но не вышло. Краске еще сохнуть и сохнуть. Подумав, поручил пулеметчикам заняться их обучением стрельбе из своих машинок. Так много воителей я набрал не просто так. На каждый броневик я хотел подготовить по две смены экипажа, но это потом, в перспективе. Пока же надо просто обкатать всех кандидатов, чтобы выбрать лучших и заняться с ними плотно. Пулеметчиков тоже надо хоть немного обучить, чтобы хотя бы из-под обстрела могли выехать, если водитель выйдет из строя. Вообще, желательно добиться полной взаимозаменяемости. Когда только этим заниматься. За неделю двоих-то хрен выучишь.

До конца дня я успел обкатать всех. Сперва каждый просто прокатился по кругу, потом наставил вешек и отрабатывал "змейку", развороты и езду по маршруту. Даже небольшую впадинку преодолевать пытались, через раз глохнув. Первыми водителями выбрал Иванова и Демчука. Сыпченко тоже неплохо справлялся, но его я решил оставить в механиках, уж больно толковый мастер оказался.

Вечером, уставший, перенервничавший от тупости "чайников" и гордый своей терпеливостью, я пошел к разведчикам. Хоть я их и "не помню", но надо передать привет от Иванова и бутылку спирта от себя. Заодно и в обстановке разберусь. Торопливость начальства напрягала, а разведка точно должна знать больше других.

Найти разведчиков труда не составило, их тут все знали и показывали дорогу. Ввалившись к ним, я, старательно не узнавая Семена, спросил

— Здесь разведка обитает?

— Здесь, здесь, не ошибся, — улыбнулся тот.

— Здравствуйте, Сергей Алексеевич!

Я обернулся и увидел в углу поручика Иванова. Николай развалился в стареньком ампирном кресле, отставив раненую ногу. Рядом стояли прислоненные к стене костыли.

— Меня вы, надеюсь, помните? Сбежал вот своих проведать, знаете ли. Вы, я вижу, уже в чинах расти начали. Желаю вам в дальнейшем столь же стремительного карьерного роста! И давайте сегодня без чинов. Тем более, я не на службе.

— С удовольствием, Николай Васильевич! а я как раз шел ваш привет передать, но вы как вижу, даже его опередили.

В то, что Иванов зашел просто проведать, я не поверил. Не принято здесь офицерам солдат навещать. Ну да это его дела, не хочет говорить, не надо. Поручик тут усадил меня за стол, перебравшись к нему сам и сразу же полюбопытствовал, что это такое похожее на бутылку я прячу за пазухой. Бутылка заняла свое законное, а точнее незаконное, по случаю сухого закона место и сразу же исчезла вместе с рядовыми, а для нас с поручиком тот достал коньяк.

Посидели душевно, заново перезнакомился со всеми и прояснил обстановку. Как выяснилось, германцы опять готовили наступление. На этот раз они копили войска за речкой с оригинальным названием Черная. Сама речка серьезным препятствием не была, но с обоих ее берегов шли сплошные поля. Так что наступающим надо было преодолеть значительное открытое пространство, перейти речку под огнем, благо перейти ее можно было в любом месте "Максимум по пояс, а потом атаковать по такому же открытому пространству позиции противника. С другой стороны и обороняющиеся сидели на виду и подбросить им подкрепление под огнем вражеской артиллерии было проблематично. Поэтому сейчас обе стороны активно копали ходы сообщения. Командовал этим участком с нашей стороны полковник Константин Эммануилович Петухов, чему я совсем не удивился. Поскольку вдоль реки проходила дорога и даже слегка прикрытая от глаз противника разросшимися в кювете ивами, то наиболее вероятная роль бронеотряда заключалось в оперативной затычке. То есть нам предстояло мотаться туда-сюда вдоль всего участка, поддерживая огнем пулеметов наших там, где германцы будут давить особенно сильно. Мне как-то сразу взгрустнулось. То, что нас будут выбивать целенаправленно и приоритетно, это само собой разумеется, а выскакивать под огонь нам придется постоянно и даже на перегонах нас будут легко засекать по шлейфу пыли. Это если с погодой повезет, а если пройдут дожди, то просто завязнем и хорошо, если на дороге, а не поле боя. Показал поручик и наиболее угрожаемые точки. В одной был брод и близость к дороге на станцию, а в другой в речку спускался большой овраг под острым углом, что предположительно, противник мог использовать для укрытия переправившейся пехоты. Я сильно удивился, что эту проблему не решили парой орудий. Николай объяснил сложность тем, что эффективно накрыть спрятавшихся можно только продольным огнем, а для этого пушки надо выставить на видном месте. По прикидкам Иванова начаться все это веселье может не раньше, чем через две-три недели, когда подтянут тяжелую артиллерию. М-да, сто лет прошло, трижды власть менялась, а некоторые моменты в армии остаются неизменны. Мы еще часик посидели, обсуждая, как облегчить себе жизнь и повысить КПД отряда. После чего я засобирался к себе, но меня тормознули и вручили сохраненные трофеи: "Маузер", пустую планшетку, небольшую серебряную фляжку явно не пустую, термос, перчатки, зажигалку и портсигар и еще всякое по мелочи, включая почему-то деньги. Бинокль Семен таки зажал, а вот термоса в моем броневике не было. Видимо совесть заела, решил возместить.

Утром я отнес полковнику рапорт о "мерах, принятие коих может существенно повысить полезность действий бронеотряда". В нем предлагалось создать на позициях пункты заправки и боепитания, поддержку связи через телефонные линии, создание укрытий для стоянки броневиков во время ожидания команды, сбора боеприпасов у убитых германцев на местах и прочие организационные моменты. Надеюсь, мои попытки имитировать местную стилистику не дошли до уровня пародии. Поручик Симоненко (ага, его фамилию мне Иванов тоже сообщил) просмотрел мой опус, периодически морщась и сообщил

— Толково, но вот грамматика… учиться тебе надо. Передам его высокоблагородию, не переживай.

Вернувшись в расположение застал Огурцова любовно выводящего трехцветные круги эмблемы на борту броневика. Рисовал он их от руки, строго на глаз и, что поразительно, ровные. Полезный человек, оказывается, когда своим делом занимается. Быстро озадачив свободных, взял двух водил и двух пулеметчиков на полигон. Оставшуюся пару водил направил к оставшимся же пулеметчикам с заданием научиться пользоваться оными. Специально указал стреляльщикам не забивать водилам мозги устройством машинок, а научить только пользоваться. На некрашеном бронике кресты залепили бумажками, сверху воткнул флаг, специально для этого выклянченный в штабе полка. Хватит народ пугать, а то кругом офицеров больше, чем солдат и ведь припомнят при случае.

До самого обеда гоняли на пустыре. Пулеметчики пытались стрелять на ходу короткими очередями. В качестве мишеней назначил стоящие на краю пустыря деревья. Получалось плохо, особенно с "Мадсеном". Солдат с ним болтался по кузову, а держаться за борт и одновременно за пулемет не получалось. Только к обеду станочник приспособился и от деревьев начали периодически отлетать куски коры. С ручником так ничего и не выходило, а ведь взять их было моей идеей. Так ведь и крайним остаться можно. Вернулся расстроенным и обед поглощал не чувствуя вкуса. Целиком был поглощен мыслями о предстоящем возмездии. Отвлек только прибежавший посыльный из штаба с приказом срочно прибыть за указаниями. Собрался и усадив за руль Демчука, поехал. Пусть парень практикуется.

По прибытии Петухов похвалили меня за инициативу и вручил две бумажки с приказом приступить к выполнению немедленно, а по выполнению заехать в мастерские. Ну, зашибись, а водил учить когда? Ладно, с начальством спорить себе дороже. Бодро отмаршировав за дверь, посмотрел в бумажки. Первая оказалась моими собственными предложениями, только более изящно изложенными и дополненными расплывчатыми указаниями "обеспечить" и "проследить". Ну, это понятно, благодаря таким общим фразам в любой случившейся беде виновен буду я как не "обеспечивший". Вторая бумажка была приятней. Это был приказ командирам на местах о всемерном содействии мне. Ну все, пропал день! Теперь вдоль всей речки носиться и убеждать капитанов и майоров, которым своих забот хватает, не посылать меня куда подальше, а "всемерно содействовать". Ну хоть вторая пара по реальной дороге поездит, а то полигон, конечно, вещь необходимая, но все же не совсем то.

Как ни странно, командиры охотно шли на сотрудничество. Выделяли людей для рыться капониров и складов. Разве что в необходимости капониров для броневиков приходилось убеждать, объясняя, что броня защищает только от пуль и стояние в чистом поле в ожидании атаки германцев закончится потерей машин. Терять столь существенную поддержку как четыре пулемета во фланг атакующим цепям никто не хотел, так что договаривались успешно. Времени правда потеряли много. Ну да ладно, все равно когда-то этим надо было заняться.

— Опять летит, сволочь этакая!

Это пулеметчик Иван все не успокоится, а "сволочь" – это немецкий самолет. Мы его уже четвертый раз видим. Летает, гад, над нашими позициями, как говорят местные каждый день. Разведывает. Наши так не могут. В нашем авиаотряде все две машины на ходу и при попытке осмотреть ту сторону, на них сразу набрасывается не меньше трех немцев. Четыре дня назад самолетов было три, а поскольку терять их не хочется, то пока не суются. Говорят, что штаб фронта обещал прислать еще, но такие разговоры с весны идут.

— На нас летит, господин фельдфебель!

Оборачиваюсь и точно. Биплан пикирует прямо на нас сзади, а с левого бока выглядывает человечек с оттопыренной рукой, будто гаишник тормозящий машину.

— Пулеметы к бою!!! Иванов, по моей команде сворачиваешь на левую сторону дороги!

Зря я это сказал похоже, Иванов задергался от волнения. Так и в канаву улететь недолго. Пока с укрытого от пыли "Максима" сдергивали кусок брезента, самолет пролетел над нами.

— Иванов, налево давай!

Водила-чайник резко дернул баранку. Броневик, чуть не опрокинувшись, дернулся в сторону, перевалился на левый бок и прогрохотав по веткам ивы пошел зигзагами. Рядом бахнул взрыв. Вроде не сильный, чуть мощнее гранаты. Понятно, зачем летун руку тянул. Видел я такое в кино – бомбочка маленькая, сбрасывается рукой.

— Молодец, солдат! Так и виляй когда опять зайдет на нас, — говорю ободряюще, чтобы успокоить, а то и вправду будем в канаве.

Самолет сделал круг и пошел на новый заход. Вот ведь настырный гад, но зря он это, теперь мы его ждем. При первой атаке мы пострелять не успели, а вдогонку пулеметчик не стал. Он мужик опытный поливать вселенную из болтающегося как пьяный броневика не будет. Пятнадцатый год научил беречь патроны. Немец же, похоже, решил, что раз не стреляли, значит не можем и заходил по прямой спокойно как на учениях.

— Иванов, тормози плавненько.

Отлично! Хоть и волнуется, но команды выполняет четко. Значит голову не потерял. Мы остановились и оба пулемета загрохотали прямо в рыло охотнику. Тот шарахнулся в сторону, облетел броневик и как-то скачками и рывками стал пытаться выровняться. И тут прямо у моего уха "Максим" выдал еще одну очередь. Самолет дернулся вбок, зацепился крылом и кувыркнулся.

— Ваня, мать твою! Какого хрена? Он же уже садится!

— А неча тут летать. Он наших стреляет сверху, а его со всем уважением в плен брать будут, лечить и кофием угощать.

М-да, похоже зуб у Ивана на авиацию. Ладно, потом разберемся. Велев остановиться за пятьдесят шагов, пошел смотреть на сбитую "этажерку". Хлипкая, однако, конструкция. Крылья сломаны, обшивка висит лоскутами. Один летчик висел из перевернутой кабины касаясь руками земли, другой просто валялся. Оба мертвые. Так, что тут у нас интересно-полезного есть? Бинокль разбит, а жаль, можно было бы Семена подразнить при случае, он бы точно слюной истек, уж больно здоровенный. Морской, наверное. Планшетку хватаем обязательно. Что в ней? Карты наших укреплений. С германской стороны никаких значков и отметок. Грамотно. Ух ты, опять "Маузер"! Этак, я как и хотел, весь экипаж ими вооружу, а у второго что? Не знаю такую модель, но не "Маузер". Ну и ладно. Вернемся к планшетке – перочинный ножик, набор карандашей и настоящий "Паркер" с золотым пером. Вот за это большое спасибо, а то задолбался уже с чернильницей мучатся. Дальнейший обыск дал двое часов, одну серебряную фляжку (мода у них такая что ли?) и стаканчик к ней, одну пару летных очков (вторая разбита), немного денег в монетах и купюрах и два парашюта в металлических бачках. Тоже берем, такая куча шелка всегда пригодится.

— Мужики, тащите инструмент, пулеметы снимать будем, пока пехота не набежала.

В мастерскую мы уже не успели.

С утра опять прибежал посыльный. В штаб шел в приподнятом настроении. Самолеты не каждый день сбивают и за это явно полагается что-нибудь хорошее. Может даже крест дадут.

Креста не дали, дали звездюлей. В кабинете полковника меня дожидался незнакомый подполковник, оказавшийся командиром авиаотряда.

— Под трибунал пойдешь, фельдфебель! — сразу же набросился он на меня. — Это неслыханно! Ограбить мертвых офицеров! Твое мародерство это несмываемое пятно на всем полку! За такое пороть надо!

Петухов сидел мрачный и не вмешивался. Судя по взгляду был согласен с подполом. Тут я разозлился.

— На каком основании вы обвиняете меня в мародерстве? Я взял только оружие и документы. Это мои законные трофеи, согласно традициям и обычаям войны. Вы, ваше благородие, можете предъявить хоть какие-то доказательства преступления, прежде чем марать честь полка?

— Что? — подполковник явно опешил. Здесь не принято фельдфебелю наезжать на майора. — Не ври! У сбитых летчиков похищены все личные вещи и даже сапоги. Кто кроме вас мог это сделать?!

— Кто угодно! Самолет лежал на дороге. Там ездит уйма народу, причем не только с нашего полка.

— В самом деле. У вас нет оснований утверждать, что обобрал летчиков кто-то из нашего полка, — тут же ухватился за идею полковник. — Мы не можем знать кто проезжал по дороге до вашего прибытия.

— Э-э-э… пожалуй вы правы, ваше высокоблагородие. Прошу принять мои извинения за поспешные выводы.

Интересно, он что, ночью к самолету прибежал? Сбили мы его вечером, а сейчас только 10 часов утра. Зачем ему эта раздолбанная этажерка да еще так срочно?

— Однако, есть еще один не решенный вопрос, — заявил подполковник. — Вы сами только что сказали, что забрали оружие. Я настаиваю на передаче пулеметов нашему отряду. Они необходимы для вооружения аэроплана после его восстановления.

— Нам эти пулеметы тоже необходимы для отражения предстоящего наступления германцев, а самолет вы восстановите еще неизвестно когда. Тем более, что с вражеской авиацией мы боремся успешнее вас, — уперся я.

— Фельдфебель, не забывайтесь, — осадил меня Петухов и повернулся к покрасневшему от злости майору. — Однако, должен заметить, что он прав. Восстановить аэроплан до начала наступления совершенно невозможно. Полагаю, до момента окончания ремонта это оружие будет полезнее у нас.

— Ваше высокоблагородие, дело в том, что пока трофейный аэроплан в ремонте, я предполагал вооружить им одну из наших машин, — подполу явно попали в больное место, но однажды проколовшись на бездоказательных обвинениях порочащих честь полка, он старался не обострять отношения.

— А разве сейчас они не вооружены? — удивился полковник.

— Вооружены, но отечественными пулеметами, а они не оборудованы синхронизатором. Из-за этого приходится крепить их к верхнему крылу, а это крайне затрудняет прицеливание. Да и использовать авиационный пулемет на земле крайне неудобно из за устройства спуска.

— Что ж, это действительно, меняет ситуацию.

— Синхронизатор и привод спуска – это отдельные приспособления, приделанные к обычным "Максимам". Их можно снять и передать для установки на самолеты, — тут же влез я. — Так всем будет удобней, так как оружие в обоих отрядах останется унифицированным, а пулеметная спарка на броневике будет крайне эффективна.

— Не уверен, что германские устройства подойдут к нашим пулеметам, — летун скривился от необходимости отвечать мне и сразу же повернулся к полковнику. — Я бы не хотел рисковать.

— В таком случае, господин подполковник, я, конечно, отдам вам германский пулемет, но думаю, будет справедливо, если вы ВРЕМЕННО уступите нам освободившуюся установку. Она, действительно, будет нам крайне полезна.

— Конечно, Константин Эммануилович! О чем речь, мы же делаем с вами одно дело.

— Вот и славно. Фельдфебель Пациент, я выражаю вас свое удовольствие подготовкой солдат и решительностью действий. Однако, — полковник поднял палец, — если вы еще раз позволите себе разговаривать со старшим по званию в таком тоне, то будете сурово наказаны. Сейчас ступайте в отряд и подготовьте оружие к передаче.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Рад стараться! Виноват, больше не повторится.

Развернувшись, я строевым шагом вышел за дверь и на предельной скорости рванул в расположение. Сапоги с летунов стянули мои ребята и надо было срочно все спрятать до лучших времен. Блин, а ведь летчик теперь точно зуб на меня держать будет.

Оказавшись снаружи, я поторопился к своим. Не просто так полковник велел подготовить пулемет к передаче. Готовить там нечего, а вот подчистить все возможные незаконные трофеи надо. Не знаю, поверил в мою честность Петухов или нет, но явно допускал, что мог и недоглядеть за солдатами по неопытности. Ко мне вообще относились несколько снисходительно, не считая настоящим военным. Настоящему Петухов точно не спустил бы такого поведения как сейчас, а мне даже удовольствие выразил. (Это здесь аналог нашей благодарности. Интересно, бывают удовольствия перед строем и с занесением в личное дело?) Хотя, скорее, он это сделал, чтобы летчику шпильку пустить. И поделом, нечего было на полк тень бросать.

Влетев, в наш сарай сразу же усмотрел непорядок.

— Иванов! Сапоги надень свои, а эти убери подальше сейчас же, пока никто не видел. Вообще все, что с самолета взяли, кроме оружия спрятать! Нам мародерку шьют, трибуналом грозили.

Народ сразу же обеспокоенно забегал, бормоча под нос удивительно солидарные мнения о командовании. Те, кто вчера не участвовал в подвиге, мнение в целом разделяли, но героев подкалывали. Ну да ладно, это от зависти. Сами-то ни трофеями не разжились, ни боевых граммов не получили. Занял их подготовкой пулеметов к передаче. Приказал протереть тряпочкой и спрятать ленты с патронами. Сказано пулемет отдать, значит только пулемет и отдадим. Все закончилось минут через двадцать. После чего собрались на учебную езду. В этот раз ехали на втором броневике, который Огурцов, наконец-то, объявил готовым к употреблению. От идеи подготовки только двух водил, я подумав отказался и готовил две пары. Мало ли что. Покатушки прошли как обычно. Ребята осваивались за рулем и больше не пытались согнуть баранку побелевшими от напряжения пальцами. Пулеметчики тоже начали приспосабливаться к качке. Надежда не застрять посреди поля под огнем стала чуть менее робкой. К обеду, как обычно, вернулись. Пулемет уже увезли и даже, чего я не ожидал, сразу отдали русскую спарку. Так что я, поев, принялся писать рапорт о вчерашней поездке и бое с самолетом, который здесь называли исключительно аэропланом.

— Воин Сергий?

Я, озадаченный таким обращением, обернулся. Рядом стоял священник, правда какой-то странный, не по канону. Нет, борода, хоть и короткая, ряса, крест все было на месте. Непривычным был общий образ: спортивная фигура, сапоги под явно укороченной рясой и стриженная наголо голова под форменной черной шапочкой. Не знаю как это шапочка называется. Священник оценив мой удивленный вид, истолковал его по-своему и смущенно поправил шапочку.

— Что делать, приходится по-окопному ходить, а то вшей не избежать. Вы ведь фельдфебель Пациент?

— Да, а что?

— Вы исповедоваться не желаете? Неделю ведь уже в армии почти да и в госпитале, как я слышал, вы не смогли исповедоваться и причаститься.

Все-то он знает. В госпитале ко мне действительно подходил местный священник. Тот был совсем другим. Уставшим и каким-то грустным. В нашу палату он заглядывал по обязанности и без всякого желания – господа офицеры к церковникам относились иронично. Тогда я сообщил, что исповедоваться не могу по причине потери памяти, получил записку с текстом "Отче наш" и "Богородица дево, радуйся" и наказ читать их утром и вечером.

— Вовсе не неделю да и каяться мне пока не в чем. Времени у меня грешить нет, занят все время, — поспешил я отмазаться. Общения со священниками я опасался. Правду говорить все равно нельзя, а врать стыдился да и опасно – расколют на раз.

— А правило утреннее и вечернее читаешь, раб божий?

— Э-э-э… ну-у-у… Солдаты читают, а я слушаю, — сказал чистую правду, умолчав, что читают не все, а я слушаю обычно из своей лежанки. Если уж совсем точно, то именно молитвы меня и будят.

— Это хорошо, но и самому молитву хоть иногда читать надо. От этого душе легче.

— Постараюсь, отче, — как можно искреннее пообещал я.

Священник еще минуты три поговорил со мной и пошел к солдатам. Я выдохнул и продолжил писать. В том, что о трофеях ему никто ничего не скажет я был почему-то уверен.

После обеда поехали в мастерские. Вчера-то не успели, а дело нужное. Первое, что увидел по приезду – несколько пушек разной степени разукомплектованности во дворе. Мастерские числились артиллерийскими, так что не удивился. Внутри обнаружил еще и изувеченные пулеметы. Странно, думал это должно в оружейной мастерской быть, хотя не слышал, чтобы тут такая была. Пока осматривался ко мне подошел мужик в старой испачканной маслом гимнастерке и козырнув представился

— Ефрейтор Иван Сергеевич Дроботенко. С чем пожаловали, господин фельдфебель?

— Я командир бронеотряда Пациент. Слышали про нас? Отлично. Пришел наладить сотрудничество.

— Это дело хорошее. Давайте, что ли, посмотрим на ваши машины. Вы на них приехали?

— На ней. Мы их по очереди выгуливаем.

— Понятно.

Ефрейтор направился на улицу и обойдя броневик рассмотрел его. Ритуально попинав колеса и спросив про сбитый аэроплан, полез смотреть двигатель. К этому моменту к броневику стянулись и остальные рабочие. Я же разглядывал пушки. Колес не было ни у одной, но мое внимание привлекли щиты.

— Иван Сергеевич, а из этих щитов можно нам кой-какую дополнительную защиту смастерить?

— Из этих-то? — мастер высунулся из-под капота. — Можно, только вот трудно это и долго, а у нас срочной работы полно.

Я молчал глядя на него и ждал продолжения.

— Двигатель у вас в порядке. Сразу видно, что знающий человек настраивал, — задумчиво начал он. — Вы же на спирте ездите?

— На нем родимом. И ездим на нем и лечимся им и благодарим им же.

— А что сделать-то нужно? Работы у нас и правда много, чего-то сложного сделать не сможем, чай не завод, а мастерские обыкновенные.

Похоже контакт установился и пошел конструктивный разговор.

— Водительское место сверху прикрыть, все равно водителю наверх торчать незачем, ну и спинку к его креслу приладить, а второе кресло мы и сами уберем.

Ефрейтор заглянул в кузов, что-то поприкидывал в уме и кивнул.

— Это можно.

— Еще хорошо бы на пулемете щиток сделать не прямой, а с загибами и для "Мадсена" что-то придумать, а то стрелок с ним болтается по кузову и не прикрыт совсем. И самое главное! Нам тут спаренный пулемет от авиаторов достался. Надо его установить и тоже прикрыть щитом. Вот и все, собственно.

— Всего-то? Право, мелочи какие! Всего-то пол-броневика склепать. Ну ладно, посмотрим, подумаем, что можно сделать, но обещать не буду. И пулемет ваш авиационный привезите – мерку снять надо.

— Обязательно, Иван Сергеевич! Кстати, а где ваше начальство?

— Начальство в город уехало. Надолго. Вернется только ночью, если вернется, но и в этом случае оно вам не поможет по причине опьянения.

— Что так плохо?

— Почему плохо? Начальству хорошо, а нам без него еще лучше. Зачем вам начальство-то?

— Если работа сделается, то незачем. Это, кстати, вам для промывки и обезвоживания деталей.

Я протянул мастеру завернутую в тряпочку бутылку. Тот степенно ее принял, сразу же упрятав за пазуху. Шуганул разулыбавшихся рабочих и сняв размеры ушел в мастерскую. Запоя я не опасался. Мужик выглядел серьезным человеком, без зависимости.

Оглядевшись во дворе еще раз, я запрыгнул в броневик и мы поехали тренироваться. Так в тренировках и учебе прошел остаток недели. Отвлекли меня от работы только в пятницу, но зато самым неожиданным способом.

Мы возвращались из мастерских. Дроботенко таки смастерил станину для спарки даже сделал раздельный спуск – можно было стрелять либо только из правого, либо с обоих. Правда пришлось делегировать в мастерские Сыпченко и Огурцова да и самому там не раз появиться, утрясая спорные вопросы. Еще когда привозили спарку для замеров, заметил как рабочие старательно сверлят в щите ряд отверстий по линии. Так здесь происходила резка бронелистов в отсутствие автогена и болгарки. Заинтересовавшись технологией, выяснил, что после сверловки лист ломают и полученную зубчатку стачивают на камне.

— А почему нельзя сразу вместо сверловки канавку проточить и ломать по ней?

— Каким образом? — возмутился ефрейтор. — Лист по точилу волочить или точило по листу волохать?

— А гибкий вал есть?

Ефрейтор задумался и позвав еще одного из своих полез разгребать ящики в углу. Скоро выволокли искомое, осмотрели, показали мне и потребовали объяснить, что придумал. Причем сразу предупредили, что если идея завиральная, то выгонят и больше не пустят, чтобы не отвлекал. Я взял карандаш и начал рисовать.

— Смотри, к гибкому валу цепляешь обычный с насаженным на него точилом, а на этот вал одеваешь две трубки. Это будут ручки. Только камень нужен не этот, а поменьше и, главное, потоньше.

— Не, не выйдет ничего, — вздохнул Дроботенко. — Вал хлестаться будет и камень может разлететься на куски. К тому же руками ровно не провести будет, уж больно трясучая штука выйдет.

— Камень кожухом закрыть, а вести по линейке. Можно даже каретку сделать.

Тут мы уставились друг на друга и одновременно задались одним вопросом, но я успел озвучить его раньше.

— Если делать каретку, то зачем возиться с гибким валом? Делать ее над точилом или само точило на каретку приспособить.

Уже через десять минут чертеж был вчерне готов и Дроботенко что-то подсчитывал в уме. Сейчас же забирал первый модернизированный броневик, работа над которым велась с использованием полудеревянного раскроечного станка – несостоявшегося предка болгарки. На броневике стояла спарка, прикрытая здоровенным щитом с загнутыми боками. Сыпченко в молодости трудившийся над созданием броненосца, обозвал это "четвертьбашней", потому как на полубашню оно не тянуло. Ну да ему видней, а нам пофигу. Водитель был защищен со всех сторон. Сверху его место закрывал кусок брони, а спину половинка пушечного щита. Мастеровые не стали возиться, вырезая спинку в размер, а просто разполовинив щит привесили половинку в 30 см от пола, так что водитель был скрыт целиком. Пассажирское кресло выкинули, а для "Мадсена" сделали вилку, одевающуюся на борт с вертлюгом и дырявым щитком от "Максима". Тяжеловато, конечно, но зато пулеметчик прикрыт, а щиток и снять можно, если что. Были и другие идеи, но ни времени, ни грузоподъемности "Минерв" на них не хватало.

Сразу по возвращении нас обрадовали прибытием почты. Счастливчики расхватали письма и быстро пообедав разбежались по углам читать, а я направился к связистам – у них можно было добыть свежие газеты. Нижним чинам читать книги и газеты без разрешения командира запрещалось, а связисты периодически мотались в город да и офицеры у них посиживали регулярно и бывало оставляли свои газеты.

В этот раз мне вручили местную газету. Настораживали ехидные взгляды связистов, но виду не подал и, спрятав газету от греха, пошел к себе. Причина ехидства нашлась на развороте. Там была большая статья обо мне под заголовком "Весь русскiй народъ поднiмается на войну с врагом". Автор подробно расписал, как обычный мещанин Сергей Алексеевич, "по скромности не назвавший свою фамилию", не стерпел нашествия германцев в свой город и решил пробираться на фронт дабы дать врагу отпор, но встретив по дороге охотников помог им захватить броневики, коими трофейными броневиками и был уничтожен целый полк германцев, а русские солдаты, вдохновленные подвигом собратьев в едином порыве выбили врага с русской земли дойдя чуть ли не до Берлина. Особое внимание было уделено моим переживаниям, о которых газетчик знал больше меня. Была статья украшена и двумя иллюстрациями. На первой некий господин в котелке и с манерно подкрученными усиками стрелял в сидящего в броневике немецкого офицера. Офицер откинулся почти горизонтально и выгнув руку локтем вверх крючил пальцы и строил злобную рожу. Рядышком второй броневик зачищал из "Нагана" метросексуальный русский офицер, почему-то гарцующий на коне. Вторая картинка изображала разгром германского полка. Причем в одном броневике был сделан круглый вырез, чтобы читатель мог рассмотреть сидящего за рулем деятеля в котелке. Поверх борта второй машины по пояс торчал офицер с пулеметом, а вокруг повсюду бежали и падали сраженные очередями германцы. Также газета сообщала, что герой-мститель за Отечество был тяжко ранен, но презрев боль вступил в армию в звании унтер-офицера и награжден Георгиевским крестом. О моих новых подвигах, буде таковые будут, обещалось сообщить немедленно. А я-то думал, что СМИ ничем не могут меня удивить. Но по-настоящему меня удивил поручик Симоненко, прискакав на лошади.

— А-а-а, уже прочитал? — ухмыльнулся он увидев газету. — Надо здесь прибраться срочно. — Генерал вас посетит.

— Ему-то что здесь понадобилось?

— Как что? Тебя награждать будет. Вообще-то господин полковник хотел вручить крест после смотра отряда, но раз уж в газете написали…

Солдаты развесили уши и ловили каждое слово, а я решил понаглеть, используя хорошее настроение офицера.

— Ваше благородие, в газете еще написано, что я в чин унтер-офицера произведен.

Поручик рассмеялся и похвалили за находчивость и смелость, поведав мне непристойное изречение про сходство карьеризма с членом.

Генерал прибыл вечером с небольшой свитой. Осмотрев сарай и оттюнингованный броневик, прочел целую речь. Причем, обращался он ко мне стоя боком и разглядывая "Минерву". Это вообще было характерно для здешних офицеров – не обращать внимания на нижних чинов, даже общаясь с ними. Вроде как к технике с голосовым управлением обращаясь. Бесило меня это невероятно. В итоге мне был повешен на грудь крест, а из свиты генерала выскочил фотограф и запечатлел меня на фоне броневика в окружении отцов-командиров. Правда командиры держались так, что скорее они фотографировались со мной как с обезьянкой в Ялте.

Наконец генеральский набег завершился и мы смогли вздохнуть свободно. Блин, полдня потерял, чтобы эти могли десять минут потолкаться рядом с техникой не оскорбляя свой тонкий вкус видом грязи, пыли и работающих солдат.

Смотр состоялся в воскресенье. Предварительно, я успел расспросить Симоненко как это мероприятие будет выглядеть и приступил к подготовке. Подходы к нашему полигону были подчищены, маршруты и программа показательного выступления отрепетирована. Присланные Симоненко солдаты сколотили помост с перилами, прорыли пару траншей и наделали чучелок из соломы и палок.

И вот день Х настал. Генерал прибыл с большой свитой помощников и любопытствующих. Что удивило, так это изобилие гражданских в свите, включая дам и фотографа. Про секретность здесь, похоже, не слышали. Рядом с генералом шла Сашенька. На этот раз она была в гражданском платье и я не сразу ее узнал. Высокая инспекция прошлась мимо техники, которую я попытался поставить в стройную шеренгу и застывшими перед ней экипажами. Мужики чистенькие и гладко выбритые блестели новенькими кожанками и надраенными пряжками ремней. Все ели начальство глазами, изображали бравость и готовность порадеть за Отечество. Слушая пояснения полковника Петухова, генерал и приближенные разглядывали нас и "Минервы" со всех сторон как экспонаты в музее или зверушек в зоопарке. Мне досталось больше всех. Петухов красочно рассказал историю моего появления и "сбития" германского аэроплана. Публика, стоя в метре от меня, увлеченно обсуждала услышанное, а дамы еще и мой образ. В целом образ признали привлекательным, героичным и без обычной для нижних чинов грубости и простоты. Хорошо еще, что Александра Александровна в обсуждении не участвовала и даже приветливо мне кивнула, а то у меня уже возникло подозрение, что собравшиеся искренне считают нас неодушевленными предметами. Фотограф, дождавшись прохождения толпы, пшикнул магнием и потащил свой агрегат на новую точку. Наконец, начальство в чинах от полковника и выше в компании с дамами и парой особо важных гражданских проследовало на помост, публика попроще столпилась внизу и генерал дал отмашку начинать..

Мы лихо запрыгнули в броневики, завели их и помчались по маршруту. Сперва показывали просто езду с преодолением препятствий, змейкой и парным маневрированием. Потом с коротких остановок расстреляли несколько рядов мишеней. После чего перешли к главному действу – имитации боя. При атаке свежеустановленных цепей мишеней рядом с машинами хлопали взрывпакеты, разбрасывая грязь и клубы дыма. Эта обычная для меня уловка произвела на всех впечатление. Здесь такого еще не видели. Хорошо, что Симоненко с первых слов уловил идею и организовал саперов в помощь. Преодолев "обстрел" мы начали крошить "цепи противника" и тут с фланга появилась еще одна группа врагов. Это по траншеям бежали приданные солдаты с чучелками на палках. Вторые расчеты, ловко перебросив "Мадсены", отбили "внезапную" атаку. Клочья соломы летели от чучел, от основных мишеней летели щепки, всюду стояла пыль, а пулеметы грохотали. Под конец взвод солдат пошел в штыковую совместно с нами и при поддержке огнем взял вражеские позиции где я, выпрыгнув из броневика лично воткнул знамя. Пехота и экипажи кричали "ура", публика аплодировала, фотограф окончательно скрылся в клубах магниевого дыма. Откричавшись мы подкатили к помосту и высыпавшись наружу вновь выстроились перед машинами.

Генерал спустился, хорошо поставленным голосом громко выразил нам свое удовольствие и даже толкнул небольшую речь. После ответного рева, подошел ко мне и милостиво похлопал по плечу.

— Вижу, Константин Эммануилович не ошибся в выборе. Порадовал старика, порадовал. Верю, что германца будешь бить так же лихо! Да что я? Ты же его уже бьешь! На сколько я знаю, за сбитый аэроплан награду ты еще не получал.

— Никак нет, ваше превосходительство. Мы не за награды сражаемся, а за Отечество!

— Как и все мы! — заявил генерал под солидные кивки прочих офицеров. — Однако, заслуживших награду отмечать необходимо.

Генерал не оборачиваясь протянул руку и в нее вложили крест, который он тут же повесил мне на грудь на мгновенье замерев при очередном пшиканье магния. Да, в пиаре тут толк понимают, даже не зная такого слова.

— Ваше превосходительство, уничтожение вражеского аэроплана – заслуга всего экипажа. Только благодаря слаженным и четким действиям каждого этот бой был выигран.

— Ну этот вопрос командир полка решит сам, — отмахнулся генерал.

Публика снова прошлась вокруг нас. На этот раз шли не единой колонной, а разбрелись. Несколько офицеров осмотрело броневики и даже заглянуло вовнутрь, а парочка наиболее любопытных направилась к мишеням. Генерал же, беседуя с серьезным гражданским в очень дорогом на вид костюме, прошел к установленному за время представления столу, куда тут же подтянулось большинство. Начался светский вечер, а нам прислали четыре бутылки запретного вина и отпустили. Фу-у-ух, вроде все закончилось.

Я отправил мужиков в расположение, а сам решил пройтись пешком – надо было перевести дух и подумать.

— Сергей Алексеевич! Здравствуйте. Поздравляю вас!

Это была Сашенька. Ее появление стало для такой неожиданностью, что даже не сразу понял о чем она говорит.

— С чем?

— Ну как же, вас же Георгиевским крестом наградили. Уже вторым и за столь короткий срок.

— Ах это. Спасибо, Александра Александровна. Вас отец не заругает за то, что ушли и с нижними чинами общаетесь да еще наедине?

— Нет, что вы, папа знает, что я не люблю бывать в обществе, а с нижними чинами я в госпитале постоянно общаюсь. Сергей Алексеевич, а почему вы не поехали со своим отрядом?

— Я всю неделю непрерывно езжу, а сегодня так и вовсе накатался всласть. Ну а вы почему пешком?

— Я только до санитаров пешком, а там с ранеными до госпиталя доеду. Их сейчас немного, но все же есть каждый день.

— В этом платье? Не жалко? У нас рессорная повозка есть. Хотите, я прикажу ездовому вас доставить?

— Ну что вы, я уже привыкла к госпитальным двуколкам, а на бричке лучше раненных отвести – им нужнее.

Хороший она человек все таки, а я обормот даже не удосужился до сих пор узнать, что моя бричка бричкой называется.

— Как скажете, Александра Александровна, — козырнул я. — Кстати, вы не знаете кто это газетчикам про меня рассказал? Такую чушь настрочили, что перед разведчиками неудобно. В этот раз хоть фотограф был, а то бы опять нарисовали какого-нибудь столичного э-э-э… модника.

— Извините, Сергей Алексеевич. Это я, — Сашенька смутилась.

— Вы? Зачем?

— Ну как же! Ведь вас не наградили за этот подвиг. Охотники уже давно награды получили, а вам задерживали. Это несправедливо, а папа сказал, что это дело полковника Петухова и он вмешиваться не станет.

— Полковник награждение хотел на сегодня оставить, — автоматически пояснил я. — Не стоило это делать. Слухи могут пойти. Зачем вам это? Да и мне ни к чему, чтобы все мои успехи знакомством с вами объясняли. И вообще ни к чему мне лишнее внимание начальства.

— Извините, Сергей Алексеевич, я не подумала об этом.

Мне стало стыдно. Расстроил девушку, а она как лучше хотела, заботилась обо мне. Стоп. Заботилась. Спокойно, Серега, спокойно. Эта девушка не для тебя. Ты женат, а она генеральская дочка, практически инопланетянка в местных условиях. И вообще, на кой такая нужна? Она же ничего о жизни не знает, а уж о сексе тем более и подмышки у нее наверняка мохнатые. Ну вроде уговорил себя, осталось ее уговорить.

Дальше разговор шел как-то скомканно, оба чувствовали себя неловко. Оживилась Сашенька только когда разговор зашел про госпиталь. Тут она чувствовала себя уверенно, а главное можно было легко перевести разговор на другие проблемы. Она рассказывала о нехватке некоторых лекарств и сложностях некоторых типов ранений. Одна тема меня зацепила. Часто при повреждениях костей конечности становились короче, а если сложили неправильно, то и кривые.

— Знаете, кажется я знаю как эту проблему решить.

— Как?

— Ну на словах это объяснить трудно, я лучше нарисую сейчас.

Как только мы дошли до сарая я набросал на бумажке аппарат Илизарова как я себе его представлял. Знал я только общий принцип, поэтому подробности прорисовывать не стал. Чай, технически грамотные люди найдутся, а ничего сложного там нет. Сашенька внимательно следила за карандашом и моими пояснениями, а потом завороженно прошептала

— Это же гениально! И так просто! Сергей Алексеевич, вам непременно нужно учиться! Вы столько замечательных изобретений можете сделать!

Ну вот, и эта туда же!

— Ну, скажете тоже. Это так, ничего особенного. К тому же бронеотрядом пока командовать некому.

Теперь смутился я. Приписывать себе чужое изобретение не хотелось, а сказать, что не мое не могу. К счастью тут явился ездовой и сообщил, что бричка готова и я принялся прощаться и деликатно выпроваживать Сашеньку.

— Сергей Алексеевич, я сегодня же покажу это профессору! — Сашенька размахивала бумажкой. — Он сразу поймет, как это важно и сделает все возможное для скорейшего применения вашего приспособления, я уверена!

Ее восторженное мировоззрение меня каждый раз удивляло еще в госпитале. Столько энтузиазма и веры в людей я раньше не встречал. Как она революцию переживет, а Гражданскую? Предупредить бы, а как? Сказать, что знаю будущее? Нереально. Ладно, подожду пока, а после февраля уже можно будет прямо говорить об опасностях.

Наконец Сашенька укатила. Со всех сторон на меня с любопытством глазели солдаты.

— Чего уставились? Просто о нуждах госпиталя говорили! Понятно? И чтобы не трепались! Мне тут слухи всякие не нужны.

Солдаты честно забормотали про "да мы ни в жисть, мы ничего такого и не думали" и резко занялись делами, кроме Огурцова. Этот рохля себе занятия быстро придумать не смог, а сделать вид как остальные, не догадался. Снял неловкость момента Сыпченко. Этот мудрый, повидавший жизнь мужик переключил внимание общественности на другую трепетную тему.

— Господин фельдфебель, — нарочито официально обратился он ко мне. — А вино когда можно будет употребить? Или его тоже только после боя?

— За ужином. Только не светить. Хоть оно и от начальства, но императорский приказ никто не отменял. Так что по-тихому.

Замерший на секунду народ бодро зашевелился вновь, а Клим дернул Огурцова за рукав и пристроил к делу. Ну вот, теперь порядок.

Вечером прибыл ездовой и вручил мне бутылку коньяка от профессора и записку с благодарностью и обещанием непременно приложить все силы. Я строго глянул на народ и убрал бутылку в свой ящик под замок.

— Для особого случая пусть полежит.

И случай не заставил себя ждать.

На следующий день нас посетил Петухов с Симоненко и вручил кресты остальным участникам великой битвы с самолетом. Сыпченко и Огурцову достались премии в 10 рублей, похвала и похлопывание по плечу. К ужину коньяк пришлось достать и поздравлять свежих кавалеров.

Утром поехал в госпиталь. Не хотел, но швы пора было снимать еще вчера. Впрочем, выехав за пределы села, я изменил отношение к поездке. Впервые за неделю я ехал спокойно. Ни тряски, ни тарахтения двигателя, ни вони, только копыта глухо топают по земле, упряжь поскрипывает и птички поют вокруг. Благодать. Я уже и забыл как это бывает. Сидел, и тихо млел, пока не нагнали телегу с парой раненых. Посадил их к себе и поехал дальше блаженно жмурясь на солнце. Правда, недолго, уж очень интересный спор вели солдаты. Шел он явно уже давно, а я был в кожанке и не видя погон, солдаты приняли меня за ровню. А за кого меня еще принимать, если я вместо приказа сказал ездовому "Саня, давай раненых возьмем, а то растрясет их", а Саня согласился, назвав меня по имени-отчеству. Спорили, собственно о войне. Кто затеял, да за что воюем. Дело обычное, в общем-то я даже не слушал поначалу, наши после Осетии тоже спорили, а до нее спорили про Чеченские войны, но один из солдат упомянул листовки. Как выяснилось, они тут ходят в товарных количествах. С ними боролись. Одни офицеры яростно, другие чисто формально, а некоторые и сами почитывали, особенно младшие. Листовки были разные. Одни призывали дезертировать, другие убивать офицеров, а третьи создавать солдатские комитеты и бастовать. Были и вовсе нелепые. Похоже, забрасывали солдат агитацией разные партии, а может и немцы участвовали. Однако, все листовки утверждали, что война идет ради наживы богатых. Вот солдаты и спорили. Даже ездовые в спор втянулись. Мой Саня-то еще ладно, так, кинет фразу иногда через плечо, а санитарный ехал рядом и убежденно доказывал, что хотя война и не нужна, но идет она не по злому умыслу фабрикантов и банкиров, а по глупости. Даже аргументы приводил, мол если бы они войну устроили, то и товар к ней подготовили, а то в 15-м году ни за какие деньги снарядов не найти было и вообще они такие дела не решают, а решает царь. Раненые на это отвечали, что Николашка – дурачок и слушает министров, а министры все давно с потрохами продались. Наконец, один из разошедшихся спорщиков толкнул меня и спросил

— Слышь, браток, а ты как думаешь? Кто войну устроил?

— Разбудили-таки ироды, — буркнул я. — Англичане ее устроили.

— Э, постой! Как это англичане, если начали австрияки с германцами?! Не знаешь ты ничего, так молчи!

— Ну молчи, так молчи, — проворчал я и опять отвернулся, но солдат уже передумал и опять стал меня тормошить

— Нет, ты скажи, при чем тут англичанка.

Поняв, что отмахнуться не выйдет, я сел прямо и выдал политинформацию

— Англичане давно войну готовили. Подкупали нужных людей, чтобы на чужие правительства влиять и другие уловки использовали. Нужно им это потому, что Германия и Россия быстро силу набирать начали, заводы строить. Германия вообще английских купцов подвинула в мире своей заводской продукцией. Вот англичанам и нужно, чтобы Россия и Германия взаимоубились и в долги влезли. Тогда банкиры британские обе страны досуха высосут. Германия тоже планы строила нашей землей разжиться. Им в своей Германии уже тесно, — я старался подбирать слова попроще и из-за этого сбивался с мысли, так что получалось как-то коряво – а нам эта война уже ни к чему. Вначале не дали германцам сходу французов снести и завязывать надо было. Пусть сами там толкались бы.

— Ишь ты, хитро закрутил. Ну чего же наши министры думают тогда, почему войну не прекращают, раз она России уже не нужна? Чай не дурней тебя там люди сидят.

— Не дурней, но не нужно России – не значит еще не нужно министрам. Да и министры, наверное, не все войны хотят. Решает-то царь, а на него союзники давят, да и долгами страна обросла. Не просто так все, там много разных интересов перепутано. Кому война, а кому мать родна.

— Так может, пусть министры с банкирами и воюют, раз им война нужна, а мы по домам пойдем.

— Тише ты, думай, что говоришь! — осадил пацифиста второй солдат. — За такое под трибунал отдать могут, если узнают.

— А-а! — отмахнулся тот. — Я такого навидался, что трибуналом не напугаешь. Надоело все, домой хочу.

— Не нужна-то война не нужна, да только куда ты от нее теперь денешься, когда германец на нашей земле и сам уходить не собирается? — вернул я его в реальность.

— Это да, землю по доброй воле никто не отдаст, — согласился тот и задумался.

Остальные тоже приумолкли.

— А вот скажи мне, браток, раз грамотный, долго еще война идти будет?

— Не знаю, как идти будет.

— А вот умные люди говорят, что надо с солдатами германскими мириться и царя скидывать надо идти и по справедливости жизнь строить, а германцы пусть кайзера своего гонят. И будет всем мир и благодать.

Солдат явно нервничал и даже пару раз оглянулся, хотя кроме нас на дороге никого не было. Я задумался. С одной стороны, я знал, что победят большевики и получить авторитет агитатора-революционера заранее полезно, с другой гораздо вероятнее получить смертный приговор.

— Я тебе так скажу. Царя многие скинуть хотят. Много недовольных. Одни хотят царя посильнее, чтобы гайки закрутил, другие вообще без царя хотят, чтобы воли взять. Только воля у каждого своя. Тем же буржуям воля нужна, чтобы из народа еще больше соков давить. Но дело даже не в этом, а в том, что скинуть-то даже не пол-дела. Пока есть царь, вроде как все недовольны, но ворчат тихо, а как не станет его, то каждый за власть драться будет и никто вторым-третьим быть не согласится. Война будет по всей России и крови прольется в разы больше, чем до сих пор пролилось на этой войне.

— Так что же, значит, не скидывать?

— Так я тебе говорю: скидывателей и без тебя толпа. Усидит он – поживем, а скинут, так хочешь, не хочешь, а впрягаться придется. Так что я лично хочу, чтобы без усобицы обошлось, войну закончить побыстрее и нормальную жизнь налаживать. С землей вопрос решить и законы справедливые.

— Ага, дождешься от них законов справедливых! — зло прошипел солдат.

— Это да, — грустно согласился я. — Главное, если скинут, то буржуев к власти не пустить. Они еще хуже царей с дворянами.

— Куда уж хуже-то? — пожал боец плечами. — Все на нашей шее сидят, ноги свесив.

— Ну не скажи… аристократ свое имеет от положения, а положение к стране привязано. У буржуев все на деньги завязано, а их можно с собой за границу увести, а страну выпотрошенную оставить. Так что, если аристократы доят без жалости, то эти резать на мясо будут.

— Подъезжаем.

Все сразу замолкли и задумались. Я задумался сильнее всех. Вот какой черт меня за язык тянул? Расслабился, блин, на солнышке, разомлел. Разболтался как на форуме интернетовском, а здесь не интернет, здесь не на йух пошлют, а на виселицу. Вот кто этих солдат знает. Ну, Саня, допустим, свой человек, спорщик сам смутьян и сдавать не побежит, а остальные двое? Да уж, дурак дураком, подставился по полной. И что теперь делать? А похоже ничего не сделать. Услышанного не расслышать и остается только надеяться, что никто не сдаст. М-да, дела-а-а.

В госпитале нашел профессора, уж очень интересно было узнать как он аппарат Илизарова воспринял. Профессор нашелся у себя. На фронте было относительное затишье и раненых было мало.

— А-а-а, Сергей Алексеевич, если не ошибаюсь. Швы прибыли снимать? Садитесь.

Я уселся на указанное место и профессор, достав из шкафа металлический контейнер с инструментами, принялся снимать швы. Мог бы конечно и кому попроще поручить, но время свободное было, а он видимо хотел поговорить.

— Показала мне Александра Александровна ваше изобретение. Недурно, скажу я вам. Интересное решение. Только вы, не будучи медиком, упустили из виду некоторые важные нюансы, знаете ли. Боюсь, что использование его будет чревато заражением с крайне опасными последствиями. При самой-то операции мы стерильность обеспечим, а вот после… Вы сами представьте – лежит пациент в палате несколько недель, а в конечности у него открытые раны. Ну не совсем открытые, конечно, спицы их отчасти закрывают, но микробам ведь любой щелки достаточно, а это, знаете ли, молодой человек, гангрена! Так что попытка вытянуть пострадавшую конечность в ее нормальную длину может привести к полной потере оной. Так-то вот. Но сама по себе мысль великолепна! Честное слово, жаль, что невозможно ее использовать! У вас, определенно, есть технический талант!

Профессор еще немного похвалили меня, видимо, чтобы утешить. Странно, ведь у нас люди с этими аппаратами спокойно ходили. Профессору если такое сказать, так у него шок будет, наверное. Сомнительно, чтобы гигиена будущего чем-то отличалась от нынешней. Чистота, она и есть чистота. Ну да ладно, раз уж профессор решил, что невозможно, то другие, наверняка то же самое скажут. Может в будущем проблема антибиотиками решалась? Трудно вспомнить, чего не знаешь. Сам такое чудо не носил. Может про пенициллин ему сказать? А что сказать? Что из какой-то плесени можно делать лекарство классное? Да это курам на смех. Никто и слушать не станет и не потому, что плесень, а потому, что сам ничего не знаю, а всяких чудо-средств во все времена предлагали сотнями. Что еще можно полезного вспомнить? Капельниц я тут не видел. Но тут своя засада. Сама-то идея понятна, а вот из чего делать? Пластика тут нет, по крайне мере такого из которого можно трубочки делать. Или их из силикона делают? Один хрен, нету. М-да, похоже медицине я ничем помочь не могу. Обидно, досадно, но ладно, ладно, ладно. Значит не судьба.

Профессор закончил дергать нитки из моей головы и смочил ее спиртом.

— Вот и все, милейший. Теперь вы совершенно здоровы. Ну то есть физически здоровы. Память ваша не восстановилась?

— Нет, профессор, увы.

— Ну ничего, не расстраивайтесь! Она может вернуться в любой момент и в полном объеме.

Профессор как неуверенно помялся и решившись спросил

— Сергей Алексеевич, вы позволите задать вам личный вопрос? — дождавшись кивка, он еще помявшись спросил, наконец. — У вас с Александрой Александровной…

— Простите, профессор, но никаких НАС с Александрой Александровной нет. Я просто предоставил раненым по ее просьбе бричку на рессорах.

— Вот и славно, — облегченно засуетился врач. — Вот и замечательно, а то, знаете ли, не хотелось бы каких-то слухов, да и вообще…

— Знаю, профессор. Вы совершенно правы и мне это тоже ни к чему. И я и Александра Александровна взрослые разумные люди и не собираемся делать никаких глупостей или давать поводов для сплетен. Да и мыслимое ли это дело. Кто она и кто я.

— Да, да, — закивал профессор. — Извините, что спросил. Сами понимаете мое положение. Ведь я в некотором роде несу ответственность за девушку.

На этом мы и расстались. Сашеньку я не встретил. И слава Богу, ибо и правда, нефиг. Хватит на сегодня косяков.

На обратном пути сделал Сане внушение, чтобы не трепался о разговоре с ранеными. Тот, выпучив для убедительности глаза, заверил меня, что могила и вообще. Судя по задумчивым взглядам, которые последующие пару дней бросал на меня бывший бунтарь Сыпченко, Саня таки проболтался. Впредь будет мне наука – на его молчание полагаться нельзя.

Тема с листовками меня зацепила. Я-то думал, что пропаганда в армии началась позже, когда Временные вожжи отпустили. Оказалось, что ничего подобного. Клим, когда я его при случае расспросил, рассказал, что да, и листовки по рукам ходят и газеты даже иногда появляются и агитаторы есть. Правда агитаторы из своих, из солдат. Пополнение прибывает постоянно, а народ в тылу совсем с ума посходил с этой политикой. Правда большой проблемы в политике Клим не видел. Многие "сицилисты" были отличными солдатами и числились у командиров на хорошем счету. Другое дело – дезертиры. Война уже всем порядком надоела, тем более, что за что она идет никто толком не понимал, а речи толкаемые иногда начальством и призывы в казенных газетах солдаты уже давно пропускали мимо ушей и глаз. Уж больно мудрено и вычурно изъяснялись образованные господа и прямо сказать ничего не могли. Все больше про верность царю и прочие высокие материи рассуждали. Вот солдаты и бежали, особенно перед большими боями. Дезертиров, конечно, ловили, но те называли другие полки и пока разбирались кто да откуда, бои стихали. Почему дезертира нужно возвращать обязательно в свой полк и почему даже судить его надо было непременно там, я так и не понял. В общем трусы нашли беспроигрышную лазейку, тем более, что даже тем кого отдавали под трибунал грозила не смерть, а каторга. Некоторые вполне сознательно шли в бега, предпочитая сидеть, а не лежать в безымянной могиле. Дела-а-а…

Я дал мужикам отдохнуть денек после смотра. Все-таки всю неделю трудились не покладая рук и ног. Долго, правда, отдыхать тоже нельзя – германское наступление на носу. Так что после выходного, начали подготовку. Катались по дороге, посещали места предстоящих боев и бегая по передовым траншеям высматривали наиболее выгодные маршруты для набегов на врага. Понятно, что после артподготовки ландшафт изменится, но хотя бы позиции для стрельбы надо высмотреть. Мысль об артподготовке родила еще одну. Дорога вдоль реки шла довольно близко к позициям обороны и наверняка будут попадания и в нее. Воронки от гаубичных фугасов я уже видел и оптимизма они не внушали. В итоге решил обзавестись подкладными досками. Объяснил идею Климу и велел озадачить кого-нибудь из наших. Через пару дней подкладки были изготовлены и привешены к бортам. С каждой стороны была одна длинная и одна короткая, чтобы помещалась между задним и передним колесом, толстые дубовые доски со скосами на концах и насечками на плоскости. Закреплены они были на брусках с уступами и простыми барашками, фиксирующими доски сверху. Я было придрался, что отставленные примерно на 4 см от борта доски увеличивают валкость машины, но Клим и Сыпченко привели свой довод – так хватать удобней, а значит и быстрее. Ну и ладно, не так уж сильно и центр тяжести сместился. Авось не завалимся, а быстрота и правда будет важна. Так в трудах и заботах прошло шесть дней. Водилы практиковались, пулеметчики научились трогаться с места и ехать по прямой на всякий случай и все, включая ездовых держаться за пулемет. Это, конечно, не настоящие пулеметчики и даже не "уверенные пользователи", но пострелять из заряженного пулемета в сторону врага смогут. Не попадут, так хоть напугают и отгонят от машины.

На седьмой день началось наступление. Точнее наступление началось на восьмой, а весь седьмой день шла артподготовка. Мы слушали канонаду и думали, осталось ли от пехоты хоть что-нибудь. Забежавший проверить нашу готовность Симоненко успокоил – полковник давно велел скрытно подготовить укрытия в ближайшем тылу передовой и сейчас немцы перепахивали пустые окопы. Как можно было устроить блиндажи и ходы сообщения скрытно я представлял слабо, но приставать с вопросами не стал – не дорос еще. Приедем – поглядим, а пока сидим, ждем и стараемся не мандражировать слишком откровенно.

Первый выезд случился к обеду. Второй батальон понес сильные потери и упустил момент прорыва штурмовых групп и теперь пытался выбить их из своих окопов. Беда для батальона пришла откуда не ждали. За его позициями была единственная на этом участке рощица, где и были оборудованы блиндажи, уж очень удобно была расположена. Беда в том, что противник узрел в рощице идеальное место для сосредоточения резервов и припасов и на всякий случай обработал гаубицами и ее. Пробить блиндажи немцы не смогли – наступление не было стратегическим и по-настоящему тяжелой артиллерии не притащили. Зато один снаряд рванул прямо перед входом и вывел из строя всех, кто был внутри. Да и разбитые ходы сообщения заваленные сверху поваленными деревьями оперативности не добавили. Так что теперь нужно было лететь туда наперегонки с основной массой наступающих, благо располагались не так далеко. Успели мы вовремя. В окопах шли бои со штурмовиками, а цепи германской пехоты были уже метрах в ста от окопов. Огонь открыли как только увидели, а так хотелось выехать на заранее присмотренные позиции и перекрестным огнем, строго по науке… эх! Ну да ладно, и так неплохо вышло. Выскочив на позиции, мы встали и обрушили на цепи огонь всех наших пулеметов. Первые ряды правого фланга просто смело, а остальные пехотинцы, не ожидавшие нашего появление залегли. Зря они это, надо было к окопам бежать, может и успели бы, а так у нас появилось время, чтобы рвануть вперед. Мы выехали за первую линию. Спарка работала по залегшим пехотинцам, а "Мадсен" поддерживал огнем солдат второго батальона, все еще дерущихся с штурмовиками. Второй броневик Клим повел на наш правый фланг между первой и второй линией окопов. По пути он тормознулся в центре и закидал гранатами возникший там очаг обороны штурмовиков. Наши лихо рванули вперед и перебили всех найденных немцев. В общем, атака захлебнулась. Встать под огнем пулеметов немцы уже не могли, а лежать в ожидании, пришествия броневика тоже было глупо. Наш броневик неспешно переваливаясь с боку на бок полз, объезжая воронки. С высоты кузова вид на лежащих был прекрасный и Ваня этим пользовался вовсю да так, что немцы вжимаясь в землю даже не пытались отвечать. По крыше водительского отделения звонко брякнула граната и улетела дальше. Бахнула где-то за бортом осыпав его осколками. Вроде все целы. Расслабился, блин, засмотрелся. С третьей попытки я вырвал "Маузер" из кобуры и принялся оглядываться в поисках гранатометчика. Хрен тут что высмотришь. Кругом тела, некоторые еще шевелятся и стонут. Так до конца боя и вертел головой, оберегая экипаж, даже подстрелил двух отважно-упорных германцев.

Тем временем второй батальон очистил свои окопы и выставив пулеметы присоединился к поливанию залегших немцев свинцом. Даже гранатами покидались. Я было удивился такой физической подготовке солдат, уж больно далеко кидали, но на третьем броске заметил мелькание в окопе какой-то доски. Похоже, наши соорудили какую-то гранатокидалку. Надо будет посмотреть, когда закончим здесь.

Наконец германцы не выдержали и побежали, рядами валясь от пулеметного огня в спину. Пора и нам валить. Как только отсюда уйдут немцы, наверняка ударит артиллерия. Сунулся под козырек и проорал водиле команду. Тот кивнул и начал разворот, но тут же уткнулся в отвал воронки и завяз. Пришлось выскакивать с лопатой, отгребать землю, толкать броневик руками и нервничать, но обошлось – немцы отходили не оглядываясь, да и Иван прикрывал огнем вполне надежно. Ушли в целом спокойно, только азартно смеясь, обсуждали мастерство водилы, ну да это понятно – отходняк. Ну вроде первый бой отработали достойно, а гранатометалку в другой раз поглядим, а то немцы бомбить начали.

Больше в тот день нас не дергали. Все остальные успешно отбились сами, а вот дальше стало весело. Немцы, похоже, поняли, что есть скрытые укрытия в тылу и долбили позиции на полкилометра вглубь. Потери росли, на позиции выскакивали с опозданием и нам приходилось метаться с места на место, сбивая немцам пыл атаки.

Вечером видели воздушный бой. Германец пытался бомбить позиции третьего батальона, который держал брод, а наши прилетели прикрывать. Минут двадцать тройка немцев и наша пара крутились в небе. Иногда с земли постреливали пулеметы пехоты, если свалка приближалась достаточно близко, чтобы бить прицельно и не боятся задеть своих. В итоге одного немца таки сбили, хотя я так и не понял кто именно летчики или окопники. В любом случае, биплан, кувыркаясь, грохнулся об землю хвостом и сложился внутрь себя. Судя по неуправляемому падению, пилот был мертв. После этого германцы вышли из боя и улетели к себе. Наши сделали круг над позициями, повернули назад. Заметив нас на дороге, один из пилотов помахал рукой и улетел к себе. Гадом буду – это подполковник пытался мне сказать, что он таки справляется со своей работой вопреки моим гнусным инсинуациям.

На следующий день мы понесли первые потери. Шрапнель, поставленная на удар попала во второй броневик. К счастью, попала она в подвешенную к борту доску. Толстая доска и те самые 4 см, вызвавшие мое ворчание спасли от пробития брони. Машина упала набок. Весь экипаж получил контузии разной силы тяжести, одному из пулеметчиков картечина попала в шею, а водила сломал руку. Людей пехота выволокла, а броневик надо было вытаскивать ночью. Пока же надо мотаться и стрелять за двоих.

Как только начало смеркаться, вернулись к броневику Клима. Тот, к моей радости, отделался легко, даже в госпиталь отправлять не стали. Просто оставили отлеживаться в блиндаже. Пока не стемнело окончательно, пошел в первую линию смотреть что к чему. С собой захватил запасной экипаж. Водила был послабей выбывшего и надо было ему все показать пальцем и подробно расписать действия. На месте времени на это не будет. Пока разглядывал лежащую на боку "Минерву", подошли местный унтер и Клим. Вместе разработали план эвакуации. Тут и стемнело наконец. Пора.

Вместе с солдатами батальона подкрались к броневику. Мой экипаж сидел в заведенной машине и ждал сигнала на случай, если надо будет брать подстреленного на буксир. Практически наощупь осмотрел подвеску и колеса (из траншеи их было не видно) — вроде все в порядке.

— Ну давайте, мужики, навались! — скомандовал я вполголоса. Глупо, конечно, немцы далеко и все равно не услышали бы.

Солдаты, дружно упершись, подняли "Минерву" на колеса и сразу же, согласно плану, ушли в окопы. Броневик еще покачивался, а мы уже принялись его заводить и, о чудо! Он завелся. Пришлось бегать вокруг, командуя действиями водителя, сам бы он в темноте точно в воронку завалился, а потом еще и впереди идти высматривая дорогу. Стремно, однако, ну да ничего, выбрались. Немцы среагировали, когда мы уже подъезжали к дороге. Кинули несколько снарядов на позиции, где мы возились, и успокоились.

Утром хмурый и не выспавшийся опять гонял германскую пехоту. Германское командование, видимо, решило нейтрализовать нашу мобильность, предприняв массированные атаки сразу на трех направлениях. Я рванул к броду, вторая машина с орущим после контузии Климом на помощь второму батальону, а третий неожиданно отказался от помощи. Сообщил, что германцы под огнем форсируют речку и копятся в овраге, но с такими потерями копиться для полноценного удара им еще долго. Так что мы можем работать на других участках, а к нему выдвигаться, когда освободимся. Намекал комбат также и на какой-то сюрприз, приготовленный для врага. Ну и славно, нам же проще.

В эпической битве за брод я, наконец, увидел Первую Мировую во всей красе. Пьяные в дым немцы перли волнами. Пулеметы и шрапнель выкашивали их цепь за цепью, а они все перли и перли. Даже три пушки пытались подкатить, пока русские и германские гаубицы старались подавить друг друга. Ну да у наших тоже трехдюймовки нашлись. Как только немцы подкатили свои орудия поближе и начали их приводить в готовность, их накрыла шрапнель. Ну и слава Богу, а то они меня серьезно нервировали. После первого боя у второго броневика обнаружились две дырки от пуль в борту, что меня крайне озадачило. Как-то не ожидал я, что сделанная от пуль броня этими пулями пробивается. Так что было решено ближе двухсот метров или трехсот шагов по-местному к врагу не приближаться и за линию окопов не лезть, а то проходимость у "Минерв" была аховая. К этому мне тоже привыкнуть было трудно. Все-таки боевая машина и вдруг паркетник. На всякий случай плотно обстреляли пушки в надежде пробить щиты и достать тех, кто мог за ними укрыться. В последствии и мы и артиллеристы постоянно держали пушки под присмотром. Куча трупов вокруг них росла, но немцы все же пытались время от времени к ним пробраться. Окончательно они выдохлись только через час, после нашего прибытия. Новые волны атакующих прекратились, а выжившие, полежав еще некоторое время и дважды попытавшись прорваться к траншеям, начали отходить. Сразу же из окопов выскочило десятка два солдат и бросились к пушкам. Мы прикрыли их огнем, благо германская пехота еще недалеко ушла и артиллерия по нам работать не могла. Солдаты с радостным гиканьем и уханьем укатили пушки к себе. Уже когда мы готовились к отбытию, набивая ленты и доливая спирт в баки, их грустный командир подошел к нам и пожаловался на жизнь.

— А пушки-то не те оказались.

— В каком смысле не те? — удивился я.

— Не трехдюймовки. Я-то думал это переделка из наших, а они вишь, свою сделали. Калибр у них чуть больше нашего. Слышал я про такую новинку, но думал еще не скоро по всему фронту распространится.

— Но стрелять-то можно?

— Можно, пока снаряды не кончатся.

Разочарованный унтер пошел к своим, а мы поехали к третьему батальону. Как выяснилось, там справились без нас. Сюрприз для немцев и правда оказался сильным. Командир таки исхитрился спрятать одну трехдюймовку на продольной оси оврага. Ее частично врыли в землю, накрыли тюками соломы и плетеными матами и все это замаскировали сверху травой, благо она везде была жухлой и разница в глаза не бросалась. Когда немцы решили, что их скопилось достаточно для атаки и офицеры задули в свистки, пушка открыла огонь. От неожиданности высунувшиеся было немцы среагировали инстинктивно и совершенно неправильно – попытались спрятаться в овраге. Поставленная на картечь шрапнель сметала их слоями на сколько хватало пробивной мощи картечин в сплошной массе тел. Тех, кто пытался выскочить сметали пулеметы. За десять минут пушка расстреляла все бывшие при ней снаряды и попыталась уйти, но не успела. Сразу целая батарея накрыла ее позицию. Весь расчет погиб, а от самой пушки остался только ствол, торчащий из земли. Но немецкую пехоту это не спасло и даже не утешило, потому что рота русских пехотинцев провела атаку по дну оврага и мстя за погибших только что товарищей, пленных не брала. Форсировать реку в обратном направлении тоже никто не сумел.

Вечером к месту сбора пришел экипаж второго броневика. Пешком. Злой как черт Клим сообщил, что германский снаряд опять попал в них, но на этот раз в переднее колесо. Поскольку за наши окопы не совались, как и было оговорено, и весь экипаж цел, то оружие и боеприпасы уволокли все. Немцы же, наученные ночной эвакуацией, обрушили на несчастный броневичок град снарядов, пока не оставили от него кривенькую и горелую коробку.

— Невезучий я, видно, — вздохнул Клим.

— Мне бы такое невезение. Всю войну прошел, дважды подбитие машины пережил, ушел со всем имевшимся имуществом и все недоволен, — устало проворчал я в ответ. — Как это немцы вас так ловко подловить смогли?

— Немцы вояки умелые, а случается на войне всякое, — твердо глядя мне в глаза заявил Клим, но потупленные глаза водилы намекали на его ошибку.

— Застряли что ли?

— А хоть бы и застряли! Там все поле перепахано так, что не поймешь где окопы были.

— Да ладно тебе водилу выгораживать. Никто его не винит. Ну я по крайней мере, точно не виню. По уму никого из них еще месяца два в бой пускать нельзя было. Считай и не учились совсем.

После этого дня немецкие атаки стали какие-то вялые и малочисленные. Зато артобстрелы шли непрерывно. Нас уже не дергали, справлялись сами. Я, наконец-то поспал, оружие почистили и смазали, набили все ленты и магазины, а двигателю сделали маленькую профилактику в полевых условиях. Вынесенный Климом пулемет смонтировали на самопальный станок и возили на бричке. В бой на ней нельзя соваться – сметут на раз. Тут куда ни попади, хоть в лошадь, хоть в саму бричку, все одно хана. Ну да ладно, будет маневренная группа огневой поддержки. Надо и второй "Максим" немецкий, который спаркой заменили, станком оснастить. Боец с ручником катался на той же бричке рядом с кучером (или все-таки ездовым его правильно называть, а – не важно). Я правда сперва хотел, их всех на обычную двуколку посадить, пулеметчики встали грудью и не допустили. Оказывается, пулемет в собранном виде на телеге возить нельзя. Тело пулемета тяжелое само по себе, а уж с водой в кожухе и подавно. Крепление же было слабое и от тряски разбивалось. В результате пулемет начинал болтаться на станке во время стрельбы и попасть из него куда-нибудь было невозможно. Меня эта новость поставила в тупик. Тачанка ведь один из главных символов Гражданской войны! Не могли же за год все пулеметы переделать, чтобы они езду переживали. Тут я вспомнил, что на броневиках-то они ездят, значит все дело в самой телеге. На рессорной бричке пулеметчики перевозку одобрили. Как вскоре выяснилось, мангруппа появилась очень вовремя. После четырех дней вялой возни и яростных обстрелов, немцы нашли слабое место. Они ударили на стыке полков, там где Черная речка вытекала из болота. Пройти там мог только пеший, да и то с трудом, но немцы накидали фашин, палок, елок и прошли. Смяли немногочисленные заслоны и попытались ударить во фланг первому батальону, чтобы расширить плацдарм и взять пригодный для переправы войск участок. Но не вышло. Батальон отбил первую атаку, нарыл новых окопов, получил подкрепление и уперся так, что сдвинуть его стало невозможно. Тогда немцы накопившие уже значительные силы на нашем берегу, решили пройти в обход и зайти с тыла сразу к броду. Таким маневром они прорывались по удобной переправе прямо к дороге на станцию, а силы полка попадали в окружение. Резервов в полку не оставалось и ситуация становилась критической. Окопники просто не успевали помешать германской пехоте, да и снять с позиций хотя бы взвод было невозможно. Потери в батальонах были уже серьезными, а немцы начали активно давить с фронта. Спасать положение кроме нас было некому. Один броневик с пехотным прикрытием из трех ездовых и экипажа разбитой "Минервы". Писец подкрался незаметно и стоял рядом, сопя носом в самое ухо.

На дорогу по которой, согласно сообщению, клятые германцы топали к броду мы выехали вдоль того самого оврага. Во-первых так было ближе, а во-вторых у меня был расчет поставить там отсечку для подкрепления и рвануть вдогонку уже ушедшим дальше немцам. За старшего на позициях оставил Клима, естественно. С ним остались все кроме экипажа броневика, то есть ездовые, второй экипаж и десяток пехотинцев выделенных нам в помощь комбатом-3. Больше он дать не мог – самому не хватало. Осматривать позиции и тем более ждать их обустройства не стал. Все равно Клим в этом лучше меня разбирается, а самая большая помощь ему от меня, это скорейшее возвращение.

Первых немцев мы догнали буквально через две минуты. Они нагло перли походной колонной и появление наше застало их врасплох, как, впрочем и нас. Несясь на бешеных почти 30 км в час, мы прошли поворот и чуть не врезались в замыкающих колонну Гансов. Продольный огонь по колонне из пулеметной спарки в упор – страшное дело. Пули пробивали по три-пять человек насквозь и немцы умирали раньше, чем успевали упасть их товарищи, убитые той же пулей раньше. Была бы колонна покороче так бы всех на дороге и положили. Ну а здесь не вышло. Германцы довольно резво сориентировались и ломанулись к лесу. Добежали немногие, но нам хватило и их. Пехотинцы, забежав в лес, тут же залегли и открыли по нам огонь из винтовок. Хорошо еще, что водила мгновенно отреагировал и рванул вперед, объехав трупы по обочине. Стрелять на ходу было невозможно и немцы стали палить бегло. Пули звонко лупили по броне. Что-то сильно ударило в корпус. Глянул, а на животе у кирасы здоровенная вмятина от пули. Попало не только мне. Когда проскочили место погрома, вмятины обнаружились еще и у Ивана, а водиле пуля поцарапала плечо. Второму пулеметчику пуля прошила руку насквозь, но он храбрился и заявил, что может стрелять и дальше.

— Ну теперь ты настоящий Криворучка, — схохмил водила не оборачиваясь. Раненный не обиделся – привык уже, что над его фамилией все время подшучивают. Перевязали на ходу, вроде и правда держится уверенно. Еще две колонны нагнали по пути, но там уже не останавливались. Сходу сметали немцев огнем и колесами за неимением бампера и летели дальше. Разбежавшиеся остатки нас не интересовали. Ловить их по лесу дело долгое да к тому же бесполезное по большому счету. Что эти десяток-другой рассеянных по округе солдат могут сделать? Глобального ничего, а на неглобальные угрозы нам размениваться некогда – товарищи у мостика через овраг ждут. Быстро долетели до позиций второго батальона, убедились, что немцы сюда дойти не успели, предупредили о разбежавшихся по округе Гансах и рванули назад. Сразу, однако, вернуться не получилось. У развилки остановились – показалось Криворучке, что стрельбу слышит. Прислушались – ан нет, не показалось. Стреляли в направлении села, а там и штаб и службы разные и наш сарай. Если немцы это все разгромят, полк практически можно будет считать уничтоженным. Без управления, снабжения, подкреплений и тыла как такового, немцы его быстро разобьют по частям и стойкость пехоты не поможет – просто кончатся сперва боеприпасы, а потом и сама пехота. Так что летели на звуки боя мы, выжимая из двигателя все, что можно и нельзя. Тот натужно выл, но тянул. Успели! Примерно рота германцев пыталась подобраться к околице под огнем пулемета, трех десятков винтовок и даже "Наганов", судя по звуку. Похоже, в обороне участвовали все кто мог стрелять. Наше появление решило исход боя за пару минут. Внезапной атакой с тыла мы опрокинули немцам фланг и согнали их в кучу, благо зацепиться им в чистом поле было не за что. Стоять толпой под перекрестным огнем немцы долго не смогли и сдались. Из села тут же выбежали мастеровые и под руководством аж пяти офицеров принялись обыскивать и вязать руки пленным. Взяли их человек сорок, еще десятка два раненных собрали в поле. Считать их я не стал – ни к чему. Вместо этого подъехал к позициям оборонявшихся тыловиков. Причем вести машину пришлось самому – водитель поймал еще одну пулю и на этот раз серьезно. Знал бы заранее, что броня здесь такая, не крышу со спинкой городил бы, а лоб нарастил и борта. Да что там говорить – задним умом все мы гении.

Встретил меня полковник Петухов лично. Разгоряченный и слегка взъерошенный он выслушал мой доклад, задал пару вопросов о ситуации на дороге и позициях батальонов, объявил нам свое удовольствие и, назвав орлами, ушел заниматься своим основным делом – управлять полком. Нам велел готовиться к продолжению боя и ждать казаков, которые должны подойти с минуты на минуту. По пути к штабу Петухов наорал на связистов, чтобы быстрей шевелились и на мастеровых просто так. Впрочем орал без злобы, скорее даже радостно. Следом за ним ушел и Симоненко. Весь сияющий и бравый, размахивая "Наганом" в левой руке и гордо неся на перевязи правую. У него это был первый бой. Теперь, наверно, "клюкву" долгожданную получит и не будет комплексовать перед другими офицерами. Пока заправлялись и набивали ленты и магазины, к нам подошел Сыпченко.

— Здравия желаю, господин фельдфебель, — грустно поприветствовал он меня.

— И тебе не хворать, а где Огурцов?

— Нет больше нашего маляра, убили его. Первым же выстрелом убили. Правильно вы его в бой не брали. Не место ему там разине такому. Да только человек предполагает, а Бог располагает. Мы его в тыл, а война его и здесь нашла.

— Земля ему пухом, — все дружно перекрестились.

— Когда вы оборону-то организовать успели?

— Полковник наш вояка тертый. Как узнал о прорыве, сразу телефониста к развилке отправил в секрет, а всем кому можно велел оружие приготовить и самим наготове быть. Хорошо, пулемет под рукой оказался, а то бы не отбились.

— О! Кстати, а пулемет-то откуда?

— Как откуда – наш это пулемет, с этого самого броневика.

— Так он же без станка! Или успели сделать уже?

— Да какое там успели. Дырку в колоде проковыряли, вот и весь станок.

— Ловко, я бы не додумался.

Сыпченко неопределенно хмыкнул. То ли сомневаясь в моей несообразительности, то ли гордясь своей соображалкой. Казаки и правда примчались быстро и, разобравшись в ситуации, начали нас подгонять. Сыпченко поехал с нами за водителя. Пулемет оставили на месте. Зато среди трупов германских пехотинцев нарыли ручник. Тот оказался переделкой все того же "Максима". Как он, все-таки, разнообразен и вездесущ этот "Максим". Правда пулемет отдали казакам, с условием возврата. Все теперь к оврагу – наши ждут.

По пути встретили и уничтожили на этот раз полностью остатки двух последних колонн, которые мы разогнали по пути сюда. Выжившие тогда собрались и решили вернуться на соединение со своими, а тут мы опять да еще и с казаками, которые не дали уйти никому. Останавливаться не стал, уж очень было тревожно за Клима с мужиками. Казаки и подчистят и трофеи соберут и догнать успеют.

Что чуйка не просто так вещала, а по делу понял как только увидел позицию Клима. Немцы лезли и спереди и сзади. Видимо остатки первой колонны тоже решили вернуться и увидев бой навалились на наших с тыла.

Германцы нас тоже заметили и быстро отойдя на исходную, залегли и открыли огонь. Ну да мы уже ученые, близко подъезжать не стали, плотность огня спарки позволяла сносить все живое и с трехсот шагов. Пока мы палили, несколько казаков пробрались лесом и открыли огонь во фланг из трех пулеметов сразу. Немцы заметались и попали под сабельную атаку станичников. Те коварно не изрубили Гансов в капусту, а гнали их перед собой пока не перемахнули мост, а мы гнали следом. После моста забрали вправо и поддержали казачью атаку огнем. Долго стрелять не пришлось. Сотня станичников быстро преодолела пространство до врага, сходу опрокинула его и погнала, вырубая отстающих. Мы вернулись к нашим ребятам.

— Мужики, вы живы?

— Живы вроде, — оптимистично отозвались мужики. — Еще немного и хана нам бы пришла.

Тут к нам подъехал есаул.

— Ну что, пехота, заждались нас, небось?

— Так точно, ваше благородие, — без особого энтузиаста согласился Клим.

— Кстати, а откуда у вас еще два пулемета взялись? — влез я.

— На дороге подобрали, — отмахнулся тот.

— Нехорошо чужое брать.

— Что с бою взято, то свято! — есаул был в хорошем настроении и не обиделся на мою наглость, тем более, что погонов он не видел и не зная меня лично, видимо полагал, что я офицер.

— Вот и я про то. Германцев-то на дороге мы положили, значит и пулеметы наши.

— Да куда тебе столько пулеметов?! — есаул аж задохнулся от возмущения и жадности.

— Пулеметов много не бывает, а законному трофею всегда место найдется.

После непродолжительного спора решили создать группу огневой поддержки. Раненых на телеге отправили в госпиталь, а группа поддержки погрузилась на оставшийся транспорт. Станкач и "Мадсен" на бричку, а свежие трофеи на телегу. Тут вернулась сотня и мы двинулись вперед.

Мы неспешно продвигались вперед. Неспешно потому, что впереди шла разведка казаков. Пока Сыпченко рулил, остальные члены экипажа готовились к бою. Криворучко набивал магазины ленты, а мы с Иваном откручивали болты крепления водительской спинки. Это Сыпченко, выслушав мои вздохи о неправильной модернизации броневиков сходу внес предложение по исправлению ошибок и прихватил с собой инструмент. Спинку собирались перекинуть на лоб, а крышу на борт. Правда на какой борт еще не решили. Поскольку вывешивать предполагалось на проволоке, то был вариант перекидывать экран по обстановке. Когда прибежал посыльный от разведчиков, спинка и частично крыша были спешно откручены и мы пытались на ходу попасть проволокой в дырку от болта. Получалось не очень, точнее не получалось вообще, так что остановке мы искренне обрадовались. Правда она вышла короткой – сразу же пришлось искать укрытие. Заехав за куст и обложив машину большими ветками, мы наконец-то смогли закрепить экран. Правда он закрывал смотровую щель, но поскольку огонь предполагалось вести с места, то недовольство Сыпченко было сперва проигнорировано, а потом нейтрализовано предложением придумать способ быстрого обустройства щели в экране. Ага, не на того нарвались. Механик наш гениальный даже думать не стал.

— Быстро можно только пулями дырок наделать.

— Значит так… Криворучко! Как только немцев опрокинем, приставляй ствол к щели и высаживай остатки магазина. Только не в точку, а в линию. Понял?

— Чего ж не понять, только как бы рикошетом не убило кого, — пожал тот плечами.

— И то правда. Тогда быстро откручиваем оставшиеся болты и снимаем крышу – ей прикроемся от рикошетов. Сыпченко, вылезай оттуда.

Коварные тевтоны появились раньше, чем мы взялись за ключ. Пришлось замереть и ждать сигнала. Место для засады есаул выбрал для меня неожиданное – на краю пастбища. Логика была проста – мы укрыты в зарослях, а они на открытом и ровном месте. Хочешь стреляй, хочешь с саблей за ними гоняйся на коне. Колонна пехоты бодро топала нам навстречу, пока не пересекла невидимую черту, отделявшую ее от истребления. Как только это произошло, есаул стукнул кулаком по борту и негромко скомандовал: — Давай, пехота, бей немчуру.

Загрохотала спарка, тут же к ней присоединились пулеметы группы поддержки. Слушать пулеметную стрельбу, когда дульный срез находится прямо возле уха – удовольствие для мазохиста, поэтому я многоопытно заранее встал у заднего борта. Отсюда было достаточно хорошо видно происходящее. С этой дистанции разгром колоны выглядел совсем не страшно. Ни крови не видно, ни предсмертных хрипов не слышно, только фигурки в серой униформе валятся как доминошки. Совсем на бой не похоже – то ли шутер компьютерный, то ли просто работа. Даже Сыпченко с первым же выстрелом начавший активно работать ключом смотрелся вполне естественно. Долго пальба не продолжалась. Очень скоро немцы либо упали сраженными, либо залегли. Несколько человек сдуру побежавших назад были разве что не в клочья порваны – столько пулеметов по ним ударило сразу.

Есаул, до сих пор стоявший рядом и радостно матерившийся взлетел на коня и, лихо свистнув своим, рванул вперед. За ним с криками и улюлюканьем понеслась вся сотня. Вот как это им удается? Вроде и не так много их тут, а все равно получается вполне себе впечатляющая лава. Отстреливаться от них лежа в поле было безумием, все равно долетят и изрубят в куски. Немцы это, похоже, тоже поняли, а может и опыт имели, в любом случае побежали практически сразу. Кувырнулась одна лошадь, вторая, а потом стрельба прекратилась и германские пехотинцы вскочили и побежали назад. Безнадежно. Казаки догнали и порубили всех. Назад возвращались уже неторопливым шагом, вглядываясь в тела убитых. Когда подъехали к свалке тел на дороге проявились умные немцы. Они просто встали с поднятыми руками. Казаки их сноровисто повязали и рассыпались, пинками переворачивая тела и что-то подбирая.

— Готово! — это Сыпченко кряхтя вылез из водительской ниши. Сделать щель сразу правда не получилось – на поле суетились собирающие трофеи казаки. Чуток поругавшись, Сыпченко, приподнимаясь, чтобы выглянуть наружу, вывел броневик на дорогу и повернул вправо, где народу было меньше – только пара станичников шмонали труп офицера.

— Мужики, отойдите – мы сейчас стрелять тут будем, — крикнул им я.

— Сам ты мужик, а мы казаки! — возмутились те в ответ.

— Да хоть графья, все равно отойдите! Пулям все едино в ком дырки делать.

Обиженные казаки-немужики отходить не стали, а решительно пошли к нам. Драку не допустил есаул. Подлетев на коне он тоже поинтересовался кто посмел назвать казаков мужиками и по какому праву.

— А по какому праву вы нас пехотой обозвали? — нашелся я.

Есаул крякнул, и повертев головой сменил тему

— Зачем стрелять собрались?

Выслушав объяснения, махнул своим рукой чтобы отошли и уехал, а мы приступили к модернизации своей бронетехники. Прислонили снятую крышу к пулеметной стойке и столпившись за ней стали смотреть как Криворучко стоя сбоку, приставил свой "Мадсен" к щели и зажмурив один глаз нажал на спуск. Пулемет болтался в его вытянутых руках, но вдоль щели все же двигался исправно. Высадив почти пол-магазина, мастер-щелевик глянул на результат и дал еще одну очередь.

— Ну чё, пойдет? — обернулся он к нам.

Мы все трое сунулись смотреть, но Сыпченко решительно отодвинул всех и внимательно осмотрев щель с крайне недовольным лицом проворчал

— Коряво, ну да ладно. Для новичка сойдет.

Продолжили поход через десять минут. Тележно-пулеметный взвод пополнился двумя ручниками и россыпью германских патронов, а казачьи переметные сумки какими-то одним им ведомыми трофеями. Нам они принесли полный ранец гранат, четыре пары почти новых сапог, еще один ранец, набитый жратвой и четыре фляги со шнапсом. Видимо, из расчета по фляге и паре сапог каждому. Лично мне выделили пистолет и крупный элегантный кинжал. Что досталось остальным пулеметчикам, я проверять не стал. Наверняка то же самое. Раз уж казаки признали наше право на долю в добыче, то вряд ли будут мухлевать – репутация на войне дороже любой добычи, она иногда и жизни стоить может.

Как только тронулись к нам подъехал есаул

— Германца пленного расспросили. Совсем еще зеленый офицерик. Говорит, на берегу их сейчас не больше двух сотен пехоты стоит, так что можно их сбить и прорыв закрыть.

Ого, оперативно, а я даже не знал, что тут кто-то немецкий знает.

— А этот ваш офицерик, случайно не знает, почему германцы не единым кулаком пошли, а поротно? Нелепо это как-то, а германцы не те люди, чтобы на войне глупить.

— Хе-хе. Это они артиллерии нашей испугались. Что резервов у нас тут нет вызнали и атак не опасались, а вот пушки могли их накрыть. Поэтому и растянулись, чтобы не всех сразу. Да только вы им весь план порушили, когда на овраге пулеметы поставили и последнюю роту от всего батальона отсекли. Те, кого мы только что побили как раз этой роте в подмогу и направили. Так что германцы пока даже не догадываются, что их батальон уничтожен, а мы к ним в гости идем.

Есаул прямо светился от предвкушения внезапной атаки на не окопавшегося противника без артиллерии. Небось уже и трофеи в голове подсчитывал, а может и орден примерял.

Немецкие позиции толком рассмотреть не получалось. Место вроде и открытое, но редкие вроде бы кусты ивы торчали то там, то тут и обзору мешали. Сколько там немцем на самом деле и как расположены понять было невозможно. В итоге есаул, поворчав, решил положиться на показания пленного и внезапность. Затягивать тоже не стоило – в любой момент к противнику могли подойти новые силы., может даже прямо сейчас реку форсируют, а может и уже тут сидят. Ни черта не видно.

Пластуны скользнули вперед. По плану они должны были снять часовых и таким образом обеспечить полнейшую внезапность удара. Мне же оставалось возвращаться к себе и ждать начала стрельбы. Броневик оставили довольно далеко, чтобы шум двигателя нас не выдал.

— Ждем, — сообщил я своим, забравшись в кузов. — Гранаты приготовьте. Там кусты повсюду – могут близко подобраться.

Ждать пришлось минут двадцать. Я уже было заскучал, когда грохнул первый выстрел и сразу же загрохотало множество винтовок, затарахтели пулеметы и даже грохнуло несколько слабых взрывов. Сыпченко стойко проигнорировав наше дружное "давай! быстрей! что ты возишься!" тронулся и, набрав скорость, поскакал по неровностям к месту боя. Дороги тут не было, только свежая тропа, натоптанная немцами за сегодня.

— Что-то не похоже это на двести человек, — настороженно прислушиваясь к пальбе забеспокоился Иван.

Все тут же навострили уши

— Точно! Больше там германцев, намного больше, — согласился Криворучко.

— Так… смотрим в оба! Похоже надо теперь казачков вытаскивать из этой свалки. Главное, немцев к себе близко не подпускать!

Сходу вступить в бой не вышло. Наши с немцами сошлись довольно близко и понять где кто среди кустов было невозможно. Хреново. Придется лезть вперед. Опасно, а не лезть нельзя – не поймут ни казаки, ни свои мужики. В животе противно захолодило. Мысленно встряхнул себя за шиворот и зло крикнул

— Сыпченко! Заходи слева и выбирайся впритык, а то свои сектор загораживают! — не знаю есть сейчас такое понятие, как "сектор стрельбы", но вроде все поняли. — Криворучко! Следи, чтобы не подобрались к нам, больше ни на что не отвлекайся! Гранаты наготове держи.

Сам пристегнул к "Маузеру" деревянную кобуру и навалился на борт, высматривая потенциальную засаду. Как же хреново видно, да еще машина болтается как не знаю что.

Между тем, Сыпченко, отчаянно виляя выскочил на фланг перестрелки и встал. Тут же загрохотала спарка. Ручник тоже дал короткую очередь. Я завертел головой. Ага, вон что-то серое мелькает. "Маузер" уперся и пару раз мягко толкнул в плечо. По броне тут же загрохотали пули, будто в камнедробилке сидим. Надеюсь наш перекидной экран спасет и Криворучко никого с другой стороны близко не подпустит.

— Твою мать! — ругнулся Криворучко, ныряя вниз.

— Что там? — спросил я не оборачиваясь

— Хана "Мадсену" – разбил его германец, — ответил пулеметчик, выныривая обратно. — Н-н-на, падла!

Бумкнула первая граната. Я тоже схватил одну и, дернув запал, кинул в подозрительный куст. Тут же нагнулся за новой – смотреть потом будем. Ногу больно дернуло, в корпус уже знакомо стукнуло пулей. Ниже экрана светилось уже с десяток отверстий, и это меньше чем за минуту – пора валить отсюда пока целы. Кинув вторую гранату, огляделся. Немцев и правда было много – грохотало повсюду, пыль и сизоватый дымок стелились среди кустов. Казаки уже отходили, значит и нам пора. Что могли мы сделали, а умирать здесь мне совсем не хочется, особенно зная исход этой войны.

— Сыпченко, давай назад потихоньку.

Потихоньку, потому что стрельбу прекращать нельзя. Я нагнулся к механику и крикнул чуть не в ухо

— Старайся к немцам углом держать, чтобы пули в рикошет уходили!

Тот молча кивнул и стал пробираться задним ходом, следя за моими руками. Я отчаянно размахивал ими стараясь проложить курс среди кустов и кочек.

Жуткий грохот сзади, по спине ударили комья влажной земли. Резко обернувшись, глянул на воронку. Блин, откуда тут пушка?! Не было же! Не смогли немцы ничего кроме ручников протащить через болото.

— Гони, Сыпченко!

Скорость махания руками возросла раз в пять, но Сыпченко панике не поддавался и упорно вел броневик, лишь чуть-чуть прибавив скорость. Умом-то я понимал, что дергаться здесь нельзя – застрянем сразу, но руки сами летали туда-сюда. Хорошо пулеметчикам – они делом заняты. Ваня палит, Криворучко гранаты мечет как заведенный, а мне адреналин только в рукомашестве выжигать можно. Справа поднялся еще один взрыв. Осколки забарабанили по броне, за шиворот залетела земля. С каски что ли осыпалась… Блин, и во рту тоже земля!

Третий выстрел пушки был более метким. Самого взрыва я не услышал, броневик просто толкнуло кормой вперед и все кроме водителя попадали хватаясь за борта. Фух, хорошо, что Криворучко гранату успел кинуть, а не выронил внутрь кузова. Мы еще несколько метров проехали по инерции и медленно завалились набок.

Я выполз из кузова и огляделся. Мотора и капота вообще больше не было. Вместо них полоса вспаханного грунта в два метра и в ее начале воронка. Странно, стрельбы не слышно, только писк противный в ушах. Кто-то толкнул меня в зад. Я оглянулся и увидел Ваню активно машущего руками на свою спарку. Он что-то говорил, но я слышал только писк. Неужели совсем оглох? Мысль эта почему-то не напугала. Иван, похоже просил помочь снять установку. Я попробовал встать, но боль в ноге не позволила. Ну да, точно, меня же на позиции зацепило. Подбежал на четвереньках и встав на колено взялся за станок. Иван ухватился с другой стороны и резким рывком мы сдернули агрегат со стойки. И что дальше? На себе мы его не уволочем – сам тяжелый да еще и щит не снять быстро. Соображал я плохо, поэтому командовать не лез. Мужики мои – солдаты опытные, головы не потеряли и справятся лучше меня. Ваня не подвел. Вскочив, быстро сдернул обе доски с борта и положив их параллельно закантовал установку на них. Получились эрзац-волокуши. Так, а где остальные? Криворучко, закинув на одно плечо ранец с гранатами, палил куда-то из "Нагана". Сыпченко тоже здесь, живой, слава Богу! Только кровь из носа течет.

Между тем Иван закинул на волокуши цинк с патронами и, взявшись за одну доску, неуверенно посмотрел на меня. Я впрягся. Так и поползли: я с Иваном впереди изображаем бурлаков, за нами качающийся Сыпченко придерживает установку, чтобы не свалилась, а сзади с ранцем на плече Криворучко волоком тащил второй цинк. Еще и стрелял в кого-то оборачиваясь.

Полностью в себя пришел уже лесу. Слух вроде вернулся, хотя слышал еще плохо, но это мелочь. Раз уж вернулся, значит не оглох, а острота слуха со временем вернется. Главное, что голова работает нормально. Все-таки героические у меня бойцы. Если бы не контузило, не стал бы установку вытаскивать, приказал бы снять затворы и валить во весь дух, а они вынесли. И пулеметы вынесли и патроны и меня с Сыпченко вывели чуть ли не за руки. Клим свой отряд тоже вывел, потери понес. Двое погибли, ранены были все, но в госпиталь отправили только одного, остальные остались в строю. Больше всего досталось казакам. Немецкие пушки, разбив броневик, перенесли огонь на них. Кусты хоть и перекрывали обзор, но от шрапнели не защищали. От сотни осталось тридцать два активных бойца и ни одного офицера. Посланная разведка смогла пробраться к берегу в стороне от места боя и выяснила что случилось. Немцы довели гать до ума и протащили две легкие пушки. Сейчас через речку сплошным потоком переправлялась пехота и похоже, там скоро соберется целый полк. Вряд ли они опять пойдут поротно. И что мы можем сделать в такой ситуации? Все смотрели на меня. Я теперь старший по званию, мне и решение принимать.

Первой и наверное самой здравой мыслью было послать курьеров куда только можно и уходить, не оглядываясь. Ну что мы можем сделать полку да еще и с артиллерией? Но люди вокруг ждали приказа и по глазам было видно, что ждали приказа как бить врага, а не бежать от него. Нельзя нам было бежать – мы уйдем, первый батальон ударом с двух сторон просто уничтожат, а там и остальных последовательно разгромят. Не поймут ребята "разумного" решения, а мне почему-то вдруг стало очень важно не потерять их уважение. Еще недавно я воспринимал стрельбу и смерть вокруг себя с каким отстраненным не страшным испугом, с каким воспринимаются качественные голливудские ужасы. Первая пуля, пойманная в кирасу как бы ввела меня в реальность происходящего, но я не забоялся стрельбы, как можно было ожидать, а наоборот расхрабрился. Ведь я уже получил первую пулю и ничуть не пострадал от этого. Даже кураж как-то попер! Только кончился он быстро, когда броневичок наш разнесли, а сами мы только благодаря чуду и хладнокровию пулеметчиков живы остались. В долгу я перед ними и остальными тоже. Не мог я теперь себя уронить в их глазах. Не мог и все тут. Такое со мной только в школе было, когда от понимания неизбежности огребания дрожала левая стопа и все внутри сжималось, но прогнуться под старшего на два класса урода и самому выгребать деньги из карманов было хуже смерти. Тогда меня спасло появление завуча. И вот теперь я снова чувствовал такую же тоскливую "обреченность на подвиг" одиннадцатилетнего пацана под взглядами всего класса.

— Остановить мы их не сможем, — начал я. — Значит будем задерживать в меру сил. Сейчас надо послать людей собирать боеприпасы с германцев, которых на дороге положили, в село за нашими патронами послать и предупредить всех, кто рядом о прорыве.

— Это-то понятно, это уже послали из легкораненых, — сообщил казак с одним седым усом и красным пятном на щеке – следами старого ожога. — Где германца-то задерживать будем?

— Везде! Делаем так. Клим, ты берешь все станкачи и готовишь позиции. Ручники делим пополам и двумя группами постоянно нападаем на германцев из засад. С разных сторон, чтобы вертелись как уж на сковородке и не знали куда бежать.

Вроде взбодрились ребята. Начальство имеет план и ложиться костьми пока не зовет.

— Далее… — я задумался, вспоминая все, что доводилось читать о Финской войне. Идею я взял из читаной давным-давно статьи, авторы которой не пожалели красок на крутость финнов и никчемность советского командования. Не знаю, на сколько написанное было правдой, но тогда статья вызывала только раздражение откровенной симпатией к врагам и презрением к своим, хотя кто для газетчиков свой, а кто нет – вопрос особый. Сейчас я пытался выдоить из нее что-нибудь полезное, ведь как не крути, а досталось нам тогда сильно. — Казаки, чтобы засады были эффективны надо будет фланговое охранение по-тихому убирать, если немцы им озаботятся.

— Не впервой, сделаем, — кивнул седоусый.

— В засадах первым делом выбивать офицеров. Пулеметам, естественно, по толпе работать, — задумался. Так, что еще можно сделать? О! Чуть не забыл! — В первой засаде надо пушки подловить. Сами их уничтожить вряд ли получится, а вот расчеты положить с лошадьми и боекомплекты подорвать мы можем. Ну а без пушек, им наши пулеметы дорого обойдутся!

— Сергей Алексеич, тут рядышком полянка на которой мы последнюю роту германцев погромили. За ней бы "Максимки" поставить, — внес предложение Клим.

— За ней, так за ней, — не стал я спорить с опытным товарищем. — Чем ближе начнем, тем больше засад сможем устроить.

Я и сам как-то ободрился – план приобрел реальные черты и даже намекал на возможность успеха без обязательного самопожертвования.

Все засуетились, занялись делом. Для спасенной спарки срочно изготовляли "станок Сыпченко" в виде слегка подтесанного обрубка бревна, положенного на бричку вдоль. Казаки, для которых землекопство было невместно, рассыпались по полю и сноровисто выгребали мертвым подсумки. Солдаты усердно рыли окопы по указке Клима, а сам он вместе с тремя возрастными казаками согласовывал план предстоящего боя. Делалось это в форме почтительного вопрошения моего мнения. Мне оставалось только сидеть с умным видом, кивать одобрительно и не мешать знающим опытным людям решать вопросы. Вообще-то я проходил теоретический курс тактики в армии, но толку с этого было ровным счетом ноль без палочки. Во-первых слушал я тогда нудный бубнеж офицера думая о своем, во-вторых было этих занятий мало и ходя они и были системными, но практически любой 15-летний "эксперт" в интернете мог меня в споре раздавить аргументами, статистикой и примерами на любой вкус и в-третьих тактические схемы и приемы эпохи "градов" и тотальной радиофикации здесь были малополезны. Совещание закончилось минут через двадцать и участники разбежались по своим делам. Мне оставалось только пройтись по готовящимся позициям и все с тем же умным лицом высказать свое одобрение. Ну не помню я, как должен выглядеть правильный окоп. Не рыл я их.

Наконец прибежал посыльный от сторожившего неприятеля секрета, который сообщил о выдвижении немцев и подробно описал порядок следования. Военный совет внимательно выслушал, внес необходимые поправки в план, на этот раз не обращая на меня внимания – не до политесов, и разбежался по местам. Вскоре все затихло, даже мухи над трупами не жужжали, не сезон им уже.

Вот показался головной дозор. Вышли на край поля, осмотрелись и послали одного назад. Вскоре тот вернулся с офицером. В бинокль было видно, что офицер глянул на вал трупов вдоль дороги (с дороги мы их спихнули еще когда к берегу на броневике ехали) и что-то зло скомандовал дозорным. Те вытянулись во фрунт, пролаяли положенные слова и пошли вперед, сумрачно разглядывая мертвых товарищей. Когда появилась голова колонны, дозор уже миновал поле и углубился в лес. Это не опасно, там его казаки уберут без шума и пыли. По крайней мере они меня в этом заверили.

Мы ждали когда немцы дойдут до метки на обочине. Немцы не спешили, откровенно сбавив скорость, когда вступили в коридор из тел.

— Пора, Сергей Алексеич, — шепнул Клим.

Я резко выдохнул и гаркнул

— Огонь!

Два станкача смели голову колонны и отсекли залегших, не давая им отступить. С немецкой стороны раздались свистки и цепочки солдат разбежались в стороны, начиная фронтальную атаку по всем правилам. Сперва трусцой, а потом ползком они начали подбираться к нашей позиции. На том краю поля началась какая-то суета на дороге. Я вскинул бинокль. Точно, пушки выкатывают. Вдруг лошади забились, начали падать и разбегаться люди. На поле атакующие залегли и начали оглядываться. Отсюда стрельбы было не слышно, все звуки наша собственная пальба заглушала, но и так было понятно – первая мобильная группа, сняв охранение подобралась вплотную и шквальным огнем сметала немцев с дороги. Вторая должна ударить чуть дальше, отсекая место боя от подкреплений. Нервно перебирая пальцами, я вжимал бинокль в глаза, пытаясь разглядеть подробности. Живых немцев там похоже не осталось. Вот метнулось какое-то непонятное зеленое пятно и через несколько секунд крышка одного из передков подпрыгнула, а следом и хлопок взрыва долетел до меня.

Это что и все? Почему не сдетонировал боекомплект? Ладно, хрен с ним. Расчеты уничтожены точно. Без них даже если и смогут пехотинцы стрелять не взорвавшись сами, то попадать будут не часто. Впрочем, нам и одного попадания много. Там больше смотреть не на что, а вот на поле еще борьба за жизнь продолжалась. Немцы, обстрелянные и с фронта и с тыла растерялись и действовали кто в лес, кто по дрова. Одни расползались в стороны, другие залегли и пытались отстреливаться, третьи вообще ничего не делали. Такая пассивность объяснялась просто – помня финских кукушек, я предложил спрятаться лучшим стрелкам на деревьях и снайперить в меру сил. Похоже справились они со своей задачей отлично так как ни одного офицерского шлема с знакомым, наверное, всем околышем я не видел. Организовывать вляпавшихся в засаду солдат было некому.

Продержались мы на поляне довольно долго. Только через полчаса после разгрома батареи, ко мне ловко как ящерица подполз седоусый и сообщил

— Все, уходить надо. Германцы нас оттеснили и по лесу поляну обходят. Сколько могли сдерживали их. Пушки разбить не вышло – не взорвался ящик этот их. Бошей побили багато, но если не уйдем сейчас, то поздно будет.

Я кивнул и прокричал команду на отход. Сливки мы и правда сняли хорошо, а вылизывать дочиста нам ни к чему. Нам теперь уйти безнаказанно и победу можно считать чистой. Станкачи поволокли к бричке. Ручники подержали немцев на расстоянии и тоже начали отход. Внезапно бахнула пушка. Снаряд с воем прошел над головами и взорвался далеко впереди, попав в дерево.

— Трубку не выставили лопухи! — прокомментировал кто-то из окопников, усмехнувшись.

— Вот и не жди пока научатся. Валим отсюда, работы еще полно.

Дальше был долгий трудный забег. Легкопулеметные группы вились вокруг врага. Когда находили и делали брешь в охранении, устраивали коротенькую, но жуткую бойню на небольшом участке и спешно убегали. Похоже, бойцы вошли во вкус игры в одни ворота. Главное, чтобы не увлеклись. Еще раз мы смогли их серьезно задержать на переправе через овраг. Даже пушки не помогли. Толку с них без настоящих артиллеристов было не много. Мы постоянно меняли позиции, а реагировали новоявленные пушкари, долго и упорно засыпая шрапнелью уже оставленные позиции. Интересно, когда у них уже снаряды-то кончатся… В итоге немцы перешли овраг далеко в стороне и мы отступили. Оставалась только одна годная для длительного сдерживания позиция перед развилкой. Дальше оставалось только отходить к селу и молиться о павших за Отечество воинах первого батальона, либо наоборот: отходить к броду и молиться за Петухова, мастеровых и прочих обитателей тыла. Оба варианта означали разгром полка. Пора бы уже и резервам появиться. Сколько уже времени прошло с начала прорыва? Больше половины дня, вроде. Ну допустим тогда командование успокоилось после нашего появления, но ведь и сообщение о катастрофической атаке и нашествии целого полка противника ими получено было четыре часа назад. Получено совершенно точно, так как посыльные вернулись с патронами и санитарным фургоном для раненых. Санитары даже рассказали, что к госпиталю тоже пришел один немец и устроил пальбу. К счастью рядом оказались вооруженные офицеры из выздоравливающих и почти сразу его убили. Так что никто не пострадал.

До последней позиции немцы добирались чуть больше часа. Расстояние было не большое, но мы им активно мешали идти. И вот они пришли. Пастбище впереди сразу вызвало у них подозрение. Вперед они не пошли и даже разведку не послали. Вместо этого усилили и без того увеличенные после казачьих происков караулы вокруг и сели ждать, пока не подтянутся все силы. Наконец, хвост колонны втянулся в лагерь и началась суета подготовки. Пушки выкатились на кромку леса и начали палить по месту нашего вероятного нахождения. Пристреливались они долго и совершенно напрасно – нас там не было. Настоящий бой развернулся в лесу. Немцы, наученные прошлыми обходами на этот раз пошли по лесу как на приступ – цепью и в полной готовности к бою. Наши их, конечно, не разочаровали. Обстреливали, отходили, опять обстреливали, но все же враг неуклонно обходил пастбище и продвигался к нашим позициям. Конечно, это все было ожидаемо и даже подготовлен небольшой сюрприз (на небольшом ручейке, который обходившему нас батальону предстояло перейти, стоял трофейный станкач), но все это мелочи. Понятно было, что сильно задержать мы их тут не сможем, если только чуда не случится. И чудо случилось. Как в классическом раннеголливудском вестерне кавалерия из-за холма появилась в последний момент.

Сперва все шло по плану. Немцы, неся потери продвигались, напоролись на засаду станкача и отошли минут на пять для подготовки. Как только повторили попытку и убедились, что станкач все еще на месте, основные силы начали атаку с фронта. Видимо пришли к выводу, что раз станкач стоит у ручья, то на основной позиции его нет. Там куда они пошли его и правда не было. До сих пор здесь кроме пушечной пальбы ничего не происходило, так что немцы еще не поняли, что неверно определили схему нашей обороны. Так что атака была красиво смята фланговым огнем. Как раз перед открытием огня ко мне и подполз незнакомый унтер и убедившись, что я и есть командир, хлопнул по плечу

— Ну все, братец, вы свое дело сделали, теперь мы германцем займемся.

Я огляделся. Повсюду подползали солдаты с карабинами и почему-то с шашками на боку. Справа, метрах в пяти обустраивался еще один унтер-артиллерист с биноклем и полевым телефоном. Да неужто? Унтер что-то забубнил в трубку. Похоже и правда корректировщик. Ну сейчас пойдет жара! Я посигналил ему рукой и громким шепотом сообщил

— Этих в поле оставь, мы их сейчас положим. Там за полем основные силы, туда бейте!

Артиллерист кивнул и опять забубнил глядя в бинокль, а я повернулся к первому унтеру и кровожадно ухмыльнулся.

— Конечно, только сперва напоследок этих покрошим помельче.

Новенький понятливо усмехнулся и уполз, а выждав еще минуту махнул Ивану рукой. Спарка загрохотала, немцы посыпались на землю, а над пушками и основными силами начала рваться шрапнель и калибр у нее, похоже, был серьезный. А ведь могли и раньше накрыть, еще у оврага, так нет, наводчика прислать и уничтожить врага сразу слишком просто, надо обязательно довести ситуацию до грани катастрофы. Ну да ладно, на то она и армия, чтобы простых путей не искать. Все хорошо, что хорошо кончается. Немцев опрокинули везде сразу. В лесу их, штурмующих ручей обошли с флангов и внезапной атакой практически уничтожили, а через поле ломанулись кавалеристы и порубив тех, кто пытался бежать, ворвались в лагерь. Раздалось несколько одиночных выстрелов и вскоре слышно было только победоносное раскатистое "ура". Бой, а точнее погоня, укатилась куда-то вдаль, а на поле встало десятка три самых умных германцев. Они переждали бойню, опасливо помахали платочками и только услышав разрешение поднялись, вытянув вверх руки. Новоприбывшие солдаты принялись обыскивать и сгонять в кучу. Вот и все. Мы победили. Не могли. По всем правилам военной науки не могли, а победили. Стало легко и радостно. Ребята весело переговаривались, шутили. Иван наоборот весь как-то осел и сдулся, повернувшись к пулемету спиной. Заметил мой взгляд и вымученно улыбнулся. Ясно, не надо человека трогать, пусть в себя придет.

Я встал и пошел в поле посмотреть на свои достижения. За мной увязались еще трое солдат и пара казаков. Ничего интересного тут не было, трупы как трупы, но я продолжал бродить среди них. Не потому что нравилось на мертвецов глазеть, нет в этом никакого удовольствия, а просто не мог остановиться и тупо наматывал круги. По полю ходили и другие. Ходили мои ребята, что-то обсуждая и иногда подбирая. Ходили новоприбывшие, это, кстати, оказались драгуны. Эти подбирали раненых немцев и, перевязав, относили к остальным. Я заметил шевеление и повернувшись к санитару крикнул

— Тут еще один живой!

Санитар кивнул и пошел ко мне. Вдруг зашевелившийся немец вскочил и уставился на меня испуганными совершенно круглыми глазами. Попытался что-то сказать, но не смог справится с дрожащей челюстью. Совсем сопляк еще. Винтовку как копье держит, всей пятерней вцепившись в шейку приклада. О существовании спускового крючка он похоже совсем забыл. Мне стало смешно. Спокойно вытянул "Маузер" из кобуры и, весело помахивая им, пошел к немцу. Тот так и стоял трясясь в новенькой, только со склада, еще не обмявшейся по фигуре форме, а штык на винтовке рисовал в воздухе какие-то абстрактные картины. Грохот. Резкий толчок в грудь. Ноги подкосились и я рухнул на колени. Левую ногу пронзила жуткая боль. Блин, я же прямо на штык рухнул. Немчик бросил винтовку и побежал по дороге. Куда это он? Драгун что ли обогнать надеется, дурачок? Так на такой скорости он и улитку не обгонит. Вообще все вокруг стало двигаться как-то замедлено. В ребрах стало горячо. Я приложил руку и удивленно уставился на кровь. Твою же мать, это же он в меня выстрелил. Он же меня убил, похоже. Вот я дурак, расслабился. Тут свет погас и с ним исчезли все ощущения и мысли. Только короткие бессмысленные картинки, когда боль дергала рану. То небо и травинки сена, торчащие откуда-то сбоку, то лицо Клима беззвучно шевелящего губами. Потом опять небо и ощущение покачивания. Потом ничего не было темнота накрыла меня окончательно и очнулся я уже в госпитале.

Впрочем "очнулся" это, наверное громко сказано. Просто открыл глаза и начал фиксировать происходящее вокруг, не понимая смысла виденного и слышанного. Потом понимание пришло, но в тот момент мозг работал простым накопителем картинок и звуков. Койка моя стояла в коридоре, так что видел я довольно много. Бои еще продолжались, наверное, по крайней мере раненые шли потоком и суета вокруг была нешуточная. Профессор взмыленный с тенями под глазами периодически выбегал и ругался с санитарами. Те докладывали об установлении еще скольких-то там палаток, сестры милосердия прибегали с сообщениями о том, что кому-то стало хуже и профессор убегал вмести с ними. В какой-то момент одну из этих сестер, совсем молоденькую, протащили к выходу, а она билась в истерике пока санитар не усыпил ее прижав платок с эфиром к лицу. Туда-сюда сновали санитары, сестры и просто помощники с корзинами окровавленных тряпок, коробками инструментов, какими-то склянками, ведрами и чистыми бинтами. В общем, классический аврал. Мозг, набравшись, видимо, достаточного количества информации тихо ушел в спячку.

Когда я проснулся по-настоящему суета уже улеглась. Где-то стонал раненый, а сестры старались двигаться бесшумно, на ходу наклоняясь к лежащим в койках людям и удостоверяясь, что умирать никто из них пока не собирается. Даже по походкам было видно, что вымотаны они до предела. Наконец очередь дошла и до меня. Сестра милосердия лет тридцати пяти, коренастая, с простонародным лицом увидела, что проснулся. Молча подошла, приложила руку ко лбу, заглянула в глаза и удовлетворенно кивнув своим мыслям спросила хочу ли я есть. Есть не хотелось, только пить. Что и было сразу же исполнено. Вообще странная эта сестра. Раньше я ее тут не видел, иначе запомнил бы. Здешние сестры милосердия к знакомым мне по больницам XXI-го века медсестрам отношения не имеют. Могут только подушку поправить, покормить и судно вынести. Перевязку им уже не доверяли. Эта же явно что-то понимала в медицине на своем деревенском, наверное, уровне. Напоив меня она ушла присматривать за остальными, а я откинулся на тощую подушку и начал вспоминать и анализировать всплывавшие воспоминания. Что палатки пришлось ставить – неудивительно. Госпиталь располагался в помещичьей усадьбе и за вычетом операционной, кабинета профессора, всяких там сестринских и кладовок пространства для койко-мест оставалось совсем мало. Так что мне еще повезло, что хоть и в коридоре, но под нормальной крышей лежу.

Часа через два я таки поел и смог узнать новости. Дело в том, что на меня набрел поручик Иванов.

— А-а-а, Сергей Алексеевич! Вы опять здесь и опять отличились? Наслышан, наслышан о ваших подвигах.

— Приветствую вас, Николай Васильевич! — устало улыбнулся я. Сил после еды не оставалось. — Как ваша нога?

— Как видите, уже лучше, — помахал тот палочкой, заменившей костыль. — Правда поучаствовать в боях не удалось. Опередил меня Норманов. Ну, да это и неудивительно, штабс-капитану повезло больше чем мне – у него ноги целые.

— Это вы случайно, не про того заблудившегося германца?

— Вы уже слышали? Да, про него. Этот дурак вместо того, чтобы просто уйти, принялся палить куда попало, напугал сестру милосердия. Ну а мы с Нормановым как раз пари заключили о том, кто лучше из "Нагана" стреляет и вышли в рощу решить этот спор. Так что подоспел штабс-капитан вовремя. Хорошо еще, что германец так ни в кого и не попал.

— Вот и славно. Какой же сестре повезло на него напороться?

— Елене Павловне, помните ее?

— Это с такими длиннющими рыжими косичками?

— Ага, и вам тоже она в память запала?

— Такую забудешь… — помнить и правда было что. Большими у нее были не только косы. — Кстати, она же вроде рыцарские романы все время читала?

— Что именно она читала, я не интересовался, но что-то, действительно читала постоянно.

— Хе-хе. Теперь по законам жанра, спаситель просто обязан влюбиться в нее и просить руку и сердце. Иначе ее картина мира просто рухнет.

— Действительно, надо будет ему об этом сказать, а то, опасаюсь, что сам он не догадается.

— Скажите, поручик, вы случайно не знаете, что с моими людьми? И что вообще делается?

— Так и знал, что вы обязательно спросите! Солдаты ваши в полном порядке. Можете быть покойны. Тяжелых нет, всем уже оказали помощь и теперь они нежатся в палатках. На фронте ситуация тоже сложилась как нельзя лучше. Благодаря вашим усилиям, прорыв германцев обернулся против них. Драгуны полковника Ерофеева при поддержке артиллерии полностью разгромили тот полк, который вы столь мужественно сдерживали, и смяв силы врага на плацдарме, форсировали реку. После чего свободно прошли в тыл врага по им же построенной гати, — поручик рассказывал с видимым удовольствием, блаженно улыбаясь и подняв глаза к потолку. — Тут надо отметить одну особенность сложившейся ситуации. Дело в том, что все свободные резервы германцы на тот момент уже израсходовали, а силы, подготовленные к наступлению на станцию, они сконцентрировали напротив брода. Так что остановить драгун им было решительно нечем! В итоге Ерофееву удалось совершенно разгромить их тылы и даже захватить две батареи гаубиц. Правда, ни вывезти их на наш берег, ни удержать позиции на том возможности не было, так что пришлось гаубицы уничтожить. А жаль! Честное слово, жаль! Гаубицы у германцев хороши!

Откровенно говоря, удивили вы меня! Не ожидал, что штатский человек может действовать так успешно. Вы точно не служили?

— Понятия не имею.

— Ах, ну да, совсем забыл!

Ага, так я поверил, что он забыл о моей амнезии. Инстинкты разведчика, наверное, покоя не дают.

— Из прочих же новостей, могу сообщить, что скоро должен прибыть санитарный поезд. Всех выздоравливающих отправят в тыл. По слухам – в Санкт-Петербург! — поручик поднял палец обозначая значительность момента. — Наконец-то можно будет провести время более культурно, чем в этом захолустье. Места здесь хоть и замечательные, но вынужденное безделье здесь совершенно невыносимо! Вас, кстати, это тоже касается. Ранение у вас, как я узнавал не опасное, но восстановление требует времени. Так что вы тоже поедете в столицу.

— Ну, фельдфебелю-то особо культурный отдых не грозит.

— Ой, не зарекайтесь, Сергей Алексеевич! Сдается мне, что фельдфебелем вам быть недолго.

— Что, какие-то слухи ходят?

— Да при чем тут слухи! Крест вы заслужили честно, а полковник Петухов в зажимании честно заслуженных наград пока замечен не был! А это у вас ведь уже третий крест, а значит вы можете получить офицерский чин. Я совершенно уверен, что полковник обязательно будет добиваться вашего производства в чин. Тем более, что он вам обязан успехом.

— Кстати, Николай Васильевич, давно хотел узнать. Неужели в армии так мало водителей, что полковнику пришлось вытаскивать из госпиталя незнакомого штатского человека без памяти?

— Ну не так уж и плохо, откровенно говоря. По секрету могу сообщить, — поручик перешел на заговорщицкий шепот, — что генерал хотел захваченные нами броневики использовать в качестве резерва для парирования возможных прорывов, а полковник Петухов страстно желал усилить ими свой участок обороны и даже успел было получить согласие генерала, но командиры других полков тоже просили укрепить их тыл. Так что генерал пришел к решению о переводе их в дивизионный резерв. Полковник же, узнав об этом, сразу заявил, что отряд у него уже сформирован и люди подобраны. Вот и пришлось ему искать водителя без задействования армейских возможностей, а тут как раз вы подвернулись.

— Да уж… не ожидал, что вокруг меня такие интриги плелись.

— Ну, это не единственная интрига вокруг вас… — поручик выдерживал интригующую паузу, явно радуясь возможности поговорить с новым человеком. Наверное в госпитале и правда было скучно.

— И какие же еще заговоры тут плелись? — не стал я его разочаровывать

— Помните те "Мадсены" которые вам выдали на складе? Так вот, спор кому их отдать начался еще до их прибытия. Аргументов у всех батальонных командиров было достаточно и причин предпочесть кого остальным не было. Поэтому Константин Эммануилович схитрил, оставив с носом всех и одновременно всем этими же пулеметами помощь предоставив.

— Ага, а заявить, что пулеметные расчеты уже сформированы и люди подобраны никто из командиров батальонов не решился, видимо?

— Ха-ха-ха! Ну вы и шутник, Сергей Алексеевич!

Поручик веселился от души. Мы говорили еще долго, пока не пришла та самая опытная сестра и не прогнала поручика, заявив, что мне нужен покой и отдых.

Через неделю я, наконец, смог ходить, опираясь на костыль, чему радовался как ребенок конфете. Уж больно мучительно было лежать в коридоре и смотреть на бегающую мимо меня жизнь. Бегали сестры милосердия, бегал профессор и санитары. Бегали в буквальном смысле. Раненых было много и время от времени кому-то становилось хуже и начиналась суета. На передовой бои прекратились, а здесь вовсю шла своя битва со смертью. Периодически санитары выносили умерших, а на их место из палаток приносили другого раненого. Иванов больше не появлялся. Он, как и остальные выздоравливающие, был переведен в войска. Мера была вынужденная – мест не хватало. Постепенно ситуация стабилизировалась и профессор начал не спеша обходить пациентов и обследовать их более основательно. Дошла очередь и до меня. Посидели, поговорили. Спросил о своих, но ничего не узнал – профессор просто не имел понятия кто из – раненых мои. Спросил о состоянии персонала. Тут у меня был умысел – я не был уверен, что бившаяся в истерики сестра милосердия была на самом деле, а не привиделась мне в бреду. Дело в том, что она была незнакомой, а всех местных сестричек я помнил хорошо еще с прошлого посещения этого заведения. Оказалось, не привиделась.

— Устали люди, конечно, очень сильной была нагрузка за последние дни. У новенькой даже нервный срыв случился. Давно такого не было, да уж… — профессор задумался на секунду, вспоминая что-то свое. — А вот в первый год войны обычное дело было, знаете ли. И с ума сходили и руки на себя накладывали девушки, не выдержав ужасов войны. Оно и понятно, к такой войне никто готов не был. Романтические порывы, знаете ли, тогда многих на войну привели…

— Ага, они думали, тут герои будут романтично страдать, а они им подушки поправлять. Может даже о замужестве с героем мечтали… а тут мясо, — настроение у меня было сумрачным.

— Необычная у вас речь, Сергей Алексеевич, — профессор смотрел на меня задумчиво. — Мысль-то не нова, до вас многие это говорили, но вот до сих все использовали слова "кровь", "грязь", "ужас"… А вот чтобы кто-нибудь сказал "мясо" – первый раз слышу. Не в первый раз меня ваши выражения удивляют, знаете ли. Интересно было бы узнать все же о вашем прошлом!

Опа! Почти спалился, а ведь не раз уже на мою лексику внимание обращают.

Профессор к счастью был уставший и тему развивать не стал. Закончил осмотр, расспросил о самочувствии и разрешил понемногу начинать ходить. Наконец-то!

Попытка проведать своих не удалась – к концу коридора я выдохся. Если бы не помощь раненого в руку унтера, обратно до кровати не добрался бы. Теперь лежал, приходил в себя и ждал когда высохнет пот. В таком состоянии меня Сашенька и застала.

— Здравствуйте, Сергей Алексеевич! Вы как всегда, пытались нарушить режим? — начала сходу ехидничать. — Вы только посмотрите в какое состояние вы себя привели!

— Мне профессор разрешил вставать!

— И вы, конечно же, сразу попытались прогуляться к своим любимым броневикам?

— Нет больше у меня броневиков – угробили их фрицы. Так что отряд можно считать расформированным. Машин нет, почти весь личный состав здесь лежит.

— Извините, я не знала, — Сашенька испуганно приложила руку к груди. — Мы тут совсем никаких новостей не знаем. Совершенно не было времени поинтересоваться даже ходом боев.

— Ничего страшного. Это было запланировано, я думаю. Задачу свою отряд выполнил, а людские потери значительно ниже ожидаемых.

— Уверена – это ваша заслуга!

— Нет, это заслуга всех солдат и удачи.

— Все равно, вы будете прекрасным офицером! Вам обязательно надо учиться!

Похоже она просто не подозревала, что кто-то на свете может не мечтать о военной карьере.

— Вы же знаете, Александра Александровна, я даже писать грамотно не могу, — попробовал я отмазаться, но не тут-то было. Если уж женщине какая мысль в голову залетела, то спасения от нее нет.

— Это поправимо! — решительно заявила она с горящими от энтузиазма глазами. — Я сама возьмусь за вашу подготовку! Сейчас на фронте стало довольно тихо и у меня полно свободного времени, так что мы можем заниматься хоть каждый день. Да, точно! Если занятия будут ежедневными, то вы сможете освоить грамматику очень быстро.

Сашенька уже с головой ушла в планирование, но я решил ее немножко остудить.

— Александра Александровна, боюсь ваш отец может отнестись к этой затее крайне неодобрительно.

— Отчего же, папа наоборот всегда радел за распространение грамотности среди солдат.

— Образование солдат вообще это одно, а ежедневные занятия с ОДНИМ солдатом могут быть превратно истолкованы.

— Об этом я не подумала, — Сашенька растерянно посмотрела вокруг. — Папа и правда в этом вопросе несколько… предвзят.

Вообще-то я просто хотел откосить от изучения грамматики, которой осталось существовать не больше года. Есть много более полезных наук, на которые стоит потратить время. Однако, Сашенька была так расстроена крушением своего, наверняка блестящего учебного плана, что я пошел на попятную

— Я думаю, все приличия будут соблюдены, если учеников будет больше одного. Любой предпочтет учебу бессмысленному лежанию в кровати.

— Вы правы, Сергей Николаевич! — судя по радости, она все же не свиданий со мной искала, а правда хотела помочь. — Только надо будет добавить занятия по математике и литературе! Я договорюсь с Валерием Вильгельмовичем об использовании столовой для занятий.

Сашенька убежала одухотворенная новой идеей, а я мысленно посочувствовал профессору. С таким отчеством у него могут возникнуть проблемы. Здесь-то его знают и уважают, а вот где-нибудь в тылу да с не слишком интеллигентной публикой за немецкое происхождение могут и побить. Блин! Забыл Сашеньку озадачить вопросом о своих. Она бы точно все узнала и приветы передала.

Профессор, называть его по имени я как-то не привык, действительно пошел навстречу и через два дня занятия начались. К тому времени я уже мог самостоятельно дойти до столовой и с помощником до сортира во дворе. Как раз там я и встретил Криворучко и наконец смог выяснить все о своих бойцах. Совершенно целым остался только Иван-пулеметчик. Надо будет, кстати, фамилию его узнать, а то неудобно как-то собственных подчиненных не знать. Сыпченко после контузии так до конца и не отошел, мучился головной болью и стал заикаться. Сам Криворучко. вдобавок к первому ранению. успел еще и в ребро пулю поймать – не опасно, но двигаться приходилось плавно и величественно, так как любое неосторожное движение отзывалось острой болью. Клим в последнем бою умудрился вывихнуть ногу, бегая по лесу и страшно ругался на нелепость этой травмы. Погибли Огурцов и еще двое ездовых. Еще в госпитале остались водитель Иванов и пулеметчик из команды Клима, а оставшихся под руководством Демченко после перевязки отправили в расположение. Вообще-то им отлежаться не мешало бы, но нехватка мест вынудила. Ну да ладно, до места их довезли, а в сарае нашем им будет хоть и немного, но лучше, чем в палатке. Расспросив и передав всем приветы и пожелания скорейшего выздоровления, рассказал Криворучко о задуманных уроках и велел передать нашим, чтобы малограмотные или вовсе безграмотные были обязательно. Знать бы еще кто из них грамотный…

Явились на первый урок сам Криворучко и Клим, чем удивил меня весьма сильно. Как-то не думал я, что он себя к малограмотным причисляет – сам видел как он бегло читал письмо из дома и ответ строчил.

Сашенька старательно скрывала волнение и старалась держаться как можно солиднее, явно подражая кому-то из своих учителей. Всего учеников было человек двадцать. Сашенька, а точнее учитель Александра Александровна разделила класс на две части: совсем безграмотных и малограмотных и озадачив малограмотных сочинением на тему "утро в лесу", плотно занялась с остальными азбукой. Слушали внимательно, буквы выводили старательно, чай взрослые люди и силой никого не гнали, сами захотели учиться. В конце урока она собрала сочинения и не глядя положила на край стола. Нужны они были ей, наверное, чтобы выявить уровень грамотности. Вторым уроком была математика, которая меня изрядно напугала. Нет, никакой зауми с интегралами там не было, но вот то, что предлагалось для устного счета меня несколько шокировало. Видимо, я был слишком испорчен калькулятором. Однако, вспотев от ужаса и напряжения извилин, таки справился не хуже других. Третьим уроком стала литература. Сашенька читала нам Пушкина. Красиво читала, с выражением и очень прочувствованно. Сразу было видно, что стихи эти она сама любит. Даже я заслушался, а уж неизбалованные различными шоу солдаты и вовсе жадно ловили каждое слово.

Собственно на этом первый день занятий и закончился. Мы, кто сам, кто с помощью подтянувшихся к назначенному времени санитаров выползли наружу и не меньше часа еще обсуждали уроки и саму учительницу. Клим признался, что в учении не нуждается, а явился из опытности. В госпитале он лежал не впервые и как это может быть скучно знал не понаслышке. В общем, день удался.

Так мое лечение и продолжалось дальше. Учеба дальше шла довольно интенсивно. Занятия со второго дня стали длительными и занимали все время от обеда до ужина. Впрочем, никто не жаловался. Порой даже офицеры забредали к нам "освежить подзабытые знания". Сидели тихонько сзади, никому не мешая и с умным видом глазели на учительницу. Подтягивались они обычно на уроки литературы, в надежде на очередную декламацию. Других развлечений в госпитале не было.

Обещанный санитарный поезд действительно прибыл и туда даже переправили выздоравливающих из тех, кого ранее выпроводили в расположение батальонов. Остальные почему-то оставались на местах да и сам поезд никуда ехать не спешил. Народ лениво судачил об этом, выдвигая разные гипотезы, а я полностью сосредоточился на учебе – переучиваться на новую грамматику оказалось неожиданно трудно. Да и Сашенька немилосердно подкидывала мне "домашку", предварительно вручив учебник из своих запасов. Зачем она притащила их с собой на фронт осталось для меня тайной покрытой мраком. Наверное, сама не успела отойти от учебы и расстаться с учебником ей было просто страшно – вдруг контрольная, а готовиться не по чему.

Так сражаясь с ятями и фетами, я не сразу заметил нездоровую суету в госпитале. Она началась молча и как-то исподволь. Отправлялись в поезд лишние пациенты, выносился какой-то хлам, профессор прошелся по всем помещениям и надавал кучу указаний. К чему-то явно готовились, но к чему – не говорили. Слухи это породило самые разные и обсуждали их горячо и азартно. Я для себя вывод сделал однозначный – готовится посещение госпиталя каким-то важным чином. Возможно командующий фронтом даже будет, а может и набег каких-то сливок общества из элитных гражданских. Как я понял из разговоров и газет это нынче модно. Ездили по госпиталям и весьма высокопоставленные особы и их супруги. Даже какие-то великие княжны наведывались, а уж графини и просто княгини отмечались в светско-патриотической хронике чуть ли не каждый день. До нашего госпиталя, правда, эта мода пока никого, кроме местных жертвователей не доводила, но похоже на этот раз посещения аристократии не миновать. Собственно к этой мысли склонялись и другие спорщики, а споры шли о том, кто именно нас посетит. Вычислить это пытались по тонким приметам подготовки мне лично совершенно не ведомым. Да мне, в принципе, было без разницы кто приедет. Ну разве что поглазеть на настоящую графиню было любопытно.

Настроения резко изменились, когда в госпитале появился Полковник. Его имя осталось неизвестным, равно как и его должность. Он долго сидел в кабинете профессора, а по слухам посещал и генерала. Потом он ходил по палатам и вел задушевные беседы с некоторыми раненными, причем умудрился, вопреки приличиям и уставу, ни разу не представиться. Был этот полковник странным. Ходил бесшумно, манеру общения держал задушевно-панибратскую и нервировало это всех до жути. Я лично так и не понял, кого он мне напоминал больше, замполита или особиста. После каждого разговора, выйдя из палаты или, в моем случае свернув за угол, он делал пометки в блокноте. Поскольку все помещения были забиты людьми, каждый раз за этой процедурой наблюдало несколько человек. По госпиталю поползли шепотки. Штабс-капитан Норманов и вовсе заявил, что однажды ему довелось пережить посещение императора, но ничего подобного он не помнит.

На следующий день Полковник пропал, но санитары сообщили, что он опять был у генерала. В госпитале же началась странная суматоха. В тот же день большую часть пациентов отправили в поезд, а из поезда привезли несколько раненых обратно. К вечеру прибыл портной из городка и сообщив, что по просьбе генерала будет строить новые мундиры пострадавшим за Отечество героям, снял мерки с этих героев. Правда, не со всех, а только с избранных по списку принесенным портным с собой.

Само собой, это породило новый взрыв споров и пересудов. Заметил я и новое в солдатских и офицерских спорах – люди совершенно перестали упоминать царя. Интересоваться политикой, вообще-то было запрещено, но Николаю косточки перемывали каждый в своем кругу регулярно. Недовольны им были все. Офицеры ругали за слабость и потворство казнокрадам и смутьянам. Солдаты – за царицу-шпионку и войну вообще. Тут же как отрубило. Напряжение и интрига зрели, пока я по недомыслию не высказал вслух то, о чем все остальные догадывались.

Слушая очередной спор о новых мундирах, я ляпнул

— По-моему просто готовятся к торжественному награждению отличившихся в последних боях, а судя по масштабу подготовки награждать будет сам император.

На меня уставились как на дурака. Потом один унтер по секрету объяснил мне, что вслух о награждениях такого уровня лучше не говорить, чтобы не сглазить. Я проникся значимостью предстоящего события и впредь молчал как Герасим.

Портной проявил чудеса производительности, построив за два дня больше трех десятков мундиров. Хотя, скорее всего, там целая команда работала. Впрочем, какая разница, если мундиры были хороши даже, по мнению самого привередливого из обитателей госпиталя – капитана Швартца. Он был столичным жителем из весьма обеспеченной семьи и только какая-то мутная история помешала ему попасть в гвардию. Другие офицеры его не любили за нелепую снисходительность в общении, но к его мнению о модных тенденциях прислушивались.

Мне мундир тоже достался, причем уже с погонами подпрапощика. Окружающие тут же начали поздравлять, но от традиционной проставки я отвертелся, сославшись на отсутствие официального приказа. Чтобы не выглядеть нелепо, мундир я решил немного поносить. Так и чувствуешь себя в обжитой одежде увереннее и сидеть она начинает как-то естественнее. Собственно в новой форме красовались почти все удостоившиеся. Мне даже сделали замечание за то, что награды сразу не повесил. Все новомундирники ходили выпятив грудь в ожидании, теперь уж неминуемых наград, а кто не мог ходить, пытались выпячивать грудь лежа или сидя. Вечером, по дороге к сортиру, я даже заметил одного из молодых офицеров, отрабатывающего строевые приемы в укромном уголке. Сделал вид, что не заметил. Парню всего девятнадцать и смущается он и так регулярно.

И вот великий день настал! Прибывший генерал в сопровождении профессора, обошел палаты и сообщил о предстоящей великой чести за два часа до появления государя. Большинство сразу бросилось проверять уже давно проверенное и перепроверенное, некоторые демонстративно равнодушно продолжали заниматься своими делами, но все равно было заметно, что тоже ждут.

Император проявил королевскую вежливость, прибыв строго в назначенное время.

По коридору пробежала молоденькая сестра милосердия и с восторженным испугом пропищала.

— Идет, идет, государь идет! Сам!

— А то бы не догадались, что не несут, — буркнул я себе под нос и на всякий случай осмотрел идеально сидящий мундир. Вроде придраться не к чему, а то царь-то может и не заметит, а вот свои отцы-командиры в порошок сотрут.

Все сестрички дружно прилипли к окнам, а офицеры сдували невидимые пылинки и расправляли несуществующие складки. Как к императору ни относись, но выглядеть неподобающе недопустимо. Даже намек на недостаточную бравость или того хуже, неряшливость, ставит под вопрос честь не только самого офицера, но полка.

Для пущего порядка всех раненых героев поделили на лежачих и стоячих, чтобы каждая палата приветствовала Государя Всея Руси единым строем, пусть даже это строй коек. Лежачим вообще проще, строиться не надо, прихорашиваться тоже не надо. Лежи себе да лицо героически-верноподданное делай. Даже награды им вешают не на грудь, а на одеяло. Мы сидели в ожидании своей очереди и прислушивались к дружному реву приветствий, доносящимся через двери. Вот проорали в третий раз, значит следующая палата – наша.

Встали, отдернули френчи и не спеша выстроились. Могли бы и в халатах встречать, как это и положено традицией, но новенькая форма манила. Вот и решили встречать при полном параде. Ждем. Вот дверь распахивается и входит он – Его Императорское Величество, Хозяин Земли Русской, Царь Всея Руси, Король Польский, Эмир Бухарский и много-много всего еще, что я мог обозначить только словом "прочая". Ну не знал я титула не то что целиком, а вообще никак.

— Здравствуйте, господа! — проникновенно произнес Николай, оглядев наш куцый строй.

— Здрав-ав-ав-ав-во! — рявкнули мы в ответ и продолжили строго по уставу есть начальство глазами.

— Благодарю вас за верную службу Отечеству, ради которого все мы живота не жалеем!

— Рады стараться, Ваше Императорское Величество!

Появившийся из ниоткуда Полковник по очереди представлял нас государю, а я старался не рассмеяться. А все память проклятая! Очень уж живо представилось как Николай каждому жмет руку и говорит – "очень приятно, царь! Царь, очень приятно!". Наконец очередь дошла до меня и тут Полковник удивил.

— А это живое воплощение жертвенного порыва всего русского народа, поднявшегося на борьбу с темными силами ополчившимися на наше Отечество!

Далее последовал рассказ о моих подвигах, да так талантливо поданный, что мне захотелось непременно познакомиться с этим героем из эпоса, пожать ему руку и после этого больше никогда уже не мыть свою. Вроде и не соврал полковник ни разу, но я совершенно не мог соотнести эту эпопею с собой. Император слушал и изумленно смотрел на меня круглыми глазами. Я и сам в шоке был от собственного героизма.

— Я знал, что час великого испытания народ русский не останется в стороне и сплотится в любви к Отечеству! — глаза Николая увлажнились. По вдохновению он толкнул целую речь полную патриотизма, религиозной веры в победу и легким флером мистики. Было видно, что это не позерство, а искренняя убежденность в своих словах. В конце речи повисла тишина. Все были впечатлены! Потом тишина взорвалась словами горячего одобрения свиты и Николай как-то обмяк. Похоже, накал речи его эмоционально истощил.

Наконец пришло время награждений. Полковник кратко описывал подвиг награждаемого, а Николай лично навешивал награду. В процессе награждения он пришел в себя, взбодрился и даже стал более энергичен, чем в момент своего появления. Похоже, внезапно явленный пример патриотизма его вдохновил и зарядил уверенностью в будущем. Когда настал мой черед, царь не стал слушать, а просто потребовал Георгия и навесив мне его на грудь, заявил

— Поздравляю вас, Сергей Алексеевич, чином прапорщика! Служите так же верно и истово как служили Отечеству до сих пор!

Дальше разговор пошел спокойней. Император расспрашивал о прошедших боях, выразил свое удовольствие и рассказал нам, как много эта блистательная победа значит для Отечества и для него лично. С привязкой к недавно завершившемуся Брусиловскому Прорыву, наша локальная, вообще-то, победа превращалась в его воображении в Коренной Перелом всего хода войны.

— Верю, что не оскудеет героями Земля Русская! И вы все, господа, эту мою веру укрепляете своими свершениями!

С этим он и удалился. Тихо переговариваясь, свита, наконец, преодолела узость двери и покинула палату. Генерал Н. уходя, бодро мне подмигнул, а остальные величественно покивали. Все, можно выдохнуть.

— Земля, понимаешь, не оскудеет… — ворчливо вздохнул я себе под нос. Вот вроде и красиво сказал, но как-то напоминало это известное "бабы нарожают". Хотя, наверное, нагнетаю я, просто некоторый эльфизм Николая раздражал, особенно когда знаешь, чем все кончится. Николай явно жалел всех пострадавших в боях, просто не понимал он, похоже, что война эта солдатам обрыдла. Смысла ее они не понимают и защитниками Отечества себя не ощущают. Натуральный инопланетянин! Остальные если и услышали мое ворчание, то виду не подали. Просто подошли и поздравили, по очереди пожимая руку.

Весь остаток дня я отбивался от восторженных сестер милосердия и любопытных офицеров. Все желали непременно услышать от меня лично, что сказал государь и как он это сказал. Не атаковала меня только Саша, ее вообще было нигде не видно.

Утром на бричке приехали мои ребята – все кто был более-менее целым. Поздравили, отдали баул с моими вещами и остались ждать. Дело в том, что внезапно в палату влетел санитар и сообщил, что сегодня всех отправляют на санитарном поезде в тыл. Профессор, увидев рессорную бричку, просил задержаться и помочь с доставкой раненых на поезд. Посидели хорошо. Вся палата с удовольствием послушала новости полка. Я расспросил о раненых из нашего отряда. Оказалось, все уже в поезде, ждут отправки.

Отправку задержал звонок со станции. Оказалось, что император по вдохновению решил посетить и поезд. Так что посадка началась только к вечеру. Прошла немного суетно, все хотели устроиться до темноты.

Мне досталось довольно приличное место почти в центре вагона на верхней койке. Устройство вагона отличалось от привычных плацкартных. Все места были боковушками. Двухъярусные койки стояли вдоль стен, оставляя широкий проход посередине, что было понятно – тут и носилки таскать и санитары, если что, расположатся с комфортом. Довольно большая свободная площадка оставалась и в начале вагона. Там располагался титан и столик.

С соседями тоже повезло, никто не орал и не стонал сутки напролет, не скрипел зубами, возвращаясь во сне в бой. Кто-то обсуждал недавнее посещение императора, новенькие и старожилы обменивались рассказами о том, как это происходило в госпитале и в поезде. Кто-то был безучастен к окружающей суете, кто-то вслух мечтал о веселье в Питере. Новенькие обустраивались, расспрашивали о качестве готовки в поездной кухне, красоте сестер милосердия и строгости докторов. В общем, все обычно и ожидаемо.

Договорился со своими, чтобы принесли парашюты. Огурцов был одиноким сиротой, а вот у погибшего пулеметчика была семья. Парашюты решил отправить ей с оказией или почтой. Ребята горячо поддержали идею. Думаю, и остальные поддержат, что важно – это было общеотрядное имущество.

Последним сюрпризом этого дня стало соседство с поручиком Ивановым. Поездка обещала быть не скучной.

Хотя я и беспокоился, но мужики не подвели. Утром примчались с парашютами и еще каким-то мешком для вдовы в довесок. С ними же мне по случаю передали конверт с предписанием по излечению, направиться в авто-пулеметную школу. Все требуемые документы были еще два дня назад переданы начальнику поезда. Так что на фронт этой войны я уже, по всей видимости, вернуться не успею. Ну и не очень-то и хотелось. Раздались крики проводников, требующие от посторонних освободить вагоны. Мужики поспешно простились, но успели сообщить мне, где лежит остальная команда. Вот и славно, не придется бродить по всему поезду в поисках.

По вагону пробежала пара сестер, загоняя всех излишне активных в койки, раздался гудок и поезд тронулся. Мимо окна проползали станционные постройки, потом ускоряясь, пошли домики местного населения, огороды, поля. Наконец, замелькали леса, безымянные для меня реки, дороги. Обычный русский пейзаж. Сто лет пройдет, а он останется таким же. Появятся, конечно, приметы времени, вроде линий ЛЭП, исчезнут разлетающиеся в вихре поезда облака паровозного дыма, но общее ощущение бескрайности простора и безвременья перестука колес, это похоже, навсегда.

Я смотрел в окно и думал о своей странной судьбе. Впереди были революции и войны, светлые подвиги и омерзительные подлости, разруха и великие стройки. И во всем этом мне предстоит жить, бороться и выбирать свой путь. Внезапно, мой взгляд уперся в обручальное кольцо. Я задумчиво покрутил его. Что ж, как бы ни были дороги и светлы воспоминания о прошлой жизни, пора начинать жить новой и строить новое будущее. Решительно сняв кольцо, я перекинул его на левую руку. Прошлое уходит, но не забудется, а в моей жизни началась новая глава.

Иванов подловил меня при возвращении из туалета.

— Вижу, Сергей Алексеевич, вы сочли свой долг выплаченным?

— В смысле? — удивился я.

— Кольцо. Вы ведь пробирались на фронт чтобы поквитаться за смерть своей супруги. Ну и, судя по тому, что только теперь надели кольцо как вдовец, счет можно считать закрытым?

— Возможно. Вы мое прошлое лучше меня знаете, Николай Васильевич. Откровенно говоря, мне странно осознавать себя вдовцом женщины, которую я совершенно не помню. Что до кольца, то дело не счете, про который я также не помню, а просто пора. Думаю, я просто цеплялся за детали не известного мне прошлого в надежде вернуть его, но теперь уже надо принять реальность как она есть и жить дальше.

— Ах, ну да, ну да, — закивал поручик. — Все время забываю, знаете ли, о вашей амнезии. Вы совершенно правы – раз уж прошлое потеряно, то надо начинать жить по новой.

Ага, так я и поверил в вашу забывчивость. Вот ведь неугомонный, все подловить пытается.

— Позвольте не согласиться с вами, — раздалось от кучки офицеров возле кровати неходячего капитана. — Этот рубеж гораздо выгоднее для закрепления.

Эту игру им подкинул Иванов, когда рассказал, что никаких резервов у немцев на участке недавних боев не оставалось и еще один полк, брошенный в прорыв, мог уничтожить остатки дивизии противника. Сказал он это сожалея об уничтоженных трофейных гаубицах. Теперь же офицеры, добыв где-то совершенно гражданского вида карту просчитывали натуральную альтернативную историю. Воронка прорыва затягивала в себя новые полки и дивизии, обрушая германский фронт.

— Они там еще Берлин не берут? — сменил я тему, оглянувшись на прожектеров.

— Нет, пока только окружают германские войска на рижском направлении, — улыбнулся поручик.

— Скажите, Николай Васильевич, а почему вы до сих пор поручик? Вы же, если не ошибаюсь, чуть не с первого дня на войне. Да и в поиски ходить вам явно не по чину.

Иванов усмехнулся и неопределенно поведя в воздухе рукой, ответил

— Так всем спокойней, знаете ли. Когда я и начальство разделены линией фронта, у каждой из сторон меньше неприятностей.

Вот ведь туману напустил. Поговорив с поручиком, я решил проведать, наконец, своих. В госпитале не успел, так хоть здесь надо, а то потом может уже и не получится.

Накинув свою кожанку – на переходах между вагонов можно было легко простудиться, я поковылял по поезду. Похоже, я погорячился. Идти с костылем по качающимся вагонам было трудно. Хорошо еще, что поезд шел неспешно и качало не сильно. В каждом вагоне меня пытались завернуть обратно, но шел упорно как ледокол к северному полюсу, благо силу применить никто не решился.

Наконец, добрел до нужного вагона. Огляделся и сразу наткнулся на удивленные глаза Клима. Тут же увидел и остальных. Не знаю как им это удалось, но ехали они все вместе.

— Здравия желаю, ваше благородие! — обрадовались мужики.

Ишь ты, уже знают, оказывается. Все-таки, новости в армии распространяются быстрее скорости звука.

— Да ладно вам, ребята. Давайте уж как раньше по именам называться.

С мужиками просидел долго. Втихаря помянули припасенным спиртом павших, загородившись от медперсонала спинами. Те делали вид, что не замечают. Спросил не будет ли неприятностей у них из за этого. Мужики улыбнувшись шепнули, что спирта от броневиков припасли много и как-нибудь разберутся. Не пил только Сыпченко – ему после контузии было нельзя. Голова у механика уже почти не болела, но заикой, похоже, останется навсегда.

— Хороший человек был Терентий. С понятием. Хоть и был к спирту слаб, а проникся и не лез.

— О чем это ты, — удивился я.

— А ты, Сергей Алексеич, что думал. Раз сказал: "спирт не трогать" и все? — ехидно глянул на меня Клим, — пришлось внушение сделать по-первости. Ну да народ у нас подобрался правильный, сами потом разобрались что к чему и не лезли уже.

— А не доложил почему?

— А зачем? У тебя и так забот хватало. Мы же видели, что ты о нас заботишься, для сохранности нашей стараешься. Чего мелкими заботами голову забивать хорошему человеку.

Обсудили возможности передать вдове пулеметчика посылку. Мужики сообщили, что уже нашли вчистую списанного по потере ноги земляка, которому можно доверить ценный груз. Правда, надо было и ему помощь оказать, а то, мол, не по-людски. Спорить не стал, им виднее как надежней и правильнее.

Добраться до своего места Клим подрядил мне в помощь санитара. Его тут, похоже, уважали и шли навстречу. Не знаю, из уважения или запасы спирта влияли. Хотя спирта-то у медиков своего должно хватать. Впрочем, это меня уже не касается.

Шел поезд медленно. Часто надолго вставали на каких-то захолустных станциях и ждали то паровоза, то пока пути освободятся. Я старался времени зря не терять. Занимался по Сашиным учебникам, часто уходил к солдатам и слушал истории из жизни. Это было даже важнее учебы. Мне в этом мире жить и надо понимать здешние реалии и узкие места.

По мере складывания у меня цельной и все более подробной картины жизни империи, революция пугала все меньше. Да, Гражданская война, белый и красный террор – жуть страшная, но если оставить все как есть, то катастрофа случится чуть позже и будет еще страшнее. Проблем было бесконечное количество и все они были переплетены в одну глобальную систему упадка и гниения. Про сельское хозяйство даже думать было страшно, особенно если имеешь некоторые представления о том каким оно должно быть. Я такие представления получил в армии.

Когда я проходил срочку, у нас в рембригаде был один интересный парень. Технику чинил любую. Он был фермерским сыном и во всяких тракторах-комбайнах копался чуть не с пеленок, а техника у его отца была в основном древняя, особенно поначалу. В итоге, попав в армию этот пейзанин уже мог творить технические чудеса не хуже большинства святых. Тут тебе и воскрешение БТР наложением рук и краткого магического заклинания и превращения мусора в отсутствующие на складе детали. Так что парень имел авторитет, подкрепленный к тому же немалой физической силой и регулярными продуктовыми посылками от отца. Не то чтобы нас плохо кормили, но домашние сало и колбаска со столовской едой сравнивать смешно и даже кощунственно.

И вот однажды этот гений ремонта хвастал успешностью своего хозяйства, а ребята его подкололи

— Если у вас все так здорово получалось, то что же от армии не отмазался?

В ответ были названы три причины:

1. Он сам хотел в служить. Потому как и ферма и райцентр уже обрыдли и мир посмотреть захотелось.

На это все дружно разоржались и даже порекомендовали пару мест откуда окружающий военный городок мир был виден наиболее далеко.

2. Перед призывом он был отчислен из сельскохозяйственной академии с первого курса и отец рассвирепел.

3. Денег для отмазывания не оказалось, так как незадолго до того, отец, уверенный, что сын успешно учится, прикупил по случаю новый комбайн. По дешевке, практически даром, за пять миллионов.

Вот тут мы в осадок и выпали. Мысль о том, что простой крестьянин, ну ладно, не простой, а продвинутый, имеет заначку ценой в трехкомнатную квартиру, нас сразила наповал. Мы еще долго выпытывали у парня подробности фермерской жизни. Я долго размышлял не стать ли и мне фермером, но наслушавшись о проблемах и подводных камнях этого дела и особенно о тяжелейшем начальном периоде, не решился. Тем более, что как оказалось, большинство фермеров успешно разоряются и влезают в долги. Тем не менее какое-то представление о сельском хозяйстве я получить успел.

Теперь же я слушал рассказы о том, как российские крестьяне пытаются прокормиться с лоскутка, а точнее с нескольких микролоскутков земли и приходил в ужас. Дело было не только в ничтожных размерах участков и их разделенности. Там и земля истощена была до предела и методы обработки из каменного века. Так что выживали люди по большей части отхожим промыслом и лебедой. Отхожий промысел – это просто шабашка в городе, а лебеду ели, когда хлеб кончался. Я-то по городскому невежеству думал, что она ядовита, а оказалось ядовитая это белена. Правда я все равно не знал как выглядит ни та, ни другая, так что это открытие было для меня бесполезно.

С пролетариатом дело было запутаннее. Житье у рабочих было разным. Квалифицированные рабочие получали очень даже неплохо. Правда из квалифицированных я только Сыпченко встречал, так как они почти все имели бронь и в армии не встречались. Другое дело рабочие попроще, а то и вовсе чернорабочие. Эти жили хуже наших гастарбайтеров. Обитали в бараках, жили в долг, прав почти не имели. Еще больше все запутывалось из за разницы условий работы на разных заводах и фабриках. Однако и обеспеченные квалифицированные рабочие и нищие чернорабочие были недовольны. Возмущались и мелким жульничеством фабрикантов и собственным несправедливо низким социальным статусом. Даже на самого крутого мастера любой заштатный чиновник, зарабатывающий в пять раз меньше него, смотрел как на пыль у своих ног. И все это усугублялось коррупцией. Не просто коррупцией, а какой-то безудержной, беззастенчивой вакханалией. Прямо-таки легендарные 90-е протяженностью в пару веков.

Пожалуй, больше всего народ бесило именно это бесстыдство ворья. Даже офицеры со злостью плевались, вспоминая переполненные рестораны и порой дикие в своей пошлости загулы нажившихся на войне спекулянтов.

Так что для себя я сделал две первых зарубки в памяти. Нужны колхозы и борьба с коррупцией. Причем с этого новой власти надо начинать. Осталось только придумать как эти идеи донести до большевиков. Почему до них? Так а до кого еще? Царь уже безнадежен и, главное, недоступен для меня. Временные все сплошь интеллигенты и, вроде бы, коммерсанты, а значит, любят поучать и категорически не собираются слушать мнение человека не своего круга. Самое же главное, я точно знал, что именно большевики в итоге победят и победят в нелегкой борьбе, что исключает случайность их победы. Так что тратить время и нервы на прочих нелепых персонажей было просто глупо.

Еще одно открытие я сделал на очередной станции зависания, когда выбрался из вагона в надежде добыть свежую прессу. После героического спуска с лестницы, я привалился к вагону, чтобы перевести дыхание и осмотреться. С первым же поворотом головы я уперся взглядом в знакомое лицо.

— Добрый день, Сергей Алексеевич. Как ваши занятия? Надеюсь не забросили?

— Здравствуйте, Александра Александровна. Конечно, нет! Каждый день по вашим учебникам упражняюсь. А я и не знал, что вы тоже в Петербург едете.

— Ох, Сергей Алексеевич, это папа настоял. Все из за этого несчастного германца, который забрел к нашему госпиталю.

— Ну, его можно понять. Я бы тоже перепугался, если бы узнал, что рядом с моей дочерью стрельба шла.

— Ну какая там стрельба, скажете тоже. Это просто случайность и не было никаких причин думать, что это повторится.

— Причин думать, что не повторится, тоже нет.

— Ну вот, и вы туда же! Мне совершенно ничего не угрожало! Уж вы-то это знаете.

— Я-то знаю, а толку-то от моего знания? Ваш отец моего мнения не спрашивал, а если бы и спросил, я бы с ним согласился.

— Это еще почему?! — возмутилась Саша. — Я такая же дочь России, как и миллионы мужчин, сражающихся сейчас за нее и у меня такое же право служить Отечеству, как и у них.

Наверное, она бы еще долго читала эту проповедь, если бы я не догадался подкинуть ей новую идею.

— Александра Александровна, помните, вы постоянно мне говорили, что я должен учиться и стать офицером?

— Да? — удивилась она смене темы.

— Так вот сейчас я хочу вам сказать то же самое. Работа сестры милосердия не для вас. Вы способны на большее и у вас явно есть стремление помогать людям. Поэтому я считаю, что вы должны учиться на врача.

Саша изумленно смотрела на меня, проникаясь этой новой мыслью. Тут прибежал какой-то железнодорожник и велел лезть в вагон, так как паровоз уже заправился и скоро тронемся. Я вежливо расшаркался перед Сашей, все еще пребывающей в глубокой задумчивости и с помощью железнодорожника забрался обратно в вагон. Ну вот, сходил за газетами.

Вечером, засыпая, я вспомнил, как Саша назвала "миллионы сражающихся мужчин" дочерьми России и долго смеялся, отмахиваясь от расспросов любопытных соседей, которым тоже хотелось посмеяться. Однако, непривередлив я стал в юморе. Раньше бы я над этим даже не улыбнулся. Информационный голод так действует, что ли.

Ничего особо примечательного в поездке больше не произошло. Разве что, мужики представили мне одноногого посыльного, которого Клим сагитировал доставить семье Терентия помощь от отряда. Сашеньку я больше не видел, видимо ехала в вагоне персонала.

Наконец, поезд прибыл в Питер. Из окна вагона были видны только какие-то хозяйственные постройки, переплетения путей и суетящихся людей. Выгрузка заняла весь день. До нашего вагона очередь дошла часам к четырем. Два крепких мужика-санитара поставили возле койки носилки и отработанным движением закинули меня на них. Мое заявление, что я могу и сам дойти до телеги, было проигнорировано. Санитары, так же молча и безразлично, накрыли меня двумя одеялами и вынесли в тамбур. Там они спустили носилки на руки таким же мужикам на земле и взяв новые носилки, ушли обратно в вагон.

Новые носильщики, решительно пресекли мою попытку встать и отволокли меня на телегу. Вскоре рядом бухнулся здоровенный баул с моими вещами. Хм, а много вещей у меня накопилось, однако. Хотя там одних кожанок две и шинель ни разу не одетая. Да еще и сапог две пары: те что на складе выдали и трофейные, которые я снял с офицера при захвате "Минерв". Так что объем баула впечатлял. Рядом усадили еще одного раненого и телега тронулась.

— Сергей Алексеевич!

Я обернулся на крик и увидел запыхавшуюся Сашеньку.

— Ой, чуть не опоздала! Сергей Алексеевич, я подумала и решила, что вы правы! Я пойду учиться в училище фельдшериц! И доктор Курбатов эту идею одобряет!

— Здравствуйте, Александра Александровна, — прервал я поток слов. — А кто такой доктор Курбатов?

— Ой, здравствуйте! Это начальник поезда. Он прекрасный врач и замечательный человек. — Сашенька выдернула из сумочки книжку – он даже подарил мне учебник по оказанию первой медицинской помощи!

— Барышня, звиняйте. Нам трогаться надо пока раненые не простудились, — влез в разговор возница.

— Ой, извините! — Сашенька отшагнула в сторону, чем водитель кобылы незамедлительно воспользовался. — До свидания, Сергей Алексеевич! Выздоравливайте скорее!

Сашенька радостно махала рукой и я тоже помахал в ответ.

Только выехав на улицу, я понял, что приехали мы на Московский вокзал, а не Варшавский или Балтийский, как я ожидал. Вскоре стало понятно, почему поезд сделал такой крюк – госпиталь располагался на Суворовском проспекте. Правда, сейчас он не был Суворовским и даже не был проспектом, а был Слоновой улицей. Почему Слоновой, я не знал.

В госпитале усталый врач не глядя на меня, просмотрел по диагонали медкарту, спросил нет ли жалоб и велел нести в двадцать шестую палату. Больше меня в этот день не беспокоили, только ужин принесли.

Доктор пришел с обходом утром. Осмотрел разбинтованные раны, послушал легкие зачем-то и выписал пирамидон. Сразу за доктором по выходу доктора в палату заехал столик с завтраком. Величественного вида санитар раздал всем обитателям по тарелке пшенной каши, куску хлеба и стакану чая в подстаканнике.

Так за завтраком я и познакомился с соседями. Один поручик-драгун прибыл вместе со мной на поезде и активно расспрашивал о возможности встречи с женщинами. Его иронично просвещал старожил-прапорщик. Говорил он неторопливо и часто уводил разговор в сторону. Четвертый обитатель палаты тоже был старожилом, но общения избегал. Подпоручик потерял обе ноги и теперь пребывал в депрессии.

Освоился в госпитале я быстро. Удивила меня практически неприкрытая работа агитаторов среди солдат. Я, конечно, догадывался, что в Питере должен уже начинаться тот бардак, который в итоге закончился революцией, но то, что местные власти его игнорируют, меня поразило. Еще больше меня поразило, что не просто игнорируют. Некоторые врачи еще и сами активно участвовали в политических диспутах. Я в них участвовал в качестве слушателя. Мне было важно разобраться, кто к чему призывал и за что выступал. Уж очень много было всяческих партий и течений с самыми разными программами, а некоторые ничтоже сумняшеся бунтовали и вовсе без всяких программ.

Главным моим достижением стало нахождение пути для самоволок в город. Так что теперь я мог политически образовываться самостоятельно. Это было важно по одной причине – я искал большевиков. Кроме того, драгунский поручик уже порядком заколебал своими эротическими фантазиями вслух и воспоминаниями о прошлых победах и приключениях. Поначалу, я слушал его с интересом. Ведь здесь у меня еще никого не было, а привычные методы знакомства XXI-го века могли сработать только с проститутками. Нет, здешние дамы не были монахинями, тем более столичные. Гуляли здесь не хуже чем в наших клубах, но подходы и ключевые фразы были другие. Так что, я старательно перенимал опыт драгуна и местные шаблоны, в надежде использовать их в ближайшее время. Однако, очень скоро все варианты были перебраны и начали повторяться. Так что я при первой возможности, сбежал.

Вырвавшись на волю, я сперва дисциплинированно прошелся по чайным и трактирам, слушая споры политически активных граждан. Большевиков по-прежнему не нашел. Зато узнал, наконец, что за пистолет я взял с германского пилота. Это был браунинг. Я просто нашел его на витрине оружейной лавки. В них я тоже заглядывал из любопытства. Персонал набрасывался на меня с порога и даже магическая фраза "я только посмотреть" не помогала. Продавец делал шаг в сторону, но стоило мне задержать взгляд на чем-то, как он сразу начинал бубнить под ухо

— Сразу видно боевого офицера! Прекрасный выбор!

Заканчивалась презентация всегда одинаково – мне сообщалось, что данное оружие рекомендовано для армейских офицеров. Кем рекомендовано, я не спрашивал.

В очередной самоволке я задержался допоздна. На улице шел мерзкий мельчайший дождик, будто кто-то невидимый преследовал меня с пульверизатором. Кожанка позволяла игнорировать эту пакость и я спокойно шел по Невскому, опираясь на трость и сравнивая его с Невским будущего. Дойдя до Екатерининского канала, я остановился на мосту и оглянулся. Вид на Спаса-на-Крови был неизменен. По крайней мере в темноте отличий было не видно. Хмурое небо и дождь-спрей добавляли антуражности классическому питерскому виду. Меня накрыла ностальгия. Я смотрел на храм и представлял, что не было никакого переноса, не было моего участия в войне, что через несколько часов откроется метро и можно будет спокойно поехать домой.

— О, какой у вас одухотворенный взгляд, — раздалось откуда-то сбоку. — В наше время так трудно встретить молодого человека способного к глубоким чувствам. Тем более офицера!

Я раздраженно оглянулся. Рядом стоял какой-то хлыщ в цилиндре, пальто с меховым воротником и длинным белым шарфом, конец которого был, перекинут через плечо. Лицо его было подозрительно бледным, а тонкие брови вызывали сомнение в их подлинности.

Вот сволочь! Все очарование момента испортил.

— В такую погоду так пугает одиночество и холод, — не унимался хлыщ.

— Отвали, — буркнул я и направился к госпиталю.

— Постойте, я же еще ничего не сказал. Вас пятьдесят рублей устроит?

Тело развернулось раньше, чем смысл сказанного дошел до моего сознания. Откуда-то из глубин подсознания выскочил правильный пацан с Юго-Запада

— Чё сказал, сука?!

— Прос…

— Н-н-на!

Ух, как ребро прострелило, а я-то думал, уже совсем зажило. Удара не получилось. Помешали и внезапная боль в ребре и хромая нога. Извращенец плюхнулся на задницу, скорее от неожиданности и сразу сунул руку в карман пальто. Я не стал ждать результата его копания в кармане и со всей силы ударил ногой в челюсть. Ограда моста басовито загудела под головой противника и тот сполз на мостовую. Я же навалившись на чугунную решетку, шипел от боли и клял себя за столь суровое использование больной ноги. С другой стороны, опереться на нее было и вовсе невозможно, а зачем хлыщ полез в карман неизвестно. Хотя уже известно – маленький пистолетик лежал рядом с ним. Я быстро огляделся – никого. Поднял пистолетик, осмотрел. Видно было в темноте плохо, но тот явно был украшен каким-то орнаментом, а накладка на рукоятке матово блестела, отражая свет далекого фонаря.

Занятная штука, кажется, видел что-то подобное в оружейной лавке, только без декоративных изысков. Так, а патроны в запасе у него есть? Я похлопал по карманам пальто. В левом явно что-то было. Вытащил. Ну ни фига себе! Это был кастет и одновременно произведение ювелирного искусства. Изящные тонкие изгибы металла и в качестве шипов – какие-то камешки. После такой находки, удержаться от более тщательного обыска я уже не мог – любопытство заело. Как-то совершенно автоматически переложил к себе бумажник, нашел запасную обойму к пистолетику и портсигар. Подумал немного и задушив жабу, выкинул его в воду. Часы таки прикарманил. Скоро начнется большой бардак и они могут пригодиться в качестве твердой валюты. Блин, а портсигар тогда зачем выкинул? А ладно, чего уж теперь. Уходить пора, пока никто не увидел. Чай не на фронте и сбор трофеев здесь – обычное ограбление.

Уже в госпитале, я нашел тихий угол и спокойно рассмотрел трофеи. Пистолетик оказался "Баярдом". Он был отделан, кажется, платиной и золотом. Белым и обычным желтым. Накладки на рукоятке были перламутровые. В голове возник образ Хрущева, стукнувшего по столу кулаком и буркнувшего: "У-у-у, пидарасы!". Кастет тоже был отделан золотом, а камешки были прозрачными. Вряд ли, конечно, бриллианты. Кто же ими будет челюсти крошить, хотя кто этих извращенцев разберет.

И что с этим теперь делать? Подумав, решил кастет оставить себе для коллекции – уж больно необычная вещь и даже курьезная. Ну а пистолетик, явно дамский и при случае подарю даме. Той же Сашеньке, например, а то времена настают смутные и без оружия красивой девушке на улице лучше не появляться.

Дни шли, нога заживала, а я так и не смог найти большевиков. Вступая в диспуты и задавая вопросы с подковыркой, я провоцировал агитаторов приводить своих учителей. Потихоньку обзавелся контактами с вполне реальными революционерами, но большевиков среди не было. Был забавный момент, когда мне показалось, что нашел нужных людей. Я слушал излияния какого-то странного нервного типа. Был он патлатым блондином, небритым и дерганным. Немного смущала студенческая форма, так как выглядел он лет на тридцать пять, но я уже привык, что здесь люди выглядят старше, так что дал ему не больше тридцати. Агитатор он был так себе, совершенно не мог слушать собеседника. Каждый раз перебивал его уже на втором слове и яростно тряся кулаками перед своей грудью, кричал о безграмотности собеседника. Собеседники – обычные работяги, не спорили, а просто тихо отползали в сторону. Студент-переросток этого не замечал и брызгая слюной продолжал клеймить безграмотность и сообщать всему трактиру о своих жертвах за идею.

— Я два года в одиночке Шлиссельбургской тюрьмы за коммунистическую идею сидел!

Упоминание коммунистической идею и привлекло мое внимание, когда я уже собирался уйти.

— Так вы, значит, коммунист? — тут же влез я в его спор с уже пустым стулом.

— Да, я коммунист-анархист, — парень вытер платком рот и огляделся успокаиваясь.

— Подождите. Так коммунист или анархист? — удивился я.

— Что за ерунду вы спрашивает?! — опять завелся он. — Я же ясно сказал – коммунист-анархист!

— Простите, я просто думал это разные идеологии.

— Что? — удивленно уставился на меня агитатор. — Вы же выглядите образованным человеком, а не знаете таких элементарных вещей. Анархизм – это отказ от государства в управлении обществом и передача его функций общине. Коммуна же и есть община.

Объяснение показалось мне примитивным, но степенно разложить все по полочкам тот явно был не способен физически. Оно и понятно, два года в одиночке кого угодно неврастеником могут сделать.

— Так что, бывают и другие коммунисты, кроме анархистов?

— Конечно! — раздраженно кивнул студент и тут же желчно добавил. — Если, конечно, их можно считать коммунистами.

За последовавшие полчаса общения ничего полезного я больше вытянуть из него не смог. Ну разве что в очередной раз выяснилось, что мне надо учиться, но на этот раз начинать надо было с букваря.

Сейчас я бы уже не повелся на знакомое слово. За почти месяц бессистемного политобразования я навидался агитаторов от партий с самыми замороченными названиями. В итоге, я решил не зацикливаться на неуловимых большевиках, а обрастать контактами со всеми доступными левыми группировками. Группы эти активно контактировали между собой и переход из партии в партию был делом обычным и не считался даже намеком на предательство. Пару раз я даже слышал ссылки на статьи Ленина от эсеров и анархистов. Так что я решил войти в общий поток, а уж к большевикам перейти, как только они проявятся. Кстати, я начал понимать, что перейду не один. Дело в том, что все эти партии и группы были полностью ориентированы на борьбу с самодержавием. Представления о том, что делать после победы над монархией они имели крайне размытые и противоречивые. То есть какие-то идеи "как нам обустроить Россию" были почти у каждого, но проблема была в том, что именно у каждого и каждого свои. Большевики же, если судить по результатам, имели и четкую организацию и внятную программу. Точно я этого не знал, так как историю КПСС в отличие от отца не проходил и совершенно не интересовался ей. Однако, знакомство с имеющимися левыми силами, все больше убеждало меня, что такие партии революцию устроить не могут, а уж выиграть Гражданскую войну тем более. Значит, было в большевиках что-то особенное.

Кроме политических реалий я попутно познавал и обыденную неформальную жизнь города. Выяснилось, что инцидент с извращенцем я невольно спровоцировал сам. Ну что еще он должен был подумать, увидев меня бесцельно стоящим на традиционном мете знакомств содомитов? Ага, вот именно это он и подумал, а нарвался на мордобой. При советской власти, как я слышал, они собирались в Катькином Садике, а вот в мое время уже повсюду были клубы. Кстати, один из них – "Монро" располагался как раз на Грибоедова. Можно сказать, вернулись извращенцы к историческим корням.

Впрочем, до извращенцев мне дела не было, просто принял к сведению в каких местах города лучше не задерживаться без крайней необходимости. Зато изучение политической жизни принесло мне неожиданный бонус. На одном из собраний мое внимание привлекла юная красавица. Политические реалии она, похоже, знала хуже меня, но воспринимала все происходящее крайне эмоционально. Она постоянно подпрыгивала на стуле и пару раз выстреливала какими-то фразами-лозунгами, совершенно не попадая в канву диспута. Остальные участники ее игнорировали, но она этого просто не замечала. Вообще, создавалось впечатление, что она участвует не в дебатах, а мистическом ритуале. Я как обычно пытался загнать участников спора в тупик коварными вопросами, чем привлекал к себе всеобщее внимание и данной особы в том числе. Наверное, поэтому, когда все начали расходиться, она пристала ко мне с бесконечной бессвязной речью то ли о необходимости революции, то ли об ее неизбежности. Единственное, что я понял так это то, что революция должна охватить все сферы жизни человека и отбросить все буржуазные предрассудки.

— Так вы и институт семьи отрицаете? — спросил я исключительно, чтобы не молчать.

— Отчего же отрицаю? Вовсе нет! Но она примет новые свободные формы! — обрадовалась она наличию реакции на свое словоизвержение. — Освобожденная от крепостничества официального брака, она будет связана исключительно любовью. Это будет настоящая любовь! Никак не связанная с примитивным половым влечением.

— Каким образом вы собираетесь отделить половое влечение от любви? — удивился я. — Исключить секс из семейной жизни, что ли?

— Что исключить? А, поняла. Нет, конечно! Воздержание ведет только к неврозам и разрушению гармонии как душевной, так и физической. Напротив, чувственную сферу необходимо раскрепостить! Если удовлетворение половых потребностей не будет ограничено только одним супругом, то семью будет связывать исключительно чистая любовь и духовная близость!

— Так вы что, половую революцию устроить хотите? — ошарашено спросил я. Как-то не вязалась у меня в голове такая продвинутость с представлениями о строгом воспитании местных девушек.

— Ну да, конечно! Вы подобрали великолепное определение! Именно революция! Во всех сферах жизни!

Девушка впала в транс и понесла какую-то ерунду про церковное рабство и кандалы общественной морали. Итог был закономерен. Я проводил ее до дома и даже до постели. Всю ночь она портила мне удовольствие своей проповедью революции, но сбить меня с настроя после трех месяцев воздержания было невозможно.

Утром она ошарашила меня еще раз.

— Сергей, вы ведь совсем не обращали внимания на то, что говорила ночью.

— Ну почему совсем? Просто я больше внимания уделял невербальному общению, — попытался я отмазаться.

— Это я заметила, — она кивнула на удивление спокойно. — У вас давно не было женщины?

— Ну, вообще-то, да, — не стал я отрицать очевидного, мучительно пытаясь вспомнить имя красавицы.

— Скажите, Сергей, все это время половая неудовлетворенность мешала вам сосредоточиться на делах?

— Ну-у-у, бывало и такое.

Странность разговора напрягала меня все больше.

— Вот! Вы ведь явно немало делаете для революции! Я это вижу по необычности вашего подхода к спору и по отношению к вам других революционеров.

Я пытался понять, к чему она клонит, но пока безуспешно. Даже то, что революционерами она считает обычных спорщиков, я понял не сразу.

— Понимаете, Сергей, я хочу сделать хоть что-то для приближения революции в России! — девушка, волнуясь, заходила по комнате. — Я не умею стрелять, не умею агитировать, но сидеть в стороне и смотреть, как вершиться история мне невыносимо!

Наконец она остановилась и глядя мне в глаза торжественно заявила

— Я решила помогать вам в осуществлении революции, избавлением вас от забот о физиологических потребностях.

— Что?

Такого поворота я не ожидал.

— Не волнуйтесь, Сергей! — затараторила она. — Это вовсе не накладывает на вас никаких обязательств передо мной, только перед революцией. Это всего лишь физическая близость, без какой-либо пошлой романтики. Я уже взрослый человек и это вполне сознательное решение. Вы каждый день рискуете. Отдаете революции всю свою жизнь, и я как ваш товарищ по борьбе просто обязана дать вам возможность полностью сосредоточиться на ней. Мы все приносим свою жертву на алтарь революции, и это будет моя!

Так меня еще никогда не унижали. Лучше бы голубчиком обозвала. Скомканно попрощавшись, я вылетел на улицу и с совершенно убитым настроением пошел в госпиталь. Хотелось кого-нибудь прибить, но как назло ни одного назойливого содомита мне так и не попалось.

Злился я не особо долго. Ходьба меня всегда успокаивала, успокоила и на этот раз. В принципе все не так уж и плохо. Разговорами о жертвах на алтарь революции меня не обманешь. Девочка просто хотела приключений и участия в чем-нибудь величественном и грандиозном, а разговоры о совместной борьбе ей нужны просто, чтобы не чувствовать себя потаскухой. Успокоившись, я сам не заметил, как начал хихикать, вспоминая ее высокопарную речь. Быстро она, однако, произвела себя в революционерки и товарищи по борьбе. Интересно только, с чего она взяла, что я занимаю в этой борьбе хоть сколь-нибудь значимое место.

В конце концов, я пришел к выводу, что в одном эта "революционерка" права – половой вопрос требовал решения. Этот внезапно подвернувшийся вариант был не самым плохим. Так что, забегая вперед, скажу, что к ней я еще заглядывал несколько раз. На второй встрече, я наконец, узнал ее имя – Ирина. Потом, правда, у меня появились подозрения, что Ирочка решила усилить свою помощь революции путем освобождения от лишних забот еще парочки, а может и не парочки революционеров, и посещать ее я перестал. Ревность тут была ни при чем. Просто сифилис тут не лечится и распространен довольно широко.

В конце ноября мои каверзные вопросы революционерам неожиданно включили меня в революционное движение. Разговор шел о ненужности текущей войны России вообще и рабочему человеку в частности. Какой-то солдат-фронтовик, бывший, как и я из выздоравливающих, зло бубнил под одобрительные кивки собравшихся

— Что мне с этой победы, если я голову сложу? Кто мою семью кормить будет? Вдовам даже голодную ссуду не дают. Пусть буржуи сами воюют, если им надо, а вот подлечусь еще и домой пойду.

— А что тебе толку с дома, если следом придут немцы и отберут его у тебя? — влез я. — Или пока ты жену мять будешь, другие мужики класть головы должны?

Все присутствующие враждебно уставились на меня.

— Если уж по домам идти, то и германца надо домой отправлять, а кто с ним договариваться будет?

— Тут вы, товарищ, правы, — человек в неброском костюме, явно бывший тут главным, решил взять ситуацию под контроль. — Германский пролетариат должен осознать свои интересы и поддержать нашу инициативу. Ведь и им война не нужна.

— Ну это как раз спорно. Ведь Германия хочет отнять у нас землю и многие солдаты рассчитывают на свою долю.

— Да кто простому солдату землю даст, все достанется богатым.

Спор о методах открывания глаз германским солдатам шел долго и на очередном его повороте я выдал свое мнение о запланированном британцами взаимоуничтожении России и Германии. Это идея главного заинтересовала.

— Так вы полагаете, что вся эта бойня устроена кучкой банкиров ради устранения конкурентов?

— И для этого тоже. И не только ими. Тут много интересов и иллюзий сплелось, но реально рулят ситуацией англичане.

Руководитель чуть поморщился и я опять прикусил язык. Вечно как заведусь, так сленг будущего начинает вылетать. Мы еще долго обсуждали кто, кроме британских банкиров хотел войны и почему. Собеседник явно увлекся и не замечал, что большинство слушателей нас уже перестали понимать. Особенно его заинтересовало мое утверждение о запланированном предательстве России ее союзниками в конце войны.

— А знаете, товарищ Волков, вы не хотите изложить это все в виде статьи? Если даже офицеры поймут, что умирают и убивают не за Россию, а ради чужих прибылей, то сопротивление царизма будет сломлено его же защитниками.

Волковым он меня назвал не случайно. На таких собраниях я представлялся своей настоящей фамилией. Так я одним выстрелом убивал двух зайцев. Во-первых соблюдал конспирацию, а во-вторых я планировал после революции избавиться от дурацкой фамилии Пациент, ведь многие революционеры вошли в историю под своими партийными кличками.

— Для статьи нужны цифры и имена, а для сбора этого материала нужно время, которого у меня практически нет. Я ведь госпиталь незаконно покидаю. Если поможете с этим, то постараюсь написать.

— Ну с этим-то помочь нетрудно.

Мы вышли из чайной и через пятнадцать минут блуждания дворами пришли к двери в какой-то подворотне.

— Это рабочая библиотека, — сказал провожатый, толкнув дверь.

Я с интересом огляделся. Библиотека была скорее читальным залом. Четверо пролетариев, что-то старательно штудирующих за столами, глянув на нас, тут же вернулись к своим книгам. Стеллажи располагались вдоль стен, еще один стол стоял у входа. За ним сидела строгого вида девушка в синем жакете. К ней мы и направились.

— Здравствуйте, Елена Владимировна. Помогите товарищу Волкову с подбором материалов для его статьи, пожалуйста. Эта статья может оказаться очень важной для нас, — сказал провожатый вполголоса.

— Здравствуйте, Вениамин Петрович. Конечно. Какие материалы вам нужны? — повернулась она ко мне.

В библиотеке я провел четыре дня. Тематика материалов стремительно расширялась. Кроме сопоставления военных операций, я вплел и золотые кредиты и политику Европы во время русско-японской войны и много чего еще. В итоге, собрав уйму фактов и набросав основные тезисы, я решил взять небольшую паузу, чтобы мысли в голове улеглись и начать статью уже на свежую голову.

Я устало плелся по Суворовскому к госпиталю и не обращал внимания на окружающих.

— Здравствуйте, Сергей Алексеевич! Вам уже разрешили выходить на улицу?

Я дернувшись от неожиданности, удивленно уставился на Сашеньку. Вид у нее был жизнерадостный как никогда.

— Здравствуй, Александра Александровна. Нет, не разрешали, я сбежал.

— Я совсем не удивлена! — вопреки моим ожиданиям, Сашенька не стала ругаться как обычно, а развеселилась. — Вы всегда были непослушным пациентом.

— Каюсь, виновен, — улыбнулся я. — Ну а вас каким ветром сюда занесло? Неужели меня решили навестить?

— Я здесь учусь, — она немного смутилась, — учеба отнимает много времени. Конечно, это не оправдание, давно надо было навестить вас и других раненых нашего полка. Я обязательно сделаю это на неделе! Честное слово!

— Буду ждать с нетерпением! Ну а у вас как дела идут?

— Замечательно! Мне очень нравится учиться! — Сашенька мечтательно подняла глаза в небо. — Медицина, определенно, мое призвание! Валерий Петрович говорит, что у меня дарование!

Сашенька еще долго изливала на меня радость и хвасталась успехами в учебе. Она была счастлива и немного не в себе, как бывает с влюбленными. Я даже позавидовал ей – живет спокойно, радуется жизни, не зная какой ужас нас всех ждет вскорости.

В госпиталь я попал только через полчаса и сразу завалился в кровать. Надо было переварить впечатления и упорядочить мысли.

Утром я начал работу над статьей, но после обеда был вынужден сбежать, уж больно любопытными были измученные скукой соседи. Я отделался от них парой выдуманных историй о своих похождениях в городе и отработанно просочившись через черный ход, пошел в библиотеку. Точнее сказать, пошел я к трамвайной остановке на Невском.

Спокойно сесть не вышло. Пока ждал трамвая, из ресторана вывалилась шумная компания во главе с пьяным в хлам господином в распахнутой шубе. Окруженный какими-то прихлебателями и девицами не самого тяжелого поведения, одной рукой прижимал к себе одну из этих девиц, а другой сосредоточено пытался попасть в карман. Я отвернулся. Это непрекращающееся гульба во всех ресторанах вызывала отвращение и раздражала всех, включая меня.

— Вот вам всем на чай! Знайте мою щедрость! — раздалось за спиной.

Некоторые из стоявших на остановке, оглянулись. Я не стал. До выпендрежа пьяного ворья мне дела не было. Тем более трамвай уже показался. В том, что гуляка пропивает наворованное, я не сомневался. На войне наживались все, кто мог дотянуться до кормушки. Цены накручивали в несколько раз, поставляли откровенное гнилье, а то и просто воровали предоплаты полученные на фирмы-однодневки. Чем-то это напоминало рассказы о девяностых. Сам я их не помнил, но образ нового русского сорящего деньгами и клинически тупого бандита, сильно напоминал местных воротил. Нет, они не носили малиновые пиджаки и не возили автоматы в багажниках, но презрение к окружающим и остервенелое желание прогулять наворованное как можно быстрее было такое же.

Неожиданно, мне в плечо вцепилась рука

— Эй, герой, распотешь меня рассказом про свои подвиги – красненькую дам! — пьяный урод заржал. Его визгливо поддержали девки.

Я резко развернулся и молча врезал ему тростью по красной роже. Гуляка упал на мостовую, а его прихлебалы как-то скромно начали прятаться за девиц. Офицеров побаивались. Они и раньше могли под настроение пристрелить за неосторожное замечание, а сейчас еще и контуженных развелось. Так что нарваться можно было легко. Да мне и хотелось пристрелить урода, но не стал. Скоро их и так стрелять начнут, а у меня других дел хватает, чтобы из-за этой мрази садиться. Так что я сел в подошедший трамвай и уехал.

В трамвае я сразу попал в центр всеобщего внимания. Кто-то просто одобрил мордобой, пара гимназистов бурно выразили восторг, кондуктор отказался брать деньги за проезд, чем снискал свою долю популярности, а какой-то студент убеждал меня всю дорогу в необходимости всеобщих равных выборов.

Наконец, я добрался до библиотеки и усевшись за стол, перевел дух. Посидел минут пять, сосредотачиваясь, и начал писать. Статья вышла объемная и провозился я до вечера. В конце статьи я изобразил из себя Вангу и предсказал, что подлые британские банкиры скоро попытаются, свергнув царя, поставить во главе страны местные прозападные буржуйские силы. Цель переворота была в полном развале страны и армии, чтобы вывести Россию из числа победителей и присвоить ее богатства. Особо я напирал на то, что капиталисты, активно разворовывающие казенные деньги сейчас, получив власть, разграбят ее окончательно и сбегут. Ведь это аристократия намертво привязана к стране статусом, который в карман не положишь и поэтому вынуждена хоть как-то думать о сохранении государства, чтобы не потерять кормушку, а капиталы вполне себе вывозятся. Ну да, происшествие у ресторана повлияло на статью. Ну не умею я быть беспристрастным.

— Это замечательно, что вам удалось увязать предательство и заговор против России с классовыми интересами буржуазии, — возбужденно сказал Вениамин Петрович, читая статью. — Только вот изложение не очень стройное и терминов не понятных простому человеку многовато. Вы не против, если я отредактирую вашу статью?

— Буду признателен, только покажете мне результат, прежде чем пускать в печать.

— Да-да, конечно. Я понимаю. Завтра в это время вы сможете подойти?

— Да, вполне.

Мы распрощались. Вениамин Петрович снял пенсне и активно его протирая, склонился к моим бумажкам, практически водя по ним носом. Похоже, он уже погрузился в работу. Я попрощался с Еленой Владимировной, которая в последнее время стала смотреть на меня с уважением, нахлобучил фуражку и пошел в госпиталь. Кстати, фамилия Вениамина Петровича, как выяснилось, была Кромков.

Статью после редактирования я не узнал. Практически она была написано заново, но Кромкова это не смущало и записаться в соавторы он отказался. Вместо этого он спросил, под каким псевдонимом статью печатать. Узнав, что Волков и есть псевдоним, кивнул каким-то своим мыслям и засобирался. Уходя, он наклонился к библиотекарше и чуть слышно сказал

— Елена Владимировна, передайте товарищу Максиму, что нам нужно больше чернил и желатина.

Похоже, своего печатного органа они не имели. Вышли мы вместе.

— Скажите, а к какой партии вы относитесь? — спросил я

— РСДРП, слышали про такую?

— Краем уха, — честно ответил я. — А как это расшифровывается?

— Российская социал-демократическая рабочая партия.

Я кивнул и попрощавшись пошел в госпиталь. Опять мимо, на этот раз даже упоминания коммунизма не было, хотя название партии казалось знакомым и как-то связанным с Лениным. Как все-таки плохо не знать историю.

Сашенька сдержала слово. Она действительно навестила солдат и офицеров нашего полка. Причем пришла не одна, а с целой делегацией будущих фельдшериц. Пока сама Сашенька обходила однополчан, они группками разбежались по палатам и устроили вакханалию заботы и веселья. По всему госпиталю восторженные и патриотично настроенные девушки дарили раненым какие-то рукоделья, читали стихи и пели романсы.

Добралась Сашенька и до меня, чем я и воспользовался, презентовав ей "Баярд".

— Ой, какая прелесть! — Сашенька изумленно крутила пистолетик в руках. — Но ведь это страшно дорого! Я не могу принять такой подарок.

— Не волнуйтесь, Александра Александровна, мне он достался бесплатно, — отмахнулся я. — А оружие вам необходимо. Времена наступают смутные и ходить по улице становится небезопасно.

Соседи по палате проявили мужскую солидарность и активно поддержали меня. Даже пару жутковатых историй из петербургских желтых газетенок привели в пример. Наконец, Сашенька сдалась и позволила себя уговорить.

— Главное, не показывайте его никому, — негромко сказал я ей.

— Почему?

— Ну, во-первых он сам по себе может привлечь нехороших людей, а во-вторых оружие вообще без дела доставать не стоит. Вы, кстати, умеете стрелять?

— Нет. Я просила папу научить, но он сказал, что девушке не пристало.

— Вы уж изыщите возможность пострелять, а то незнакомое оружие больше для хозяина опасно, чем для противника.

— Хорошо, — озадаченно ответила Сашенька.

На этом мы и расстались. Вовремя она нас навестила. На следующий день, первого декабря я с предписанием в руках явился в Военную автомобильную школу на Загородном проспекте.

— М-да-а-а, необычный случай, — начальник школы генерал-майор Секретов разглядывал мои бумаги с разных сторон, непонятно что пытаясь там увидеть сверх прочитанного. Наконец он положил их на стол и внимательно меня рассмотрев, поднял глаза в потолок и начал рассуждать

— С одной стороны, вы в армии служите слишком мало, чтобы считать вас пригодным для командования хотя бы парой солдат. Да и документы у вас не в порядке и эта амнезия совсем некстати. Вы уж, господин прапорщик, не обижайтесь – говорю что есть. С другой стороны, за столь краткий срок вы убедительно доказали свою храбрость, верность Отечеству и способности к руководству. Отсутствие опыта, увы, сказалось на ваших действиях, но в общем они достойны похвалы.

Начальник перевел взгляд на меня, сложил бумаги на столе в аккуратную пачку и вздохнув, продолжил.

— Опять же, заработать за месяц три Георгия… я такого еще не встречал.

Я упорно молчал и ел начальство глазами. К чему все эти рассуждения, если есть внятное предписание принять меня в школу, я понять не мог. Наконец, высокому начальству, видимо, надоело разговаривать с истуканом и я был передан на руки дежурному офицеру. Через два часа я был поставлен на довольствие, ознакомлен с распорядком и передан дежурному по классу. Тот в свою очередь представил меня одноклассникам, показал мое место и совместно с двумя сослуживцами разъяснил мне традиции и неформальные правила. Так началась моя учеба.

Возможности выбраться в город у меня теперь не было из-за плотности учебного графика и я сосредоточился на учебе. С сослуживцами проблем не возникало. Все были добровольцами, все так же с головой были погружены в учебу, а кресты обеспечивали мне уважение как слушателей, так и преподавателей. Особенно после того как на уроке по тактике очередным разбираемым примером применения броневиков оказался бой у речки Черной, где я и сражался на своих Минервах. Досталось мне по полной! Убедительно доказав, что все мои действия были чередой ошибок и примером исключительной глупости, преподаватель смилостивился и сказал, что для новичка и совершеннейшего дилетанта я действовал не так уж и плохо. Вообще курс был довольно плотный. Практические занятия проходили на броневике настолько странном, что армия от него отказалась и передала школе. Это был обычный грузовик, обвешанный броней. Сильное недоумение у меня вызывали борта. Зачем было делать их бронированными, если они закрывали стрелка только по пояс, я так и не понял.

По первости, я сильно уставал да и нога, отвыкшая от строевого шага, начинала побаливать к вечеру. Только через пару недель я втянулся в ритм занятий настолько, что стал замечать происходящее вокруг меня. Благо и повод заметить что-то помимо учебы выпал достойный. В краткую минуту отдыха я не впал как обычно в нирвану на скамейке, а обратил внимание на кучку слушателей в курилке. Они о чем-то возбужденно спорили, а один размахивал газетой. Стало любопытно настолько, что преодолев лень, я поднялся и подошел к спорщикам. Спокойно послушать диспут не вышло. Меня сразу же привлекли в арбитры.

— Ты только посмотри на это, Сергей! — Гриша Славин сунул мне в руки непонятно как добравшуюся сюда черносотенную газету "Московские ведомости" – одну из немногих газет, читать которые нам не возбранялось. Отношения у нас были приятельские, звания одинаковые, так что общались мы запросто. Я начал читать статью в которую мне ткнул пальцем Гриша, а тот не унимался и продолжал делиться впечатлениями.

— Ты понимаешь, Сергей, разумом понимаю, что бессмысленно, что такое предательство им самим большой кровью отольется, а в душе чувствую – правда!

Заинтригованный, я начал читать и с удивлением обнаружил, что это моя собственная статья. Газетчики нагло повыдергали из нее всякие упоминания о классовой составляющей и заменили англо-саксонских банкиров на "известных вожаков мирового жидо-масонства Ротшильда и Рокфеллера". Причем сделали это так грубо, что правки бросались в глаза.

— Ну, про жидо-масонов – это ритуальные пляски черносотенцев, а что "англичанка гадит", нам еще прошлый император глаза открыл.

— Но это же нелепо! — Гриша, похоже, спорил сам с собой. — Ведь, чтобы вывести Россию из числа победителей, как тут написано, ее надо "обрушить" до конца войны. Это значит, что высвободившиеся германские части набросятся на самих англичан. Война затянется, может быть, еще на год, а это десятки, даже сотни тысяч лишних жертв!

— И что? — как можно безразличнее спросил я в ответ. — Думаешь, лордам в их палате есть дело до солдатни? Британия никогда не страдала от нехватки людей, а вот от избытка довольно часто.

— Эту статью они украли, — спокойно вставил свое слово, обычно молчаливый Игнат. — Она тут в виде брошюры гуляет не меньше недели.

Все тут же потребовали подробностей. Игнат умудрился обзавестись какими-то знакомствами и новости внешнего мира узнавал первым. В этот раз он знал мало. Сказал, что брошюра такая ходит по рукам солдат и, что особенно удивительно, офицеров гарнизона и среди рабочих, что подписана она неким т. Волковым и что Волков этот никому до сих пор известен не был.

Народ обдумал эту скудную информацию и вновь принялся обсуждать статью. Я с интересом слушал обсуждения, отмечая для себя на будущее особенности восприятия местными новой информации. Стало неожиданно приятно, что мое творчество, хоть и в дважды переработанном виде вызывает такой отклик.

Случай этот меня взбодрил и заставил подумать, что еще я могу сделать для страны. Школа была довольно закрытым миром, все разговоры в котором были о войне и очень быстро внешний мир отдалялся и становился призрачным как иное измерение. Поскольку значительное время учебы было отведено на изучение пулеметов различных систем, то мысли мои сползли в сугубо техническое русло. В первую очередь я героически попытался выдавить из памяти устройство калаша. Уж больно заманчивая идея единого комплекса стрелкового оружия. Автомат, пулемет и, учитывая здешние реалии, самозарядная винтовка одной системы. Однако, вспомнить то, чего на самом деле и не знал никогда, не удалось.

В армии свою нормальную для каждого мужика тягу к оружию я удовлетворить не смог. Виной тому были два придурка, служившие за пару лет до меня. Они, напившись, сняли с ремонтируемого бардака ПКТ и шарахались с ним в ночи по территории части, пока не напоролись на офицера и не попытались его напугать. Офицер, когда на него наставили пулемет и заплетающимся языком оповестили о скорой смерти, испугался настолько, что погнул ствол пулемета об ребра идиотов. С тех пор ПКТ с техники направленной в ремонт снимали, а автомат я в руках держал ровно три раза. Один раз сделал три выстрела перед присягой, на самой присяге и на занятии по неполной разборке и чистке. Так что выполнение первого пункта обязательных деяний попаданца было с позором провалено.

Я, было, впал в депрессию, но рождественские праздники ее развеяли. Трудно мне далась церковная служба. Присутствие на ней было обязательным и с непривычки длительное стояние в душной от толпы молящихся и множества горящих свечей стало для меня серьезным испытанием. К счастью кончилась служба раньше, чем я потерял сознание. Товарищи, подпиравшие меня с боков, деликатно не подавая виду, вывели меня на улицу и дали отдышаться. Никто не удивлялся моей слабости, видимо, списав на последствия контузии. По окончанию официальной части с речами и зачитыванием поздравлений от командования всех уровней, включая императора, настало долгожданное застолье. Долгожданным оно было в первую очередь из-за рождественского поста. Народ быстро размяк и начались разговоры обо всем на свете. До политики пока дело не дошло, начальство было рядом, а пьяниц в школе не водилось.

Лично мне пост дался трудно, не привык я к такому. Хотя, до попадания пару раз порывался выдержать Великий Пост, но жизненные обстоятельства в виде друзей и их дней рождений каждый раз срывали мои планы. Так что, первые полчаса после допуска к столам, я из общения выпал. Впрочем, не я один истосковался по скоромному, так что сильно я не выделялся.

Когда же я насытился и принял участие в застольной беседе, речь шла о перспективах развития бронеавтомобилей. Естественно, обсуждалось и каким должен быть идеальный броневик. Послушав минут пять, чтобы уловить нить разговора, я решил поучаствовать.

— Вот тут я с вами не согласен. Пушка на броневике – явное излишество.

Меня тут же закидали примерами успешного применения пушечных броневиков и потребовали объяснить, как бы участники упомянутых боев выкрутились из положения без пушки.

— Как раз тут я не спорю, пушка на поле боя нужна, — расслабленно откинувшись на спинку стула, принялся я рассуждать. — Однако, пушка требует более серьезной платформы, чем колесный броневик. Он ведь, по большому счету, может применяться только на дороге или в поле не тронутом артиллерией. Ну и где вы сейчас найдете поле боя не перепаханное снарядами? Так что вопрос не в том, нужна ли пушечная техника на поле боя, нужен ли на поле боя броневик.

Зря я это сказал. Патриоты бронеавтомобильного дела восприняли мое высказывание как вызов. На меня обрушились десятки примеров боев, теорий и вопросов, что я с таким мнением делаю в школе. Я стойко выждал, пока поток иссякнет и ответил всем сразу.

— Как я уже сказал, низкая проходимость не позволяет броневикам действовать на поле боя позиционной войны. Для этого нужны другие машины, способные передвигаться под огнем противника по пересеченной местности и преодолевать препятствия. Вот им-то и нужны пушки. Броневики же отличаются скоростью. Следовательно, их дело – ликвидация прорывов и поддержка кавалерии в рейдах по тылам противника. Ну в общем, броневик создан для маневренной войны. В позиционной он бесполезен. Хотя, конечно, мужество и смекалка наших солдат, как обычно, позволяет эффективно нарушать любые правила и даже законы физики.

— Ну спасибо тебе, Сергей, что совсем нас всех на свалку не выбросил, а машина для позиционной войны это, по-твоему, английские лохани?

— Да, хотя данная схема уйдет в прошлое вместе с окончанием этой войны. Уж больно она узкоспециализированная.

— Подожди, Сергей! — с ироничной улыбкой прицелился в меня вилкой Гриша – ты нас с толку не собьешь! Сам сказал, что броневики необходимы для маневренных действий, а разве таким подвижным отрядам не нужна артиллерия, пусть и малокалиберная? Еще как нужна! Ведь без нее им нечем будет отбиться от броневиков противника, которые, по твоим же словам, для ликвидации прорывов идеально подходят. Следовательно, ты сам опроверг свое утверждение о бесполезности пушек на броневиках!

Окружающие радостно поддержали Гришу и весело требовали от меня ответа или капитуляции.

— Да, это так. Но! — я сделал паузу – мелкокалиберная артиллерия малоэффективна. Следовательно, необходимы специальные мобильные артиллерийские системы. Пусть даже и колесные, но несущие полноценную пушку или гаубицу. Для броневика же идеальным будет крупнокалиберный пулемет.

— Зачем возить большой пулемет, если точно так же можно возить автоматическую пушку? — не сдавался Гриша – вес у них будет отличаться незначительно, а польза от пушки намного больше! Тем более, что я не знаю ни одного крупнокалиберного пулемета. Кстати, какой калибр ты считаешь достаточным?

— Ну, примерно пять линий, — я немного замялся, переводя из миллиметров в привычные здесь линии. — Что же до автоматических пушек, то соотношение цены к эффективности у них слишком низкое. И не надо мне рассказывать, что разговор о цене неуместен. Надо тщательно считать, что в бою окажется полезней одна дорогая пушка или три дешевых.

— Ловко, но это не отменяет того, что пулемета нужного тебе калибра не существует.

— Ну, так надо его сделать, значит. Ну, а пока его нету, придется обходиться автоматическими пушками.

Этот ответ вызвал смех и тема как-то незаметно сменилась. Вообще-то ребята были во многом правы, а я просто отстаивал необдуманную до конца мысль из чистого нежелания признавать свою ошибку. Главным же в этом споре было то, что именно он подвиг меня к мысли оставить, наконец, в покое "калашникова" и вспомнить то, что я, действительно, знал – пулемет Владимирова. Его снимать с техники никому в голову не пришло, так что покопаться в его устройстве я мог от души. Чем и пользовался. Даже пострелял один раз, добыв патроны. К счастью командование полка тогда было целиком занято Грузией и дело замяли, ограничившись нарядами и пинками, которыми нас из бардака и выгоняли.

Так что пока все наслаждались отдыхом, я засел за рисование, которое по наивности считал черчением. Вспомнить все за праздничные дни не удалось потому, что закончились они быстрее, чем все предполагали. Курс у нас и так был сокращенный и ускоренный, так что отдых начальство сочло роскошью непозволительной. В итоге работа над пулеметом затянулась и наверное бы заглохла совсем, если бы слухи о ней не дошли до начальника школы.

Он не стал меня вызывать к себе, а коварно зашел сам в момент моих творческих мучений. Удовлетворенно кивнув на мое приветствие и стойку, он взял мои каракули.

— Так-так. Это, стало быть, и есть ваш знаменитый пулемет будущего?

— Никак нет, ваше превосходительство! Это только предварительные наброски. На полноценный проект ни времени не хватает, ни образования.

— Понятно, — то ли мне, то ли своим мыслям ответил начальник. — Так… так… ага, интересно. И чем же по вашему разумению пятилинейный пулемет лучше обычного трехлинейного, кроме того, что дороже?

— Такой пулемет будет эффективным средством борьбы с бронесилами противника, позволит вести эффективный огонь с больших дистанций, легко пробьет бруствер и другие легкие укрепления, а результаты попаданий окажут сильное психологическое влияние на солдат противника.

Секретов оторвался от схем, внимательно посмотрел на меня и с довольным видом сообщил

— Думаю, мы сможем вам оказать небольшую помощь. Завтра подойдите с этими материалами к нашим чертежникам. Я попрошу их вам помочь.

С довольной улыбкой он вышел из комнаты, что-то мурлыкая под нос. Человек он был технически грамотный и видимо увидел в моих набросках рациональное начало. Создание нового оружия в стенах школы неизбежно повышало ее статус, а, следовательно, поднимало на новую высоту хотя бы неофициальный статус и начальника школы.

Чертежники меня приняли безразлично. Им явно было все равно, что чертить. Главный полистал схемы и рисунки, что-то прикинул, пошарил взглядом по комнате и подошел к кульману одного из работавших здесь сотрудников

— Владимир, оформите эти так называемые чертежи нашего самородка надлежащим образом.

— Слушаюсь, ваше благородие, — спокойно отозвался тот. Похоже, субординации тут большого значения не придавали.

— А вы, молодой человек, впредь обращайтесь именно к этому специалисту, — совсем уже по-граждански обратился ко мне главчертежник и удалился.

Владимир – высокий тощий и весь какой-то нескладный парень с каким-то немного наигранно хмурым лицом, в свою очередь рассмотрел бумаги, сурово произнес – "понятно" и отложив сторону, велел приходить завтра. С ним я проработал больше месяца, постепенно восстанавливая детали. Этот, выгнанный из училища за непосещаемость бывший студент не на шутку увлекся работой над пулеметом. Со временем он перестал изображать из себя сурового воина и общение наше стало гораздо эффективнее.

Ребята поначалу расспрашивали, как продвигается работа, но заметив, что мне это не нравится, стали проявлять деликатность. Теперь они тиранили вопросами Володю. Того это вполне устраивало и наполняло чувством собственной значимости. Похоже, он никогда еще не был так популярен.

Между тем в наш закрытый мирок стали регулярно прорываться сообщения о волнениях в городе, вызванных все усиливающейся нехваткой хлеба. Поговаривали о ненадежности полков гарнизона. Нас такие слухи напрягали. Дело в том, что если начнутся беспорядки, а на войска положиться будет нельзя, то наводить порядок бросят нас и юнкеров. Что скрывается под словами "наводить порядок" я уже знал. Порассказали о взятиях в штыки станций в девятьсот пятом, когда врывающиеся на территорию, охваченную волнениями, войска убивали без разбору всех, кто попадался на пути, а уж потом тройка из офицеров этого же полка начинала разбираться и карать всех недовольных. Это вам не ОМОН с дубинками, уговаривающий в мегафон разойтись толпу юных гопников-фанатов и даже не ВВ. Здесь войска были заточены для борьбы с внешним врагом и единственным способом воздействия на противника, который они знали, было его уничтожение. Стрелять в толпу собственных сограждан никто не хотел, отказываться подчиняться – тоже и необходимости делать такой выбор боялись. Я для себя решил, что в случаи выдвижения школы в город, просто сбегу.

Готовясь к возможному побегу, я наконец-то разобрал свой баул. Благо у меня теперь был шкафчик для вещей. Разбор вышел интересный. Одежду я, разобрав вещи, сложил обратно в баул и запихал на полку, все равно она мне не понадобится пока на службе. "Маузеры" повесил на крючок, прикрыв курткой. Если что, повешу их под шинель. Ремень затягивать не буду, авось не заметят. "Браунинг" сунул в карман и шинели и таскал его там постоянно. Штатный "Наган" в кобуре, конечно, хорошо, но запас карман не тянет. Чай, сахар и сигары в отдельном кульке обнаружил с удивлением. Ясно, что положили мне это все солдаты, но ведь знали, что не курю. Несессер хоть убей, не помню откуда. Бритвенный набор и ножницы для ногтей я из него достал давно, а вот оставшиеся полтора десятка пилочек, щипчиков и щеточек пока пребывали невостребованными, тем более, что назначения некоторых предметов я просто не знал. Две серебряные фляжки оказались полными. В одной спирт, в другой коньяк. Коньяк озадачил. Два бинокля и две германских планшетки. Оброс я барахлом, однако, а положенной по уставу шашки так и нет до сих пор.

Кроме подготовки бегства я еще и при каждом удобном случае пытался вложить в головы однокашников мысль, что в случаи падения монархии спасти Россию могут только силы, опирающиеся на простой народ. Удобными случаями меня регулярно обеспечивала моя статья, уже успевшая проникнуть в школу в оригинальном виде и все еще вызывающая споры. С тем, что союзники пытаются выехать на русской шее и русской крови все и так были согласны, с тем, что хотят на этой крови нажиться – тоже, но когда выстроенные в ряд всем давно известные факты плавно подводили к мысли о заранее спланированном предательстве, привычная картина мира начинала рушиться. Одна брошюра даже была изъята у нас преподавателем и, что удивительно, последствий это не имело. Более того, в тот вечер преподавательский состав собирался и долго сидел за закрытыми дверями. Толковать это можно было как угодно, но все сходились во мнении, что они, как и мы спорили о реальности заговора союзников. Подкрепляли эту версию и случайно услышанные обрывки разговоров с упоминанием самой брошюры или мыслей из нее.

Тем не менее учеба шла своим чередом и напряженный график занятий не оставлял много времени и сил на размышления и споры. Наверное, в том числе и поэтому юнкера и оставались лояльными властям до конца. Впрочем, у них и других причин хватало, начиная с того, что туда изначально набирали наиболее надежных солдат. Да-да, нынешние юнкера вовсе не юноши из приличных семей, как было до войны. Это обычные солдаты, отличившиеся в боях и показавшиеся командованию перспективными. Офицеров не хватало катастрофически, а призванные на их должности гражданские с образованием скорее разлагали армию, чем укрепляли. Вот и слали на ускоренные курсы тех, кто уже доказал свою полезность армии. Естественно, выбирали не просто боевитых, а еще и лояльных, да и перспективы карьеры эту лояльность укрепляли.

В середине февраля начальник училища вызвал меня к себе с чертежами отчетом о состоянии дел с конструированием пулемета. В его кабинете меня ждали еще четверо офицеров из наиболее технически продвинутых. Они практически вырвали у меня чертежи, разложили их на столе и начали жадно изучать. О моей работе знала вся школа, но до сих пор командиры с расспросами не лезли. Видимо, сдерживать свое любопытство им было непросто.

Консилиум шел жарко, меня спросили, откуда я эту схему взял. Честно ответил, что из головы. Ну а что такого? Из памяти, это же из головы. Спросили, как давно над ней работаю. Еще честнее ответил, что с Рождества. На этом вопросы ко мне кончились и минут сорок офицеры обсуждали сам пулемет. В итоге пришли к выводу, что должен работать и надо делать пробный образец.

Секретов задумался. Изготовление опытного образца стоило денег, тем более, что в своих мастерских его не сделаешь. В случаи неудачи отвечать ему. Подумав, он принял соломоново решение. Чертежи решено было показать главному специалисту Петербурга по автоматическим системам генералу-майору Федорову. Были, правда, некоторые сомнения в его беспристрастности, так как он до сих пор активно сотрудничал с нашим главным конкурентом – Офицерской стрелковой школой и даже главным помощников в работе у него был слесарь из их опытных мастерских. Однако сомнения эти отмели как оскорбительные для ничем себя не запятнавшего офицера. На этой оптимистичной ноте консилиум вспомнил про меня и отпустил к себе.

Через несколько дней меня опять вызвал Секретов и с благодушной улыбкой объявил, что за успехи в учебе и образцовую дисциплину мне предоставляется увольнение в город. Правда, в начале я должен буду выполнить одно поручение – доставить пакет на Фонтанку и дождаться хотя бы устного ответа.

На следующий день я встал пораньше и привел себя в образцовый порядок. Соседи, узнав об увольнении, поздравили и тут же указали на отсутствие шашки. По их убеждению выпустить в город слушателя, не являвшего собой образец уставного вида и шика, укрепляющего авторитет школы, начальство не могло совершенно. К счастью рядом есть товарищи! Меня снабдили шашкой, помогли ее правильно привесить и сообщили, чтó именно товарищи предпочитают из напитков. В таком идеальном стараниями товарищей виде я и явился к дежурному офицеру с докладом. Тот вручил мне пакет и тубус и благословил на поход в город, предупредив, что там какие-то очередные беспорядки и строго-настрого предупредив, чтобы держался от них подальше. Я козырнул и четко развернувшись, вышел.

Город я знал неплохо и до нужного адреса добрался преимущественно дворами. Это позволило мне избежать встречи с волнующимися горожанами. Не до них мне сейчас, дело было важным, по указанному адресу я должен был найти генерал-майора Владимира Григорьевича Федорова. Кто это такой, нормальному русскому мужику не знать стыдно. Показывать чертежи кому-то другому я бы побоялся. Через несколько лет многие корифеи технической мысли окажутся за границей и будут реализовывать свои идеи там. Самый яркий пример это, конечно, Сикорский. За Федорова я был спокоен. Нет, я не знал его биографии, но как нормальный питерский парень в детстве и юности неоднократно бывал в артиллерийском музее, где своими глазами видел целую линейку экспериментальных пулеметов работы Федорова совместно с Дегтяревым и Шпагиным. Ну а уж кто это такие нормальный русский мужик не знать не может в принципе, а если не знает, то он либо не просто не русский, а вовсе заокеанский, либо не совсем мужик.

Сразу к нему мне попасть не удалось. Велели подождать в коридоре. Я некоторое время послонялся от стенки к стенки, а потом меня осенило. ППС! Лучший пистолет-пулемет Второй Мировой, уникальный своей простотой. В руках я его, правда, не держал, но видел в интернете схему. Там и правда все было настолько просто, что долго рассматривать и мучительно вспоминать потом было просто нечего.

Я быстро плюхнулся на стул и положив на колени планшетку, взятую мной исключительно для удобства доставки пакета, принялся торопливо рисовать от руки схему. Я хотел нарисовать автомат в боеготовом состоянии и в раскрытом, но второй вариант набросать не успел – позвали в кабинет.

Я быстро сунул бумажку в планшет, вынул пакет и войдя строевым шагом вручил его Федорову. Тот кивком поблагодарил меня и вскрыв углубился в чтение. На середине он с интересом взглянул на меня и предложил сесть. Дочитав до конца, генерал-майор отложил письмо и попросил чертежи. Я открыл тубус и достал творение чертежника Владимира. Федоров опять предложил сесть и долго изучал их. Наконец он оторвался.

— И какой же патрон вы собираетесь использовать?

— Четырнадцать с половиной на сто четырнадцать миллиметров.

— Не слышал про такой, сами придумали?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Занятно, а почему в миллиметрах, а не в линиях?

— Так удобней считать, — быстро ответил я. Блин, так и спалиться не долго, как германскому шпиону.

— Ну да, ну да… — задумчиво покивал оружейник. — Ну а мощность и скорость пули у него какая?

— Я не считал точно. Исходил из того, что скорость будет выше винтовочной пули раза в полтора, а мощность раз в пять.

— С мощностью вы ошиблись примерно в два раза, — усмехнулся Федоров, — зато, как я вижу запас прочности дали вполне достаточный, чтобы перекрыть эту ошибку. Не понимаю этого подхода любителей начинать работу с конца.

Конструктор раздраженно дернул головой и опять углубился в чертежи. Копаясь в них, он быстро успокоился. Закончив, аккуратно свернул, сунул в тубус и задумался, глядя куда-то в верхний угол кабинета. Посидел так минуту, а потом, стряхнув, оцепенение опять повернулся ко мне.

— У вас, молодой человек, определенно талант, но вам необходимо учиться, чтобы не губить хорошие идеи глупыми ошибками.

— Я уже учусь, ваше превосходительство.

— Учитесь, но не там и не тому. Из вас выйдет прекрасный конструктор-оружейник, а кому на фронте в броневике ездить, слава Богу, пока есть и без вас.

— Вы, наверное, правы, ваше превосходительство, но свое призвание я чувствую именно в бронетехнике.

Ну да, чужую идею я вспомнить смог, а вот создать что-то новое не смогу точно, так что в чужие сани лезть себе дороже выйдет. Оружие сконструировать это непросто схему придумать. Надо еще и все рассчитать, подобрать марки стали и продумать технологию изготовления. На это моих талантов точно не хватит. И будут меня потом корифеи вспоминать: мол, был такой парень талантливый, но дурак дураком. Ничего до ума довести смог, так всю жизнь карандаши и подавал.

Федоров еще поуговаривал меня и взяв слово, что еще раз подумаю над его предложением после войны, отстал.

— А что вы там такое рисовали в коридоре? — внезапно вспомнил он.

Я и сам уже забыл про свои почеркушки и спохватившись, полез в планшет.

— Это схема пистолета-пулемета со свободным затвором. Вот она.

Федоров с удивлением посмотрел на рисунок автомата с дынеобразным стволом и покачав головой, принялся его изучать.

— Вы полагаете, это оружие будет востребовано армией? На мой взгляд, подобное будет интересно только полиции или каким-нибудь террористам.

— Позвольте с вами не согласиться, ваше превосходительство. Во-первых, это в любом случаи более полезное оружие, чем пистолеты и револьверы, с которыми ходят в бой офицеры сейчас. Во-вторых, в армии полно войск, применяющих личное оружие только когда враг оказывается на расстоянии вытянутой руки. Артиллеристы, например или обозники. И если уж враг смог подойти к ним настолько близко, то значит, дело плохо и спасти ситуацию может только шквальный огонь, что и позволяет сделать пистолет-пулемет. К тому же он будет особенно удобен для таких солдат своим малым весом и размером.

— Ну что же, в этом есть резон. Сейчас я не могу дать ответа вашему начальству. Я рассчитаю нагрузки на детали, требуемую мощность патрона и пришлю им готовый к работе материал. Думаю, ваш пулемет может получиться весьма удачным, но боюсь, до конца войны командование не пойдет на необходимые траты для его освоения и внедрения.

— Да я на это и не рассчитывал, — честно ответил я.

— Что же, это хорошо, что у вас нет иллюзий. Меньше будет разочарований. Кстати, Сергей Алексеевич, эту вашу схемку тоже оставьте. Над ней я тоже поработаю.

— Благодарю, ваше превосходительство.

На этом мы и расстались. Увидеть великого оружейника и результаты своих воспоминаний мне удалось только через несколько лет.

Я спокойно шел по набережной, когда меня вдруг налетел какой-то горожанин в распахнутом пальто и котелке сбитом на ухо.

— Свобода! Вы слышите, свобода! Наконец-то свершилось! Темницы рухнули, жандармов убивают повсюду!

Странный тип, радостно проорав мне это в лицо и потрясся меня за рукав, побежал дальше, не дожидаясь ответа. Я некоторое время недоуменно глядел ему в след. Слова об убийстве жандармов, да еще и всюду меня напрягли. Прислушался. Действительно, вдалеке слышались выстрелы. Черт возьми, февраль же! Неужели революция сегодня? Похоже на то. Я заторопился к знакомой библиотеке. Надо было срочно влиять на события.

Я быстро зашагал дворами, но в арке выводящей не улицу остановился. Поперек прохода раскинув руки лежал труп городового. На лице грузного мужика с медалью на груди сохранилось удивление. Сорванный ремень с пустой кобурой валялся рядом. Даже шашку уволокли. Кому она могла понадобиться? Вряд ли, конечно, здешние правоохранители были лучше наших ментов-полицейских, но и хуже вряд ли. Служил человек, порядок какой-никакой поддерживал, наверное и взятки брал по мелочи, а как услышал подозрительный шум пошел посмотреть что творится. Тут его и убили. Из собственного опыта общения с сотрудниками, я знал, что чутье на неприятности у них посильнее, чем у любых волков. Оно и понятно, специфика службы у них такая, что как бы ни поступил, можешь остаться виноватым. Знал я и еще одну особенность. Когда начинаются большие проблемы, то чуя приближающегося пушистого зверька, хорошие сотрудники бегут его предотвращать, а шкурники прячутся подальше. Этот бежал на улицу. И погиб.

Чую, захлестнет город волна уличного беспредела, а уцелевшие, скорей всего, не лучшие представители полиции будут прятаться. Однако, я и сам вполне себе в группе риска. Солдаты офицеров, мягко говоря, недолюбливают и встреча с толпой опьяненных волей тыловых воителей может кончится плохо.

Я проверил "Браунинг" в кармане, обошел тело городового и выглянул на улицу. Вроде тихо. Быстро пошел вперед, внимательно смотря по сторонам. О! Вот это может выручить. Внимание мое привлекала вывеска портного на углу. Я зашел внутрь, брякнув колокольчиком. На меня оглянулись две девушки, смотревшие до этого в окно, выходящее на другую улицу. Явно сестры. Старшей около шестнадцати, а младшей не больше четырнадцати.

— Что вам угодно? — спросила старшая. Она явно была раздосадована моим приходом, но старалась не подавать виду.

— У вас можно приобрести небольшой кусочек красной ткани? Примерно такой, — спросил я и показал руками размер требуемого куска.

— Вам для банта? — оживилась хозяйка. Хотя скорее дочь хозяина, оставленная им присматривать за мастерской.

— И для банта тоже, а еще для повязки на руку.

— Конечно, есть! Сейчас покажу, — девушка нырнула под стол и вынырнула уже с ярко-красной лентой. — А почему повязка? Вы участвуете в революции? А в подполье вы были? А что там происходит? А то папа велел нам сидеть здесь и никуда не выходить. Давайте я вам бант на фуражку сделаю.

— Правильно велел. У вас тут рядом городового убили. Вам бы вообще лучше запереться. Сейчас всякая шваль будет пользоваться ситуацией, пока мы порядок революционный не наведем. Сколько я вам должен?

— Нет, нет! Денег я с вас не возьму ни за что!

— Ну, как знаете, — я улыбнулся, надевая фуражку с бантом под кокардой. — Благодарю вас от имени революции.

Девушка зарделась и тут же бросилась помогать мне с повязкой.

Так в революционном образе я пошел дальше, уже не прячась. По улицам носились восторженные студенты и интеллигенция, толпами ходили солдаты и рабочие, наяривая на гармошках и размахивая самодельными флагами. Иногда праздно шатающуюся публику рассекали группы целеустремленных людей. Часть с революционной символикой и винтовками, а часть откровенно уголовного вида. Последние двигались торопливо, видимо спешили урвать свой кусок великой халявы. Некоторые приветствовали меня, заметив бант и повязку, спрашивали из какой я партии, но я ссылался на спешку и революционную необходимость уклонялся от бесед и все так же спешно шел дальше.

До библиотеки я не дошел. В паре кварталов от нее я увидел библиотекаршу с пачкой бумаги в руках.

— Здравствуйте, Елена Владимировна! Куда вы так спешите?

— Товарищ Волков? Где вы пропадали? Мы вас искали, уже было решили, что вас охранка взяла.

— Нас на казарменное положение перевели. Вот сегодня только сумел ускользнуть, пока начальство другими делами было озабочено.

— Ну и слава Богу! А я на митинг спешу, листовки несу. У нас теперь есть возможности пользоваться настоящей типографией! Кстати, вы наверное, хотите Вениамина Петровича увидеть? Пойдемте со мной, он как раз сейчас на митинге.

Я отобрал у библиотекарши-подпольщицы пачку листовок и мы пошли дальше вдвоем. Кромков узнал меня сразу. Он стоял с краю толпы и что-то говорил двум парням. Те внимательно выслушали его и с сосредоточенными лицами стремительно ушли. Петрович оглянулся и, увидев нас с Еленой, устремился навстречу, заодно взмахом руки подозвав одного из своих.

— Товарищ Волков! Это замечательно, что вы появились, а мы уже, знаете ли, беспокоиться начали.

Подбежавший помощник, забрал у Елены листовки и убежал в толпу, раскидывая их над головами митингующих. В толпе я заметил у многих оружие.

— Ваша статья, товарищ, нам здорово помогла. Благодаря ей, на нас вышли товарищи из других ячеек и помогли наладить связь с центром. Теперь наши возможности существенно больше, — Кромков возбужденно сверкал стеклами пенсне и активно жестикулировал. — А вы знаете, что вашу статью передрали черносотенцы?

— Знаю, читал даже, — улыбнулся я в ответ. — Да и не такая уж она и моя, вашей работы там ничуть не меньше.

— Нет, нет, не скромничайте. Гладко изложить мысли на бумаге могут многие, а вот надумать эти мысли не всякий.

Революционер помялся и сменил тему

— Мы сейчас пойдем в центр, там войска охраняющие режим пытаются разогнать восставших. Пойдете с нами?

— Пойду, только к 20.00 я должен быть в части, так что давайте не будем затягивать.

Решительность моя была наигранной. Лезть в перестрелку не хотелось совершенно, тем более, что с обеих сторон будут свои. Можно было и уклониться, благо меня даже не звали, а просто спросили, но именно в такие моменты и решается кто свой, а кто посторонний.

Народ еще немного помитинговал, но вот очередной оратор призвал идти на помощь товарищам и толпа нестройно распевая "Интернационал", двинулась за лидерами. Я вместе с главным и Еленой оказался в первом ряду. Так с песнями и периодическим одобрительным ревом в ответ на какой-нибудь выкрик агитаторов мы шли по городу. Мне сунули в руки знамя и я неожиданно для себя внес в работу агитаторов новый прием – кричалки. Первая кричалка была простейшая – "когда мы едины, мы непобедимы". Толпа быстро подхватила и начала шагать в ногу, стремительно превращаясь в мощную организованную силу. По дороге к нам примыкали все новые и новые люди, в том числе и довольно крупная группа солдат.

Заслон мы увидели издалека. Точнее не сам заслон и небольшую группу горожан, стоявших поперек улицы и что-то выкрикивающих впереди стоящим.

— Надо бы вооруженных во вторую линию убрать, а то сразу стрелять начнут, — шепнул я заметно волновавшемуся Кромкову.

— Да, действительно.

Он закрутил головой и подозвав своих ребят поставил им задачу. Те рассыпались вдоль первой линии и начали организовывать перестановки. Народ вникнув в суть, задвигался. Неожиданно вперед полезли женщины. Мы попытались загнать их обратно, но они уперлись и отвоевали свое право на риск. Кучка бунтарей впереди заметила нас и расступилась, открывая вид на шеренгу солдат с винтовками наперевес. Те стояли в два ряда. Передние на колене, задние стоя. Все изготовились к стрельбе, а с левого краю стоял офицер с шашкой в руке и зло смотрел на нашу колонну. Я живо представил как он командует "залп!" и пули сметают первые ряды. С такой дистанции, наверное, рядов пять пробьют сквозняком. Покарябанные пулей ребра заныли, напоминая как оно бывает, когда пуля входит в тело. Офицер вскинул шашку вверх, командуя и строй взял на прицел.

— Сто-о-ой! — протяжно проорал я.

Колонна сбилась с шага и остановилась шагах в двадцати от строя, недоуменно оглядываясь на меня.

— Зачем вы остановили колонну? — нервно спросила бледная и напряженная Елена. — Всех не перестреляют, мы их сомнем.

Не отвечая, я просто пошел к офицеру. Поскольку в увольнение полагалось ходить при полном параде, то выглядел я колоритно. Три Георгия на груди, планшетка, шашка и здоровенная кобура "Маузера" на боку. Он хоть и не соответствовал форме, но начальство глаза на это закрывало. Считалось, что слушатель понтуется не только сам, но и за школу. Офицер сделал пару навстречу, встав перед строем. Неспешно, в абсолютной тишине я подошел к штабс-капитану впритык. Тот косился на кресты и пока не решался скомандовать открытие огня. Сам он наград не имел и похоже, на фронте не бывал еще, зато на лице явственно был заметен, уже начавший желтеть синяк. Интересно, кто это его так?

— Будете в баб стрелять? — спокойно спросил я его, так чтобы слышали солдаты.

— Немедленно расходитесь, — ответил тот. Фраза эта, сказанная лично мне, а не толпе прозвучала нелепо.

— А ты, ты… ты изменник и бунтовщик! Тебя вешать надо! — офицер начал заводиться. — Всех вас, быдло, пороть надо! Скоты! Я вас всех сейчас в расход пущу!

Штабс, ругаясь и брызгая слюной мне в лицо, опустил руку и солдаты в строю немного расслабились. Приклады отлипли от плеч и немного сползли вниз. Командир все не унимался и войдя в раж, пообещал перевешать не только нас всех, но и детей или как он выразился "щенков". Народ в колоне заволновался. Наконец, я решил, что он наговорил достаточно

— Сука ты тыловая, — вздохнул я и пнув в щиколотку, толкнул его в грудь.

Нога его скользнула по мерзлой мостовой и неловко взмахнув руками, офицер рухнул спиной на штык стоявшего за его спиной солдата. Засипел, удивленно взглянув на штык, торчащий из груди и затих. Солдат ошарашено переводил взгляд с меня на труп командира, на свои опустевшие руки и снова на меня. Остальные солдаты тоже растерялись от внезапной смены обстановки. Все произошло так буднично и нелепо, что не воспринималось как нападение. Я и сам не ожидал такого результата и смотрел на труп не понимая, как это так получилось. Не собирался я никого убивать. Думал просто добавить ему ногой в челюсть, чтобы вырубить. Я был уверен, что солдаты стрелять сами не начнут. Мордобой между двух офицеров для солдата что-то совершенно не требующее его вмешательства без прямого приказа. По крайней мере, я на это надеялся. Но получилось иначе.

— Армия с народом! Ура-а-а! — внезапно разорвал тишину женский крик.

Я вздрогнул. Народ подхватил крик и радостно повалился вперед. Солдаты заграждения совсем растерялись и быстро были поглощены толпой обнимающих их женщин и хлопающих по плечам мужиков. Ко мне подбежал Кромков с Еленой и дернув за рукав вывел из ступора.

— Ну вы и ловкач, однако! Как вы ловко разрешили ситуацию! А я-то уже думал, что без крови не обойдется.

— Так и не обошлось, — буркнул я ткнув рукой на труп.

— Да черт с ним, с этим карателем! Главное, что солдаты стрелять не начали.

С таким аргументом не поспоришь. Через несколько минут, колонна снова организовалась и двинулась дальше. Больше столкновений не случилось. Мы слились с еще несколькими колоннами. Куда-то шли, останавливались, митинговали, опять шли. В итоге мы пришли к Таврическому дворцу, где располагалась Дума и колонна рассыпалась. Люди толпились, пытаясь высмотреть кто входит и выходит и жадно ловили новости и слухи, приходившие из передних рядов. В задних рядах народ сбивался в кучки и делился впечатлениями от сегодняшних событий. Из этих разговоров я узнал, что без боев все-таки не обошлось, но сохранившие верность царю войска, были быстро смяты. На сообщения о расстрелах восставших сбегались целые полки мятежных солдат. Взят и Арсенал и тысячи стволов разошлись по рукам, сожжено Охранное отделение, дом министра Фридерикса и какая-то Шпалерка. Говорили о разгромленных полицейских участках и освобожденных из тюрем узников. Ой, и завоют они все скоро от благодарности спасенных узников, когда те, освобождение отмечать начнут.

Мне это быстро надоело да и смерть штабс-капитана всякий намек на кураж унесла. Поэтому я подошел к руководителю и сообщил, что делать мне тут нечего и если у него никаких вопросов ко мне нету, то я пойду.

— Подождите, товарищ Волков! Вы просто обязаны написать еще одну статью. Нельзя обойти вниманием революцию!

— Надо так надо, — пожал я плечами. — Где тут можно пристроиться поработать?

— Сейчас что-нибудь придумаем.

Через некоторое время меня через черный ход провели во дворец и нашли небольшое свободное помещение со столом.

Я снял шинель, положил перед собой лист бумаги и, вынув из планшета ручку, задумался. Первая статья была ориентирована на армию, особенно на офицерство. Союзники и так не вызывали доверия у них. Многие прямо говорили о предательстве России ими с целью переложить на нас основную тяжесть потерь. Я же сместил акценты, доказывая, что цель войны не разгромить Германию, расплатившись за победу русской кровью, а именно уничтожить Россию. Таким образом, я надеялся ослабить позиции тех офицеров, которые ратовали за войну до победного конца и снять их восприятие антивоенной пропаганды как измены. Подлинным врагом России в таком восприятии становилась Антанта. Теперь надо было развить эту мысль и показать грядущее Белое движение как пособников врага в операции по уничтожению России, а установление власти Советов как операцию по спасению страны. Ну вот, теперь сформулировав основной посыл, можно и работу начинать. Я быстро набросал пункты:

1. А я предупреждал.

2. Буржуазия пытается оседлать революционную волну и захватить власть.

3. Для недопущения захвата буржуазией всей полноты власти, необходимо создать альтернативные властные структуры.

4. Оружие держать наготове.

5. Следует ожидать отречения царя в пользу одного из ВК.

6. Армейское командование попытается установить диктатуру.

7. Ничего у него не выйдет из-за политической импотенции и непонимания чаяний народа.

8. Стремительное разложение системы неизбежно.

9. Теперь спасти страну от распада и разграбления иноземными ордами, а население от полного истребления может только взятие власти самим народом (советами народных и солдатских депутатов).

10. Спасение России встретит противодействие реакционных сил.

11. Реакционные силы будут подпитываться внешним противником, а оплачиваться эта подпитка будет природными богатствами и территориями России.

— Ого! — удивился Кромков глянув на список. — Вы уверены в своих тезисах?

— А вы полагаете, что лишившиеся своих привилегий и доходов элиты просто утрутся и уйдут? Да и история нас учит, что ни одна революция не обходилась без гражданской войны.

— Да-а-а… серьезно все завертелось, — старый подпольщик упал на стул и начал задумчиво протирать пенсне. — Знаете, товарищ Волков, я ведь всю жизнь боролся за приближение революции. И вот революция свершилась. Вы действительно думаете, что Николай отречется?

— Да, напряженность в городе нагнеталась искусственно. Без участия верхушки такое невозможно. Значит, у них был план и направлен он мог быть только на смену правителя. Ситуация, конечно, вышла из-под контроля, но Николая все равно будут дожимать. Он слаб и поддержкой не пользуется. Значит дожмут.

— Да, пожалуй, логика в ваших словах есть. Выходит царизм рухнет… — Кромков замер глядя в пространство, — А я все никак не могу осознать, что все это свершилось на самом деле. Смешно. Столько бороться с режимом и вот теперь, когда он пал я совершенно не понимаю, что делать дальше.

Он растерянно улыбнулся, глядя мне в глаза и смутившись своей слабости, вышел, пообещав вернуться вскоре для работы над статьей. Я углубился в работу. Хорошо знать результаты заранее, можно притягивать логику к уже готовым решениям. Свою имитацию аналитики я построил на схеме "система – антисистема – контрсистема", где системой был царизм, еще только создаваемое Временное правительство представлялось нежизнеспособным огрызком системы, служащим для ликвидации страны по заказу внешних сил, а террористические организации антисистемой, способной только разрушать. Почетное звание "контрсистемы", которой предстояло спасть страну от хаоса и гибели, я отвел, конечно, большевикам. Прямо их назвать не мог, но описал максимально узнаваемо. В меру своих знаний о большевиках, конечно, а знал я о них крайне мало.

Вениамин Петрович вернулся через пятнадцать минут и не один. Он шумно вломился в комнату с печатной машинкой в руках, а следом вошел молодой человек с аккуратно зализанным пробором.

— Садитесь, — скомандовал подпольщик, грохнув машинку на стол.

Молодой дисциплинированно уселся на указанное место, споро заправил лист, предварительно выровняв машинку и замерев с поднятыми над клавиатурой руками, выжидательно уставился на нас.

— Рано пока, — сказал я. — Еще не готово.

Молодой опустил руки на стол и сделал отсутствующее лицо, а мы накинулись на статью. Нормальной статьи не вышло, время поджимало. Так что вместо нее набросали краткую выжимку с обещанием в конце дать более объемный материал по окончании событий. Кромков убежал со статьей, а я напряг молодого на поиск телефона. Телефон нашелся на втором этаже. Я было спросил, что с этим аппаратом делать, но вовремя спохватился и с умным видом взял трубку.

— Слушаю, — отозвалась трубка голосом знаменитой барышни.

— Военную автомобильную школу, пожалуйста.

— Соединяю.

Вскоре трубку взял дежурный офицер.

— Здравия желаю, это прапорщик Пациент.

— Ваше превосходительство, прапорщик Пациент у аппарата, — ответил дежурный в сторону. Раздалось невнятное удаленное бормотание, шорохи и, наконец, голос Секретова.

— Прапорщик, где вы? Доложите ситуацию в городе.

— Я в Таврическом Дворце. В городе революция. На данный момент это выражается в беспорядках и уличных боях, много погибших. Разграблен Арсенал, разгромлены тюрьмы, все заключенные выпущены, в том числе уголовные. Сожжено отделение Охранки, несколько полицейских участков. На улицах убивают городовых и офицеров, наиболее везучих арестовывают.

Секретов издал какой-то сиплый звук, прокашлялся и помолчав, спросил

— Вы сами в безопасности?

— Так точно, планирую спасать офицеров.

— Каким образом?

— Вольюсь в процесс, буду арестовывать. Думаю, страсти за день-два улягутся и их выпустят.

— Ну-у… — Секретов явно растерялся от такого подхода. — Если вы считаете, что это может их спасти, то я одобряю ваш план. Действуйте.

Секретов повесил трубку не прощаясь, видимо совсем потерялся, а я направился на выход. В коридоре меня опять перехватил Кромков в компании с незнакомым человеком.

— О! Это и есть товарищ Волков.

— Рад знакомству, — протянул руку незнакомый. — Посмотрел ваши тезисы – толково. Только не вы один такой умный, Петросовет уже формируется. Так что власть буржуям мы просто так не отдадим. Что планируете делать сейчас?

— Думаю, основные цели для себя вы уже наметили и ответственных назначили. Так что мне остается только наведение порядка в городе.

— Да, Вениамин Петрович был прав – вы действительно хорошо просчитываете ситуацию и решительно действуете. Даже выявили наше упущение.

Меня познакомили с несколькими активистами, которым поручили наводить порядок во главе со мной. Я коротко проинструктировал новых подчиненных, велев пресекать самосуд и всех потенциальных врагов революции арестовывать для последующего разбирательства. Погромщиков решили разгонять стрельбой в воздух, а если не угомонятся, то на поражение, мародеров и грабителей расстреливать на месте. Быстро нарезав район на участки, мы, подобрав себе по десятку добровольцев, разошлись.

Первый погром мой отряд пресек уже через десять минут. Какие-то оборванцы громили аптеку. После первого залпа все, кто был снаружи, разбежались. Я с парой рабочих зашел внутрь, осмотрелся и пошел на шум. Шумевших нашел в подсобке. Здоровенный пьяный мужик бил пожилого уже продавца.

— Прекратить!

Бугай остановился и увидев меня зло оскалился

— А-а-а, охфицер пожаловал. Ща и тобой займусь.

Оставив скукожившегося в углу продавца, он направился ко мне. Я молча достал "Маузер", а один из рабочих неумело наставил штык. Бугай уставился на оружие расширенными зрачками, а потом вытянул из-за пояса крупный револьвер. Ждать дальнейшего я не стал, просто пристрелил его и пинком выбил оружие из рук еще дергающегося погромщика и перешагнув через него, подошел к продавцу.

— Вы в порядке? Врач нужен?

— Ничего, ваше благородие, я уж как-нибудь сам, — зашевелился тот, — сейчас полежу немного и оклемаюсь.

Я выпрямился и оглянулся. Ребята уже пинками выгоняли пьяных из помещения, а одного, гремя пустыми склянками из-под спирта и настоек, выволакивали за ноги. Тот, что наставлял штык рядом со мной крутил в руках револьвер бугая. Тоже поглядел – древность жуткая, ржавая с непонятными радиальными проточками в основании гнезд и без патронов. Бросили на пол и пошли дальше.

За поворотом мы увидели толпу и пошли проверять. Толпа оказалась мирной и слушала выступление. Балкон красивого особняка был украшен триколором с большими красными бантами по углам. Изящно расправленные банты выдавали женскую руку. Даже разной длины концы были уложены симметрично, длинными концами по краям. Сама женщина стояла на том же балконе. Собственно ее люди и слушали. Стоя вполоборота и сжав руки с высоко задранными локтями у горла, она читала стихи. Периодически впередторчащая рука выстреливала широкой дугой и на секунду замерев, возвращалась обратно. Справа от чтицы стоял интеллигент в дорогом костюме и медленными величественными движениями бросал вниз листовки.

Стоявший с краю солдат, озадаченно чесал затылок и пялился на парочку. Мне его даже жалко стало, я пока подошел, услышал четыре сточки стихов, но смысла так и не уловил, настолько вычурными были обороты. У наверняка, полуграмотного солдата, наверное, уже мозги вскипали от этой зауми. Нас заметили. Первым оглянулся солдат и я его сразу узнал. Это был Клим.

— Здравия желаю, ваше благородие, — радостно ухмыльнулся он.

— И тебе, Клим, не хворать. Как нога твоя?

— В порядке уже, в запасную учебную роту определили, — Клим чуть помялся. — А вы, Сергей Алексеевич, стало быть, теперь революцию делаете?

— Участвую немного. Порядок вот навожу, а то шушера всякая повылезла, пользуясь ситуацией.

— Это дело, — кивнул бывший подчиненный и мотнув головой в сторону балкона добавил – Вот говорит барышня чего-то. Красиво говорит, только не понятно про что. Может растолкуете?

— Да я сам ни черта не понял и не собираюсь понимать. Что обитатели дворцов мне умного о моей жизни сказать могут? Ничего.

— И то верно.

— Слава рыцарям революции, — раздалось сверху. Чтица наклонившись в нашу сторону театрально зааплодировала. Толпа присоединилась и мы быстро ушли.

Клим присоединился к нам и до вечера участвовал в патрулировании. Его хорошо поставленный рык и матюги нам здорово помогли. До конца дня мы пресекли еще три погрома, расстреляли две банды грабителей и одного пьяного дебошира. Арестовали больше тридцати человек. Большую часть из них пришлось с дракой отбивать у толпы. Всех арестованных отвели в ближайший полицейский участок, где и устроили, выставив караул.

Участок пережил разгром. Повсюду валялись бумаги и опрокинутые стулья. Там же нашли и полицейского. Он не прятался. Просто сидел с залитым кровью лицом, пил водку и плакал. Увидев нас, он поднял мутные глаза и горько спросил:

— За что же так? Ведь верой и правдой десять лет служил, покой и порядок обеспечивал. Детям их по кривой дорожке пойти не давал, по совести все решал.

— Отец, тебе отлежаться надо, — ответил я.

Полицейского взяли под руки и повели в камеру. Тот продолжал сокрушенно качать головой и повторять "ведь верой и правдой, по совести…"

Мне стало не по себе, вспомнился дядя. Он служил в какой-то хитрой армейской шараге, где не то слушали весь мир, не то следили за всем миром, а в девяностые выяснилось, что врагов у нас нет и следить ни за кем не надо. Дядю уволили и тот полгода пил по черному. Переживал не за свою судьбу, а за погром своей шараги. Любовно выращенная, с тщательно подобранным коллективом организация, десятки изобретений и рацпредложений, колоссальный опыт, манящие перспективы, все во что вложили умы и души сотни людей в один момент оказалось не нужным и оплеванным. Дядю тогда спасли товарищи, пристроив в службу безопасности крупной компании. Хотя самого запоя я по малолетству не помнил, но лицо дядино при каждом упоминании демократии помнил хорошо, равно как и его редкие, но горькие воспоминания о былом величии. Полицейский этот очень похоже сокрушался. Оно и понятно, плохой или хороший он был правоохранитель, но мир его сегодня рухнул.

Вообще арестованные вели себя по-разному. Одни возмущались, другие восприняли арест с явным облегчением, многие были просто растеряны. Всех их мои ребята, не разбираясь, растолкали по всем пригодным помещениям. Назначил караульных и пару дежурных для приготовления ужина. Продукты мы нашли в пролетке грабителей уже после их расстрела и узнать откуда они не смогли. Не известно так же было куда делся и хозяин пролетки, хотя тут как раз, было все понятно – лежит где-нибудь в подворотне зарезанный.

Я из участка связался по телефону с Таврическим и договорился о смене, а потом со Школой, где отчитался о проделанной работе. Объявив ребятам о времени смены, я собрался продолжить патрулирование, но внезапный звонок меня остановил. Звонили из Таврического.

— Товарищ Волков, вы ведь вроде состоите в бронеавтомобильной школе?

— Вообще-то она называется Военная автомобильная школа, но это детали, — не удержался я от уточнения. — А что, собственно, вам в ней понадобилось?

— В ней ничего, — говоривший явно устал и торопился решить вопрос. — Тут запасной автобронедивизион захватил дворец Ксешинской и Арсенал. Однако, Петропавловская крепость и Васильевский остров все еще под контролем царских войск. Вам необходимо поехать туда и организовать захват этих оплотов контрреволюции. Справитесь?

— Надо посмотреть, какими силами там располагаем мы и противник. Обещать что-либо не, зная ситуации считаю безответственным.

— Хорошо, немедленно выезжайте сюда, получайте мандат и берите ситуацию в свои руки.

Новое задание меня несколько озадачило. Я ведь для революционеров человек новый, не проверенный и вдруг дают мне в руки серьезную силу. Непонятно и почему там не могут решить вопросы без меня. Ладно, на месте разберемся.

Я оставил за себя самого солидного из рабочих и, прихватив Клима, рванул на трофейной пролетке в Таврический. Мандата мне там не дали, зато к нам присоединился суровый парень, который солдат из бронедивизиона знал и вел среди них агитацию, пока не попался Охранке. Сейчас его освободили вместе с сотнями других заключенных и он сразу же включился в работу.

Не по годам серьезный брюнет быстрым шагом подошел к пролетке и запрыгнул на подножку.

— Вы товарищ Волков?

— Я.

— Я поеду с вами к бронедивизиону, меня там знают.

— Садитесь. Вы, кстати, из какой партии?

— РСДРП, — ответил он, — большевик.

— А разве это одно и то же? — удивился я.

Теперь удивился парень. Изумленно посмотрев на меня, он ответил.

— Большевики это фракция в РСДРП, — чуть помолчав, спросил. — Вы в подпольной работе недавно?

— Да, мы с товарищем Климом прибыли с фронта по ранению в ноябре. До сегодняшнего дня я только с Кромковым связь держал. Кстати, а он тоже большевик или как?

— Насколько я знаю, он из межрайонцев.

— А это кто такие? Какие вообще фракции есть?

— Есть большевики и меньшевики, а межрайонцы – это колеблющиеся в своей позиции члены партии. По одним вопросам они поддерживают нас, по другим меньшевиков. Болото, короче.

— Понятно, а в чем различия ваших позиций?

— Это долгий разговор. Я вам дам литературу почитать, а потом уже обсудим, — агитатор помолчал и внезапно спросил. — Скажите, товарищ Волков, а это случайно не ваша работа?

Он достал из-за пазухи бумажку и протянул мне. На ней напечатанные не очень четким шрифтом были мои тезисы. Во, Петрович дает! Когда же он успел-то?

— Мне товарищ Кромков помогал в работе, но он почему-то упорно не желает писаться в соавторы.

— Это потому, что главное – мысли, а не их изложение. Видимо мысли принадлежат вам. Толково в целом написано, но есть спорные идеи, — поделился мнением напарник, пряча листовку обратно.

— Это какие?

— Вот вы считаете, что царь в ближайшее время отречется, а почему вы так решили?

Я повторил аргументы, которые приводил Кромкову. Парень задумался.

— Так вы считаете, это не настоящая революция?

— Настоящая, монархию же валят. Готовился лишь переворот, но элита, раскачивая ситуацию, как обычно, не воспринимала народ, как дееспособную силу. Вот стихия и вышла из-под контроля. Вопрос в том, чья эта революция будет в итоге.

На этот раз попутчик задумался надолго. Уже на мосту он встряхнулся, сбрасывая оцепенение, и жестко произнес, ни к кому не обращаясь

— Что бы они там ни планировали, а революцию мы им не отдадим.

Мы подкатили к особняку, где толпились солдаты и стояли три "Остина-Путиловца". На крайнем над аккуратной надписью "Олег" были наспех нарисованы большие буквы "РСДРП".

— Надо полагать, эти ребята тоже большевики? — спросил я молодого агитатора.

— Ну, в юридическом смысле их всех так назвать нельзя, все-таки они не в партии, но они наши.

Парень бодро соскочил на ходу и направился к солдатам.

— О, Яша пришел! — обрадовано крикнул крайний из них. — Где пропадали, Яков Ефимович?

Ну вот, хоть буду знать как напарника зовут.

— Привет, Артём, — с ходу включил тот обаяние. — В тюрьме я был. Только вовсе я не пропадал. Большевики нигде не пропадают, все об нас зубы обламывают. Кто сейчас за главного у вас?

— Елин, кто ж еще, — солдат повернулся к особняку и крикнул. — Эй там! Георгия позовите, Яша пришел!

Нас уже обступили солдаты и расспрашивали Яшу о тюрьме и прочих новостях. Тот сыпал шутками-прибаутками, попутно накручивая солдат на продолжение борьбы и проясняя обстановку. Мастер, однако, я бы так не смог.

Толпу разрезал крепкий мужик и сграбастал Яшу в объятия.

— Яшка, жив чертяка! — потряс немного и отпустив, перешел на серьезный тон. — Ты с чем-то важным или просто к нам?

— Важным, Георгий Васильевич, — Яков повернулся ко мне. — Это товарищ Волков. Его прислали к вам для организации дальнейшего наступления на старую власть.

— Елин.

Мы пожали руки и я сразу перешел к делу.

— Необходимо как можно быстрее взять под контроль крепость и мосты на Васильевский остров. Какими силами вы располагаете?

Елин оказался человеком основательным и описал весь расклад сил на Петроградской стороне. Солдат тут было много, но организованы они были слабо. Также было огромное количество рабочих, вооруженных винтовками, захваченными в Арсенале, но их боевая ценность для меня была сомнительна. Мужики, хоть и идейные, но военного дела не знают. К тому же единого командования все эти отряды не имели. Сам автобронедивизион на поверку оказался всего лишь мастерскими этого дивизиона. Ну теперь понятно, почему меня сюда прислали. Не понятно было лишь, как брать Петропавловскую крепость без артиллерии. Сейчас это совсем не музей, а крепость вполне действующая и хорошо вооруженная. Ладно, будем разбираться по ходу дела, тем более о штурме Петропавловки я ни разу не слышал. Значит, масштабной бойни там не было. Впрочем, о Февральской революции я вообще имел представление как о вполне мирной и бескровной, а крови уже пролилось изрядно.

Работа потихоньку пошла. Послали связных в другие отряды, проверили технику и оставив караул, выдвинулись к крепости. Выдвинулись, это громко сказано, на самом деле там просто дорогу перейти только. Зато в зоне обстрела мы находились постоянно. Даже сам особняк в ней находился, так что усложнять маневр смысла не было. Если крепость откроет огонь, то прячься – не прячься, всех положат. Остается только демонстрировать уверенность и давить понтами.

Мы колонной подошли к воротам и остановились. И что теперь? Сделать мы ей ничего не можем, а старший тут вроде как я, мне и предпринимать что-либо. Между тем отовсюду начали подтягиваться отряды рабочих и солдат. Стоим. Все выжидательно уставились на меня. М-да, надо все-таки что-то делать. Я выдохнул и пошел к воротам. Рядом шагал Яша.

Было страшновато. Чтобы скрыть слабость в ногах шагал пошире и как можно тверже. Крепость молчит. Вот и ворота. Тишина. Ну и что дальше-то? Я мысленно плюнул и простенько постучался.

— Эй, в крепости! Есть кто живой?

Дверка в воротах внезапно отварилась. В проеме стоял генерал.

— Я комендант крепости генерал-адъютант Никитин. С кем имею честь?

— Командующий революционными силами Петроградской стороны Волков.

— Представитель Петросовета Фридман, — представился Яша.

Звания прапорщика я решил замять, чтобы не давать Никитину причин почувствовать себя главнее. Тот намек понял и держался ровно, не пытаясь давить званием.

— Что вам надо?

— Взять крепость под контроль.

— Я приказа сдавать командование крепостью кому-либо не получал.

Ага, сходу не послал, уже хорошо. Значит, есть о чем говорить.

— Министр сложил полномочия. Город под контролем Петросовета. Мы представляем здесь новую власть России. Считайте, что приказ о передаче полномочий вы только что получили.

Никитин задумался. С одной стороны, что за власть такая новая и насколько она власть не известно. С другой он явно был в больших сомнениях относительно своей способности удержать крепость. Видимо, гарнизон не очень надежен, а слухи об убийствах офицеров собственными солдатами до него уже наверняка дошли. Тут же капитуляции от него не требовали, только контроля, то есть, фактически, признать новую власть властью.

— Откуда мне знать, что этот ваш Петросовет, действительно, является законной властью? И почему Петросовет? Он только городом править собрался?

"Законной" это чтобы лицо сохранить, а реально хочет знать не вернется ли к вечеру старый порядок, чтобы выбрать безопасную позицию.

— Его выбрали представители городских организаций. Власть над всей Россией осуществляется Временным Комитетом Государственной Думы. В данный момент на нашей стороне выступили все учебные команды и войска гарнизона общей численностью более ста тысяч человек. Также по мере распространения информации присоединяются войска в пригородах. Ораниенбаум, Стрельна и другие пригороды уже под нашим контролем.

Я нагло блефовал, но мандража не было. Знал ведь, что революция победит и царь отречется и был уверен в своих словах.

— А кто эти гражданские? — спросил генерал глянув нам за спину.

— Это добровольческие народные дружины.

— И много их?

— Сколько оружия в Арсенале было, знаете?

— Имею представление, — расплывчато ответил Никитин.

— Всем не хватило.

Никитин задумался.

— Я должен проверить ваши слова.

— Десяти минут вам хватит?

— Вполне.

— Мы подождем.

Я демонстративно засек время. Комендант кивнул и закрыл дверку. Ему хватило девяти минут.

— Все подтвердилось, Протопопов, действительно получил отставку. Я готов признать полномочия э-э-э…

— Петросовета.

— Да, благодарю. Петросовета и передать крепость под его контроль.

Я мысленно выдохнул. Первая политическая победа, однако. Новым комендантом крепости стал Елин. Выпущенные на свободу арестованные солдаты частью присоединились к нам, а часть удалось уговорить остаться в крепости под командованием Елина. Никитин и почти все офицеры тихо заперлись в каком-то жилом помещении. К дверям сразу поставили караул. На всякий случай.

Договорившись с Елиным о взаимодействии, мы двинулись к Биржевому мосту. Впереди, грозно шевеля стволами пулеметов, шли броневики. Я сперва хотел залезть в один из них на место пулеметчика, но передумал. Все-таки войско у меня нерегулярное. По большому счету это даже не войско, а толпа по вдохновению почувствовавшая себя войском. Управлять им можно только вручную, а для этого они должны видеть своего командира. Так что я просто залез на крышу броневика и уселся на задней башне. Яша просто пошел во главе пешей колоны, на ходу размахивая руками и что-то вдохновенно доказывая народу. Судя по тому, как внимательно слушали окружающие, это было что-то информативное, а не просто лозунги.

Вот и мост. На той стороне заслон. Довольно сильный, но только пехота, хотя и при пулеметах. Чего Елин ждет-то? В крепости бахнула пушка и практический снаряд воткнулся в воду у самой набережной, подняв фонтан брызг и гулко ударив по граниту.

— Браток, пугани их аккуратно, — крикнул я, постучав по передней башне.

Башня отозвалась короткой очередью. Пули высекли искры из мостовой перед заслоном. Те трезво оценили свои шансы и начали резво отступать. Сперва по науке перебежками и прикрывая друг друга, а потом, поняв, что стрелять в спину не будут, просто побежали толпой. Революционные массы, провожая бегунов свистом и задорными криками, устремились вслед за броневиками на остров.

Заранее назначенные отряды солдат с присоединившимися к ним стихийно рабочими под управлением Яши споро взяли под контроль Стрелку, перекрывая проезды. Броневики также, не задерживаясь, покатили к Дворцовому мосту. Там стрелять не пришлось. Офицеры заслона, видевшие своими глазами и выстрел из крепости и броневики, не стали дожидаться персонального обращения и увели свой отряд. Тут же с того берега побежали по мосту восставшие.

— Разворачивайся к Тучкову, — крикнул я внутрь броневика.

Все-таки опоздал. Пока разворачивались, толпа добежала до нашего берега и, смешавшись с моими, напрочь заблокировала технику. Люди восторженно кричали, обнимались и делились новостями и впечатлениями. Я нагнувшись поймал знакомого рабочего, он при взятии Биржевого моста бежал рядом с машиной и оглушительно свистел.

— Браток, а ну-ка залазь сюда.

Тот мигом взлетел наверх.

— Надо чего?

— Ага, свистни так, чтобы все заткнулись и послушали.

— Это мы могём! — радостно ухмыльнулся работяга и сунув пальцы в рот засвистел так, что меня чуть не снесло на мостовую звуковой волной. Ну и дыхалка у парня! Пока он свистел, я пришел в себя, не торопясь встал на башне и теперь стоял в ожидании тишины, а он все не унимался. Наконец народ понял, что пора послушать и умолк. Свистун тоже выдохся.

Я демонстративно прочистил ухо мизинцем, вызвал смешки и заговорил.

— Товарищи, радоваться будем когда окончательно победим. Сейчас надо овладеть островом полностью. Командиры отрядов, подойдите ко мне для ознакомления с планом.

Я спрыгнул на землю. Вокруг собралась немаленькая толпа командиров. Быстро выяснив, кто какими силами располагает, я разделил отряды на две примерно равные части. Одна выдвигалась к Благовещенскому мосту, а вторая – к Тучкову. Без Яши я бы не смог организовать эту толпу. Он же совместно с еще несколькими активистами умудрялся стихию направлять и даже организовывать. Неудивительно, что красные выиграли Гражданскую. Они, в отличие от генералов, знали как управлять хаосом. После взятия мостов отряды должны были двигаться навстречу друг другу, окружая противника.

Все прошло довольно спокойно, хотя и суетно. Несмотря на жуткий бардак, отряды выполнили план. К восстанию присоединились еще два полка и моряки. Среди последних оказались матросы "Авроры", которая ремонтировалась на верфи. Верность царю сохранил только самокатный полк, запершийся в своих казармах. Уже в полной темноте, после угроз разнести казармы из пушек они сложили оружие. До утра бои в городе прекратились.

Дела и заботы с прекращением боев, правда, не прекратились. Надо было подумать о будущем. Я поймал Яшу и отвел его в сторонку.

— Яша, тут такое дело, — начал я. — Помнишь, я говорил, что капиталисты воспользуются ситуацией, чтобы захватить власть?

— Помню, конечно.

— Так вот, надо сейчас пока пыль не улеглась, создавать настоящую организованную военную силу. Будет сила, будет и влияние на ситуацию. Только это должна быть настоящая сила и не подконтрольная ни Временному комитету, ни даже Петросовету. Уж больно непонятная эта организация пока что.

— Что предлагаешь?

— Винтовки – это хорошо, но нужно и серьезное оружие. Все пулеметы надо утащить в надежное место. Вообще, рыть землю носом, искать возможности разжиться тяжелым оружием и техникой.

— Понял тебя, товарищ Волков. Есть тут надежные товарищи, сейчас организуем все. Еще что-нибудь.

Я задумался. Войско повстанцев было велико, но бестолково. Рабочие вообще винтовки как грабли держали, а солдаты, разогнав и поубивав офицеров, стали совершенно дезорганизованы. Будь у властей хотя бы пара надежных полков и весь стошестидесятитысячный гарнизон можно было бы разогнать парой залпов и решительным натиском. Значит, надо превращать эту толпу в армию.

— Да. Надо организовывать отряды по-настоящему и обучать людей военному делу.

— Ну солдаты-то помогут, чему-то научат, но настоящей армии так не сделаешь. Даже не знаю что предложить.

— Я пока тоже. Будем думать, а сейчас позаботимся о матчасти.

— О чем?

— Материальной части – оружии, снаряжении и тому подобному.

— Понятно. Пойду с людьми говорить, — Яша быстро пошел к толпе и обернувшись на ходу, крикнул. — А здорово ты с командирскими повязками придумал. Сразу видно настоящего военного.

Почти всю ночь я знакомился с лидерами и руководителями отрядов, отрядиков, группировок и просто стихийно собравшихся куч народа. Делили зоны ответственности, трофеи и договаривались о взаимодействии в будущем. Занятие оказалось неожиданно трудным, некоторые руководители в принципе не собирались как-либо организовываться, твердя о всесокрушающей народной стихии. Практически у каждого был свой план обустройства России, а уж о текущих делах и вовсе рассуждали, не ограничивая свою фантазию скучной реальностью.

По ходу всей этой организационной суеты, я более-менее начал понимать расстановку политических сил в городе. Большинство восставших имели крайне расплывчатые левые убеждения, не особо разбираясь в программах партий и фракций. Даже многие партийные рабочие и солдаты не понимали разницы не только между большевиками и меньшевиками, но и чем они от эсеров с анархистами отличались, не знали. Это было объяснимо и предсказуемо, если подумать. Агитация шла подпольно и особого выбора у недовольных не было, вступали в ту партию, с агитаторами которых довелось наладить контакт. Позиции большевиков среди рабочих были довольно сильны, но воспользоваться этой энергией они не могли. Дело в том, что недавно подполье было фактически разгромлено Охранкой. Вся руководящая верхушка была либо арестована, либо за границей, либо в таком глухом подполье, что связи с ними не было. Впрочем, подпольщики должны были проявиться в ближайшее время да и многие арестованные уже вовсю действовали. Тот же Яша. Ну а пока будем организовываться снизу.

Результаты общение все-таки принесло. Что-то похожее на сеть взаимопомощи отрядов начало создаваться. Яша Фридман сотоварищи тоже не подвели. У заслонов и самокатчиков удалось добыть двадцать шесть пулеметов. Что особенно ценно, сделать это Яша умудрился незаметно. Так что при дележе трофеев они не упоминались.

Кроме того, Яша завел очень перспективное знакомство с механиком "Авроры" Александром Белышевым. Тот в свою очередь обещал свести с революционно настроенными матросами служащих на складах Балтфлота. Там, по словам Белышева, хранились старые противоминные пушки, снятые с вооружение из-за низкой эффективности. С ними была одна проблема – тумбовые лафеты. Так что надо было что-то придумывать. Были на флоте и пулеметы, но их у балтийцев просить было бесполезно – эти ребята сами мечтали пострелять от души при случае. Пушки – другое дело. На кораблях им были доступны огромные калибры и до списанных мелкашек матросам дела не было. Тем более, что никто не представлял как их таскать с места на место, а главное, стрелять из них можно было, только прикрутив болтами к полу. Так что без транспорта они были бесполезны. Впрочем, у нас транспорта тоже не было.

Яша, собрал своих товарищей-большевиков и сочувствующих из активных и надежных. Обсудили проблему транспорта. Один сразу заявил, что знает, где можно угнать грузовик-трехтонку. Прикинул вес пушек, напрягся, вспоминая уроки Школы по моделям современных броневиков. Вроде должно получиться. Грузовик решили брать, а кроме того, договорились, что все поищут возможности добыть еще машин. На этом дела на сегодня и закончили. Заночевали мы с Яшей и Климом в крепости.

Утром совершенно невыспавшийся я отзвонился в Школу и Петросовет. В Школе ситуация была смутная. Слушатели и преподаватели пребывали в смятении, зато всяческие вспомогательные службы, которых в Школе как в любой тыловой службе было неимоверное множество, откровенно приветствовали революцию. Так что руководство выслушало мой на ходу придуманный отчет о мерах по поддержанию порядка в городе и невнятно одобрило.

В Петросовете меня удивили. Оказывается, патруль мой уход воспринял как явление временное и ждал моего возвращения по какому-то не решаемому на месте вопросу. Сообщив эту новость, член Петросовета, фамилию которого я не разобрал, объявил мне благодарность за решительные и своевременные действия вчера и попросил дать коменданта крепости. Я позвал Елина и сунул ему трубку. Сам воспользовался паузой и подремал десять минут в кресле, пока линия не освободилась. Елин, кстати, ночью долго общался с Фридманом и еще несколькими большевиками и как с утра сообщил мне Яша, обещал удержать крепость под контролем Ревсовета Петроградской стороны. Просил только усилить гарнизон надежными людьми и агитаторами для работы с солдатами. Делать это все решили тихо, а пока выполнять поручения Петросовета, создавая иллюзию подконтрольности ему. Сейчас Елин получил приказ дать холостой залп в сторону Адмиралтейства. Там еще не желали ни новую власть признавать ни сдаваться. Комендант ушел, а я позвонил в полицейский участок, где вчера основал базу патруля. Звонку моему обрадовались. Правда, пришлось прерваться на минуту из-за залпа со стены. Сообщили, что у них с вечера сидит какая-то барышня и ждет начальника патруля, то есть меня. Вроде как у нее среди арестованных какой-то родственник. Зачем командование передавал? Видимо, ошибся я в человеке, не прошел он испытание самостоятельностью. Раздраженный пошел искать пролетку, на которой вчера сюда прибыл.

Нашел вполне логично в конюшне. Клим уже был там и надев на лошадиную голову торбу, степенно обрабатывал ее бока скребком.

— Доброго утречка, Сергей Алексеевич, — поприветствовал он меня. — Славно вчера день прошел!

— Кому доброе, а кому раннее, — проворчал я в ответ. — Ты-то чего вдруг в конюхи записался?

— Дык раз взяли лошадку в работу, то нам за ней и следить. Другому не доверишь. Чужой человек без души обиходит, а животина чует, когда к ней без души и в полную силу работать не будет.

— Наверное, ты прав, тем более, что лошадь эта нам нужна пока. Надо в околоток съездить, где вчера патрулировали. Помнишь? Чего-то они там без нас решить не могут.

— Надо, так надо. Через часик можно уже ехать будет. Вы бы пока поснедали, что ли, Сергей Алексеевич, а то, небось, не завтракали еще.

А ведь и правда, поесть не мешает. С этой революцией не знаешь, когда удастся время для еды выкроить и удастся ли вообще. Поймав солдата, узнал где располагается столовка и пошел есть. Накормили без разговоров, даже не спросили кто такой. Оно и понятно, новых людей в крепости полно, старый порядок рухнул, а новый еще не установился.

До бывшего околотка, а ныне опорного пункта патруля доехали быстро и без приключений. Моему появлению остававшийся за старшего рабочий обрадовался как чуду господнему. Шумно и многословно стал вываливать на меня мельчайшие подробности прошедшего дня, пока не дошел до взявшей опорный пункт в осаду барышни.

— Где она? Показывай, — прервал я этот поток слов.

— А вот она туточки сидит, — ткнул рукой работяга.

В углу и правда дремала в кресле девушка в полушубке поверх платья сестры милосердия.

— Барышня, вставайте, начальник пришел!

— А, что? — девушка вскочила, завертела головой и заметив, наконец, куда показывает рабочий рванулась ко мне. — Господин прапорщик… Ой! Сергей Алексеевич, это вы? Здравствуйте.

— Здравствуйте, Александра Александровна. Да, это я. Что у вас случилось?

— Понимаете, Сергей Алексеевич, ваши товарищи арестовали одного офицера, а он совершенно ни в чем не виновен. Это, наверное, какая-то ошибка, — торопливо заговорила Саша – Я прошу вас разъяснить эту нелепость и освободить его.

— А имя у этого невинного страдальца есть? Кто он вам, кстати?

— Капитан Баранов, это мой жених.

— Жених? — удивился я. — Надо же, я и не знал, что вы обручены и никто в полку, как мне кажется тоже.

Саша смутилась.

— Мы недавно познакомились, уже здесь. Я отправила папе телеграмму. Он знаком с отцом капитана и, учитывая скорую его отправку на фронт, дал свое согласие. Хотя расстроился, конечно, что все случилось так внезапно и не имеет возможности лично познакомиться с женихом. Вы ведь его отпустите, Сергей Алексеевич?

Вот, оказывается, почему она так сияла при последней нашей встрече, любовь ее настигла, а я-то думал, успехам в медицине радуется.

— Сейчас разберемся, Александра Александровна, — я повернулся к греющему уши заму. — Капитана арестовали по поводу или просто?

— Дык, офицер же! Как вы и велели, всех офицеров и полицейских под арест. Этот-то спокойный, не ругался.

— Не волнуйтесь, Александра Александровна, его арестовали временно для его безопасности. На улицах сами видите, что творится. Могут и убить без всякого повода. Как только страсти утихнут и установится порядок его, как остальных освободят. Так что можете спокойно идти домой и поспать по-человечески.

— Спасибо, Сергей Алексеевич, а можно его сейчас увидеть? Я совсем недолго, обещаю!

— Можно, конечно.

Я велел ближайшему патрульному проводить Сашу к жениху, а сам отвел зама в сторонку и спокойно и обстоятельно выложил ему, что думаю о его управленческих талантах. Тот вздыхал, краснел, тупил глаза и в итоге признался, что командование ему в тягость, решения принимать самому ему страшно и вообще он бы лучше простым патрульным походил, а командование кому другому передать. Быстро провели собрание, на котором начальник патруля рассказал о своей неготовности отвечать за людей и подал в отставку. Народ выбрал нового начальника, которого я проинструктировал, особо указав, что главный на земле он и решения принимать ему, а я уже им не начальник и занимаюсь другим делом.

Покончив с этим вопросом, мы с Климом укатили в Петросовет. С Сашей я так и не попрощался. Ну и ладно, она дочь военного и думаю, поймет, что служба важней приличий.

Думаете, я расстроился из-за ее обручения? Отнюдь. Не строил я на нее никаких планов. Не та это девушка чтобы роман с ней закрутить. С такой или на всю жизнь или никак, а связывать с Сашей жизнь я не хотел. Она девушка замечательная, практически идеальная, но не для меня. Подумывал я о ней, если честно, ведь и правда хороша. Остановил меня, как ни странно, старый советский сериал "Офицеры". Я его в интернете посмотрел по рекомендации одного знакомого по тому же интернету. Есть там в самом начале один момент, который меня покоробил. Когда чета главгероев прибывает на заставу и заселяется в отведенную им хибарку, молодая супруга героя оглядывается и что-то со вздохом бормочет по-французски, а когда муж спрашивает "чего?", небрежно так отмахивается, мол ничего. Типа о чем с тобой, неучем говорить, все равно не поймешь. Авторы-то фильма, наверное, хотели показать ее ученость, но в интеллигентском своем позерстве, превратили эту ученость в утонченное хамство. Ну ведь хамство это – говорить на незнакомом мужу языке в его присутствии, когда и нужды в этом нет и отмахиваться от вопросов. Вроде как просто ткнула его носом в разность социального уровня.

Нет, я не подозревал Сашу в подобных наклонностях. Наоборот, точно знал, что она-то как раз крайне деликатна и никогда даже простому солдату не давала понять, что образованнее и чем-то выше него. Но одно дело беседа, а другое жизнь. Все равно чувствоваться будет. И дело даже не в образовании, просто мы на самом деле люди из разных миров и все видим и воспринимаем по-разному. Я это здесь и так все время ощущал. Не вышло бы у нас ничего, в любом случае. Так что я и не глядел в ее сторону, а теперь искренне за нее порадовался.

В Петросовете царила суета, неразбериха и странная смесь эйфории с паникой. Точнее часть суетящихся здесь людей пребывала в эйфории и рвалась не то арестовывать царя, не то издавать радикальные законы, а часть тихо паниковала. Выяснить в чем дело удалось, лишь поймав одного из пробегавших деятелей и рыкнув на него для острастки, чтобы не вырывался. Пойманный сообщил, что к городу приближается карательная экспедиция под командованием генерала Иванова, вырвался и убежал по своим сверхсрочным делам.

Странно, ни разу не слушал, чтобы Февральскую революцию подавляли какие-то войска. Впрочем, я и о городских боях не слышал, искренне полагая, что эта революция прошла бескровно. Что ж, мне же легче, как раз в струю со своими идеями попаду. Я перехватил еще одного деловитого работника.

— Где штаб обороны революции? — спросил с максимальной суровостью.

— Что? Такого органа пока нет. Вам, пожалуй, надо обратиться в 17-й кабинет.

— Спасибо, товарищ.

Товарищ целеустремленно ушагал по коридору, а я пошел искать нужный кабинет. Нашел довольно быстро, просто двигаясь в сторону максимальной суеты. Одного из работающих в кабинете я узнал – ему меня представлял Кромков, а вот мне его представить забыл. Тем не менее, я решительно направился к нему.

— Здравствуйте, товарищ, что там за каратели к нам направляются?

— А, товарищ Волков! Здравствуйте, здравствуйте. С отрядом генерала Иванова пока ничего не понятно. Он уже рядом, но атаковать не решается. Не знаю почему. Возможно, подкрепления ждет.

— Если дождется, революции конец. По крайней мере, вероятность этого высока.

— Вы, товарищ Волков, рассуждаете как военный, а ситуация несколько сложнее и количество штыков сейчас не главное.

Петросоветовец встал в картинную позу, видимо, собираясь толкнуть речь или прочитать лекцию, но я его опередил.

— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. Вы смотрите на гарнизон и полагаете, что с карательными войсками произойдет то же самое. Что они восстанут и наши силы лишь увеличатся. Я прав? — не дожидаясь ответа, я продолжил. — Но вы не учитываете один фактор. Пополнение будет не из тыловых частей, а с фронта. Там солдаты и разагитированы меньше и к тыловикам они относятся не особо по-братски. Если у карателей найдется толковый офицер, который догадается не только в карту пальцем тыкать, но и проведет среди солдат разъяснительную работу в нужном им ключе, то солдаты будут воевать всерьез. Наши же силы совершенно дезорганизованы и боеспособность их никакая. Решительного натиска они не выдержат.

— Что такого может сказать им офицер, чтобы солдаты стали убивать своих товарищей? — кинулся в идеологический бой какой-то незнакомый революционер.

— Например, что это не товарищи, а тыловые крысы, прятавшиеся за их спинами от войны, а теперь за немецкие деньги продавшие Отечество и их самих. Было бы желание напрячь мозг, а что сказать всегда найдется.

— У вас есть конкретные предложения или вы просто попугать нас зашли? — раздраженно спросил первый собеседник.

— Есть. Надо срочно создавать рабочие дружины. Если солдаты увидят, что защищать город вышел простой народ, а не тыловики-уклонисты, то задумаются над правдивостью офицерских слов. Только дружины эти надо создавать немедленно и готовить к бою по-настоящему. Учить их надо и организовывать в роты и батальоны.

Для этого предлагаю использовать солдат из учебных рот. Они как раз учатся на офицеров. Командуя и обучая добровольцев, они и командирскую науку лучше освоят на практике и превратят эту вооруженную толпу в боеспособное войско. Для настоящей войны они, конечно, не годятся, но в глухой обороне сидеть смогут. Большего от них пока и не требуется. На более высоком уровне командования можно использовать юнкеров солдатского происхождения, им больше доверять будут, чем полноценным офицерам, поддержавшим революцию.

Да и вообще, если эти отряды не организовать, то очень скоро они превратятся в большую проблему. Оружие хватали все подряд и с какой целью неизвестно. Уголовников в городе сейчас множество и оружия у них полно. Если начнут грабежи под личиной революционеров, но это будет пропагандистская катастрофа. Сейчас же мы даже не знаем кто все эти люди с винтовками, а полиции в городе нет вообще.

Присутствовавшие задумались.

— Да, пожалуй, в ваших словах есть смысл. Вы готовы заняться этим вопросом сейчас? Потом мы пришлем опытных специалистов, но терять время, как вы сами сказали, нельзя.

— Не был бы готов, не предлагал. Но мне нужны соответствующие полномочия и ресурсы.

— Все необходимое вы получите. Приступайте к работе. Только поддерживайте с нами связь и держите в курсе своих действий, чтобы мы могли вам своевременно помочь, — начальник уже что-то быстро написав, сунул бумажку машинисту.

— Слушаюсь.

— Прекрасно, я знал, что на вас можно положиться.

Петросоветовец выдернул лист из печатной машинки, подписал и шлепнув печать протянул мне.

— С Богом, товарищ Волков. Революция ждет от вас свершений.

Я взял мандат и козырнув вышел. В коридоре я глянул на подпись – надо же знать имя непосредственного начальства. Хм, Скобелев. Интересно, родственник или нет? Клим, все это время ждавших меня в коридоре, тоже сунул нос.

— Ишь ты, это что, вы теперь начальник гарнизона будете?

— Нет, я его только создавать буду, а командиров на готовое и без нас найдется, — усмехнулся я и тихо добавил. — Только вот, боюсь не все их команды слушать будут да и не про все они знать будут.

Клим задумчиво покачал головой. Похоже, эти игры его серьезно напрягают, надо будет поговорить по дороге и расписать ему ситуацию. Ну а начнем мы с Петроградки. Военспецов надо приглашать в готовые отряды, а значит, в первую очередь надо договариваться именно с рабочими. Ну, товарищ Фридман, готовься к большой работе. Будем создавать Красную Гвардию!

К часу дня я добрался до крепости и, сразу оттащив Елина в сторону, показал ему мандат и сообщил, что нужно срочно собрать "наших" для предварительного обсуждения планов. Кто такие "наши" я уточнять не стал. Заодно посмотрим, как он сам это трактовать будет. Чувствовал себя при этом мудрым и хитрющим аки змей-искуситель.

Елин не подвел. В течение часа собралось одиннадцать человек. Знаком я был только с Яшей и еще нескольких вроде бы видел вчера при штурме "Васьки". Главным было то, что под "нашими" Елин понимал, прежде всего, большевиков. Именно ими собравшиеся и были. Познакомились, я еще раз показал мандат и объяснил суть задачи. Серьезность ее осознали не все.

— Зачем это нужно-то? — удивился один самый молодой из активистов, представившийся Максимом. — Нормальную армию из рабочих за неделю все одно не сделаешь. Да и не нужно ее создавать, войска массово революцию поддерживают. Рабочим достаточно создать отряды самообороны.

Я выложил свои аргументы, уже приведенные в Петросовете. Фридман смотрел на меня задумчиво, а в глазах горел жутковатый огонек. Не то азарт в нем закипает, не то меня насквозь просветить пытается. Не понять его, умеет мысли скрывать, но явно понимает больше других.

— Быстро вы, Сергей Алексеевич, в ситуации разобрались, а еще вчера, по вашим словам, даже не знали, какие партии тут действуют.

Как-то не понравилось мне словосочетание "по вашим словам". Вроде не выделял его Яша никак, но мне лично ухо резануло. Да и вообще замечание Яши меня удивило.

— А при чем тут партийные расклады, защита революции – дело общее и ни одна партия с ней самостоятельно не справится. Ну, на данном этапе точно.

— Так ведь вы же сейчас дали нам, большевикам возможность создать свою практически партийную армию на легальной основе.

— Честно говоря, Яков Ефимович, я сомневаюсь, что нам удастся взять ее под контроль партии. Все-таки, здесь и других партий хватает и позиции в рабочей среде у них не слабее наших.

— Хм, а может и правда еще не разобрались, — усмехнулся Яша, добавляя непонятности. — Ну ничего, скоро увидите сами.

Яша весело подмигнул товарищам, те понимающе заулыбались.

— Да в чем дело-то?! — возмутился я этой загадочностью.

— Увидите, Сергей Алексеевич, честное слово увидите, а говорить не буду, все равно пока не увидите сами, не поверите, — уже откровенно рассмеялся Фридман.

Я плюнул на эти загадки и просто спросил, на какие силы можно рассчитывать. Собрание резко посерьезнело и принялось подсчитывать свои силы. Дело оказалось непростым. Во-первых, часть сил надо было отрядить в народную милицию. Во-вторых, само обучение серьезно ограничивало количество потенциальных бойцов. Все же это требовало времени и сил, а рабочие, как ни странно, еще и работой занимались. Семьи им кормить надо было. К тому же Яша не забыл о добытых пулеметах и разговоре о тяжелом вооружении и технике. Этот участок тоже требовал людей да еще и самых надежных, ведь дело было секретным. В итоге решили, что прямо сейчас нужно военспецов на две тысячи человек, а потом видно будет. На том и порешили.

Актив быстро разбежался, чтобы через час собраться вновь, но уже в надпартийном собрании всех вооруженных сил Петроградской стороны. Задержался только Яша. Дождавшись, пока мы останемся одни, он рассказал мне новости о тяжелом вооружении. Пулеметов у нас прибавилось, еще две штуки и целый грузовик боеприпасов большевики просто выменяли у солдат одного из бузивших полков. Говорил о солдатах Яша с откровенным презрением. Офицеры в полку оказались слабые и часть быстро и давно разложилась без всяких агитаторов. В восстании полк себя никак не проявил, лишь избили своих офицеров и двоих убили. Сейчас же, пользуясь безвластием, сознательная часть солдат присоединилась к восставшим, а большинство пьянствовало, меняя на спирт и закуску имущество полка. Грузовик, на котором привезли покупки Яша тоже нагло оставил себе. Так что их у нас теперь было два. Белышев передал, что пушки утащить со склада можно в любой момент. Это хорошо, можно не бежать за ними сломя голову, пока порядок не навели. Фридман там уже побывал, и когда успел только, все осмотрел и ТТХ записал. Доступными были пушки двух типов: 47-мм Готчкинса и его же 37-мм. Об автоматических Максима-Норденфельда восхваляемой преподавателями Школы, как наиболее эффективные для бронеавтомобилей на сегодняшний день, можно было только мечтать. Решительно отбросив мечты, задумался над выбором из имеющегося. Оба варианта Готчкинса были легкими и скорострельными, механическую наводку имели только по вертикали, а по горизонтали наводились вручную как большой станковый пулемет. Посомневавшись, решил, что 47 мм все же предпочтительнее. Вес приемлемый, а лишние граммы ВВ в снаряде лишними не бывают.

Вспоминая все, что рассказывали в Школе о развитии бронеавтомобильного дела, набросал схему превращения трехтонного грузовика в броневик. Тем более ничего изобретать было не нужно. На машинах "Рено" уже ставили эту пушку. Его я за основу и взял, но, конечно, добавил и из своего опыта. На пушку сверху решил крепить пулемет, чтобы получилась спарка, неспроста башни БТР именно спаркой вооружать будут да и танки тоже. Ну а мы эту идею чуть раньше внедрим. Попаданец я или нет?! Без прогрессорства нам, попаданцам, никак нельзя. Примитивно обшивать кабину броней тоже не стал – геометрия дурацкая. Крышу опустил до предела, сиденье водительское для этого отодвинул назад и опустил. Так что руль у водителя теперь на уровне носа будет, зато угол наклона брони довольно острый выходит. Неудобно, но водить можно, а для марша можно и подложить что-нибудь на сиденье, а в крыше кабины люк сделать. Танкисты же ездят и ничего. Кабина в итоге новая нужна. Раз уж так сложилось, надо поспрошать мастеровых, можно ли рулевую колонку наклонить пониже.

Что еще забыл? Кузов укоротить что ли? Пушку все равно над колесной парой ставить и пространство за ней бесполезно, а веса добавляет. Бронированная все-таки. Интересно, удастся понизить кабину так, чтобы пушка вперед стрелять могла? Да, нет, мечтания бестолковые. Это уже слишком большие переделки для подпольной работы.

— Ну что, Яков, как думаешь, сможем такие наклепать втихаря?

— Надо с рабочими посоветоваться, — задумался Яша, разглядывая эскиз. — Работа большая, но нужная. Конспирацию даже не представляю, как соблюдать. Уж больно много народу знать будет.

— Ладно, Яков, ты не спеши, обдумай все, посоветуйся с надежными людьми. Решать будем, когда исчерпывающую информацию получим, а пока к собранию готовиться надо.

Собрание прошло на удивление сумбурно. Отряды самообороны необходимым считали все, а серьезная военная подготовка практически никого не вдохновляло. Аргументы приводились уже озвученные Максимом. Добавили и новый – не будут, мол, рабочие время тратить на учебу, других дел хватает. Вот придет враг, тогда все как один, не щадя себя и все такое. Неожиданно поддержал отказников Фридман. Порассуждав, что предприятие сомнительное, труднореализуемое и для рабочих утомительное, Яша плавно перешел к рассуждениям о том, что задание Петросовета все же надо выполнять. В итоге предложил набрать в учебные роты охотников на полк или два и начать работу с ними. Учебу вести по вечерам, для чего рабочий день предлагается сократить до восьми часов, на чем и без того давно настаивало РСДРП. Ну а там видно будет, что из этого получается и если все же получается, то всегда можно новые роты и батальоны набрать. Все радостно согласились. Ну и хитер же Яша, мне до него в искусстве пудрить мозги так далеко, что даже пытаться не стоит. Родись он на сто лет позже, стал бы величайшим продажником, а скорее даже бизнесменом.

С народной милицией никаких проблем не возникло. За сутки безвластия ее необходимость прочувствовать успели в полной мере, да и усилий серьезных она не требовала. Ходи себе в патрулирование собственной улицы по очереди и делай суровый взгляд, красуясь с оружием перед девчонками.

Напоследок подобрали посыльных к рабочим других районов. Это не выборы были, а просто выяснили у кого контакты с соседями поглубже. Заметил, что именно большевики проявляли особую активность, предлагая своих кандидатов и расписывая их давние знакомства и дружбу с выборгскими и нарвскими ребятами. Тихо и незаметно они становились двигателем процесса. Все же организация и дисциплина – мощная сила.

Гонцы разбежались по заводским и фабричным районам, договорившись сообщить предполагаемое количество бойцов готовых проходить обучение. Я же в компании Клима и группы агитаторов поехал по учебным полкам. Первой же проблемой, с которой мы столкнулись по прибытии, оказалось безвластие. Я несколько растерялся, поняв, что мандат предъявлять просто некому. Командование полка либо под арестом, либо спряталось, а некоторые и вовсе убиты. Солдатский актив тоже на месте не сидел, разбежались люди за время городских боев и большинство теперь сидело на захваченных объектах. Если бы не агитаторы, я бы, наверное, помыкался и убыл, несолоно хлебавши. К счастью, эти товарищи умели работать с аморфной массой. Быстро собрав вокруг себя по кучке солдат, они выяснили и где активная часть полка находится и кто в ротах вожаки и заводилы. Проблемы работы с полком это правда не снимало. Если за активом каждого полка гоняться по городу, то ноги мы сотрем до колен, а толку будет ноль.

Решали вопрос на стихийном совещании. Что занятно, солдаты, толпившиеся вокруг, активно высказывали свои идеи. Агитаторы умудрялись столь же активно апеллировать к этим солдатам и поддерживать их активность, однако напрочь игнорировать их мнение. Получилось совещание небольшой группы профессионалов в окружении толпы профанов искреннее полагающих себя участниками этого процесса. Игнорирование солдат, впрочем, было вполне объяснимо и для меня лично оправдано. Действительно активные люди, желавшие принять деятельное участие в революции в казармах отсутствовали. Оставшиеся весь день спорили обо всем и ни о чем одновременно, растаскивали со склада продовольствия наиболее ценные продукты и ничего не делали. Этакие предки наших диванных революционеров и стратегов из интернета. Удивляло, с какой легкостью кучка разнопартийных и несвязанных между собой агитаторов создавала иллюзию их участия в совете. На любой выкрик из толпы они с энтузиазмом отвечали "вот именно!" и продолжали говорить о своем.

В итоге совещания пришли к трудному, но единственно реальному решению. Надо собирать совет солдатских представителей. Я позвонил в Петросовет, объяснил ситуацию и договорился о предоставлении помещения. Скобелев идею поддержал и даже пообещал выступить перед собравшимися. Мне его энтузиазм не понравился. Чую, опять вместо решения конкретного вопроса начнется бесконечный политический треп. Однако, уклониться от политических бесед в процессе революции это именно то наивное желание, которое лишило командование контроля ситуации. Так что придется терпеть и бороться.

Я сообщил собравшимся место и время запланированного собрания. Народ быстро и четко распределился по полкам и разбежался.

— Да уж, сильны мужики с людьми разговоры разговаривать, — покачал головой Клим. — Эдак они, пожалуй, и правда делегатов соберут ко времени.

Слово "делегатов" Клим выговорил медленно и с явным удовольствием. Видимо, выучил он его недавно. Мне оставалось только согласиться. Похоже на сегодня моя работа над созданием дружин закончена. Чем бы заняться полезным… О! У меня же статья не закончена. Интересно, где сейчас товарищ Кромков на благо революции трудится? Сдается мне, что найти его будет непросто. Хорошо еще, что транспорт есть.

Вопреки ожиданиям, нашелся Кромков легко и быстро. Поиски я решил начать с библиотеки, в надежде, что там знают хоть что-нибудь или хотя бы кого спрашивать. Однако, по прибытии обнаружил не то опорный пункт революции, не то ее районный штаб. Люди сновали туда-сюда, выносили пачки листовок, убегали с озабоченным видом мальчишки-посыльные, в общем, жизнь била ключом. В центре этого человековорота вертелся Кромков, раздавая указания и общаясь с рабочими. Я не стал ему мешать, только попросил помощи в подборе исторического материала. Петрович никакой радости от встречи не выразил почему-то, замотался, наверное, мужик. Ну да ладно, главное, что отослал меня к своей помощнице. Ее в небольшом вообще-то помещении рабочей библиотеки я нашел не сразу, уж больно суетно здесь стало.

— Здравствуйте, Елена Владимировна! Как у вас тут дела идут?

— А, Сергей Алексеевич, здравствуйте. Работаем, как видите. Очень много работы навалилось, но я рада этому. Никогда еще не чувствовала такую отдачу от своего труда. Где вы пропадали? Вениамин Петрович говорил, будто вы рабочий патруль возглавили. Мы у себя здесь тоже такие организовали. Очень своевременно оказалось.

— Это вы молодцы. С патруля на другое направление перекинули. Сейчас у меня в работе оперативная пауза образовалась, так что решил использовать ее для работы над статьей, а то потом времени уже не будет. Поможете с подбором материала?

— Конечно, Сергей Алексеевич! Какие материалы вам нужны?

— Мне нужны исторические примеры использования правительством против восставших иностранной военной помощи.

Елена посмотрела на меня настороженно.

— Вы полагаете, что дело дойдет и до этого?

— Не сразу, очень не сразу, но если Россия станет по-настоящему народным государством, то дойдет обязательно.

Библиотекарша-революционерка задумчиво покивала, а потом показала мне место где можно работать более-менее спокойно и ушла копаться в своих бумажных сокровищах. Довольно быстро рядом со мной аккуратно приземлилась на стол стопка книг и журналов с закладками. Тут я, наконец понял, что все это время в смущало в Елене. Мне с самого начало было ощущения какого-то противоречия в ее образе. И вот, глядя как она пристраивает немаленькую стопу книг, я понял. Плечи. У Елены была грамотная речь и манера поведения, выдававшие, как минимум, гимназическое образование и плечи простолюдинки. Да-да, уровень благосостояния женщины здесь можно определить по плечам. Фитнеса здесь еще не придумали, даже спорт – чисто мужское занятие, зато стирка на доске и чугунные утюги не оставляли лишенным прислуги дамам шансов на хрупкое телосложение. Так что если видишь у худенькой девушки крепкие плечи и широкую спину, то это совершенно точно не пловчиха или гимнастка из олимпийской сборной, а просто результат домашней работы. Несоответствие же заключалось в том, что учеба в гимназии была платной и если для образования мальчика родители могли отдать последнее в надежде на последующую карьеру, то вложения в девушку были заведомо безвозвратными. Так что на их образование тратились только те, кто мог себе это позволить без особого напряга. Не знаю сколько стоили услуги домработницы, но такое сочетание мне попалось впервые. Интересно, из какой она семьи? Блин, надо было Клима, что ли ей в помощь дать. Только вот, Клим уже куда-то исчез.

Ладно, о девушках подумаю позже, а сейчас надо работать. Свои прежние планы по лобовой дискредитации Временного правительства, которое еще не правительство, а всего лишь комитет, я решил пока отложить. Все же я теперь лицо в какой-то неопределенной мере официальное, с людьми из Петросовета мне еще работать и действовать надо тоньше. Для чего надо досконально разобраться в местных политических реалиях верхнего эшелона. На такое обострение осторожности меня подвигла сенсационная для меня новость – одним из членов Петросовета и далеко не последним оказался Керенский. Тот самый, который должен возглавить Временное Правительство, а потом бежать в женском платье. Вот и как это понимать? Это спровоцированное мной изменение истории или так и должно быть? А ведь говорила историчка: "учи уроки, Волков. Без знания истории культурным человеком не станешь". Не слушался дурак, а теперь придется на месте разбираться. Ну а пока буду писать о вопросе стратегическом, о патриотизме.

В статье своей я хотел вывести как бесспорный признак патриотизма поддержку выбора народа и активное противодействие любому иностранному вмешательству во внутренние дела Отечества. Сперва я постарался логически обосновать неизбежность обострения конфликта между элитой и народом в процессе выработки новых принципов построения государства и перехода этого конфликта в вооруженное противостояние. Не уверен, что получилось убедительно. Вторым шагом было на примере Парижской Коммуны и венгерского восстания доказать неизбежность обращения разложившейся и неспособной противостоять воле народа самостоятельно элиты к иностранной военной помощи. В случае с Парижской Коммуной было, конечно, не совсем так, но договоренность все же имела место. Этот пример был важен еще и тем, что служил источником вдохновения для нынешних революционеров во всем мире. Там сражались интернационалисты со всего света и большинство уцелевших участников было еще живо. В общем, знаковое событие. Кроме того, там был ярко выражен патриотический порыв восставших в завязке с коммунистической идеей, что мне было нужно как воздух.

Следующий шаг был самым простым. Я объяснял, что иностранная помощь будет небескорыстна. Я старательно напомнил читателю, что разграбление природных богатств России иностранцами идет уже давно и совершенно легально. Объяснил, что Европа и другие развитые страны видят в России лишь большую кладовку которую необходимо поделить, как это произошло с Китаем. Пугая новым нынче словом "геополитика", доказал, что само существование России для богатых и сильных стран нежелательно. Пожалуй, самым сложным для меня стало изложить огромную массу фактов связанно. Зато на такой информационной подкладке доказать, что всякий, использующий помощь из-за рубежа является изменником Отечества, было делом плевым. Тут я опять помянул Парижскую Коммуну, безапелляционно заявив, что французская армия, штурмовавшая не сдавшийся пруссакам Париж, сражалась за возможность элиты спокойно отдать врагу Эльзас и Лотарингию и уйму выбитых из народа денег. Также немало места было посвящено Смутному Времени, где старательно подчеркивал противостояние народа-патриота и элиты-изменницы. В конце я выразил надежду, что нынешние офицеры, ученые и просто образованные люди выберут путь Пожарского в количестве больше одного князя. Что среди нынешней элиты, в первую очередь, военной найдется достаточно людей для которых долг перед Отечеством окажется важнее чинов, богатства, власти и права бить морды безропотным солдатам.

Провозился я со статьей до ночи и все равно получалось как-то сумбурно и рвано. К тому же в разных частях текста у меня получилась разная стилистика, как будто из разных статей абзацев понадергал. Кромков куда-то убежал да и интереса к моей работе не проявлял, а сам я, похоже, писательским талантом не обладал. Выручила меня Елена. Народ к тому времени разошелся и она присев за соседним столом делала вид, что занята чем-то срочным. Я бы поверил, что эти дела нельзя отложить на завтра, если бы она не засыпала периодически клюя носом свою амбарную книгу и каждый раз после этого проснувшись, не оглядывалась в испуге проверяя, заметил я это или нет. На Клима она не оглядывалась. Этот хваткий мужик появился вновь уже вечером, с крайне довольным видом и подсунув мне сверток с пирожками устроился спать на пустующей лавке. В итоге я почувствовал себя не только бездарностью, но еще и редкостной сволочью, издевающейся над девушкой. Посему я сообщил ей, что сегодня закончить статью не смогу и пойду к себе.

— Сергей Алексеевич, но вы же говорили, что потом у вас времени для работы над статьей не будет, — удивилась она, быстрым движением стирая с лица сонливость.

— Ну что же поделать, Елена Владимировна, — пожал я плечами. — Есть дела важнее статьи. Видно не судьба.

— Нет, нет. Революционер на судьбу ссылаться не имеет права! Покажите, что там у вас не получается.

Елена решительно подошла к столу и взяв бумагу углубилась в чтение. Быстро и внимательно прочитав мои каракули, она посмотрела на меня с возмущением.

— Сергей Алексеевич, эта статья крайне важна. Она может помочь многим нашим потенциальным противникам увидеть ситуацию в правильном свете, без шор сословной спеси и встать на сторону народа. К тому же она практически готова. Надо всего лишь отредактировать стилистику. Если у вас нет на это времени, то я сама займусь этим делом. Не беспокойтесь, ваша работа не пропадет. Вы можете спокойно заниматься заданием Петросовета.

Ну вот у меня и новый соавтор появился. Я искренне поблагодарил библиотекаршу и разбудив Клима пошел на выход. Надо выспаться, наконец, завтра намечается трудный день. Карательная экспедиция генерала Иванова тихо сдулась без единого выстрела и идею создания ополчения явно придется отстаивать по новой.

— Коли! Резче! Какого ляда ты остановился перед ударом?! — коренастый фельдфебель с красной повязкой на рукаве выхватил винтовку из рук молодого ополченца и отошел на три шага от чучела. — Смотри.

Фельдфебель сделал короткую пробежку и всадил штык в тряпичного противника.

— С разбегу сади, потом остановишься. Понял?

— Угу.

— Что угу?!

— Ой. Так точно, товарищ инструктор!

— Изобрази.

Ополченец немного неуклюже повторил действия фельдфебеля и выжидающе уставился на него.

— Правильно, — поморщился тот. — Повторяй, пока руки-ноги сами все делать не начнут. Ясно?

— Так точно, товарищ инструктор!

— В строй.

— Есть!

Пристыженный ополченец побежал к цепочке рабочих, по очереди кидавшихся на тренажер – щит для удара прикладом и тряпичный тюк для штыка и встал в конец очереди.

Сегодня занятия, наконец, идут нормально. Вчера их сорвало сообщение об отречении императора, а затем и ВК Михаила. Монархия в России умерла. Ликующие толпы бессмысленно носились по улицам. Незнакомые люди обнимались и поздравляли друг друга невзирая на сословные различия. Особенно радовались интеллигенты, видимо, самые угнетенные царизмом люди в империи. Одному особо назойливому даже пришлось в челюсть зарядить, чтобы целоваться не лез. Нет, это не сексуальное домогательство извращенца было, здесь еще существует такое явление как "товарищеский поцелуй", но зачем лезть если видишь, что собеседник не настроен на излияние чувств. На какое-то время даже сухой закон сочли недействующим и начали продавать вино. "Чистая публика" стреляла на улице шампанским и зачитывала длиннющие речи. Простой народ разливал водку и выпивал, сказав что-то вроде "ну, за свободу".

Хорошо, что успели решить все организационные вопросы. Роты сформированы, инструктора выбраны и познакомлены с ополченцами, даже начали тренировки. Правда, учебный процесс тут же встал. Солдаты доказывали, что обращения и ответы должны быть уставными, а рабочие, что это все пережитки царизма. В итоге сошлись на обращениях "товарищ инструктор" и "товарищ комиссар", к ополченцам начальство должно было обращаться "товарищ боец", но в пылу учебы об этом постоянно забывали все. Также негодным признали слово "слушаюсь", сочтя его раболепным. В общем, неделя ушла на налаживание процесса.

Да, комиссары уже были. Идею привнес я сам, а чего ждать, если заранее известно, что к этому все и придет в итоге. Был и другой резон. Инструкторов я надеялся оставить в ополчении командирами. Все же специально образованные и опытные вояки – это не выборные командиры из таких же работяг, что и остальные ополченцы. Проблема была в том, что сами инструктора хоть и сочувствовали революционным идеям, но о карьере не забывали и инструкторство свое воспринимали как явление временное и подспорье в будущей карьере офицера. Вот тут-то и понадобились комиссары. В их задачи входило политпросвещение бойцов и инструкторов, контроль инструкторов, чтобы привычные по армии методы учебы и отношение к подчиненным вовремя пресечь, а в качестве секретной инструкции им было поручено сманивать инструкторов.

Как сманивать им тоже разъяснили. Нужно было исподволь, без нажима и лобовой агитации донести до них простую идею – после войны их всех выгонят на улицу. Логика тут простая. По окончании войны армию сократят до довоенных размеров, а скорее сделают еще меньше. Ведь военной угрозы еще долго не будет – вымотаны все страны, а разоренная казна потребует сокращать расходы, где только можно. Сокращение армии означает сокращение и офицерского корпуса. Ну и совершенно понятно, что генералы в штабах предпочтут отправить в отставку выслужившихся солдат, а не офицеров благородного происхождения или тыловиков.

Совсем другое дело – народная армия. В неизбежной гражданской войне выходцы из народа, получившие боевой опыт и военное образование имеют неограниченные перспективы служебного роста, ведь кадровые офицеры не будут иметь такого доверия, да и в большинстве своем выберут другую сторону.

Особо комиссарам указывалось на необходимость самостоятельного прихода подопечных к желанию остаться в ополчении. Тут мне пришлось потратить много времени, чтобы донести до матерых агитаторов идею "молекулярной революции" Грамши. Главной трудностью было то, что я сам имел о ней крайне смутное понятие. Просто читал где-то, что именно из этой теории и выросли современные политтехнологи и "Окна Овертона", в частности. Мысль большевики ухватили и похоже, поняли ее лучше меня, все-таки опыт.

Ладно, посмотрел, как другие работают, пора и самому делом заняться. Дел-то, не подумавши, набрал много, а теперь хоть разорвись. Мало того, что отряды, за создание которых я отвечал, раскиданы по всем рабочим районам, так еще и техникой надо заниматься. Тут тоже глаз да глаз нужен. Грузовики я забирал вместе с водителями и большинство, отработав день спокойно укатили в свое расположение. Пришлось опять мотаться, собирать, ставить на довольствие людей, искать им жилье, выбивать в Петросовете продовольственное и вещевое довольствие, снабжение машин топливом и отбиваться от нападок прежних хозяев техники. Четыре грузовика вернуть так и не удалось, матерые администраторы сразу спрятали их и сбегали в Петросовет за бронью. Благо там был еще бардак и правая рука не знала, что делает левая.

Сейчас я направлялся решать еще один вопрос – вооружение. Договоренность с флотскими о пушках была предварительная, а сейчас надо было согласовать все окончательно. То, что матросы, глядя на солдат, потребуют своего представительства в Петросовете было очевидно и этот вопрос я уже согласовал со Скобелевым. Тот даже решил выдвинуть его сам инициативно и сегодня должен был морячков навестить и порадовать заботой исполкома об их правах. Я за пушками планировал прибыть позже, а пока ехал за Нарвскую заставу. Надо было договариваться с путиловцами о бронировании грузовиков. Работу эту я решил раскидать по разным заводам. Все-таки Охранку со счетов сбрасывать не стоило. Сейчас она затихарилась, но скоро понадобится новой власти не меньше, чем старой. Так что и Петросовет и формирующееся Временное правительство узнают о работах над броневиками почти сразу. Но вот узнать точное количество им будет труднее, так что кое-какие карты в рукаве у меня останутся.

Началась моя работа на Нарвской стороне, однако, с инспекции ополчения. Тут все было нормально, не первый раз уже навещаю. Я даже не удивился, увидев при первом посещении среди добровольцев сразу два знакомых лица. Первое лицо было женского полу и скандалило с инструктором и комиссаром одновременно.

— Ну и что, что женщина! Я из "Нагана" лучше вас обоих стреляю и в подпольной работе участвовала!

Мужики пятились под напором, но пока держались.

— Елена Владимировна, что это вы буяните? В чем ваши права ущемили? — влез я в спор.

— Здравствуйте, Сергей Алексеевич! Они меня в дружину принимать не хотят! — Елена ткнула в мужиков обличающий перст.

— Правильно не хотят, это их законное право не хотеть.

— А мое законное право участвовать в защите революции, которой я полжизни посвятила! — заявила подпольщица. — И справлюсь я не хуже других.

Свое место в роте она тогда таки отвоевала. Местное командование сдалось, понадеявшись, что барышня либо сама уйдет, надорвавшись на тренировках, либо ее удастся задвинуть в сестры милосердия или писари. Кромков, кстати, участвовать в создании рабочих дружин не захотел. Нашел себе какое-то более важное занятие, даже от сотрудничества со мной в работе над статьями отказался. Странно он себя повел как-то, встречи со мной избегал, как мне показалось.

Со вторым знакомцем я собирался встретиться сегодня. Это был Сыпченко. Мне даже неудобно стало, вроде как забыл про боевого товарища, не навестил ни разу. Он же отнеся к моему исчезновению спокойно, все-таки служба и все такое, а он своих координат не оставлял. На вопрос, почему пошел в ополчение ответил просто.

— Ну так ведь обидно, три года на войне провел, а после первого же боя забраковали. Не навоевался я пока, да и дела недоделанные остались.

Сейчас Сыпченко вел новый проект на правах автора. Случилось это во время смотра. Я увидел в строю рабочего с толстой трубой на стволе винтовки. Первую мысль о глушителе, я сразу отмел и напрягши мозги понял, что это наствольный гранатомет. Подробностей про него я не знал, но фотографии пару раз попадались в сети.

— Товарищ боец, вы где это чудо взяли? — новоуставно обратился я к нему.

Боец забормотал что-то невразумительное.

— А пользоваться умеете?

— Так ведь учить будут, — логично ответил боец.

Я же подозвал инструктора и спросил

— Имел с таким дело?

— Доводилось.

— И что, полезная вещь?

— Пригодится, пару раз крепко выручила.

Называлась вещь "наствольный гранатомет Дьяконова" и больше таких ни у кого в ополчении не оказалось. Мысль о гранатах мне, однако, в голову запала. У нас было их очень мало и выбить еще не вышло – на фронте не хватало. О гранатометах и вовсе речи не шло. Вот этой проблемой я с Сыпченко, разговорившись, и поделился. Тот сразу предложил наладить выпуск ручных бомб кустарно, благо черный порох можно было купить в любой лавке охотничьего оружия. Я прикинул, что даже покупать не придется, у флотских пару зарядов пушечных попросим, благо заряды на тамошних калибрах такие, что с одного можно пол-ополчения гранатами обеспечить пожизненно. К обсуждению конструкции привлекли и инструкторов. Я внес свою лепту, предложив сделать гранатомет с резиновой тягой.

— Смотрите, — черкал я на земле. — Две доски желобом сколачиваем, здесь резинку крепим и какой-нибудь спуск придумываем.

— Резины не напасешься, и ненадежно. На морозе она трескаться будет и рваться. Надо пружину ставить, — возразил тогда Сыпченко и, отобрав у меня палку, зачеркал сам. — Вот, в простой трубе прорези по бокам делаем, в них натяжные рукоятки торчать будут. Здесь защелка и спуск, а прицел опытным путем устроим.

— А насколько такая штука пулять будет, — заинтересовался один из солдат.

— Ну, смотря какую гранату сделаем и какую пружину поставим. Шагов на сто-двести по прямой, думаю можно будет стрелять.

Долго спорили об устройстве гранаты. Желаемая профессионалами дистанционная трубка была недоступна. В итоге решили конструировать гранаты с терочным запалом и ударным. Терочный предполагалось делать на боку гранаты и инициировать трением о ствол гранатомета, а ударный был обычным капсюлем с упертым в него гвоздем. Он должен был взрываться при ударе о препятствие. Чтобы не вертелась в полете, гранату предполагалось оснастить стабилизатором.

В общем, планов было громадье.

На Путиловском заводе разговор сложился конструктивно. Агитаторы тут работали активно и давно. К оружию люди тянулись, так что поработать сверхурочно и бесплатно над созданием броневиков набралось достаточно желающих. Требовали только прислать вооружение и сами грузовики. Собственно, пушки им были знакомы, но были какие-то отличия в основании лафетов. Здесь хоть броня была в наличии, а то приходилось таскать с завода на завод тонны стали. Нужное брали внаглую, просто пригоняли машины или вагоны и грузили. Мастера, как правило, старательно не замечали таких краж, а с теми, кто замечал, вели агитационную работу… разными методами. Хозяева, осознав новый порядок вещей, тоже предпочитали потерять десяток-другой бронелистов и метров уголка, чем получить стачку или даже погром конторы.

В общем, здесь все было готово и надо было решать вопрос с пушками и экипажами. По времени Скобелев уже должен был укатить к себе. Встречаться с ним у флотских я не хотел. Специально на вечер с "братишками" договаривался. Выезжали мы по уже сложившейся традиции небольшой делегацией. Среди посланцев Нарвской стороны была и Елена Владимировна. Как оказалось, она весьма популярна среди местных рабочих. Еще работая в библиотеке, она проводила с ними много времени, разъясняя сложные места у Маркса и других. Из-за этого рабочие ее воспринимали как видного эксперта по социализму и коммунизму.

В Кронштадте мы после недолгой беседы и знакомства с местным активом посетили заветный склад. Мастеровые долго ходили среди пушек, расспрашивали в каких количествах наличествует тот или иной вариант, каково состояние стволов и как отзываются канониры о той или иной модели. Большую часть их профессиональных диспутов я вообще не понял, уж больно часто попадались незнакомые мне термины в этой эпохе. В конце концов, мастеровые и моряки сошлись в своих мнениях и я, записав их выводы, перешел на вопрос доставки. Флотские брались доставить грузы в город, благо практически все заводы имели выходы к системе каналов и активно их использовали. Также они щедро согласились подкинуть тонкой брони, профиля и заклепок тем, у кого их не было. Договорились, когда, что и в каком количестве доставят каждому участвующему заводу. В конце главный из моряков, представившийся Толей, поднял неожиданный для меня вопрос.

— А что, товарищ Волков, стрелять-то из этих пушек ваши заводские умеют? А то можем и канониров прислать.

— А не будут морячки кочевряжится перед рабочими? — насторожился я.

— Да не, не будут. Засиделись ребята на стоянке, дела хотят.

— Так ведь у нас дело скучное – самим учиться и других учить. Да и дисциплина у нас, вольницы не будет.

— Не понравится – сбегут, а пока не сбегут, глядишь, чему и научат работяг, — отмахнулся Толя.

— Э нет, товарищ Толя, нам бегуны не нужны. Если в дружину, то в дружину, а погулять это к девкам в веселый дом.

— Серьезные вы ребята, — протянул Толя. — А пойдем, сам с братвой поговоришь.

— А, пойдем, — махнул я рукой. Канониры и правда были нужны, но заражать ополчение разгульной флотской вольницей и дешевыми понтами не хотелось. Моряки по большей части анархистами были и понимали анархизм по-своему. Насмотрелся я на них в первый день восстания. Так что принимать их в дело надо, но на своих условиях.

Куда нас привел Толя с товарищами я так и не понял, темно было да и шли какими-то подворотнями. На вид кабак как кабак, только набит исключительно матросами.

— Здорово, братва! — громогласно поприветствовал народ Толя. — Вот приехали к нам представители революционного пролетариата из Петрограда знакомится. Прошу любить и жаловать.

— А что, я эту пролетарочку полюблю со всем удовольствием, — обрадовался пьяный в дымину матрос, хлопая Елену по заду. И тут же слетел с лавки от мощной оплеухи. Надо же, а с виду и не скажешь, что у нее рука такая тяжелая.

— Ну что, Васек, как удовольствие от пролетарки? — спросил Толя кавалера, трясущего на полу головой под всеобщий смех.

— А ничего так, душевно, — ухмыльнулся тот. — Аж протрезвел.

Зал опять тряхнуло мощным взрывом смеха. Со всех сторон посыпались шутки и советы. Толя постоял, глядя на людей с ироничной улыбкой, а когда шутники подвыдохлись поднял руку и резко оборвал веселье суровым рыком.

— Тихо, братва! Повеселились и будет. Товарищи по делу прибыли. Зубы потом скалить будем.

А Толя в авторитете, сразу народ подобрался. Говорили мы долго, обсудили и дисциплину и цель создания ополчения. Говорили о политике и о запланированной работе. Договорились о наборе канониров и сигнальщиков, о порядке подчинения и взаимодействия. Помню, еще подумал, что ополчение может стать своим и для солдат и для рабочих и для матросов, сплавляя их в единую товарищескую среду. Потом налаживали связи, просто общаясь по душам за одним столом, потом отмечали отречение Николая, потом пили за товарищество, потом боролись на руках с Толиком, вроде, что-то ему про "Маузер" свой рассказывал, а потом только отдельные картинки и темнота.

Проснулся я жестокой головной болью от радостного завывания за окном.

Хотел буржуй пройти мимо, но это было не просто.

Мама – анархия, папа – стакан портвейна!

Припев почему-то орали после каждой строчки, понравился, наверное.

— Твою ма-а-ать, я что вчера еще и пел, что ли? — простонал я в пространство.

— И пел и на гитаре играл, — ответило пространство голосом Елены.

— Я же не умею на гитаре, — удивился я, изо всех сил сосредотачивая взгляд.

— Ну это-то я заметила.

Елена стояла у двери со стаканом чего-то мутного в руке. Бодрая, свежая, а главное, одетая. Это хорошо, а то как голос ее услышал, сразу подозрения прокрались в сознание.

— Держи, герой.

Елена протянула мне стакан. Глотнул на пробу разок – рассол! То, что надо! Я жадно забулькал спасительной влагой.

— Что вчера было-то, а то не все помню, — опасливо спросил я в ожидании самого худшего.

— Да нормально все было, лишнего не наговорил, перед народом не позорился. Ушел сам твердой походкой. Ты уже здесь рухнул, — Елена иронично улыбаясь наблюдала за моими страданиями. — Стакан-то отдай, командир, а то сидишь с ним как царь со скипетром.

— Ой, спасибо Елена Владимировна, — протянул я ей стакан.

— Да ладно уж, вчера на "ты" перешли. Леной зови.

— А-а-а…

— Не было ничего, — отрезала она. — Ты себя прилично вел, не посягал и не намекал даже и другим не позволял.

— Фу-у-у, отлично! Как там обстановка?

— Все хорошо, с моряками у нас теперь полное взаимопонимание и уважение. Даже в установке пушек помочь обещали. Умеешь ты с людьми договариваться, я бы не смогла с них столько всего выжать.

— Ну и славно. Пора делами заниматься. Сколько сейчас времени?

Лена молча показала мне мои часы. День был в разгаре, дел было полно.

Первым делом мы поехали на Петроградку. Точнее на собрание тамошней большевицкой ячейки, где решался очень важный для меня вопрос. Дело в том, что я подал заявление о вступлении в партию. Конечно, проще было вступить в РСДРП у каких-нибудь межрайонцев или меньшевиков, а потом просто примкнуть к большевикам и я бы считался ими вполне своим. Я даже одно время думал так и сделать, но по здравому размышлению пришел к выводу, что определяться политически надо сразу точно. Глупо было, конечно, напиваться перед таким важным мероприятием, но что уж теперь после драки кулаками махать, тем более, что не пьянства ради, а общего дела для.

Прибыли мы вовремя, что уже было хорошо. Лена в собрании не участвовала, так как ни к большевикам, ни к Петроградской стороне отношения не имела, но присутствовать ей разрешили. Кроме нее приглашенным гостем из ячейки Нарвской стороны присутствовал Сыпченко. После революции строгость конспирации несколько спала, к тому же формально межрайонцы и большевики были все еще однопартийцами да и знали ветераны подполья друг друга прекрасно. Клим предпочел остаться в коридоре.

Первым слово взял председатель. Имени я его не знал, партийной клички тоже да и вообще видел в первый раз.

— Ну что ж, товарищи, начнем, — степенно начал он, встав. — Товарища Волкова мы все знаем и в деле видели. Знаем, что человек он решительный, за короткий срок сделавший для революции довольно много и сейчас делает большое дело. Так что товарищем его я называю без всяких сомнений. Однако, человек он новый и много о нем мы не знаем. Главное же чего мы не знаем, так это знает ли сам товарищ Волков в какую партию он хочет вступить. Товарищ Волков, вы сказали, что хотите вступить в партию именно к большевикам, а почему из всех революционных партий вы выбрали именно нас. Вы знакомы с политической платформой большевиков? Каковы ваши собственные взгляды на нынешнюю Россию и какой бы вы хотели ее видеть в будущем?

Хитер товарищ, с подвохом вопрос задал. Я встал и секунду подумав начал отвечать.

— С политической платформой вашей меня ознакомил товарищ Фридман. Большевиков я выбрал из следующих соображений. Это партия, нацеленная на результат, а не на борьбу вообще. У вас есть четкое понимание, что делать после революции. У вас есть дисциплина без которой ничего работающего не создашь. У вас есть внимание к мнению народа и четкое понимание его интересов и чаяний. При этом большевики не впадают в благостную мечтательность о мире всеобщего счастья, а трезво смотрят на мир, видя и необходимость серьезной разъяснительной работы и неизбежность конфликтов интересов разных социальных групп. Это по техническим характеристикам партии. Теперь по идеологии. Мою позицию по ряду вопросов вы могли увидеть в статьях, которые я писал в соавторстве с товарищами Кромковым и Еленой Владимировной.

Говорил я долго. Потом были вопросы и по идеологии и по моему прошлому. Амнезия моя сперва напрягла некоторых из присутствовавших. Видимо, заподозрили попытку скрыть прошлое. Председатель на тревожно бросаемые взгляды, просто успокаивающе повел ладонью. Стало быть сведенья обо мне собирал и в этом эпизоде был уверен. Интересно, он только Сыпченко расспросил или еще и в госпитале смог справки навести?

Потом выступали Фридман и Сыпченко. Лену тоже попросили рассказать о работе со мной.

— Ну что, товарищи, еще у кого-нибудь есть вопросы к товарищу Волкову? Нет? А к товарищу Елене? — председатель оглянулся и убедившись в отсутствии вопросов продолжил. — Ну, стало быть, пора перейти к обсуждению кандидатуры. Вас, товарищ Волков и гостей прошу обождать снаружи. Не взыщите, товарищи, конспирация.

Председатель лучезарно улыбнулся, показывая, как сам он нам полностью доверяет и как не надо нам обижаться. Ну мы, собственно, и не думали. Понятно, что людям надо обсудить меня без оглядки на приличия, уж больно необычным был мой случай. В коридоре сидели молча. Сыпченко имел вид торжественный и напряженный. Он за меня ручался перед собранием и теперь, похоже, решение ячейки было и своеобразным испытанием на доверие товарищей его мнению. Лена тоже переживала за меня, но чисто по-человечески, как если бы я сдавал экзамены в институт. Клим спокойно дремал на лавке. Я демонстрировал абсолютное спокойствие.

Недолгое, в общем-то, но утомительное из-за молчания ожидание, наконец, закончилось. Нас позвали в комнату.

— Ну что, товарищи… Посовещались мы и решили… — председатель выдержал паузу для придания значимости и продолжил, — что товарищ Волков вполне сознательный последователь большевизма и достоин стать членом партии.

Фу-у-у… надо же, я оказывается, все-таки волновался. А председатель гад такой еще и паузами мучает.

— Так вот, партийное собрание постановило по рекомендации товарищей Фридмана и Сыпченко принять в партию товарища Волкова после набирания им кандидатского стажа в два месяца.

Ну, испытательный срок это было ожидаемо. Товарищи по революционной борьбе стали подходить с поздравлениями, хлопать по плечу и жать руку. Лена почему-то, трясла мою руку особенно восторженно. Вообще, странное ощущение. Вроде все по-прежнему, планы не изменились, но восприятие уже иное. Теперь уже не просто энтузиаст, теперь долг на плечи лег. Прямо как штамп в ЗАГСе поставили. Со Светкой так же было. Вроде как жили вместе, так и живем, а все как-то иначе стало, не просто вместе, а семья.

— Поздравляю, Сергей Алексеевич, — крепко пожал мне руку очередной товарищ. — Нам такие товарищи нужны.

Этого товарища звали Михаил. С ним я познакомился недавно, он был комиссаром всех дружин Петроградской стороны. Такое доверие ему оказали за множественные заслуги перед революцией. Михаил был опытным подпольщиком, участвовал в прошлой революции да и в этой успел отличится – взял под контроль Финляндский вокзал, разоружив охрану. Лицо казалось знакомым. Это кажущее знакомство некоторых лиц для меня уже стало как паранойя, каждый раз мелькает мысль "а вдруг это кто-то из Героев" и начинается насилование памяти. Хотя чего ее насиловать-то – чего не знаешь, того не вспомнишь. Надо просто фамилию Михаила узнать или партийную кличку.

Отметили открытие кандидатского стажа мы с Леной, Климом и Сыпченко на ходу. У Лены оказался с собой термос с кофе, а запасливый Клим достал булочек. Так прямо в пролетке и отпраздновали. Вообще-то по местным понятиям это было просто неприлично вот так трапезничать у всех на виду, но мы были охвачены революционным восторгом и плевали на буржуазные приличия. Сперва заехали в Петропавловку, где захватил оставленную на хранение шашку, а потом погнали в Школу. Там я высадился, а остальных Клим повез к Нарвской заставе. Судя по энтузиазму, с которым он вызвался подвести товарищей, у него были свои причины смотаться в тот район. Не иначе, успел с кем-то познакомится, пока я над статьей мучился. Где-то ведь добыл тогда выпечки.

В Школе меня удивили. Оказывается, пока я помогал революции, прошел выпуск. Я в общем-то знал, что время уже пришло, но не думал, что график выдержит революцию, да и забыл я про выпуск, честно говоря. Удивили же меня тем, что успешно выпустились все слушатели Школы, в том числе и я. Причем я выпустился восемнадцатым. Как это определили – не знаю, наверное по средней успеваемости за курс. Второй удивительностью было то, что весь выпуск продолжал сидеть в казарме. Назначений им никто не присылал, видимо штаб революционные вихри таки зацепили. Собственно и в Школе эти вихри были заметны. Сами-то слушатели и преподаватели сохраняли спокойствие, а вот вспомогательные службы от знакомых мне чертежников до писарей и поваров вовсю торжествовали и периодически устраивали стихийные митинги. Настоящие вояки этих героев тыла сторонились. Так и жили пока в параллельных вселенных, игнорируя друг друга.

Пока я разведывал обстановку в Школе, начальство, прознав о моем появлении, потребовало явится пред свои светлые очи. Секретов долго разглядывал меня, а потом кивнув на повязку спросил

— Что это у вас за повязка? Я слышал, такие носят вожаки м-м-м восставших.

— Так точно, ваше превосходительство. Я назначен ответственным за формирование рабочего ополчения.

— Зачем же взялись за это? — искренне удивился генерал-майор.

— Ну надо же хоть как-то упорядочить хождение по улицам вооруженных людей. Тем более, что полиции в городе сейчас не видно.

— Ну да, ну да… — задумчиво покивал начальник. — Расскажите, прапорщик, какова ситуация в городе? Сведения приходят противоречивые, а вы явно знакомы с положением лично. Да и пожалуй, отчитайтесь за все время отсутствия.

Секретов сложил руки перед собой и приготовился слушать.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! Как и было приказано, я доставил пакет генерал-майору Федорову.

— Да-да, это я знаю. Он, кстати, прислал вам пакет, заберете после беседы. Начните с последнего своего телефонного отчета.

Я бодро насочинял о своей скромной деятельности, но обстановку в целом описал подробно и точно. Начальник, внимательно выслушав, помолчал некоторое время осмысляя ситуацию, а потом вздохнув, спросил меня о дальнейших планах.

— В каком смысле? — удивился я.

— Школу вы окончили, назначений пока не поступало. Я должен знать где вы будете пребывать до его получения, в Школе или на квартире.

— По всей видимости на квартире, но вот точного адреса пока назвать не могу.

— Это не страшно, сообщите, когда устроитесь, — Секретов, еще подумал и видимо решив, что больше ему от меня ничего не нужно, достал из ящика стола пухлый конверт. — Это вам от Владимира Григорьевича.

— Благодарю, ваше превосходительство!

— Не за что. Можете быть свободны, прапорщик, — вздохнул Секретов, погружаясь в размышления.

— Слушаюсь! — рявкнул я и щелкнув каблуками, промаршировал за дверь.

Первым делом я направился в свою комнату, но не дошел. Был замечен сокурсниками, окружен и допрошен. Рассказывать пришлось и о беседе с Федоровым и о беспорядках и боях в городе и о наведении порядка новой властью. О своей роли я рассказал по минимуму, но новую свою должность назвал. Все же ребята пока сидят без дела, а инструктора на броневики мне нужны. Даже на три "Остина" подчиненных Елину нужны. Меня закидали вопросами. Занятно, но даже в этой ситуации были люди, которых мнение Федорова о моем-владимировском пулемете было важнее политики. Им я помахал конвертом и сообщил, что подробностей его мнения пока сам не знаю. Фанатов оружейного дела тут же оттеснили. Допрос продолжили, в комнату я попал только через три часа и то, под обещание завтра ответить на все вопросы.

Прорвавшись в комнату, я закрыл дверь, привалился к ней и закрыв глаза облегченно выдохнул. Фу-у-ух. Неудивительно, что звезды бывают нервными. Внимание публики порой утомляет.

Отдышавшись, я отлип от двери и огляделся. Вроде ничего не изменилось в комнате, но стало все какое-то иное. Такое бывает, когда возвращаешься после долгого отсутствия хорошо знакомое место. Ладно, что стоять-то посреди комнаты при полном параде, пора и шинель снять. Я расстегнул ремень и шашка громко грохнула об пол. Вот гадство, отдать забыл, а ведь Толя Иволгин – хозяин клинка только что с вопросами приставал. О! Еще и коньяк ему не принес. Впрочем, это уже мелочь. За эти дни столько всего случилось, что претензии предъявлять он не станет, да и стал бы, ничего не изменилось бы. Не могу я себе позволить приобретать коньяк. Я теперь человек общественный и подобное приобретение будет воспринято рабочими, если узнают, крайне негативно. А узнают обязательно – Питер город маленький.

Ну, с шашкой я потом разберусь, никуда она не денется, а сейчас посмотрим, что мне легендарный оружейник прислал. Я уселся за стол, достал на всякий случай ручку и блокнот – в последнее время у меня появилась привычка конспектировать свои мысли, и вскрыл конверт. Первой в глаза бросилась небольшая потертая книжка. Это оказалось какое-то пособие процентов на восемьдесят состоящее из формул и таблиц. Сопромат, наверное, или что-то подобное. На немецком. Это Владимир Георгиевич здорово пошутил. Хотя, что с него возьмешь, он ведь, наверняка, за всю жизнь не видел офицера, а уж тем более такого продвинутого вида войск как броневики, не знающего стандартного набора языков: немецкий, французский, латынь и греческий.

Так, чем еще осчастливил меня великий конструктор? Ага, еще один пухлый пакет, один тонкий и собственно письмо. Пожалуй, с письма и начну.

Федоров сообщал, что патрон для моего пулемета он рассчитал и расчеты свои прилагает к письму. Это видимо тонкий пакет. Я не удержался и проверил, точно – оно. Особо указывал Федоров на то, что несмотря на мою ошибку в оценке мощности патрона, конструкция пулемета имеет необходимый запас прочности и переделки не требует, что удивительно. Так, похоже мне деликатно намекают на подозрения в плагиате. Смотрим далее. Далее до моего сведения доводилось, что несмотря на продуманность конструкции есть, что улучшить и рекомендовалось, что именно. Заниматься улучшением пулемета самому Федоров не хотел, указывая на практическую законченность работы и некорректность становится соавтором на финише. А вот дальше на моих мечтах о могучем оружии был поставлен жирный крест. Для многих деталей требовалась высокопрочная сталь, что, в свою очередь, выдвигало соответствующие требования к инструменту. Вообще, Федоров высказывал сомнения, что наша промышленность в силах производить такие сложные механизмы, кроме как в единичных экземплярах. В комплекте с необходимостью освоения нового патрона, это делало выпуск крупнокалиберных пулеметов до окончания войны нереальным. Далее шли пожелания не отчаиваться и продолжать работу над проектом, так как эта война не последняя, а крупнокалиберный пулемет явно имеет большие перспективы. Аналогичные оценки моей работе с рекомендациями также были направлены начальнику Школы в качестве ответа на его просьбу.

Покончив с надеждами на пулемет, Федоров перешел к пистолету-пулемету. Тут все было более оптимистично. Кинематическая схема позволяла сделать довольно простую конструкцию, не представляющую сложностей для промышленности. Востребованность, правда, могла вызвать сомнения у военных, но сам Федоров считал ее несомненной. Кроме приведенных мной предложений по использованию, он так же обратил внимание, что в позиционной войне расстояние между противными сторонами, порой, становится ничтожным. В этих условиях возможность недорого залить свинцом пространство перед собой, в случае внезапной атаки вполне окупало малую мощность оружия.

Самым обнадеживающим было то, что довести ПП до ума он брался сам, ведь в отличие от пулемета, здесь была только схема и основная работа была еще впереди. Ну, Бог даст, будет у нас ПП уже в Гражданскую.

Покончив с письмом и мысленно оплакав пулемет, я заглянул в большой пакет. Это был сборник рекомендаций не столько по пулемету, сколько по конструированию оружия в целом. Этакое "Конструирование для чайников". Ну что же, посмотрим на досуге. Хотя когда у меня теперь будет досуг, было совершенно непонятно.

Все же один бесспорный плюс у заезда в Школу был. Я, наконец, смог хорошо выспаться при полном спокойствии. Однако теперь надо было бонус отрабатывать. Первым делом я сходил к Иволгину и отдал шашку с извинениями за отсутствие коньяка. Тот скромно напомнил, что коньяк я и не обещал, а он вовсе и не просил, а только поделился своими взглядами на напитки и вообще все понимает. Замяв неудобную для меня тему, он полюбопытствовал посланием Федорова. Это было понятно, ведь за работой над пулеметом следила вся Школа и даже заключались пари. Поскольку таких расспросов я ожидал от каждого встречного, то просто пригласил его после завтрака на публичное чтение и разбор письма.

Конечно, тратить столько времени на праздное общение с однокурсниками, при моей должности и налагаемыми ей обязанностями и заботами было глупо. Однако, общение это только казалось праздным. С выпускниками надо было работать, пока они сидят в Питере без дела. Учитывая сколько броневиков уже планировалось ставить на вооружение Красной Гвардии, обученные спецы с опытом боевых действий были просто бесценны. Предлагать им сотрудничество прямо было нельзя. Уж больно неоднозначное отношение к революции было у них. Особенно после шокирующего каждого военного "Приказа №1". Восторженное отношение к тем же событиям остального персонала Школы только укрепляло настоящих вояк в скепсисе. Персонал в большинстве своем воспринимался ими как толпа уклонистов от фронта. Уважением пользовались только технические специалисты, а писари и прочая "интеллигенция" вызывала часто откровенное презрение и брезгливость. Так что надо было теперь уже бывших однокурсников осторожно прощупывать и наводить на мысль о сотрудничестве потихоньку. Для этого и нужна была и это мероприятие и последующее общение.

Я в своих планах надеялся на две группы слушателей. Первую составляли твердые государственники-патриоты согласные с тем, что "надо что-то делать". Таких было довольно много, уж больно явными за время войны стали многие язвы разлагающегося общества империи. Вторая группа это зашоренные фанатики бронеавтомобильного дела, не интересующиеся политикой да и вообще ничем кроме броневиков. Их я надеялся соблазнить возможностью не только получить свой броневик, а то и отряд оных, но и проверить в деле гениальные идеи, которыми полна голова каждого фанатика своего дела.

"Федоровские чтения" прошли вполне ожидаемо. Начальник даже по такому случаю разрешил использовать зал. Аргументы и контраргументы спорящих были предсказуемы, реакция на каждый пункт письма тоже. Наконец, я услышал главный вопрос.

— Сергей, так ты что собираешься с пулеметом своим дальше предпринимать? Может стоит в ГАУ обратиться?

— Даже не знаю теперь, Николай, — сокрушенно покачал я головой. — Мне ведь нынче поручено формирование и подготовка рабочих добровольческих отрядов для поддержания порядка в городе и защиты революции от возможных мятежей каких-нибудь новоявленных наполеонов.

— Наполеон нам бы сейчас не помешал, — выкрикнул с места один из непримиримых противников революции, — а ты, Сергей, что же, теперь с этими изменниками дружишь?!

Собравшиеся заволновались. Я выдержал паузу для солидности и ответил.

— Наполеон, может, и не помешал бы, только вот история имеет обыкновение повторяться в виде фарса. Ну и зачем нам пародия на Наполеона? У нас их и так в каждом полку по пучку.

Я переждал легкую волну смешков и резко посерьезневшим тоном продолжил.

— Что до измены, то отречения Николая это дезертирство, решения командующих фронтов это измена. Народ предать не может. Русский народ и есть Россия. Да ты и сам, помнится, не раз ругался, что все прогнило и кругом измена. Так может революция это и есть шанс избавиться от изменников? Если измена и воровство проникли всюду, а это уже давно стало очевидно, то может быть единственная возможность от них избавиться, это передать власть тем, кто не связан с промышленниками и банкирами, не имеет личных интересов за границей и для кого порядок в стране жизненная необходимость?

Ты пойми, друг мой ситный, Россия никуда не делась. Вот она, как стояла так и стоит, — я помахал руками вокруг себя обозначая пространство. — Ее все так же надо защищать, в ней тот же народ живет. Сменилась только власть. Вот только винить в этом, кроме самой власти некого. Сам министров таких назначал, сам ворам и предателям попустительствовал. Даже Стесселя не казнил! Да и отрекся сам! Так за кого ты сейчас ратуешь тут? В чем меня обвинить хочешь? Что порядок пытаюсь навести в городе, оставшемся без полиции? Что оборону столицы укрепляю в особо угрожающий период войны? Ты уж давай договаривай до конца, а не лозунгами кидайся.

— Что ж, раз настаиваешь, договорю, — обвинитель встал и отдернул мундир. — Ты присягал императору и должен был исполнять его приказы и законы империи. Ты должен был защищать порядок и действующую власть…

— А БЕЗдействующую? — перебил я его, вставая. — Революция уже свершившийся факт. И как это ни печально, приходится признать, что условия для нее созданы действиями и бездействием властей. Николай отрекся и вопрос о присяге ему этим сам и закрыл. Нет больше императора. Только Россия осталась у нас. И присяга осталась только ей.

Я обвел взглядом замерший зал и продолжил уже мягче.

— Я не знаю, кто эти люди, руководящие сейчас в Петросовете, я не доверяю думским болтунам из Временного комитета этой самой Думы. Сейчас единственная сила, которой я доверяю – это простой народ, потому что это и есть Россия. И я приложу все усилия, чтобы Россию не продали мутные велеречивые существа в дорогих костюмах. А для этого народ должен стать силой организованной и активной. Рабочее ополчение я рассматриваю как стражу интересов России. Когда новая власть докажет делами, что печется о России, а не о своих карманах и что готова работать для России, а не только эффектные речи с трибун толкать, тогда и необходимость в таком ополчении отпадет. Вспомните кто спас Россию от Смуты? Ополчение! А вот Дума боярская предала. Нынешней Думе доверять пока оснований не вижу.

— А армия?! Неужели ты не понимаешь, что неграмотная толпа не может управлять государством? Сейчас все силы державы должны быть направлены к победе над врагом! Вся страна должна для этого стать военным лагерем! Кто может управлять воюющей страной лучше военных?! Я считаю, что именно армия должна взять на себя ответственность за будущее Отечества сейчас. А уж после победы над германцем, пусть это собрание… как его там? Учредительное… решает, как мирную жизнь обустраивать. Но не сейчас! Сейчас затевать все эти политические игрища в тылу – прямая измена!

— Может ты и прав. Тут я спорить не буду. Я же вижу реальность. Реальность такова, что порками и казнями порядок не наведешь уже. Только гражданскую войну и новую Смуту. А ничего кроме порок и казней генералы придумать не могут. После пятого года народ генералам не доверится, а значит, будет драться. Армия же нынче из таких же мужиков и в кого они стрелять начнут, когда им прикажут стрелять в народ – большой вопрос. Ты ответь на один просто вопрос. Себе ответь, не мне. Ты действительно веришь, что генералы смогут решить все проблемы России или просто тебе претит с мужичьем на одном уровне оказаться? Да, могут нахамить и морду набить и даже убить. Но что для тебя важнее, личная гордость или судьба Отечества? Я для себя уже решил. От присяги Отечеству меня никто освободить не может. Ему и служу. А что народная власть хамоватая может оказаться, так и превосходительства к ним как к скоту часто относились. Да и с нам при случаи нахамить могли. Только вот почему-то генеральское хамство проглотить для многих приемлемо, а мужицкое хуже смерти.

Я помолчал и рубанув воздух рукой закончил.

— Дело армии – служить, вот я и служу, а остальное лирика. Каждый сам для себя должен сейчас решать, кому служить. Время простых и ясных ответов прошло. Вот и решай. Не спеша, вдумчиво. Что до военной диктатуры, то сдается мне, кто-нибудь из генералов обязательно попробует. Вот и увидим, как они способны страной управлять.

Народ притих переваривая. Непримиримый сел. Возразить ему нечего, но видно, что остался при своем мнении. Вскоре сперва осторожно и неуверенно, а потом все активнее начали задавать вопросы об ополчении. Какие задачи, какие силы, чем вооружены, кому подчиняются и т. д. Я отмечал интонации и настроения спрашивавших, прикидывая, с кем из них есть смысл поговорить потом отдельно.

Продолжалось собрание до обеда, периодически возвращаясь к теме оружия, что большинство воспринимало с облегчением. Порой кто опять спрашивал про рабочие отряды или политику и все сразу напрягались, а порой соседи начинали ворчать на спрашивавшего, опасаясь новой ссоры. То что брошенное обвинение в измене не привело к дуэли все сочли почти чудом и на его повторение не надеялись.

Ну а после обеда я отправился к Нарвской Заставе, надо было глянуть как там у Сыпченко продвигается работа над гранатометом и просто узнать новости.

— Ерунда какая-то выходит, — Сыпченко крутил в руках полуметровый кусок трубы с продольными прорезями по бокам. Через них было видно пружину внутри трубы – если сильную пружину ставить, то взвести только ногой можно, а так и оторвать недолго, если как ты хочешь на цевье крепить. Ну а если послабже ставить, чтобы ручной силы хватало, то метает недалеко – шагов полста, не больше.

— М-да… об этом я не подумал, — я поскреб затылок. — Похоже, механика – путь тупиковый. Надо делать гранатомет с патронным метанием. Ну или специальную гранату делать с вышибным зарядом. Хотя это уже вполне себе артиллерийский снаряд получается, только ослабленный.

Толпившиеся вокруг рабочие задумались, а унтер инструктор просто махнул рукой.

— И стоило огород городить? Есть дьяконовская игрушка, вот и лепите такие же. Чай не дурак придумал, инженер! Пообразованней нас с вами будет.

Рабочие сразу насупились. Оно и понятно. Всякий квалифицированный рабочий с опытом начинает разбираться в конструировании не хуже многих инженеров, а порой и лучше. Так что при всем уважении к образованным конструкторам, уверены, что и сами вполне могут придумать не хуже, а то и лучше, что, кстати, в жизни случается довольно часто. По крайней мере, на советских заводах ситуация, когда какого-нибудь токаря 5–6 разряда начальство просит исправить ошибки молодых инженеров, была нормой. Пришлось срочно влезать с разъяснениями, пока ругаться не начали.

— Так-то оно так, но вот только, если наствольный бомбомет этот на винтовку одеть, то стрелять из нее обычным образов нельзя. Получается, что один солдат превращается из нормального полноценного бойца в приданного бомбометчика. Подствольный гранатомет, позволяет стрелять из винтовки совершенно спокойно, а граната будет ждать своего часа в полной готовности.

— Ну оно-то да, но так ведь все равно неполноценная винтовка будет. Штыком-то ужо нельзя будет орудовать!

— Товарищ, ты этим штыком много германцев убил? — ухмыльнулся я такому архаичному аргументу.

— Пятерых.

Я посмотрел на унтера с уважительным удивлением. Бывалый товарищ, однако.

— Не слабо, а гранатами и стрельбой?

— Ну бомбами мало, конечно, мне только ручными кидаться доводилось. Что до стрельбы, то кто ж их знает, сколько их там померло-то? После боя послушать, так каждый по роте убил, а на поле глянуть, так хорошо, если каждому по мертвяку хватит. Да и то все больше пулеметами набиты.

— Ну так признаешь, что гранатомет нужней штыка?

— Ну нужней-то нужней, но только все равно штыка лишаться жалко.

— Постой-ка, так ты что, не смотришь куда палишь что ли, раз настрелянный своих посчитать не можешь? — влез в разговор один из рабочих. Остальные сразу заулыбались подначке.

— А тут смотри, не смотри, а только ежели батальон стрельбу ведет, то наверняка не скажешь, — ничуть не смутился унтер. — Ну стрельнул ты в германца, ну упал он. А мертвый упал или просто с испугу или раненный – не знаешь. Ну а если даже точно мертвый, то все равно не знаешь сам в него попал али сосед твой.

— Это точно, есть такое дело. Мы вот с товарищем Сыпченко германцев батальонами расстреливали, а я только про троих точно сказать могу, что точно мои.

Сыпченко засмущался под уважительными взглядами окружающих. Даже унтер посмотрел на него задумчиво, уж он-то лучше всех представлял, что такое расстреливать врага батальонами.

— Значицца так… — прервал я вечер воспоминаний. — Предлагаю всем подумать над двумя вариантами гранатомета. Первый как дьяконовский, только под стволом, не сверху и соответственно со своим патронником для пуска. Второй под унитарный патрон-гранату с вышибным зарядом. Ну а потом соберемся еще раз и решим, что удобней и полезней.

Народ сразу же одобрительно загудел и принялся обсуждать варианты. Сыпченко предложил унитарку делать из 37-мм снарядов от пятистволки Гочкиса. Я спорить не стал, только напомнил, что заряд при выстреле гранатометчику плечо ломать не должен. Механик-ветеран обиделся, пришлось извиняться.

Позже я удивился, узнав, что фразу "предлагаю всем подумать" поймут гораздо шире, чем имелось в виду. Изобретательский зуд стремительно распространился по всем заводам и фабрикам, имевшим пригодное для такого творчества оборудование. Отсутствие оборудование тоже не всех остановило. Слесарь-наладчик с Треугольника смастерил гранатомет из старого охотничьего ружья и куска выпрошенной у товарищей-металлистов трубы вручную. И ведь стреляло! Богата талантами земля русская!

Ну а пока я, не предвидя глобальных последствий этого совещания, пошел смотреть как продвигается работа по бронированию грузовиков.

Работа не то чтобы не продвигалась, но как раз к моему приходу вышел затык. Грузовик стоял освобожденный от кабины и обшивки кузова, а вокруг толпились рабочие и яростно спорили. Мое появление вызвало короткий ажиотаж – меня сразу же привлекли в судьи. Спорили о форме кормы. То что кузов надо укоротить для облегчения конструкции, я сам указал в техзадании. Теперь одни рабочие предлагали просто отрезать лишнее, а другие настаивали на закруглении кормы. Это и вес снижало, хоть и незначительно, и давало рациональный наклон брони.

Я с умным видом выслушал обе стороны, походил вокруг машины и спросил.

— Ну а проще как сделать?

Спор пошел по новой. С одной стороны стыков при скруглении выходило меньше, а значит экономилось время на клепке. С другой, для этого нужно было сперва сделать скругленную раму основания. Каждый рабочий предлагал свой "быстрый и простой" способ решения проблем и генерация гениальных идей продолжалась.

— Подожди, вот ты говоришь, что при круглой корме клепать меньше, а броня такой длины, чтобы на весь периметр кузова хватило, есть? — снова прервал я спор.

— Хм… — пожилой рабочий выставил перед собой большой палец, "поприкладывал" его к кузову с расстояния пары метров и что-то поприкидывал в уме. Наконец, выдал результат. — Не, не хватит. С двух кусков делать придется. Но все равно одним стыком меньше.

— М-да, даже не знаю, как быть, — задумался я. — Принципиальной разницы не будет, так что делайте как проще и быстрее. Ну а с пушкой что?

Мне показали плиту с разметкой под болты станка. Ее предполагалось прикрепить к раме и уже на нее ставить пушку. Сами пушки рядком стояли вдоль стенки цеха. Спарку еще делать не начинали.

— А чего ждем? Это две задачи, которые можно решать независимо друг от друга. Нечего всем толпиться вокруг кузова. Этак вы будете спорить до скончания веков. Выделяйте группу для работы с оружием и делайте. С кузовом тоже не тяните. Если за час не решите, как проще, то делайте оба варианта, а там сравните.

Рабочие смутились. Сами поняли, что заигрались в демократию, без инженеров и чертежей. Я уже хотел толкнуть вдохновляющую на трудовые подвиги речь, но меня остановило появление Лены. Она вбежала в цех, взволнованно оглянулась и бросилась ко мне.

— Товарищ Волков! Вас по всему городу ищут! Вы срочно нужны на Петроградской стороне!

— Все, товарищи, извините, в другой раз поговорим, — я резко развернул Лену за локоть и повел обратно к калитке в цеховых воротах. — Рассказывай, что там случилось.

— Инструктор ударил дружинника на занятиях. Подробностей я не знаю, но там сейчас серьезный конфликт. Товарищ Калинин подоспел вовремя, чтобы не допустить драки, но люди требуют вашего приезда для разбирательства.

— Понятно, транспорт есть?

— Да, меня Клим сюда привез на своей пролетке. Он у нас ночевал, где-то недалеко от библиотеки.

— Замечательно, я тогда погнал на Петроградку.

— Можно с тобой?

— Можно, только зачем?

— Учиться. Ты умеешь опасные ситуации малой кровью решать. Как тогда с офицером.

Вот жеж, блин. Я, оказывается, уже авторитетный разводящий, гуру разрулирования, понимаешь. Ох, и больно меня стукнет в итоге при падении мифа. Надо как-то пореалистичнее себе имидж создавать.

— Доброго здоровьичка, Сергей Алексеич! — поприветствовал меня Клим с подозрительно довольным видом. Точно, подругу себе нашел с жильем и пирожками.

— Здорово, Клим, — мы с ходу запрыгнули в пролетку. — Гони на Петроградку во весь дух.

— Понял, мигом домчу!

Клим принял озабоченный вид, но получилось не очень убедительно. Мы погнали.

На Петроградке нас встретила взволнованная толпа. Кучка инструкторов с суровыми лицами стояла отдельно. Обстановка была напряженная. Несколько знакомых по партсобранию и другим мероприятиям мужиков разделяли стороны.

— Что у вас тут случилось?

Рабочие загалдели все разом, размахивая руками и матюгая инструкторов.

— Тихо-о-о! Не все сразу! — рявкнул я. — Вот ты говори.

— Кхм-кхм… ну это… — смутился избранный. — Ну, в общем, Афанасий на занятия опоздал, а товарищ инструктор его ругать начал. Вот. Ну Афоня его и послал по матушке, а тот ему сразу в морду. Вот. А енто неправильно. Потому как у нас Красная Гвардия, а не царская армия. Вот. Правильно я говорю, товарищи?

— Правильно! Не для того мы делали революцию, товарищи, чтобы нас как при царизме мордовали! Гнать таких инструкторов к чертям собачим! Сами стрелять научимся, а шагистика нам не нужна вовсе. Народное ополчение надо создавать силами народа, без всяких посторонних элементов!

Вклинившийся в разбор полетов человек был мне знаком. Это был Шурканов, член Петроградского комитета РСДРПб, между прочим. Познакомился я с ним на партсобрании и уж от члена руководства партии такой глупости не ожидал. Неужели не видит, что только хуже сделает? Странно, казался умнее. Надо будет к нему присмотреться.

— Стоп. Не на митинге. Давайте по существу вопроса. Вас выслушали, давайте теперь товарища инструктора послушаем. И где сам этот Афанасий? Давайте его тоже сюда. Товарищ инструктор, прошу вас, рассказывайте.

Вперед вышел солидный дядька-унтер и зло глянув на Шурканова, заговорил.

— Дело было так. Дружинник Григорьев явился на занятия с опозданием и пьяным.

— Врет он, ничего я не пьяный! Только чуть принял для бодрости.

— Ага, Афоня объявился. Ну-ка встань здесь и помолчи пока, дай человеку высказаться. Потом свое слово скажешь. А вы продолжайте, товарищ инструктор.

— Так вот, я его пристыдил слегка, а он меня по матери. Ну я ему и дал по роже наглой. А то иш чо удумал, мало того, что дисциплину воинскую нарушает, так еще и хамить старшим взялся, сопляк.

Остальные инструктора негромко загудели в поддержку товарища.

— Ну а ты, Афоня, что скажешь? Так дело было?

— Не так! Врет все! Не пьяный я был, а только слегка употребил. И не стыдил он меня, а ругательски ругал и обзывал по-всякому. Все подтвердить могут. Не для того мы революцию делали…

— Это я уже слышал, успокойся. Понятно все. И часто такое случается?

— Первый раз! — честно глядя в глаза заявил работяга выдернутый мной из толпы для первых показаний. — Ругаться ругались, а вот чтобы в морду, так не было такого ранее.

— Да я не про мордобой, я про халатное отношение к боевой учебе, — я сурово оглядел толпу. — Я спрашиваю, часто ли дружинники опаздывают на занятия и являются на них пьяными?

— Да не пьяный я! — возмутился Афоня, но его сразу заткнули окружающие.

— Вы, товарищи, видимо, не очень понимаете, чем мы тут занимаемся. Думаете, наверное, что просто в солдатиков играем. Ну так я вам объясню. Мы тут учимся воевать. Учимся потому, что воевать придется. Уж можете мне поверить, просто так никто народу власть не отдаст. И от того как мы военное дело освоим, зависит сколько из нас после боя живыми останется. На войне, знаете ли, убивают. По-настоящему убивают! Насмерть!

Отлынивая от учебы и ленясь вы себе могилу роете. Да ладно бы себе! Вы товарищей своих под смерть подводите! Такие вот разгильдяи не просто первые кандидаты на пулю, это дырка в строю. Мы думаем, что у нас справа и слева товарищи сражаются вместе с нами, а там оказывается пусто. Хуже чем пусто! Пустое место глупостей не наделает и товарищей не подставит под расстрел, а этот дурак пьяный может.

— Да не пьяный я!!!

— Заткнись нахер, Афоня, а то сейчас сами тебе добавим! — рыкнули на скандалиста товарищи и затолкали куда-то назад.

— Эти люди, — я ткнул в инструкторов. — Войну прошли и видели смерть многих товарищей. Они цену ошибкам и разгильдяству на войне знают. Потому и гоняют вас как вшивых по бане. Вам в ноги им кланяться надо за то, что гоняют сил не жалея, душу вкладывая. Люди сердцем за вас, дураков, болеют, а вы их всяким придуркам оскорблять позволяете! И не говорите мне, что Афоня этот всей Петроградской стороне не известен как дурак и раздолбай! Уж на что я человек новый, а и то слышал! Не о деле у вас голова болит. Все уличных да дворовых компаний своих держитесь, а что защищаете человека, который на ваши жизни наплевал не понимаете. Стыдно, товарищи. Не ожидал я от вас такого. Думал, тут сознательные рабочие собрались, не крестьяне безграмотные, понимать классовый интерес должны. А хренушки, шпана дворовая.

Краем глаза заметил, что Шурканов скривив недовольно лицо, тихо скрылся в толпе. Рабочие стояли потупившись, скоблили носками ботинок и сапог мостовую. Наконец, вперед шагнул Калинин.

— Ну что, товарищи, вижу все поняли, что глупость сотворили, — зафиксировав согласное бормотание, он продолжил. — Ну так я от всех скажу. Вы уж нас, товарищи инструкторы, извините. По недомыслию несознательность проявили. Впредь такого не будет. Кто разгильдяйствовать будет, сами накажем. Спасибо вам, за науку вашу, что не по обязанности, а со всем сердцем нас учите. Ну а уж мы теперь все осознали и будем стараться изо всех сил. Правильно я говорю, товарищи?

— Правильно! Точно! Извиняйте, товарищи! — загудели дружинники.

— Да ладно, чего уж там, — смутился унтер. — Что ж я не понимаю разве? Своих завсегда защищают. Всякое случается. Разобрались и слава Богу.

Народ расслабился и загалдел. Ну уж фиг, ребята, не для того я сюда несся как угорелый, чтобы все просто помирились и довольные разошлись.

— Нет, не разобрались! — громко заявил я и в наступившей тишине повернулся к унтеру. — Вы, товарищ инструктор, почему покрывали случаи пьянства и разгильдяйства в учебном процессе? Почему я узнаю о проблеме, когда дело чуть до стрельбы не дошло? Почему не докладывали? А?

— Ну дык это… не армия же. Во фрунт не поставишь и вообще, по-людски хотелось, — инструктор явно испугался и сам уже накручивал себя за мягкотелось.

— Не армия, значит… а врагу вы это тоже скажете, чтоб не всерьез убивал их, а понарошку?

Унтер покраснел и уткнулся взглядом в кончики сапог. Рабочие тоже приняли виноватый вид, явно думая, что человек за их грехи страдает.

— Значит так. Здесь, как было сказано, не армия. Гвардия наша добровольческая и наказать вас никто не может. По крайней мере, до присяги. Но разгильдяи нам тут не нужны. Так что теперь будет так. Ругать и уж тем более бить морду никому инструкторам не позволено. Явка на занятия у нас добровольная. А вот очистить ряды от негодных инструктор обязан. Ну или как минимум указать на негодного. Так что, всех нарушителей дисциплины приказываю от занятий отстранять и из дружины изгонять. Ну а если какую дружину такой порядок не устраивает, то пусть на собрании постановят это и от учебы откажутся. Но и в бой пусть потом сами идут. Я таких неучей на фланге иметь не желаю. Голову за чужую гульбу я класть не намерен. Я намерен советскую власть защищать всерьез и рядом мне нужны только такие же серьезные бойцы. Всем все понятно?

Народ озадачено переглядывался, усваивая новое видение ситуации. Ну это нормально, столько раз за день картину мира у них перевернулась, что в пору зависнуть.

— Мы поняли, товарищ Волков, — спокойно сказал Калинин. — Вы полностью правы и с предложением вашим мы совершенно согласны. Будем учиться военному делу всерьез. Так товарищи?

— Да, точно… — опять загудела толпа.

— Ну а чего тогда стоим? Почему не учимся?

— А ну, становись! — ожили инструктора и принялись, покрикивая, сбивать людей в колонны. Вечное армейское волшебство превращения толпы в армию опять заработало. Отряды строились и колоннами расходились по местам занятий с бодрыми революционными песнями.

Дружины расходились, а слетевшиеся по тревоге революционеры собрались вокруг меня.

— Да уж, товарищ Волков, умеешь ты все ясность в умах навести, — облегченно вздохнул Калинин. — А ведь чуть всю идею Красной Гвардии не загубили.

— Ага, только, похоже, это не всем понятно, — я уставился на Шурканова. — Ну рабочие-то ладно, эмоциям поддались, а вот почему член городского совета партии начал отпугивать инструкторов несправедливостью и рушить союз народа и армии – большой вопрос.

— Я не видел возможности помирить стороны, а сохранить доверие рабочих к партии необходимо! В конце концов, не кучка инструкторов перевернет Россию, а многотысячная армия пролетариата. И именно с ними надо связывать наши планы, а всем побочным можно и пожертвовать!

— Как-то неубедительно, — буркнул я. — По-моему, кто-то просто пытался добыть дешевой популярности за счет будущей крови.

— Да как вы смеете кидаться такими обвинениями! Вы даже не член партии!

— Успокойся, Василий Егорович. Тут вы оба не правы. Давайте не будем хоть между собой ссориться.

На этом вопрос и закрылся. Шурканов укатил куда-то по своим делам, а Калинину я сказал, что не доверяю этому типу и к нему надо присмотреться. Калинин поморщился.

— Сергей, не начинай, и так положение не простое.

— Ну смотри, Михаил, я предупредил.

Мы попрощались. У каждого было полно дел, Калинин руководил всеми дружинами Петроградской стороны и ему теперь надо было наводить суровый порядок в рядах, а мне еще надо было на Выборгскую ехать с инспекцией.

Инцидент этот, как ни странно, пошел на пользу в первую очередь большевикам. Контролируемые ими отряды всегда были более дисциплинированы, а после установления новых правил и проведенных комиссарами бесед и вовсе стали образцовыми. По крайней мере в деле боевой учебы. Так что в обучении продвигались успешнее большинства. В отрядах же со слабой дисциплиной ссоры усилились. Инструктора, получив серьезный инструмент наведения порядка, на первых порах повыгоняли множество ополченцев, к которым имели давние претензии. Во многих отрядах коллектив вставал на сторону изгнанных и тогда уходил инструктор. Впрочем, популярность дружин в массах росла и приток новых добровольцев не прекращался, так что инструкторы без дела не оставались. Профит же большевиков состоял в том, что из отрядов, разругавшихся с инструкторами начинался отток бойцов желавших не играть в революцию, а участвовать в ней всерьез. Они ясно видели, где готовятся к настоящим делам, а где просто тусуются с оружием. Так что большевистские отряды росли и количественно и, что было важнее, качественно за счет роста числа пассионариев.

Солдаты тоже слепыми не были и по полкам гарнизона начало распространяться мнение, что именно большевики и анархисты являются настоящими революционерами и борцами за народное счастье и справедливость. Способствовало этому и то, что большевики как никто другой работали над политическим просвещением своей паствы. Большинство активных сторонников могли вполне убедительно доказывать свою правоту в спорах и что самое главное, имели ясную и цельную картину нужного устройства общества.

Именно эта цельность и окончательность были главным оружием большевиков. Безграмотные крестьяне-солдаты и вполне грамотные рабочие, офицеры и кухарки видели эту цельность и решимость идти до конца и понимали, что это не просто еще одни бунтари, а новая сила. Одни начинали их за это ненавидеть. Другие пугались этой серьезности и глубины, требующей от последователей роста над собой и упорного труда, и отходили в сторону. Зато те, кто принимал это мировоззрение, быстро превращались в железную непробиваемую фалангу. Все больше людей связывали будущее России, а то и мира с большевиками. Все больше людей были готовы им доверить рычаги управления страной.

Ну а пока, я метался по заводам, фабрикам и рабочим кварталам, решая постоянно возникающие вопросы. Дружинники уже освоили азы и пора было начинать тактическую подготовку и тут было немало вопросов. Дело в том, что опыт окопной войны мало годился для уличных боев и уж тем более для маневренных боев Гражданской войны. Уставы будущего, о которых я имел крайне смутные представления, тоже нельзя было внедрять бездумно. В этом меня убеждал мой собственный боевой опыт. Даже тактика уличных боев в Грозном оказалась негодной. Боевые тройки, вооруженные винтовками обладали просто ничтожной огневой мощью. В общем надо было создавать новую тактику. Для этого надо было создавать что-то вроде рабоче-подпольщицко-унтерской академии Генштаба. Как же все запущено…

В середине марта меня дернул к себе Елин. Обещал показать что-то важное и полезное. Он так и комендантствовал в Петропавловке и с самой революции я про него ничего не слышал, а тут вдруг появился. Прибыл я к нему с утра, у меня тут уже выработалась привычка новые дела начинать с утра. Уж очень часто они порождали кучу дел новых и совершенно срочных, так что я предпочитал иметь запас рабочего времени на разбор неожиданностей.

— Здравствуй, Сергей! — Елин обнял меня как старого друга, чем сильно удивил. Видимо, совместное "делание революции" он приравнивал годам к пяти-десяти дружбы.

— И тебе не хворать. Давай сразу к делу, а то у меня даже на любовь времени нет, не то что на дружеские беседы.

— К делу, так к делу. Пошли, по дороге расскажу, — комендант крепости накинул кожанку и повел меня на выход.

— Тут такое дело, Сергей, я с этой крепостью совсем замучался да и от дел бронедивизиона меня никто не увольнял. Так что, уж извини, за новостями я не следил совершенно и о том, что ты революционный бронеотряд создаешь, только вчера узнал. Ну я сразу и подумал, что тебе это к месту будет.

— Что это? — напрягся я.

— Бронеавтомобили, — улыбнулся Елин.

Интересные тут дела, однако, творятся. Бронеавтомобили бесхозные водятся в разгар войны. Чувствую, меня еще много удивительных открытий ждет.

Больше Елин мне ничего не сказал, а только загадочно улыбался. Так мы и ехали в моей пролетке. Я пытался угадать, что там за броневики нас ждут, Елин нагнетал таинственность, его боец показывал Климу дорогу, а Клим правил лошадьми. Ехали недолго, впрочем Питер пока что город небольшой и долго ехать в нем просто некуда, спальных районов пока не существует.

Мы уверенно вломились в расположение какой-то воинской части. Никто нас не остановил, разве что часовой, не вставая с венского стула у ворот, поприветствовал Елина. Когда шли через двор, в дверях показался офицер. Увидев посторонних в расположении, он инстинктивно открыл, было, рот для возмущенного рыка, но резко передумал и изобразив мимикой что-то вроде "да пошло оно все лесом", развернулся и скрылся в здании. О боеспособности части говорить не приходилось.

Между тем Елин стремительно пересек двор и открыв ворота гаража, гордо указал вовнутрь.

— Вот они, красавцы! Армия от них отказалась, так и стоят здесь, ждут непонятно чего.

Я зашел в темное после улицы помещение и разглядел, наконец, о чем идет речь. В гараже, а точнее приспособленной под гараж конюшне, судя по охапке сена в углу, стояли три бронеавтомобиля. Первое, что бросалось в глаза, это явно были забронированные легковушки, уж больно габариты характерные, особенно высота. Причем не просто забронированы как мои геройски погибшие "Минервы", а снабжены двумя пулеметными башнями каждая.

Побродив вокруг машин, отметил еще одну особенность. Они, похоже, отсюда не выезжали ни разу, а вот ремонтировать их пытались. Ну или с них просто течет масло. Низкая посадка не удивила, веса броня добавила изрядно, а вот колеса могли бы и заменить на более крепкие. Эти как-то не внушали доверия.

— Не удивительно, что армия их завернула, — выдал я свой вердикт. — Машинки, похоже, только по мостовой ездить могут и то не спеша.

— Не только не спеша, но и не всегда! — радостно ухмыляясь сообщил Елин. Ну и кто он после этого?

— Так зачем же ты меня сюда привез? Мало того, что они не бесхозные, а наверняка, на балансе полка числятся, так еще и не ездят, оказывается. Что мне с этим чудом делать-то прикажешь?

— А это уже твоя забота, — улыбка стала еще радостней. — Ты у нас бронеавтомобилями заведуешь, тебе и голову ломать.

Вот ведь гад. Знает, что теперь не брошу и что толку от этих гробов никакого и издевается. Не иначе мстит за головную боль с крепостью.

— Что здесь происходит?! Кто вы такие и что делаете в расположении роты?!

От внезапного окрика я чуть не подпрыгнул. В воротах стоял капитан и буравил нас злобным взглядом. Бровь у капитана была рассеченной и похоже не так давно. Я бы даже поспорил, что в самом конце февраля. Однако не сломался, форс держит, командовать продолжает, хотя и с переменным успехом, если судить по посту на входе. Я спокойно достал из планшетки мандат Петросовета и показал его капитану. Тот глянул с откровенной брезгливостью, но прочитал.

— Тут говорится о грузовых автомобилях. Здесь таковых не имеется, как видите. У вас что-то еще?

— Господин капитан, — начал я примирительно. — Вам эти гробы на колесиках тут нужны? Не упускайте случая избавиться. Все забот меньше.

Капитан покосился на мои кресты и не стал обострять.

— Ну что ж, раз вам это барахло нужно, пройдемте в кабинет, оформим все надлежащим образом.

Так тихо и мирно в мои руки попали первые отказные машины. Уже после написания соответствующих бумаг, я решил расспросить капитана о состоянии машин.

— Ну а каково текущее состояние броневиков?

— О состоянии броневиков вам лучше спросить у господина коменданта крепости. Это ведь его подчиненные, — должность Елина капитан произнес с явной издевкой, но тот остался безразличен к шпильке. — Если же вас интересует состояние бронеавтомобилей, то оно отвратительное. Ездить способен, на данный момент, только один и я сомневаюсь, что это надолго. Машины значительно перегружены. Впрочем, это вы и сами должны были заметить. Агрегаты все время выходят из строя и ремонтировать их бесполезно. Не представляю, что вы будете делать с этими уродцами.

— Неужели все так плохо? Я воевал на "Минервах". Проходимость, конечно, никакая, но по дороге вполне катались.

— Даже хуже, чем кажется, — капитан признав во мне настоящего офицера-фронтовика общался уже на равных. — Если бы они одни такие были, то можно было бы заподозрить плохую выделку конкретно этих автомобилей. Но, поскольку, такая же история произошла со всеми машинами обоих партий, то это следует признать естественным состоянием таковых моделей. Бронеавтомобиль можно сделать только из грузовой машины, прапорщик. Любезную вам "Минерву" следует признать счастливым исключением из правила.

— Постойте, вы сказали о двух партиях. Их, получается много таких?

— Ну да, штук шестьдесят или около того. Вы разве не знали? — капитан глядел удивленно. Похоже, история с этими бронеавтомобилями была достаточно известная.

— У меня не было возможности интересоваться новостями по прибытии с фронта, пока новости сами меня не настигли. Вы знаете, где находятся остальные машины этих партий?

— Их разбросали по всему городу. Вам придется потрудиться, чтобы собрать их всех в нынешнем бардаке. Хотя я совершенно не понимаю, какой в этом смысл.

— Я тоже пока, но что-нибудь придумаю.

Капитан рассмеялся. Расстались мы хорошо, он даже приглашал приезжать еще, если вдруг какой мусор понадобится. Ну вот, Елин доволен и может гордиться своей причастностью к большому делу, а мне новая забота. Как будто прежних не хватало. А что делать? Упускать такую добычу нельзя.

— Кстати, Сергей, сегодня собрание ячейки будет, — Елин был полон оптимизма от провернутой операции. — Мне поручили довести эту новость до тебя, чтобы ты обязательно там был.

— Что-то случилось?

— Не знаю. Знаю, что в город прибыли товарищи из ссылки. Старые большевики, в Туруханске были, вроде бы. Сам я их не знаю, но товарищи говорят, что очень толковые. Теперь дела пойдут. Ну а там и остальные подтянутся, заработаем на полную. Эх, и наделаем мы дел теперь!

— Ну, мы, положим и так не бездельничали.

— Это точно. Но опытные товарищи это совсем другое дело. У них масштаб и планирование! Сам увидишь.

— Увижу, куда же я теперь денусь.

Интересно, я этих "опытных товарищей" знаю? За последнее время я убедился, что историю не знаю совершенно. Из известных мне деятелей революции пока практически никого не только не встретил, но и не слышал про них. Совсем другие люди делами крутят. Хотя кого я знал, кроме большевиков? Ведь историю революции писать будут именно они, ну и их враги, конечно, но и враги писать будут только про них. Пока же большевиков почти не видно и не слышно. Я и самих-то большевиков не очень знал толком, а уж всяких там эсеров и анархистов и говорить нечего. Не знаю я нынешних звезд большой политики.

Одного из "опытных товарищей" я знал. Да его, собственно, все знают в моем времени. Нынешний образ отличался от канонических портретов и фотографий. Волосы не строго зачесаны назад, а рвутся во все стороны бойкими вихрами, да и усы гораздо гуще и длиннее. Самое же главное отличие было во взгляде. Не видно в нем было ни будущего величия, ни вселенской мудрости, ни ответственности за будущее всего человечества. Взгляд был ироничный и задорный, хотя и выдавал, что человек не прост. В общем, не узнать Сталина было невозможно, вот я и узнал.

На собрании он, несмотря на статус, расположился чуть сбоку, уступив центр членам совета Петроградского совета. Пока что шли отчеты товарищей по местам и направлениям деятельности. Впрочем, это явно был разогрев перед более серьезными докладами. Дело в том, что народ еще подтягивался, не все успели прибыть к назначенному времени.

Я тоже в первые ряды не полез, а уселся с краю и принялся наблюдать за Сталиным. Тот мое появление заметил и стрельнул вопросительным взглядом на Калинина. Получив подтверждающий кивок, будущий вождь радушно мне кивнул и сразу же просканировал внимательным и холодным взглядом. Аж не по себе стало от такого резкого перепада да взгляд у него, действительно, был как рентген. Хотя, возможно, это мое послезнание накручивало воображение. Все-таки, трудно составить независимое мнение, когда слышал о человеке столько всего разного. Ладно, посмотрим еще.

Я старательно уделял внимание докладчикам, чтобы не глазеть на Сталина. Сам же мысленно пытался организовать сведения о своем хозяйстве. Наверняка ведь и мне придется отчитаться. Так оно и вышло. Сталин поблагодарил очередного докладчика и, иронично глянув на меня, сказал.

— Мы уже много слышали о работе по подготовке Красной Гвардии от разных товарищей. Не пора ли услышать мнение самого товарища Волкова, который этой работой и руководит?

Все сразу повернулись ко мне. Ну, вот и пришло время ответ держать, заодно и сам, наконец, упорядочу в мозгах свою суету. Все-таки попытка делать кучу дел сразу меня с непривычки изрядно напрягало и путало, регулярно, что-то забывал, а привычки вести ежедневник у меня не было. Вот, еще одно дело, которое надо освоить.

Я встал и мысленно выдохнув, начал отчет.

— Мировой опыт прошлых восстаний и революций показывает, что без боя действующие элиты власть не отдадут. Там где не справляются местные элиты на помощь приходят иноземные. Это делает необходимым условием успеха революции наличие эффективной армии регулярного типа с централизованным управлением и снабжением. Красную Гвардию я рассматриваю как зародыш такой армии. Поэтому в ее подготовке и оснащении не просто желательно, а необходимо выйти за пределы нынешних заявленных задач. Нужно готовить не просто силы самообороны, а воинское формирование, способное решать весь спектр боевых задач. Для этого проводится обучение бойцов ветеранами войны, создается материально-техническая база будущей армии, а также ведется работа по морально-политической подготовке личного состава.

Народ слегка обалдел от такой заумно-официозной риторики и грандиозности той работы, которую они все это время делали. Даже у Сталина ирония во взгляде пропала, похоже, зацепил его мой стратегический подход. Я же продолжал освещать имеющиеся направления деятельности и их отношение к заявленной задаче. Также указал и на упущения. В частности, на нехватку подготовленных кадров для освоения бронеавтомобилей и превращения их массы в полноценное боевое подразделение. Прошелся по отсутствию централизованного снабжения и службы тыла вообще. Ну а необходимость единого командования само собой была заявлена как можно четче. Накидав кучу нерешенных проблем, я нагло спихнул с себя обязанность решать их самостоятельно, заявив, что для их решения необходима работа всей партии, а лучше и всего левого блока.

Доклад мой собрание впечатлил. Люди тут были все больше с опытом подпольной работы и на таких крупных собраниях привыкли обходиться без конкретики. Конспирация у большевиков была на высоте, по крайней мере, записей и пометок никто не делал.

Началось обсуждение. Первым был решен вопрос поиска преподавательских и командных кадров для создающихся бронеотрядов. С техническим персоналом все было более-менее ясно. Запасной бронеотряд брался подготовить столько водителей, сколько нужно. Тем более, что для технически грамотных рабочих, освоить вождение большого труда не представляло, а основную работу шофера – перманентный ремонт-наладку автомобиля они уже знали. Не все, конечно, и даже не большинство, но людей хватало. Хуже было с орудийной и пулеметной обслугой, но тоже решалось. В отрядах Красной Гвардии уже успело прописаться немало солдат из учебных и запасных рот, забегающих в расположения своих подразделений только, чтобы паек забрать. Уж больно тесно там было, особенно в запасных ротах. Другое дело командиры и инструкторы по тактике. Благо тут у меня была заготовка. Я предложил провести концентрированную агитационную работу среди выпускников Военной автомобильной школы. Основной упор в агитации предлагал сделать на индивидуальную работу с кадрами. Перечислил основные приманки и указал на необходимость особого подхода со значительным креном в патриотизм. Даже заявил, что агитировать надо не за советскую власть, а за Россию в целом, представляя Советы не как наилучший, а как безальтернативный вариант спасения страны, независимо от личных политических воззрений.

Этот момент вызвал яростную дискуссию. Особенно буйствовал в праведном гневе Шурканов. Привлечение к созданию Красной Гвардии кадров, не являющихся левыми по убеждению, он назвал внедрением чуждых элементов и пророчил измены и развал. Логика в его словах была, так что спорить пришлось до хрипоты с приведением множества аргументов. Решающим оказался самый простой аргумент: пусть обучат политически правоверные кадры, а там и без них обойтись сможем, если что. О том, что подготовить из рабочего командира даже взвода бронеавтомобилей из трех машин не так просто и требует в нормальной обстановке нескольких лет учебы, я промолчал. Шурканова переубедить не удалось, но он был вынужден подчиниться большинству.

В целом итогами собрания я был более чем удовлетворен. Теперь на реализацию моих проектов были брошены серьезные силы агитаторов и организаторов. Да и просто появился, наконец, внятный план действий. Прав был Елин, теперь дела пойдут. Странно это. Вроде Сталин и не сказал ничего толком ни разу, только вопросы задавал, а работа приобрела внятные очертания цели и этапы. И чего, спрашивается, мы сами такое собрание раньше не провели и все вопросы не решили?

Когда собрание закончилось, и народ стал расходиться, ко мне подошел Сталин.

— Товарищ Волков, задержитесь ненадолго. Хочу с вами познакомиться поближе.

— С удовольствием, — ответил я, в последний момент удержавшись от того, чтобы не назвать Сталина Сталиным. Никто мне его пока не представлял и за все собрание никак не назвал, так что знать его имя или партийную кличку мне было неоткуда. Заминку Коба заметил, но виду не подал.

Мы прошли в отдельный кабинет и вождь лично вскипятил чайник на керосинке. Поначалу, мы благодушно вели беседу о бытовых мелочах, потом Сталин расспросил о моем боевом опыте и впечатлениях о войне вообще и русской армии в частности. Похоже, Виссарионыч меня просто прощупывал. Наконец, как бы между делом, попивая чаек, он плавно перешел на настоящий разговор.

— Я читал ваши статьи, товарищ Волков. Интересный у вас подход ко многим вопросам и необычный. Это и понятно. Вы человек новый, смотрите на все по-новому. Свежим взглядом, так сказать. Я думаю, у вас есть и другие особые мнения по некоторым вопросам…

Сталин выжидательно уставился на меня. Пришлось отвечать.

— Есть, конечно, товарищ Сталин. И довольно много.

Сталин продолжал молча смотреть. Понятно, чего уж там, начал говорить, так продолжай. Я мысленно махнул рукой на все опасения, полез в планшетку. Времени для новых статей у меня не было, но мысли я некоторые записывал на будущее. Вот теперь я их и вывалил на будущего вождя народов.

— Ну, во-первых, нашим отрядам охраны порядка надо начинать сотрудничать с полицией.

Сталин удивился. Такого он явно не ожидал. Все революционеры привыкли воспринимать полицию как своего естественного врага да и во время февральских событий, только полиция оставалась до конца верной режиму, за что и поплатилась жизнями многих сотрудников. Хотя можно и наоборот повернуть, мол террор против полиции не оставил ей вариантов. Ну да это дело вкуса, а факт в том, что по-другому и быть не могло, кто бы ни начал первым.

— Многие товарищи с вами не согласятся, — спокойно заметил Сталин. Не осуждает и не сожалеет, просто констатирует.

— Да, но это во многом инерция мышления. Если мы хотим создать народное государство, то нужно сразу показать государственную волю. Сейчас патрули порядок поддерживают, но только в своих районах. Сотни шаек обитают у нас под боком, а воровать и бандитствовать ходят в центр. Многие, конечно, рассуждают так, что мол, они там богатых грабят и так им и надо. Я же смотрю иначе. Не говоря о политическом аспекте дела, чисто практически, если эти притоны не ликвидировать и порядок в городе не навести, то через некоторое время бандиты станут самостоятельной вооруженной силой, способной на серьезные акции, навнедряют своей агентуры в наши ряды и будут злодействовать от нашего имени. Более того, по мере нарастания тягостей и собственного усиления они начнут терроризировать и рабочие районы. Ну а уж после взятия власти, нам совершенно точно придется решать эту проблему. Так не лучше ли начать сейчас, пока уголовники не укрепились на территории? Не лучше ли уже сейчас озаботиться созданием квалифицированных кадров для народной милиции, которая сможет не только играть с бандитами в догонялки, но и реально вести с ними борьбу?

— Многие считают уголовников классово близкими пролетариату. Считают, что их надо перевоспитывать и ориентировать на классовую борьбу.

Сталин, бросив этот тезис, смотрел на меня, прищурившись. Ждет, как отвечать буду. Ну-ну, я над этим уже думал давно.

— Если смотреть на мир через призму аристократической доктрины деления общества, то так оно и есть. Ну а если смотреть с точки зрения марксизма, то все наоборот получается.

Ага, похоже, теперь я его, действительно удивил, даже стакан поставил.

— Объясните свою мысль, товарищ Волков.

— А что тут непонятного? Упомянутые вами товарищи свою идею классовой близости на чем основывают? На происхождении, а это и есть сословный подход к обществу. Они, видимо, как и аристократы, полагают, что моральные и прочие качества достаются человеку по наследству. Только плюс на минус поменяли. Я же настаиваю на том, что происхождение человека не имеет принципиального значения. Классовая сущность определяется местом человека в социально-экономической системе. Точнее даже не самим местом, а видением человеком этого места. Вот рабочий, к примеру, производит промышленный продукт и потребляет лишь малую часть от него. Эксплуататор ничего не производит, но потребляет продукт, произведенный другими людьми, таким образом, их эксплуатируя. Ну и к какому классу в таком разрезе относятся воры? Они что-то производят? Нет. Потребляют? Да. Следовательно, они такие же эксплуататоры, как заводчики, банкиры и помещики. Только они не смогли в отличие от перечисленных встроиться в систему. Вот и все, — я чуть подумал и выдал чью-то цитату. — Воры бывают двух типов. Одни боятся полиции, а другие коммунистов.

Сталин задумался. Разговор у нас вышел долгим.

Мы проговорили до утра. Сперва обсудили практические вопросы. Сошлись на том, что надо активнее вести пропаганду среди офицеров, что наши позиции в Петросовете можно и нужно постоянно усиливать, что гражданская война неизбежна, что нынешнее правительство доведет страну до ручки, что попытка военного переворота весьма вероятна. Многие организационные вопросы решили в общих чертах. Никаких конкретных обещаний Сталин не давал, ссылаясь на то, что он не начальник и командовать партийной ячейкой, а уж тем более всеми левыми силами не может и вообще выразил сильное удивление, что я почему-то уверен в его возможностях решать проблемы самостоятельно. Тут он прав был, конечно. Я как-то забыл, увлекшись беседой, что передо мной не Вождь народов, а всего лишь старый подпольщик. Ну, хоть поспособствовать обещал. И то хлеб.

Удивил он меня позже. Мы перекусили, и Сталин достал свою пока не знаменитую трубку. Удовлетворенно откинувшись, он выпустил облако густого дыма в сторону и неожиданно сменил тему.

— Я тут читал ваши статьи, товарищ Волков… — Коба затянулся, помолчал немного и продолжил. — Интересные мысли, во многом правильные, но мне кажется, вы поторопились вступать в ряды большевиков.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не уронить челюсть на стол.

— И почему же вы так считаете?

Сталин встал из-за стола и заходил по комнате, рассуждая.

— Правильные мысли это еще не все. Главное, в какое понимание цели они складываются вместе. Я много думал над вашими статьями, но так и не смог понять, к какому устройству мира вы стремитесь. Я понял, в чем вы видите опасности, понял, как вы хотите от них уберечься, но так и не понял, в чем вы видите окончательную победу.

Я сидел, водил глазами за ходящим туда-сюда Сталиным и тихо обалдевал, а тот продолжал рассуждать о возможных вариантах моего мировоззрения. Приводил различные выводы, которые можно сделать из моих статей. Сталин спокойно, дружелюбно, но беспощадно подводил меня к необходимости свести свои мысли и предпочтения в цельную систему с ясными целями, задачами и необходимыми условиями для их достижения. Железной логикой мягко тыкал меня в неправильность моего подхода, доказывая, что развивать мысли надо от главного к частному, а не к главному от хаоса множества отдельных идей.

Собственно, до утра мы говорили именно об этом. Фактически Сталин меня учил стратегическому мышлению. Удивительно, но смог обойтись без сакраментальной фразы "вам надо учиться", предоставив мне возможность, самому прийти к этой мысли. Интересно, он так работает со всеми перспективными товарищами или у него на меня особые планы? В любом случае, он, похоже, уже занес меня в списки своих, раз потратил на мое воспитание целую ночь. Вечер я не считал – он был потрачен на прощупывание и конкретные практические вопросы.

Из особняка Кшесинской, где расположились, в том числе и большевики, я вышел с головой тяжелой от мыслей и недосыпа и небольшой, но тяжелой сумкой. А ведь дел на сегодня было запланировано немало. Придется напрягаться изо всех сил, чтобы не накосячить ненароком, но я был доволен. У меня было ощущение, что этой ночью многое решилось в моей жизни.

— Сергей Алексеич! — окликнул меня сзади знакомый голос. — Доброго утречка! Что ж не разбудили-то?

— Доброе, Клим. Да я и не знал, что ты здесь ночевал.

— Так куда же я без вас? Вы же без меня пропадете!

— Клим, а ты не хочешь во взводные пойти, а то и в ротные? Грех человека с таким боевым опытом как у тебя в порученцах держать.

— Нет, Сергей Алексеевич! — Клим аж руками замахал на меня. — Не хочу никем командовать! Я уж лучше только сам за себя отвечать буду, ну и за вас еще немного. Людьми командовать, так это перед Богом ответ держать за каждого убитого да искалеченного. Не по силам мне такой крест. Вы уж увольте меня, ваше благородие, от такой ноши!

— Ладно, ладно, Клим. Как знаешь. Только я для тебя не благородие никакое. Мы тут все товарищи.

— Виноват, товарищ командир!

— Да ладно, — махнул я рукой. — Ты только имей в виду на будущее, что может так сложиться, что принять командование станет твоим долгом товарищеским и переложить его будет не на кого.

— Ну, будет, так будет, на все воля Божья, — Клим с обреченным видом повернулся и пошел за лошадями.

Первым делом, я съездил на завод Арсенал и договорился о вывозе бронеуродцев. Там же, напившись крепкого чаю, чтобы голова заработала, обзвонил всех командиров и просто авторитетных товарищей, причастных к организации ополчения и договорился о собрании для подведения промежуточных итогов и решения накопившихся вопросов. Собственно у меня был один главный вопрос – штаб. Один я уже просто не справлялся с ручным управлением стремительно разрастающимся хозяйством. Хоть часть вопросов должна решаться сама, а не через меня. Поскольку вопрос был важный и мне явно предстояли серьезные дискуссии, то собрание я назначил на завтра. Назвонившись, я обстоятельно подумав, решил, что самым разумным будет хоть немного поспать.

С этой мыслью я и направился на выход, где меня перехватил местный активист товарищ Иванов. Сам он был эсером, но с заметным левым уклоном и отношения с большевиками у него были хорошие. Да и вообще, он как многие рядовые партийцы не сильно забивал себе голову межпартийными отличиями, а считал всех революционеров братьями по борьбе.

— Доброго здоровьичка вам, товарищ Волков! Слышал, вы хотите сюда "Шефилдов" притащить? На кой черт вам эти развалюхи нужны?

— Здравствуй, Олег, — в отличие от Иванова, я трудовым энтузиазмом не горел и энергией не брызгал во все стороны, так что и говорил заметно тише. — Сюда они временно приедут. Потом определимся, кому в работу их отдать. Они хоть и развалюхи, но все же бронеавтомобили. Смотреть надо. Может, на что и сгодятся. Если агрегаты в хлам разбиты, то хоть бронекорпуса в дело пустим.

— А, ну, это другое дело! Так-то польза может выйти. Только, стоит ли возню затевать? Бронеавтомобилей у нас и так много запланировано сделать.

— Стоит. Хочется иметь хоть сколько-нибудь полностью забронированных машин, а там башни есть пулеметные. Я так думаю, если не подберем подходящую машину, чтобы корпус целиком оделся, то хоть заднюю коробку с башнями куда-нибудь да пристроим. Будут полноценные бронеавтомобили пулеметные для прикрытия пушечных от пехоты.

— Ну, ты – человек военный, тебе видней. Надо, значит надо. Значит сделаем.

— А я и не сомневаюсь. Народ у нас серьезный собрался, не балаболки думские. Ладно, Олег, поеду я. Бывай!

— В добрый путь, Сергей!

Иванов с костодробящим энтузиазмом пожал мне руку, и я полез в пролетку.

— Клим, поехали в Школу. Поспать мне надо. Если что серьезное случится, то заедешь за мной, но если нет, то нет. Лучше, вообще, никому кроме Елены Владимировны не говори где я, а то задергают по мелочам.

В том, что Лену он обязательно увидит, я был уверен. Подруга Клима обитала где-то рядом с ней, а человек он ответственный и исчезать не станет в любом случае. Так что первым делом найдет кого-то из актива и доложится о своем местонахождении на "случай чего". "Кем-то" их актива каждый раз оказывалась именно Лена.

— Приехали, Сергей Алексеич! — потряс меня за плечо Клим.

Тьфу, черт, уснул и не заметил. Не, точно надо отоспаться. Итак, целыми сутками мотаюсь туда-сюда, так еще и вождь целую ночь отжал на нужды революции.

Первым делом я отнес сумку Иволгину. Он, хоть скромняга и не претендует ни на что, но слово надо держать. Репутация требует постоянной поддержки. Один раз наплевал на обязательства и веры тебе больше нет.

— Толя, приветствую тебя! — изобразил я бодрость, постучав в его комнату. — Извини, друг, заказанного тобой достать не смог, но что добыл, принес. Надеюсь, количество компенсирует замену марки и опоздание!

С этими словами я брякнул на стол сумку. На характерный звон тут же заглянул еще один выпускник, удачно проходивший по коридору. Иволгин обрадовался как мне, так и сумке. Было заметно, что ребята тут уже порядком извелись от скуки и неопределенности и были рады любому событию. Под нетерпеливые подначивания случайного гостя Толя нарочито неспешно открыл сумку и пораженно уставился на меня.

— Сергей, откуда?! Это же на целое состояние тянет!

— Из дворца Кшесинской. Видимо, или она или великий князь не привыкли экономить на винах.

— Но как тебе удалось пробраться в ее погребок? Уж не… — Иволгин глянул на меня с ожиданием самых удивительных откровений.

— Нет, Толя, этим подвигом я честь Школы не поднял до высот заоблачных. Там нынче штаб революционных сил Петроградской стороны обосновался. Я туда по должности доступ имею.

— А что, народные массы не нашли эти запасы? — удивился заглянувший сосед.

— Почему не нашли? Нашли, — я глянул на него ехидно. — А ты думал, они как вино увидят, так сразу набросятся и будут пьянствовать обо всем забыв?

— Хм, ну если, откровенно говорить, то чего-то подобного я и ожидал от них.

— Ошибся ты. Это не просто взбесившееся быдло, как многие думают, это народ. Люди идейные, с целями, дисциплинированные. Как видишь, и не напились сами и порядок в городе успешно наводят. По крайней мере, в рабочих районах уже навели.

— А в остальных районах, когда наводить собираются, не знаешь? А то ведь приличному человеку на улицу не выйти стало.

— Наведут. Насколько я знаю, этот вопрос уже поднят и решением занимаются.

— Господа, хватит о политике! — вмешался Иволгин. — У нас есть задачи более срочные и важные!

Толя демонстративно покосился на стол. Сосед сразу оживился и, уточнив технические детали, умчался собирать "своих" и закуску.

Собрались "свои" мгновенно и в большом количестве. Я, подняв первый бокал, поблагодарил Толю за предоставленную шашку и провозгласил тост за вечное стояние и укрепление России "какая бы власть в ней ни была". Тост прошел "на ура". После чего я, сославшись на трудную ночь и загадочно улыбаясь вопросам, точно ли Кшесинской не было дома, ушел к себе.

Уже забравшись в кровать, я стал вертеть в голове планы на ближайшие дни. Организация штаба, гранатометы, "Шеффилды", штаб… нет, штаб уже был. Что там еще? Так и провалился в сон, озабоченный множеством предстоящих дел.

Удивительно, но меня никто не будил. Сокурсников вполне удовлетворило мое формальное участие в мероприятии, а товарищи по революционной борьбе, видимо, не смогли пробиться через молчание Клима. Так что проснулся я сам через три часа бодрый и полный сил.

Тихонько заглянул к Иволгину. Господа офицеры чинно смаковали дорогие вина и рассуждали о высоком. Не стал им мешать. Вместо этого я пошел готовиться к собранию. Вроде и держал все вопросы в голове, но попытка их записать на бумаге выявила обширные лакуны в моих мыслях и планах, а вопросы принялись активно размножаться. Так что два часа пролетели незаметно, чему я сильно удивился, глянув на часы. Блин, а ведь надо было еще и с однокурсниками потолковать.

Я убрал свои бумажки в планшетку и пошел опять к Иволгину. Ребята продолжали меня удивлять. Вино давно кончилось, но ни расходиться, ни искать добавки они не стали. Видимо, элитные вина самим фактом свое появления на столе подвигли их на эстетизм и возвышенные темы. Так что опошлять прекрасное событие банальной водкой они не стали. Вместо этого говорили о поэзии.

Если уж совсем точно, то перемывали кости Маяковскому. Он пристроился в Школу чертежником, но лично я его ни разу не видел, так как к моменту моего появления он занимался совсем другими вопросами. Не то в квартирмейстеры перевелся, не то на какую-то другую тыловую должность, но в расположении он не появлялся вплоть до февральских событий. Появился только после отречения Николая и устроил стихийный митинг, совмещенный с поэтическим вечером, где воспевал борьбу и свободу. Потом это мероприятие, собравшее толпу восторженных участников из различных служб обеспечения переросло в пьянку, а утром певец советского паспорта исчез уже окончательно.

Кстати, исчез из Школы не только он. Про себя упоминать не буду, а вот те самые службы обеспечения были просто переполнены интеллигенцией, ищущей в тыловых службах спасения от фронта. Теперь многие из них почуяли слабину и решили почетную обязанность просто игнорировать. Армия по их убеждению, не место для культурного и образованного человека с тонкой душевной организацией. Впрочем, большинство военных были с ними в этом вопросе согласны и даже прямо указывали, где такой публике место в самых емких и непечатных выражениях. Хотя порой и вполне пристойные слова порой попадались, вроде "стенка" или "петля", но это уже у кадровых офицеров.

Я непринужденно влился в компанию размягших от культурного отдыха выпускников.

— Привет будущим броневикам!

Если кто не в курсе, то броневики здесь относятся к бронеавтомобилям так же как у нас танкисты к танкам. То есть это люди, а не машины. Правда, в данном конкретном случаи все было сложно и неоднозначно.

— Твои бы слова, Сережа, да начальству в уши, а то, боюсь, мы так в ожидании своих бронеавтомобилей досидимся до того, что плюнув на все с таким трудом осиленные науки, уйдем на фронт простыми пехотными офицерами.

— Да уж, господа, — поддержали пессимиста остальные. — Ожидание затянулось до неприличного. Так и недолго забыть все, чему нас тут учили! О чем только командование думает?!

— Ну, с закреплением науки я, пожалуй, могу помочь, — вкрадчиво закинул я удочку.

— Тихо, господа! — Иволгин резко поднял руку, пресекая разговоры. — Что ты имеешь в виду, Сергей?

На меня с надеждой и подозрением уставились одиннадцать пар глаз фанатиков бронеавтомобильного дела.

— Как вы уже знаете, я занимаюсь организацией рабочего ополчения. Так вот, принято решение создать в его рамках бронеотряд. Довольно крупный, благо технически грамотный персонал для рабочего ополчения не проблема. Однако, нужны инструктора по тактике боевого применения машин.

Один из слушавших меня однокурсников, Переных, чуть покривился на выражение "в его рамках". Он был эстетом, любителем изящной словесности и даже писал стихи. Иволгин же нашел более серьезный недостаток в моем предложении.

— Сергей, но ведь это, во-первых, очень долго, раз уж даже для нас машин найти не могут, а во-вторых рабочие, это не солдаты, из них ничего все равно ничего толкового не выйдет. Так что если, действительно, есть в запасе бронеавтомобили, то их необходимо немедленно передать армии!

Общественность заволновалась, поддерживая Толю. Досталось и армейскому командованию и Петросовету и Временному правительству и всем известным персоналиям из этих учреждений. Я спокойно выждал, пока накал возмущения спадет.

— Ты, Анатолий, безусловно, прав, но есть парочка нюансов, — акцентировав важность нюансов поднятым пальцем, я продолжил. — Во-первых, машин свободных нет, а если и есть, то ополчению их никто не даст. Во-вторых, ополчение то, что достанет никому без боя не отдаст.

— Но откуда же тогда…

— Сейчас объясню, — я пресек начавшиеся вопросы выставленной вперед ладонью. — Дело в том, что ополченцы, как вы помните, еще и рабочие всех питерских заводов и фабрик. Так что, бронируют и вооружают грузовики они сами, работая сверхурочно и бесплатно. Теперь вы понимает, что отнять их не удастся?

— Такое рвение, безусловно, весьма похвально, — кивнул Толя. — Но зачем городскому ополчению бронеавтомобили? Они собираются отправиться воевать на фронт?

— Это вопрос непростой. Власть в стране пока неустойчивая и доверия между сторонами нет. Рабочие не доверяют думским говорунам из Временного правительства, временные не доверяют армейскому командованию, а армейское командование не доверяет никому из этих, внезапно для них появившихся властей. Так что ВАШИ бронеавтомобили, на самом деле, зажало именно Временное правительство из опасения военного переворота. Ну а рабочие, естественно, помнят, как их расстреливали безоружных в январе пятого года, да и совсем недавно и повторения не хотят. Так что естественным образом стремятся иметь силы для отстаивания своих законных интересов. Вот когда ситуация более-менее устоится, все успокоятся и смогут хоть чуть-чуть доверять друг другу, то можно будет и поднять вопрос об отправке добровольческого бронеотряда на фронт. Лично я на это согласие в обществе очень надеюсь, ибо альтернатива ему – страшная и кровавая гражданская война.

— Сергей, ты думаешь, гражданская война будет? — Иволгин смотрел на меня напряженно. Да и не только он, все были взволнованны такой перспективой.

— Я думаю, что Временное правительство в своем нынешнем виде Россией управлять не сможет. Более того, состав этого правительства исключает реальное решение накопившихся проблем в пользу большинства. Добавьте к этому показушный либерализм. Думаю ситуация пойдет в разнос, а министры и приближенные к ним торгаши, банкиры и промышленники будут активно набивать карманы. Им в этом плане проще, чем великим князьям, вполне могут сбежать с наворованным за границу.

Народ пока согласно кивал моим рассуждениям, разговоры о коррупции были общим местом в империи уже лет двести, а с началом войны, нажившиеся на войне нувориши стали резать глаз всем, особенно здесь, в столице.

— Я полагаю, что кто-то из генералов попытается навести в стране порядок в меру своего понимания, но потерпит крах. И хорошо, если в самом начале своей попытке переворота.

— Почему ты так уверен, что армия провалится? — возмутился один из слушавших.

— Потому что офицерам запрещено интересоваться политикой, потому что они и без всяких запретов воротят от нее нос. В итоге армейское командование понятия не имеет, о чем народ думает, чего от него ожидать и как им управлять. Наивные представления, что страной можно командовать как полком, просто смешны. Да что там говорить, командование, сейчас даже собственными солдатами управлять не вполне может! Напомнить вам кто устроил недавнюю революцию? Солдаты гарнизона! Причем, лучшие солдаты, те кого офицеры отправили на курсы как наиболее надежных и достойных. Вспомните провал экспедиции генерала Иванова. Он тоже думал, что достаточно отдать приказ, но реальность оказалось иной. Наши высшие руководители во всех правительственных институтах слишком долго пренебрегали настроениями низов, а теперь просто не понимают, что происходит и почему. Они похожи на шофера, который понятия не имеет к чему присоединены все эти педали и рычаги которыми он управляет и при первой же поломке, может только дергать за мертвые механизмы управления и возмущаться, что авто не едет.

Офицеры задумались.

— В любом случае, господа, какие пертурбации нам ни предстояли, в конечном итоге спасти страну, как и триста лет назад, придется той силе, которую поддержит простой народ. Я очень, ОЧЕНЬ надеюсь, что армейское командование к тому времени поймет это и будет выполнять свою присягу сражаясь за Россию вместе с русским народом, а не против него.

Так, похоже, перегнул я палку. Не надо было их так вот сразу политическим выбором загружать. Занесло меня с этими разговорами. Расслабился среди революционеров. Черт, вот, что значит, нет опыта агитации. Надо как-то исправлять ситуацию.

— Впрочем, я уверен, что та же политическая невинность офицерства приведет к тому, что армия поддержит любую силу, способную навести порядок. Так что армия никуда от народа не денется. Тем более, что у нас всех есть вполне реальный и опасный общий враг – германцы.

Народ как-то сразу успокоился после упоминания германцев. Ну, не помещалось у офицеров-фронтовиков в головах мысль, что кто-то может устроить гражданскую войну, когда страна воюет с врагом внешним. Вроде пронесло, ну и слава Богу.

Разговор пошел более конструктивно. Увлеченность бронеавтомобилями сделала свое дело, перспектива получить под свое командование долгожданную машину, а то и целый дивизион манила и будоражила воображение. Все-таки, у каждого из этих фанатиков были свои гениальные идеи по тактике применения бронеавтомобилей, особенно если речь шла о крупном соединении. Работа инструктора открывала потрясающие возможности для экспериментов и исследований.

В итоге я ушел, оставив офицеров раздумывать. Определенного ответа мне никто не дал, но отношение в целом было благоприятное, а ведь чуть не завалили все дело. Учится мне еще и учиться. Агитация тут, пожалуй, оружие посерьезней пушек и пулеметов.

До Нарвской стороны я добрался на извозчике. Пошел сразу на Путиловский. Посмотрел на первые два бронеавтомобиля. Вопрос о форме кормы решили творчески: трехтонник получил прямую корму, а двухтонник круглую. Объяснялось это просто. Дело в том, что машина шла в бой задом, и круглая корма под прямым углом встречала пули только в самом центре, а чем ближе к бортам, тем круче становился угол наклона брони и соответственно пулестойкость. Это позволяло сделать толщину брони на миллиметр меньше без потери защищенности, а, следовательно, и вес. Впрочем, разницу сочли непринципиальной и не оправдывающей усложнение работ, так что впредь решили делать прямую корму всем машинам.

С завода я позвонил на Арсенал, где меня сильно удивил Олег Иванов, сообщив, что "Шеффилдов" к себе уже уволокли выборжцы. У них оказывается под бронирование среди прочих стоял и некий грузовик "Джеффри-Квад" и, услышав о появлении на Арсенале потенциально свободных бронекорпусов, они сразу запросили размеры. Размеры оказались близкими к искомым, и, буквально, только что примчавшийся на Арсенал Иван Чугурин попытался увести один из "Шеффилдов". Однако, Олег не дремал и заставил его забрать оба, чему теперь радовался как ребенок, причем сразу по двум поводам. Во-первых, он избавился от уродцев, которых полагал бесполезными и безнадежными, а во-вторых, установку бронекорпуса на "Джеффри" Иванов расписывал, как великое достижение. Противоречие этих двух причин для радости его не смущало ничуть.

— Олег, не дай помереть дураком, чем этот "Джеффри" так хорош для корпуса "Шеффилда"?

— Так у него же все колеса крутятся!

— В смысле? — удивился я. — А у других на мертво прибиты, что ли?

— Так они не просто крутятся, их мотор крутит!

— Полноприводной что ли?!

— Чего? А ну да, на все колеса привод сделан.

Я охренел. Этак скоро и коробка-автомат изобретенной окажется. Придется, как только появится время, ехать на Выборгскую сторону и смотреть на этот протоджип. Сегодня уже поздно.

Неожиданности, между тем, не кончились. Уже под вечер меня нашла Лена и сообщила, что я зачем-то срочно понадобился Елину. Пришлось опять возвращаться на завод, где был ближайший доступный телефон. Благо Лена примчалась не сама, а на пролетке Клима. Собственно, именно он меня и нашел, но скромно остался на улице.

Елин удивил меня еще больше, сообщив, что нужен я вовсе не ему, а Временному правительству, представитель которого не придумал ничего лучше, чем требовать "начальника ополчения" у коменданта крепости. Знают ли во Временном о наших с Елиным связях или просто с отчаяния ему позвонили – неизвестно, но это сработало.

Поначалу я засомневался, стоит ли связываться с Временным правительством без предварительного согласования с партячейкой, но потом плюнул на опасения. В конце концов, даже партячейке надо сообщать что-то внятное, а для этого сперва надо узнать, зачем я понадобился буржуям. В общем, я позвонил в приемную Правительства, представился и меня соединили ни много ни мало с председателем правительства князем Львовым. Хотя, если быть точным, то соединили меня с его горничной, а уж она отнесла трубку самому князю. Львов долго и витиевато восхвалял меня как героя революции и когда я уже начал терять терпение и хотел его оборвать, сообщил, что Временное правительство желает завтра обсудить со мной некоторые моменты организации милиции, а кроме того, со мной жаждет общения начальник Генерального штаба генерал Алексеев.

Новость эта меня сперва ввергла в ступор, а затем в легкую панику. Что им могло от меня понадобиться? Мыслей, как назло, не было, а Львов уже умолкнул и ждал моей реакции. М-да, застал меня князь врасплох. Однако, его показное дружелюбие что-то должно значить. Что? Ладно, надо что-нибудь ответить и подумать спокойно, а волнение мое по большей части из-за цейтнота. А ведь цейтнота-то как раз и нет, мне пока ничего не сказали и ответов не требуют, так что время не подживает. От этой мысли я успокоился. Ну не люблю я так с наскока решения принимать, мне необходимо все обдумать спокойно. Усмирив нервы, я тут же решил прокачать самого Львова.

— У меня завтра свободное время есть только до двух часов. Вас это устроит? — нагло заявил я.

Львов опешил и выдал несколько нечленораздельных звуков, прежде чем смог выдавить из себя согласие. Ага, похоже, он меня сам побаивается или ему что-то от меня очень нужно. Значит, сходу прессовать не будут, ну а что ему и Генштабу надо мы еще подумаем и посмотрим.

Повесив трубку, я сел и старательно задумался. Что мы имеем? Львов, сказал, что обсудить хочет милицию. Надо полагать, что он нацелился ополчение либо как-то подчинить ей, либо вовсе распустить. Ну а Алексееву, что могло понадобиться? Понятно, что армия всегда хочет захапать все годные для нее ресурсы, но от ополчения-то что брать? Само ополчение как боевая единица мало на что годно, а в глазах кадрового военного и вовсе лишние рты. Разве что раскидать по ротам в качестве пополнения. Другое дело – гарнизон. Алексеев может знать о связях между ополчением и солдатами. Может он считает, что у меня есть влияние на солдат, и я могу их убедить отправиться на фронт? Возможно. Что еще? О создании бронеотряда узнал и хочет себе отжать? Ну, так в городе у армии своей техники хватает. Те же "Остины", которых Елин на улицы вывел в феврале.

Лена все это время молча сидела возле дверей и внимательно за мной следила. Удивительная женщина! Все дамы, которых я знал до сих пор, уже засыпали бы меня вопросами, а это спокойно ждет, введут ее в курс дела или нет. Я успокаивающе ей пошевелил ладошкой.

Ладно, не буду гадать на кофейной гуще. Надо своим сообщить, может они что подскажут. Я созвонился с особником Ксешинской и попросил Сталина. Он в отличии от Львова работал допоздна. Коба спокойно выслушал новость и мои рассуждения и согласился с тем, что надо идти, выслушать, но ничего не обещать. Заодно, он пообещал сообщить новость партийному активу, а мне осталось обзвонить командиров ополчения. В таком деле нужна "Максимальная гласность.

На обзвон я потратил весь остаток вечера, большинство нужных людей у телефона не сидели, и их пришлось разыскивать. Наконец, это муторное дело завершилось и я, устало выпустив воздух, уселся на стул. До сих пор мне приходилось стоять, поскольку какой-то умник догадался прикрутить аппарат на стене на уровне груди.

— Устал? — спросила Лена сочувственно.

— Не столько устал, сколько задергался. Уж больно много новостей сегодня.

Хлопнув по коленям, я решительно встал.

— Все на сегодня. Пора к себе ехать. Завтра день будет насыщенный и чем кончится неизвестно. Надо выспаться, пока есть возможность.

— Куда ты уже поедешь на ночь глядя. Пошли, у меня заночуешь.

Я радостно согласился, но по прибытию был жестоко обломан. Спать меня Лена отправила на кушетку, а сама улеглась на кровать за ширмой. Кушетка выглядела обжитой. Как я узнал намного позже, у Лены часто ночевали товарищи, а то и прятались неделями, но все, как и я оставались лишь товарищами. Репутацию она имела монахини революции.

В приемной Львова я появился без четырех минут одиннадцать, то есть на четыре минуты раньше времени. Фрейдовщина здесь мировосприятие людям еще не исказила, так что можно надеяться, что никаких выводов из этого князь делать не будет. На входе меня спросили, кто я такой и с какой целью явился и, получив ответ, подробно объяснили, как пройти к князю. Уже когда я направился по указанному маршруту дежурный на входе взял трубку и сообщил кому-то о моем прибытии. Меня такая простота организации, мягко говоря, удивила. Ведь, целую эпоху политического террора пережили, только что революции произошла, а они даже документы не проверили. Про "Маузер", открыто висящий на боку, даже говорить не буду, и так понятно – бардак.

— Господин Волков? — утвердительным тоном спросил секретарь, увидев меня.

— Да.

— Проходите, министр вас ждет.

Ого, даже ждет! Интересно, однако. Я зашел в кабинет и увидел за столом пожилого человека с уставшим лицом. По всей видимости, это и был князь Львов. Интересно, лицо у него усталое всегда или ночь была напряженная? Справа от стола располагался благообразного вида военный с седыми усами лихо загнутыми к ушам и в очках с тонкой оправой. Точно установить его звание я не смог. В армии я провел не так много времени и в погонах высшего командного состава не разбирался. Собственно, до сих пор, я из генералов видел только начальника своей дивизии, начальника Школы и Федорова. Причем во всех случаях меня заранее предупреждали, как к ним положено обращаться. Таких погон как у присутствующего генерала ни у кого из них не было. Ну, был еще набег царя со свитой в госпиталь, но это не в счет. Методом исключения, я пришел к выводу, что это генерал Алексеев. Поскольку фуражку я по гражданской привычке снял, зайдя в помещение еще внизу, то сидящих приветствовал решительным кивком, который при должной четкости исполнения и прямоте спины считается поклоном. Алексеев на это едва заметно поморщился, видимо решил, что я специально снял головной убор, чтобы честь им не отдавать. Ну и ладно. Князь отреагировал на мое появление совершенно иначе.

Он бодро выкатился из-за стола и радушно улыбаясь, шагнул мне на встречу.

— Здравствуйте, гражданин Волков! Или может вам больше нравится обращение "товарищ"?

— Нет, спасибо. Мне как человеку военному это будет не совсем комфортно, — отмазался я от такого панибратства, тем более, что в тоне князя явно чувствовалось старательно скрываемая снисходительность. У генерала взгляд немного оттаял. Похоже, он недолюбливал Львова и его манеру общения с нижестоящими.

— Ну, что ж, как вам будет угодно, — хохотнул князь. — В любом случае я рад приветствовать у себя человека, внесшего свой вклад в дело обретения Россией гражданских свобод!

Князь, одобрительно похлопав меня по плечу, уселся обратно. Спохватился, предложил сесть мне и, раскрыв, лежащую на столе папку, перешел на более деловой тон.

— Вы, гражданин Волков, наверное, уже слышали, что я недавно принял пост министра внутренних дел? — начал князь и удивился моему отрицательному покачиванию головой. Нелегко ему поверить, что кто-то не следит напряженно за перестановками в правительстве.

— Ну что же, в таком случае, вы, очевидно, не слышали о моем указе, о привлечении к службе в милиции лучших из чинов прежней полиции. Однако, как человек некоторым образом причастный к поддержанию порядка в Петрограде, должны понимать причины этого, скажу откровенно, неоднозначного решения. — Львов дождался моего кивка и продолжил. — Мы, господин Волков, весьма высоко оцениваем ваш вклад в дело установления порядка и спокойствия на улицах города. Насколько мне известно, возглавляемая вами рабочая милиция добилась неплохих результатов на патрулируемой ей территории. Между тем, мне докладывают, что криминальный элемент наводящий ужас на городскую общественность, совершенно не скрываясь, обитает в рабочих районах. Милиция же не видит в них никакой угрозы лишь от того, что совершают они свои злодейства вдали от их дома.

— Да, господин министр, такая проблема существует, и я как раз планировал ее поднять в числе прочих на сегодняшнем совещании. Стихийный порыв масс пора вводить в созидательное русло.

Министр мельком переглянулся с генералом и заглотил наживку целиком, аж лицом просветлел.

— Прекрасно! Вот видите, мы с вами мыслим в одном ключе! — торжествующе сообщил он мне. — Вы как военный человек не можете не понимать, сколь важны порядок и дисциплина во всяком деле, а порядок и дисциплина невозможны без единоначалия.

Ага, все-таки хотят ополчение под себя подмять. Ну-ну. Министр, между тем, продолжал разглагольствовать.

— Совершенно необходимое дело наведения в городе порядка, требует от нас объединения усилий всех ответственных граждан! Если общество выступит против преступников единым фронтом, — на слове "фронт" князь глянул на Алексеева, видимо проверяя, как тот отреагирует на использование военного термина, — то не только в Петрограде, но и во всей России в скором времени установится прочный порядок и благоденствие. Но для этого, как вы, конечно, понимаете, необходимо, чтобы все эти усилия направлялись и регулировались одной волей.

Я считаю и думаю, вы сударь, со мной согласитесь, что рабочая милиция должна официально прийти в подчинение министерству внутренних дел. Я прав, гражданин Волков?

Князь уставился на меня взглядом, исполненным торжественного осознания историчности момента.

— В целом, господин министр, я разделяю ваш взгляд на проблему, — осторожно начал я отвечать. — Однако, есть ряд проблем, которые не позволяют решить их столь прямо и решительно.

— Что же это за проблемы?

— Во-первых, в недавних событиях полиция и рабочие пролили немало крови друг друга. Участники рабочих патрулей просто откажутся нести службу вместе с недавними врагами. Тем более, что счеты их не ограничиваются лишь февральскими столкновениями. Рабочие прекрасно помнят и девятьсот пятый год и более ранние обиды.

Во-вторых, рабочие патрули действуют на голом энтузиазме и свою службу в патруле рассматривают как разновидность домашних дел. Так что попытка министерства руководить поддержанием порядка в их доме, будет воспринята как вторжение в их частную жизнь.

В-третьих, рабочие просто не вполне доверяют правительству и будут держаться за свою самостоятельность до конца и если понадобиться, отстаивать ее силой оружия. Благо такой опыт у них уже есть.

— Вы хотите сказать, что если вы отдадите им такой приказ, то они откажутся его выполнять?

Львов смотрел на меня растерянно и пытался осмыслить новые факторы.

— Боюсь, вы не вполне понимаете мою роль в ополчении. Я для них не командир, а лишь авторитетный лидер. Приказ перейти в подчинение бывшим полицейским чинам, да и просто правительству будет понят ими как возврат к прежним порядкам под новой вывеской. Как вы понимаете, подобный приказ будет воспринят, точно так же, как приказ о капитуляции победившей армии. Человек, отдавший такой приказ, сразу перестанет быть авторитетом и лидером, да и просто перестанет быть. Ну да это мелочи, а вот сам слух о попытке возврата к старым порядкам может вызвать повторенное восстание.

На этот раз князь задумался всерьез. Минуты через три напряженных размышлений он снова обратился ко мне. Говорил он медленно, будто размышляя вслух.

— Первая причина мне понятна, однако вы должны понимать, что без старых специалистов бороться с преступниками решительно невозможно. Думаю, вы своим авторитетом все-таки сможете хоть как-то повлиять на рабочих и убедить их прислушаться к голосу разума. Вторая причина, на мой взгляд, вполне устраняема при должной деликатности подхода посредством выплаты жалования. Но почему рабочие не доверяют новому революционному правительству? Ведь мы уже дали народу столько свобод и прав! Это решительно непонятно! Что вы думаете об это, гражданин Волков?

— Давайте по порядку. Думаю, что вопрос взаимоотношений рабочих и полиции гораздо сложнее, чем вам кажется, но решаем. Хотя это потребует длительного времени.

— В чем же вы видите решение? — спросил Львов как-то рассеянно. Неужто факт народного недоверия его так сильно поразил?

— В обучении ополченцев сейчас активно задействованы инструктора из учебных рот. Они не входят в штат ополчения, а являются привлеченными специалистами. В качестве командиров рабочие бы никогда не приняли армейских унтеров, а унтеров было бы невозможно удержать от привычных для них методов обучения подчиненных затрещинами и зуботычинами. В качестве же инструкторов они вполне приняты рабочими, которые привыкли уважать мастеров своего дела в любой профессии. Да и инструктора, понимая, что рабочие не их подчиненные, относятся к ним уважительно. Так что учебный процесс обходится без конфликтов и озлобления. Думаю, что профессиональные полицейские в таком же качестве инструкторов будут пусть и без удовольствия и приветливости, но приняты милицией как неприятная необходимость, после соответствующей разъяснительной работы. В данном вопросе необходимо не пытаться поставить народные патрули под контроль, а вести осторожное, но непрерывное движение навстречу друг другу со обоих сторон. Когда милиционеры в ходе практической работы осознают глубину своей неготовности к борьбе с преступностью, то отношение к старым кадрам улучшится.

Львов слушая меня, менялся в лице несколько раз, выражая то удивление, то досаду, то облегчение от того, что проблема все же решаема. Алексеев же, до сих пор наблюдавший за нашим диалогом с едва заметной улыбкой, после упоминания инструкторов из учебных рот, резко собрался и стал внимательно за мной наблюдать весьма задумчивым взглядом.

— Недурно, гражданин Волков. Вы, очевидно, умеете находить выход из непростых ситуаций. Эту вашу идею еще предстоит обдумать, а что вы думаете о прочих препятствиях на пути установления порядка?

— Ну, вторую проблему вы уже сами успешно решили. Только проводить решение о жаловании, все же лучше через Петросовет. Да и называть его лучше компенсацией за рабочее время, потраченное добровольцами на общественные нужды. Тогда это не будет воспринято, как попытка купить и подчинить.

— Это совершенно понятно, гражданин Волков, тем более, что милиция как раз и находится в ведении местных властей.

Князь еще чуть слышно повторил полное название выплат, предложенное мной, пробуя формулировку "на вкус" и кивнув своим мыслям, предложил мне продолжать.

— Третья проблема самая сложная и самая очевидная. Это недоверие к правительству.

— Для меня она не столь очевидна, как для вас, — сразу же заволновался князь. — Вас не затруднит разъяснить причины этого недоверия?

— Ну, это как раз просто. Все свободы и права, рабочие считают своими завоеваниями, которые они добыли своей кровью.

— В этом они, безусловно, правы, но разве не очевидно, то мы с ними в этих вопросах единомышленники?!

— Для рабочих – нет. Для них Временное правительство лишь группа богатых людей, мало чем отличающихся от тех же заводовладельцев, с которыми они вели борьбу за свои права. С какой стати им доверять тем, кто вызывал войска для расстрела бастующих рабочих? Так что с оружием они не расстанутся и относиться к вам будут подозрительно еще долго. Решение у этой проблемы только одно – время. Рабочие долго будут следить за каждым вашим указом и только длительное ежедневное подтверждение вашей приверженности идеям равноправия и защиты прав трудящихся их сомнения сперва ослабнут, а потом и вовсе развеются.

Закончить я решил на оптимистичной ноте, уж больно жалко было смотреть на лицо князя-революционера. Ну не объяснять же ему, что свобода собраний и голоса рабочим в их районах ни к чему. Эти свободы им винтовки дают. Ну а про требование мира и справедливого распределения доходов и говорить нет смысла. Не поймет. Так что пусть лучше думает, что нас можно задобрить, глядишь, что полезного урвать получится.

Князь повелся, хотя какой у него был выбор? На обострение он пойти не мог при всем желании, просто нечем ему было обострять. Впрочем, не уверен, что он это понимал, скорее ему уж очень хотелось стяжать лавры всенародного лидера. Заигрывания "чистой публики" с простонародьем после революции вообще стали крайне популярны, хотя первые голоса о "обнаглевших хамах" уже звучали.

В дальнейшем мы обсуждали уже чисто техническую сторону предложенных мной решений. На мою долю ответственности выпало убедить милицию рабочих районов привлечь инструкторами бывших полицейских чинов и потребовать от Петросовета компенсаций для патрульных. По замыслу, в виде инициативы снизу, это будет выглядеть привлекательнее для масс. Кроме того, нам передавалось все ресурсы полиции на местах. При этом никаких внятных обязательств мы на себя не брали и контроля над нами не осуществлялось. Сказка! Одно непонятно, как это правительство продержалось почти год. Видимо, все это время решался вопрос, кто именно их скинет.

— Ну что же, гражданин Волков, теперь я вижу, что правопорядок Петрограда в надежных руках разумного человека и могу быть покоен. Однако с вами хочет обсудить какие-то свои военные вопросы и гражданин генерал-адъютант, — Львов повернулся к генералу. — Прошу вас, Михаил Алексеевич.

Алексеев сел прямо и официальным тоном не столько представился, сколько довел до сведения.

— Я начальник Генерального штаба генерал-адъютант Алексеев. Я навел о вас справки, так что прошу уточнить, как к вам обращаться, прапорщик Волков или прапорщик Пациент?

Львов ошарашенно переводил взгляд с Алексеева на меня и обратно. Да уж, о доверительных отношениях между гражданскими и армейскими властями говорить не приходится. Если Алексеев хотел выбить меня из колеи внезапным разоблачением, то просчитался. Я уже давно не скрывал кто я такой. В Петросовете изначально знали, что я учился в Школе, а в Школе я сам недавно прямо назвал свою нынешнюю должность. Так что для установления моей личности достаточно было ей поинтересоваться. Вот оно и случилось, наконец.

— Фамилию Пациент мне приписали по ошибке, настоящая моя фамилия Волков.

— Как же могла произойти подобная ошибка, да еще оставаться неисправленной столь долгий срок? Насколько я понимаю, вся ваша служба в армии прошла под чужой фамилией, да и сейчас вы по всем документам проходите именно как Пациент и ни разу не поднимали вопрос об исправлении этой ошибки.

Я рассказал историю своей амнезии. Львов веселился от души, а вот Алексеев лишь сдержанно улыбнулся и кивнул, принимая мое объяснение. Похоже, не вполне он мне поверил.

— Стало быть, амнезия ваша излечена?

— Нет, проявились лишь отрывочные воспоминания.

— Ну что же, раз уж до сих пор этот недуг вашей службе не препятствовал, то, полагаю, что и в дальнейшем не помешает. Так как вас теперь называть?

— Зовите Волковым.

— Хорошо, прапорщик. Давайте перейдем к более насущным вопросам. Генерал Секретов рекомендовал мне вас, как офицера грамотного, инициативного и ответственного. Особо он отметил вашу деятельность в спасение жизни офицерам во время недавних беспорядков. Пользуясь случаем, выражаю вам свое удовольствие.

— Благодарю, я просто выполнял свой долг, — я намеренно отошел от уставного порядка общения. Алексеев, обратившись по званию, попытался установить иерархию отношений, а я в свою очередь дал понять, что отношения придется выстраивать не в рамках армейской дисциплины, а по-новому.

Генерал недовольно поджал губы и перешел, наконец, к делу.

— Насколько я понимаю, вы на данный момент являетесь командиром рабочего ополчения. Или там вы тоже лишь "авторитетный лидер"?

— Петросовет поручил мне лишь организацию ополчения из разрозненных отрядов и просто толпы активных граждан. Командиры у ополчения на данный момент есть только на уровне рот. Если, конечно, их можно назвать ротами. Вы позволите спросить, чем военное командование заинтересовало ополчение? Как военная сила она для армии ни ценности, ни угрозы не представляет.

— Как вы сами понимаете, мне как начальнику Генштаба необходимо понимать, что за силы находятся у нас в тылу, — усмехнулся Алексеев. — Кроме того, не стоит прибеднятся, прапорщик. Сейчас ополчение, действительно, не является серьезной силой по сравнению с армией, но вы сами сообщили, что ведется активное его обучение специально подготовленными к такой работе офицерами из учебных рот. Кроме того, мне стало известно о работах по строительству бронеавтомобилей для ополчения и фактах перехода в ополчение солдат из полков гарнизона.

Львов уже совсем потерялся и выглядел откровенно испуганным. В его воображении, похоже, под окнами дворца уже маршировала регулярная повстанческая армия. Надо бы как-то успокоить этих господ.

— Вы правы, но упускаете из виду некоторые факторы. Во-первых, ополчение состоит из рабочих, проходящих обучение без отрыва от основной работы. Фактически как постоянной структуры его не существует. Дружины собираются к назначенному времени или по сигналу тревоги. Да и обучение идет на сугубо добровольной основе и, как вы понимаете, ожидать высоких результатов от войска, готовящегося сугубо по настроению, не приходится.

Собственно, вся эта возня нужна не для создания серьезной военной силы, а скорее чтобы сделать эту силу более предсказуемой.

— Что вы имеете в виду под предсказуемостью?

— До создания ополчения, вооруженные массы представляли собой, множество отрядов, объединенных по интересам и политическим воззрениям. Это, если не считать просто массу вооруженных людей, не примыкавших ни к одной из групп. Как вы понимаете, в подобном положении отделить восставших от простых бандитов, маскирующихся под них невозможно. Преступники этим пользовались и даже пытались использовать неорганизованные массы в собственных целях. Кроме того, невозможно было предсказать, что взбредет в голову лидеру какой-нибудь анархической или эсеровской группы.

По сути, любой активный человек с харизмой мог начать новое кровопролитное восстание по любому поводу и даже просто от скуки. Сейчас такой опасности нет. Дружины структурированы, состав в них по большей части многопартийный и любая активность требует согласования. Что до солдат гарнизона, то я бы их с удовольствием отправил обратно в казармы. Они переходят в ополчение не из идейных соображений, а просто убегают от тяжелых условий пребывания в переполненных помещениях и армейской дисциплины. Кроме того, большинство из них просто надеется таким образом избежать отправки на фронт. По сути это дезертиры, пытающиеся с помощью ополчения как-то легализоваться и уйти от ответственности.

— Ну а бронеавтомобили? — спросил до сих пор степенно кивавший генерал.

— Честно говоря, это кустарщина на уровне первых изделий начала войны. Конечно, опыт учитывается, но что-то сложное с вращающимися башнями или серьезным вооружением ополчение себе позволить не может. Тем более, делается это все самими рабочими, в свободное от работы время, за свой счет.

— Я бы не называл морские пушки несерьезным вооружением.

— Раз уж вы так хорошо осведомлены о вооружении машин, то должны знать и калибры этих пушек. Согласитесь, что пара пулеметов была бы эффективнее этих пукалок.

— Для борьбы с пулеметами эти пукалки вполне эффективны.

— Вот мы и пришли к выводу, что это техника годится только для прикрытия демонстраций и шествий от разгона войсками. Вполне оправданная осторожность, учитывая опыт отношений народа и власти.

— Я понимаю опасения рабочих, но сейчас ситуация другая. Новая власть революционная и не подавляет свободы простого народа. Так что эти опасения совершенно беспочвенны, — влез Львов.

— Рабочим нужно время, чтобы в этом убедиться.

Повисла пауза. Наконец, Алексеев задал новый вопрос.

— Скажите, а каков патриотический настрой в рабочих дружинах?

— Если вы имеете в виду их отношение к войне, то оно крайне негативное. Народ устал от войны, не понимает ее целей. На фоне непрерывно гуляющих в ресторанах богачей, наживающихся на поставках, убедить народ терпеть тяготы войны невозможно.

— Да, это действительно, серьезная проблема, — Алексеев как-то раздраженно глянул на князя. Наверное, у них уже был разговор на эту тему. — Но сейчас враг топчет русскую землю и кратчайшая дорога к миру – победа. Установление справедливости не моя прерогатива, но я уверен, эта задача будет решена Учредительным собранием. Создадут какую-нибудь комиссию…

Генерал неопределенно поводил рукой в воздухе, показывая, насколько он далек от подобных вопросов. По-легкому соскочить с вопроса решил, не выйдет.

— И какая-нибудь комиссия через год-два напишет пространный отчет о каких-нибудь результатах. Увы, ваше высокопревосходительство, народ уже не верит в комиссии и справедливость от властей, а уж в восстановление оной когда-нибудь в будущем тем более.

— Ну, так пусть соберут свою комиссию! — раздраженно бросил Алексеев. — Армия будет благодарна любому, кто наведет порядок в тылу и прижмет обнаглевших воров. Скажите, князь, это возможно?

— Э-э-э… вопрос надо ставить на заседании правительства, — замямлил князь. — Боюсь, что простые рабочие не разберутся в махинациях прожженных воров и могут парализовать всю систему снабжения.

— Ладно, это вопрос не моей компетенции, — отмахнулся генерал. — Скажите, прапорщик, таковы настроения всех рабочих или есть и патриотически настроенные ополченцы?

— Настроения есть разные и мнения о том, как правильно закончить войну тоже. Скажите прямо, чего вы хотите и я отвечу, возможно это или нет.

— Хм, решительно вы решаете вопросы. Впрочем, это к лучшему. Дело в том, что боевой дух в армии сильно упал. Откровенно говоря, я за всю свою службу не помню такого сильного падения морали в войсках. Я полагаю, что отряды революционеров смогут показать солдатам, что они сражаются уже не царя или генералов, а свою свободу и Отечество. Возможно ли создание подобных отрядов из петроградского ополчения?

— В данный момент нет и причин тому множество. Не только политических.

— Что же мешает кроме настроения рабочих?

— Во-первых, как я уже говорил, большинство ополченцев служат в свободное время. Им семьи кормить надо. Во-вторых, ополчение в принципе не имеет возможностей и ресурсов для отправки отрядов дальше соседней улицы. У нас нет ни снаряжения походного, ни системы снабжения и вообще службы тыла, ни руководства уровня выше роты. В-третьих, большинство рабочих работают на военном производстве. Если их отправить на фронт, то производство встанет.

Ну, допустим, наберется пара-тройка батальонов низкоквалифицированных рабочих не представляющих критической ценности для заводов и готовых воевать. Но такое решение может заблокировать совет командиров ополчения, обученность их будет недостаточной, а снабжение отсутствовать как явление.

— Сложности я вижу только в желании ополченцев направиться в ополчение. Все остальное легко решается силами армии. Уж несколько батальонов обеспечить всем необходимым сможет любая дивизия.

— Это не решение. Без службы тыла нормальное обеспечение, подготовку и организацию невозможно. Ополченцы не имеют походного опыта, и все выделенные ресурсы будут бездарно разбазарены. Для них все на фронте будет одной неразрешимой проблемой. Где и как встать, к кому с насущными проблемами обращаться, как взаимодействовать с соседями. Боюсь, что такая толпа энтузиастов создаст проблем на фронте больше, чем решит. Тем более, такое бестолковое подразделение не сможет завоевать авторитет среди солдат, а значит, не выполнит своей основной пропагандисткой задачи.

— Предлагаете, опять направить в ополчение инструкторов из офицеров званием повыше?

— Как минимум, — кивнул я. — Но этот вопрос с наскока не решить, надо работать и людьми. Надо чтобы они сами захотели становиться настоящим войском, а не дворовой самообороной. Надо чтобы захотели отправиться на фронт. Это все требует усилий и времени.

— Ну а сами вы готовы приложить эти усилия? Вы сами готовы сослужить Отечеству эту службу или считаете это для себя неприемлемым по каким-либо причинам?

— Ваше высокопревосходительство, я считаю, что без решения проблем в тылу государство просто не доживет до конца войны. Поэтому, не отказываясь от работы с ополчением, определяющей я считаю, работу по борьбе с социальной несправедливостью и воровством.

— Пожалуй, мне нужно время, чтобы обдумать эти сведения и обсудить их с министром. Думаю, мы еще встретимся с вами, чтобы обсудить эти вопросы более предметно.

На этом мы и расстались. Похоже, мне тоже стоит серьезно подумать, не сказал ли я чего лишнего и стоит ли связываться с властями.

Время до собрания еще было, но паузы на обдумывание у меня не оказалось. Стоило мне выйти из дворца, как сразу же подбежал Фридман.

— Добрый день, товарищ Волков. Мне велено привести вас в штаб, как только вы освободитесь. Представители всех партий уже там, ждут вас.

— Ждут, значит, поторопимся, — обреченно вздохнул я. — Садитесь в пролетку, Клим нас быстро домчит.

В пролетке Яша поначалу ерзал в нетерпении, но все же не выдержал.

— Ну как там прошло? О чем говорили?

— Алексеев хочет ополчение на фронт отправить.

— Нельзя этого делать! Временные хотят избавиться от контроля народа.

— Они много чего хотят, но решать не им.

— Да, пожалуй, ничего у них не выйдет из этой затеи.

Яша немного успокоился и задумался. Судя по постоянно меняющемуся выражению лица, он вел внутренний диспут, взвешивая различные аргументы разных сторон. Занятия этого ему надолго не хватило. Вскоре он удовлетворенно улыбнулся, видимо разгромив все аргументы внутримозговой оппозиции, откинулся на спинку сиденья и успокоился. Так мы и подъехали к особняку Кшесинской.

Нас, действительно, ждали. Партийные лидеры хотели узнать новости первыми, чтобы выработать свою позицию до собрания. Я спокойно, в сокращенном варианте рассказал о предложениях Львова и Алексеева и своих ответах. В целом мои действия все одобрили. Были, правда, реплики о недопустимости общения с глазу на глаз и вообще общения с правительством, но большинство эти возражения отмело. Я же просто сослался на отсутствие какой-либо внятной структуры ополчения, вынуждающее меня все вопросы решать лично. Заодно сообщил, что именно по этому вопросу и объявлял собрание. В принципе, присутствующие и так это знали, но теперь этот вопрос из технического перешел в политический.

Началось обсуждение. Снабжение от армии для большинства выглядело соблазнительно, но привязка его к отправке отрядов на фронт вызвала спор. Одни твердо стояли на недопустимости такой сделки, другие просто предлагали снабжение принять, пусть и под обещание предоставления отрядов, а потом элементарно кинуть армию. Неожиданной для меня оказалась позиция Сталина в этом вопросе. Он жестко отвергал идею обмана армии.

— Под воздействием массовой и грамотной агитации большинство солдат откажутся стрелять в народ. В людей же обманом получивших имущество, предназначенное для армии и трусливо отсидевшихся в тылу, солдаты стрелять будут. Если мы дадим обещание послать отряды и не выполним его, то в глазах солдат ополчение предстанет шайкой жуликов и дезертиров. Такая попытка увеличить нашу силу, приведет лишь к потере нами доверия широких масс.

Большинство с ним согласилось, зато эсеры разругались между собой в хлам. За кидок выступали, в основном, ветераны движения с опытом террора. Видимо, просто привыкли уже решать все вопросы волевым решением небольшой кучки людей, не интересуясь мнением остального общества. Кроме того, было немало людей, считающих, что массы, хотя и устали от войны, но настроены в значительной мере патриотично, а, следовательно, участие ополчения в боях имеет важное политическое значение, равно как и отказ от него. Неожиданно для всех, решение проблемы нашли анархисты. Они спокойно указали на то, что я в беседе с Алексеевым говорил только об отряде добровольцев и ехать или нет, каждый может решить лично для себя сам, а вот снабжение можно получить на все ополчение. Это успокоило почти всех, даже принципиальных противников сотрудничества с властями. Они просто решили не принимать никаких подачек от властей.

Вторым сложным вопросом оказалось приглашение специалистов из полиции. Тут спор был чисто идеологическим. Усугубляло положение то, что связи между революционным и криминальным подпольем были столь многочисленны и глубоки, что проложить четкую границу между ними было просто невозможно. В итоге, сошлись на том, что именно взятие полицейских функций на себя и позволит революционерам отделить своих от простых уголовников.

Остальное обсудить уже не успели – начали собираться командиры дружин, а многие партлидеры просто не захотели обсуждать серьезные вопросы в присутствии "профанов". Да и оставшиеся вопросы большинство считало не политическими. Я же, воспользовавшись тем, что до собрания оставалось еще двадцать минут, сбежал на кухню. Хоть чаю хлебну, ведь опять говорить придется и намного больше.

Я оказался прав, говорить пришлось намного больше. Командиры интересовались не только политикой, но и практическими вопросами. Особенно пайками. В городе был острый дефицит продовольствия. Нормы хлеба были ниже блокадных. Массового голода, правда, не было. Владельцы заводов и фабрик завозили продукты своими силами и продавали рабочим в лавках на территории предприятий по сравнительно низким ценам. Военные тоже имели свое отдельное снабжение, а кроме того были еще и коммерческие поставки. Так что пока одни сутками простаивали в очередях за куском хлеба, в ресторанах ушлая публика гуляла как в последний раз.

Зато вопрос о поездке на фронт командиры рассматривали в совершенно другом ключе. Собственно, от командировок никто не отказывался, тем более на добровольной основе. Уперлись командиры в вопрос подчиненности армейскому командованию. Доверия к нему не было никакого. Что неудивительно после всех историй услышанных от фронтовиков-инструкторов. Кстати, часть из этих инструкторов была здесь в качестве командиров и особо против подчинения не выступали. Ну не понимали опытные бойцы, как можно воевать без общего руководства. К тому же они обратили общее внимание на то, что Алексеев пока ничего точно и не обещал.

Споры затянулись до вечера. В зал несколько раз заносили чай, а часть участников совещания убегали на кухню поесть, когда обсуждали вопросы за пределами их интересов. Я охрип, повторяя одно и то же по много раз. Больше всего пришлось повторять, что предложения поступили не от меня, а от властей, а их только передаю для общего обсуждения.

И вот все вопросы обсуждены, народ тяжело дышащий, красный и потный от ругани несколько подуспокоился, а ведь по-первости чуть не подрались. Уже знакомый мне по работе с гарнизоном Максим, хриплым, как и у меня, голосом зачитывал выработанные решения и просил голосовать по каждому пункту. В итоге собрание постановило:

1. Положенный милиции паек затребовать у Петросовета на все ополчение.

2. Инструкторов по полицейской работе пригласить, но все кандидатуры проверять на причастность к антинародной деятельности.

3. Для борьбы с преступностью выделить часть ополчения со своим руководством. Руководство назначить отдельным совещанием.

4. Потребовать выдачу агентов полиции и Охранки.

5. Создать штаб боевой части ополчения со службой снабжения фронтовой добровольческой дружины.

6. Разработать программу боевой учебы ополчения.

7. Получить снаряжение, боеприпасы и довольствие от армии.

8. По окончанию программы обучения отправить на фронт добровольцев численностью не более десятой части всего ополчения на условии независимости его от командования армии. Взаимодействие осуществлять путем согласования действий с армейским командованием.

9. Ответственным по всем военным вопросам утвердить товарища Волкова.

10. Создать штаб производства для координации усилий по изготовлению бронеавтомобилей и прочих вооружений.

11. Назначить ответственных на всех задействованных заводах и фабриках.

Ну вот и все. Собравшиеся облегченно выдохнули и жизнерадостно зашумели, обсуждая прошедшее собрание. Мне лично не нравилось лишь то, что меня опять назначили ответственным, а не командиром. Как-то напрягал этот неопределенный статус. Ну да ладно, зато теперь не одному воз тащить. Нет, мне, конечно, помогали и весьма активно, но эта помощь порой усложняла работу еще больше. Вот взять, к примеру, недавнюю инициативу выборжцев с перестановкой корпусов бронекалек на Квад. Идея отличная, но мне сообщить никто не удосужился. И как в таких условиях что-то организовывать? Вот то-то и оно.

Легче всего решился вопрос с довольствием. Петросовет сам стремился закрепить ополчение за собой, и содержание бойцов рассматривал как один из способов приручения и контроля. Правда, возникла одна небольшая заминка. Один из незаметных помощников членов исполкома, я так и не понял кого из них, вдруг начал занудно доказывать, что довольствие положено только тем милиционерам, кто служит на постоянной основе, а не только по вечерам. От такого заявления вполне правильного по сути, даже сами члены исполкома растерялись. К счастью пришедшие требовать своего представители ополчения оказались матерыми волками различных диспутов и проблему даже не решили, а просто смели с барственной непринужденностью.

— Благодаря введению Петросоветом восьмичасового рабочего дня, рабочие теперь имеют возможность при желании полноценно трудиться и на заводах и вести патрулирование полную смену. Желание же у рабочих есть. Многие же участвуют в этой работе и воскресенье, тем самым посвящая милицейской службе времени больше, чем прежней своей работе. Так что оснований для ущемления их в довольствии нет совершенно никаких.

Исполком молча оценил признание его заслуг в улучшении условий труда рабочих и довольствие было выписано на всех. Также милиции передавалось все имущество распущенной полиции.

Работа по привлечению и проверке бывших полицейских чинов пошла уже без меня, равно как и вся работа над созданием правоохранительных органов. Меня это направление работы ополчения уже не касалось, чему я искренне порадовался. У меня своих дел хватало. Назвать штабом то, что у нас организовалось, можно было даже не с натяжкой, а разве что с сарказмом. Ну а чему удивляться, если среди организаторов не было никого, имеющего хоть какое-то представление о работе этого органа. Даже писаря штабного у нас не было для консультаций. Так что я просто разделил свои заботы на несколько направлений и назначил ответственных.

Штаба производства и вовсе не случилось. Вместо него создали отдел технического обеспечения во главе с Максимом. Человек он был проверенный в деле, технически грамотный и имел немалый авторитет среди мастеровых. Как выяснилось, старики уважали не только его самого как крепкого профессионала, но и все его семейство. Максим был слесарем потомственным настолько, что даже фамилию имел Слесарев. Ну а уж обаяния и энергичности ему на десятерых хватило бы. Уже в первые три дня на новой должности он успел побывать на всех заводах и фабриках, провести собрания в ячейках и утвердить на них ответственных по районам, чем крайне меня удивил. Дело в том, что планировалось назначать ответственных по предприятиям, а не по районам. Максим свое самоуправство обосновал существованием множества мелких предприятий, вплоть до отдельных частников-надомников и бродячих точильщиков. Довод был разумный, тем более, что ответственные были представителями крупных предприятий и по новой схеме, просто курировали еще и окрестную мелкоту.

После этого было проведено первое совещание теходела ополчения. Первым вопросом, о котором я предупреждал загодя, было перераспределение машин для бронирования. Ответственные, теперь гордо именуемые техкомиссарами, представили списки имеющихся у них в наличии грузовиков. Первая же сверка списков повергла меня в шок. Почти половина нахватанных в первые дни машин исчезла.

По большому счету, этого можно было ожидать, ведь их забирали вместе с шоферами. Проверять их на лояльность Советам никто не додумался и многие, побыв некоторое время в новом ведомстве, быстро убедились, что никто за ними не следит и эксплуатации большей части машин в ближайшее время не предвидится. Да и довольствием водил не везде озаботились своевременно. Так что многие просто разъехались по старым местам, где хозяева их от греха старательно припрятали и без охраны не оставляли.

Традиционные в такой ситуации матюги были неприемлемы, учитывая добровольность и революционность структуры, поэтому я долго язвил и стыдил техкомиссаров. Они, вообще-то, были ни при чем, но краснели как виновные. Застыдив мужиков окончательно, я перешел к конструктиву. В итоге у нас имелось в наличии сорок два грузовика различных модификаций, три из которых были бронированы, еще восемь находились на разных стадиях готовности и в довесок по всему городу были найдены и доставлены на заводы тридцать один "Шеффилд". Точнее бронеуродцы были двух моделей, но поскольку происхождение у них было родственное и состояние одинаково ущербное, то никто их не разделял. Также мне сообщили, что еще двадцать три их собрата были отправлены куда-то на переделку.

За час споров и звонков разным полезным знакомым мы распределили машины. Если изначально их просто стаскивали на ближайшую площадку, то теперь объединили в группы по моделям и распределяли уже группы. Это должно было существенно сэкономить время и силы. Странно, что сразу никто не додумался до такой очевидной меры. Дальше распределяли приговоренные к разделке "Шеффилды" и составляли списки нужных материалов и вооружений. Хорошо еще, что народ был грамотный и знал, что требуется и что есть на местах, а то ведь специально к этой задаче не готовились. Кроме собственно бронеавтомобилей озадачил их изготовлением передвижных мастерских для ремонта машин в полевых условиях. Также я на них повесил контроль работы народных изобретателей над гранатометами. Главное в этом направлении было пресекать дублирование конструкций, а то потом выбирать из сотен вариантов одного и того же замучаемся.

Дела мои сдвинулись с мертвой точки. До конца марта я еще дважды встречался сперва с самим Алексеевым, а потом с его представителем. На этот раз я брал на встречи представителей от ополчения. Так всем будет спокойней.

Военные поначалу затеяли тянуть резину с выдачей снаряжения, настаивая на подчинении добровольцев армейскому командованию. Их можно было понять, создавать своими руками альтернативную армию, вместо задуманных пропагандистских батальонов, им было совершенно не с руки. С другой стороны, после революции они никак не могли получить новых бронеавтомобилей. Я-то по наивности думал, что мои однокурсники сидят без дела из-за отсутствия машин. Оказалось, машины есть, но правительство их зажало для "защиты революции" и армии не отдает. Не доверяют временные генералам, переворота опасаются. Ну а тут мы с планами массового производства бронеавтомобилей. Как устоять генералам перед соблазном? Никак! Так что и хочется и колется и служебная привычка не велит.

Мне эти сомнения развеивать было просто лень, тем более что времени такая работа займет много, а результат будет не надежен. Поэтому, я сразу поставил вопрос ребром.

— Автономность добровольцев и так неизбежна уже потому, что там, как и в других подразделениях, будет совет без одобрения которого ни один приказ не выполниться. С чего бы ополченцам быть более подконтрольным командованию, чем собственно армейские части? Если вы нам доверяете, то доверяйте полностью. Если не доверяете, то давайте не будем морочить друг другу голову. Скажите прямо, мы будем сотрудничать или нет?

Алексеев тогда долго молчал, хмуро меня разглядывая, а потом, наконец, решился и работа пошла. Нам выделялось пять тысяч комплектов снаряжения пехотинца под обещание выставить не меньше пятисот бойцов, выписали мандат, позволяющий набирать инструкторов и какую-то странную бумагу для предъявления кандидатам, в которой сообщалось, что дело мы делаем нужное и сотрудничество с нами одобряется. Также мне удалось выклянчить пять трехдюймовок для установки на бронеавтомобили под гарантии, что эти машины на фронт попадут обязательно, а всего мы выставим не меньше двадцати бронеавтомобилей. Также выделялись комплекты снаряжения для самих броневиков. Я в первый момент не понял о чем речь, все не могу привыкнуть, что здесь так называют членов экипажа бронемашин. С этого момента меня тревожил только один вопрос, наберется ли пять сотен добровольцев. Ну да до этого еще дожить надо.

Окрыленный я рванул с новыми бумагами в Школу, где принялся расписывать перспективы работы инструктора. Особенно я напирал на нежелание правительства отдавать на фронт имеющиеся машины. После прочтения мандата и письма-одобрялки на меня посыпались уточняющие вопросы. Проговорили мы тогда до ночи. Ребят я оставил в совершеннейшем смятении чувств. Их картина мира просто рухнула. Не умещалось в их офицерских мозгах, как это правительство воюющей страны может отказывать в отправке оружия на фронт из-за недоверия армии. На этом фоне даже появление в столице самодеятельной армии с бронетехникой осталось как-то незамеченным.

Гораздо труднее пришлось с набором инструкторов для штаба. Штабные офицеры просто считали невместным для себя возиться с какими-то непонятными не то ополченцами, не то мятежниками. Однако упорство, бумаги Алексеева и закон больших чисел сделали свое дело. Инструкторов и довольно толковых я набрал. Армия даже самая большая все равно остается одной гигантской коммуналкой, где каждый на виду и сведения распространяются мгновенно. Так что изначально я пытался договариваться только с теми офицерами, у кого была репутация профессионалов и патриотов. Практически все согласившиеся сотрудничать были из раненых и сразу предупредили, что как только восстановятся после лечения, сразу вернутся в действующую армию. Я каждый раз соглашался, беря обещание, что они помогут подобрать себе замену. Текучка кадров, особенно руководящих и преподавательских крайне вредна для дела, но люди, не стремящиеся на фронт во время войны, просто не годились для обучения бойцов военному делу. Ну, по крайней мере, я считаю так.

Правда, несколько тыловиков я все же завербовал. Службу снабжения я планировал создать свою, достаточно крепкую, чтобы не зависеть от милости армейцев и в будущем способную вырасти в единую службу тыла всей Красной армии. Местная система снабжения с выделением денег полкам для закупки продовольствия на месте и прочими удивительными традициями и порядками, меня категорически не устраивала. Удивительно, но даже в таком неромантичном и не особо уважаемом деле, как интендантская служба встречаются фанатики и романтики своего дела. Именно таких я и нашел. Перетащить их к себе было невероятно трудно! Они же не скучающие без дела раненые фронтовики, люди занятые и осознающие важность своей работы. Выход мне подсказал один из фронтовиков. Я просто пошел к их начальству и договорился. Ну не любят нигде излишне старательных, тем более, если они при этом еще и излишне честные. Так что за небольшое, практически символическое вознаграждение важный тыловой чин пошел навстречу народным нуждам и временно отстранил зануд-правдоборцев от службы. Соблазнить оглушенных внезапным начальственным гневом служак было уже делом техники. Тем более, что в наших прошлых беседах, я много рассуждал о своем проекте единой службы тыла. Идея их завораживала своей глобальностью и потенциалом, но тогда верность служебному долгу пересилила личные желания, а теперь я их взял тепленькими, а одного так и вовсе просто вынесли из кабака в бессознательном состоянии. Проспавшись, он сильно удивился, узнав, что дал согласие на работу инструктором.

Работа закипела. Штаб ополчения инструктора, язвя и глумясь над нашими потугами, начали создавать с нуля, включая и службу тыла при нем. Были организованы классы обучения командиров всех уровней. Понятно, что это будут эрзац-командиры, но других у нас не было. Для меня же было важным закрепить в мозгах саму необходимость обучения.

Пришедшие ко мне однокурсники вели занятия по тактике в ящике с песком. Я внес ажиотаж, предложив концепцию мобильных групп из бронетехники и мотопехоты или кавалерии. Ребята сидели ночами напролет, придумывая для них тактические схемы и прорабатывая боевое расписание. Даже штабисты увлеклись новой идеей и подключились к работе. Практические же занятия проводили на трех разных полигонах как на имеющихся уже готовых бронеавтомобилях, так и на загруженных до расчетного веса грузовиках. Ополченцы, конечно, по первости чувствовали себя глупо стоя возле простеньких макетов орудий и стеснялись изображать положенные действия. Даже мне приходили жаловаться, что их к детским играм принуждают, но потом втянулись. Тем более, что тренировались на макетах и реальном оружии поочередно. Ребята прочувствовали со временем полезность упражнений у макета, особенно на ходу и уже бодро кричали "выстрел!" и поднимали красный флажок.

— Временные провокаторов выдали!

Яша был так возбужден небывалым событием, что даже поздороваться забыл, что для него было нехарактерно.

— И что, много неожиданностей открылось? — спокойно спросил я.

Лично у меня деятели Временного правительства больше всего ассоциировались с либеральной тусовкой моего времени. Об их поведении во власти, я много слышал от отца, когда случались разговоры о политике, да и читать доводилось немало и всяких видео по сети гуляло достаточно. Так что не знаю, насколько достоверный образ у меня сложился, но вполне определенный. Историю про сдачу Козыревым нашей системы прослушки американцам я знал и не сильно удивился этой выходке нынешних демократов.

— Пока еще не известно. Бумаги только привезли, сейчас разбираются.

— Но, господа… простите, товарищи, это же невозможно! — полковник Соловьев оторопело переводил взгляд с Яши на меня. Соловьев был нашим инструктором по штабной работе и сейчас зашел ко мне разбираться с порядками внутри ополчения. — Я к жандармам никакой симпатии не испытываю, но ведь эти люди служили государству с риском для жизни, доверились ему… Это же предательство!

— Это завоевание революции! Свободному обществу провокаторы не нужны. И вообще, мы победили и имеем полное право судить и карать шпионов.

— Да нет, Яша, тут товарищ полковник полностью прав. Ты смотришь на это с точки зрения противостояния революционеров и Охранки. Но раз уж, как ты заметил, мы победили, то надо смотреть с точки зрения государственных интересов. Потому что теперь государственная власть это именно те, кто раньше был революционерами. Хотя насчет победы, я думаю, ты поторопился.

— Что ты имеешь в виду?

— Во-первых, сядь, наконец. Чаю хочешь?

Яша плюхнулся на стул и, на секунду задумавшись, резко кивнул.

— Буду.

Я подвинул ему чайник с чашкой и вопросительно посмотрел на полковника. Тот кивнул и сам взял чашку. Засиживались мы тут часто допоздна, поэтому чайный набор уже прочно прописался на общем столе.

— Итак, рассказывай по порядку. Во-первых, это не первоапрельская шутка?

— Нет, конечно, — ответил Яша, наливая себе чай. — Помнишь, мы выдвигали требование выдать провокаторов, действующих в наших рядах? Так вот, правительство вначале отказалось, а тут вдруг внезапно сами прислали посыльного и с письмом. Мол, так и так, просили – забирайте. Ну наши сразу же и рванули туда толпой. Сейчас все собираются для зачитывания списков и личных дел. Так почему ты считаешь, что это не победа?

— Для нас, конечно, это успех – мы свои ряды очистим. Но успех это именно потому, что мы еще не победили. Сейчас к власти пришла странная компания, руководящаяся своими личными интересами и странными фантазиями. Вот, к примеру, они искренне полагают, что если дать народу права и свободы, то больше ему ничего и не надо. О том, что для реализации прав еще надо иметь и возможность, они не думают. А может, и думают и специально не дают. Так что право есть икру ложками есть у каждого, а возможность, сам понимаешь.

Теперь, что до предательства. Тут товарищ полковник уже все сказал. Люди служили России. Из патриотизма или из корысти, другой вопрос. Государство их на службу призвало и должно защищать так же, как и они его. Да, того государства больше нет, но Россия-то осталась! Если бы временные думали о стране, то агентуру эту берегли бы из принципа. Вот если бы я получил власть и вскрыв архивы узнал, что мой самый доверенный помощник – провокатор, то я бы не карал его, а пожал руку и сказа: "Молодец! Отлично справился со своей работой. Не твоя вина, что победил все-таки я. А теперь давай-ка послужи Отечеству на новом месте".

Ты пойми, Яша, тот, кто берет власть, принимает и все наследие и ответственность. Ответственность же требует это наследие использовать рачительно и вдумчиво на благо народа и страны. В данном случаи, речь идет о наследии кадровом. Нет, есть, конечно, конченые враги, губившие людей ради личных целей. Тот же Гапон или Азеф. Но есть и честные служаки. Таких, победив, надо перетаскивать на свою сторону. Народ-то у нас один. Согласятся они служить народу, пусть служат. Не согласны, сами свой путь выбрали. Стало быть, врагами и остались. Тут и говорить уже не о чем.

Да я, собственно, не об этом, а о том, что временные не просто несколько провокаторов сдали. Они показали, что дел с ними иметь нельзя. Жандармы им уже никогда точной информации не дадут. И, вот увидишь, они так со всеми слоями и группами общества рассорятся и уйдут в небытие. Главное, чтобы страна к тому времени не рухнула.

Я отхлебнул чаю. Яша и полковник, для которого я это говорил в большей степени, чем для Фридмана, молчали, переваривая новые мысли.

— Да уж… а что они с армией сделали и говорить не хочется, — задумчиво протянул Соловьев.

— Интересно ты рассуждаешь, — Яша решительным глотком допил чай. — Многие с тобой не согласятся, даже в предательстве обвинят… Побегу я, а то пропущу все. Уже начать скоро должны. Ты идешь?

— Нет, у меня работы полно. Думаю, там и без меня энтузиастов найдется достаточно.

Яша удивленно поднял брови, потом пожал плечами и выбежал из кабинета, схватив напоследок сушку с подноса. Соловьев некоторое время молча потягивал чай, а потом покачал головой.

— Не понимаю, Сергей Алексеевич, как вы, такой убежденный защитник государства оказались среди мятежников и, даже страшно сказать, противников государства как такового. Решительно не понимаю.

— А что, по-вашему, представляет из себя государство?

— С удовольствием выслушаю вашу точку зрения.

— Государство это всего лишь система взаимодействия больших масс народа для достижения общих целей. Ну, как-то так примерно. Из чего следует, что носителем государственности является именно народ, а не цари или элита. Так что, тот, кто стоит за интересы народа, тот стоит за государство, даже если сам считает иначе. Вот так и получается, что нынче мятежники в большей степени государственники, чем правительство. В конце концов, кто как не правители несут ответственность за результаты своего правления? Так что в свержении царизма наибольшая заслуга именно царей. Ну а как совместить защиту государства с защитой нынешнего правительства я после сегодняшней новости даже представить не могу.

— Хм, ловко! В оценке нынешнего правительства я с вами, пожалуй, даже соглашусь. — Полковник поставил чашку и, уставившись куда-то в стену, проговорил. — Знаете, Сергей Алексеевич, я, чем больше смотрю на происходящее, тем больше рад, что офицерам Русской Императорской Армии запрещено интересоваться политикой.

Я не стал напоминать ему, что армия уже не императорская и запрет этот отменен.

— Так вы, собственно, с чем ко мне пришли?

— Ах, да… Видите ли, Сергей Алексеевич, мы прекрасно понимаем, что у вас тут свои порядки, отличные от армии. Впрочем, нынче и в армии порядки отличные от армии, ну да сейчас не о ней. Так вот, мы вовсе не хотим лезть в чужой монастырь со своим уставом, но отсутствие уставных обращений, да и вообще уставных отношений, серьезно мешает дисциплине. Да и самим сол… бойцам будет проще, если они будут точно знать, как надлежит действовать в каждой ситуации.

— Ну, в качестве уставного у нас принято обращение "товарищ" с добавлением должности. Например "товарищ боец" или "товарищ командир". Если командиров больше одного, то можно уточнить – "товарищ комроты".

— Понятно. И где же можно увидеть этот устав?

— Э-э-э… пока нигде.

— Хм… Сергей Алексеевич, кстати, а как называется ваша должность?

— Пока никак. Формального названия для нее не придумали, просто назначили ответственным за организацию дружин.

— Как же к вам обращаться тогда?

— Да запросто, "товарищ Волков".

— Хорошо. Так вот, товарищ Волков, я вам настоятельно рекомендую озаботиться скорейшим созданием устава. Иначе я опасаюсь появления конфликтов от непонимания. Я даже могу вам порекомендовать весьма сведущего в этом деле специалиста. Это генерал Павел Оттович Крауз – большой знаток различных уставов самых разных стран и служб. Его нетрудно найти. Павел Оттович уже давно в отставке и его практически всегда можно застать дома.

Соловьев написал на бумажке адрес и протянул мне.

— Прошу вас, не затягивайте этот вопрос.

— Обещаю, товарищ инструктор!

— Благодарю вас. На этом у меня все, разрешите откланяться.

Полковник, коротко кивнув, вышел из кабинета. Дверь он закрыл не до конца и я слышал, как одевая шинель он бормотал: "Хм, "товарищ инструктор"… Куда катится мир…"

Хороший он все-таки офицер и человек. Не возмущается, не скандалит, а честно старается упорядочить местную жизнь. Если учесть, что сам он человек временный и действует тут добровольно, то и вовсе подвижником можно считать.

Уже вечером я сидел за столом в уютном кабинете на набережной Фонтанки и объяснял генералу Краузу особенности взаимоотношений добровольцев в ополчении.

— Но как же вы обходитесь одними должностями, без званий? Это же неудобно!

— Зато логично. Воинское звание, если смотреть с практической точки зрения, просто указатель уровня квалификации военнослужащего. У ополченцев военной квалификации нет как явления. Командиры выборные, и после боев, наверное, будут перестановки. По сути, они равны между собой не по идейным соображениям, а по факту. Кто в итоге станет командовать, а кто подчиняться зависит не от прежних заслуг или знаний, которые не связаны с военным делом, а от личных качеств. Так что, давать им звания будет и бессмысленно и бесчестно. Ничто не должно препятствовать выдвижению лучших на новые должности. Вот когда жизнь расставит всех по своим местам и наладится система подготовки кадров, тогда и будет иметь смысл вводить звания.

— Что ж, звучит разумно, хотя и непривычно, знаете ли.

Мы проговорили допоздна, старик был радостно возбужден принципиально новым типом устава, который мне предстояло создать. Без него я бы не справился. Ведь устав, это не набор параграфов, это цельная система. Крауз брался такую систему создать. Большую часть мы решили просто перенять у армейского устава. Если говорить точно, то у армии мы позаимствовали все, касающееся практической деятельности: устав караульной службы, боевой устав и пр. Настоящая работа шла над уставом внутренней службы.

— Ну что же, теперь более-менее понятно, что у нас должно получиться. Весьма занятная вещь, однако, обещает получиться. Есть некоторое сходство с французской армией времен Первой республики, но все же совершенно новый устав! Так чем вы думаете его начать?

— Как чем? Первым пунктом! — я поднял глаза к потолку и процитировал навечно врезавшееся в память. — Боец Красной Гвардии должен стойко переносить все тяготы и лишения военной службы.

— Прекрасное начало! — похвалил Павел Оттович и потер ладошки.

Я еще много раз заходил к нему и один и с инструкторами и с ребятами из партячейки, утрясая детали, а через три недели Устав Красной Гвардии был отпечатан тиражом в сто экземпляров и роздан в роты. Результат не замедлил проявиться – примерно десятая часть ополченцев тихо или со скандалом покинули наши ряды. Ну да это никого не удивило, текучка и так была страшной.

Многим надоедала однообразная отработка стандартных приемов. Ротные занятия по тактике несколько улучшили ситуацию, особенно появление первых бронеавтомобилей. Тогда довольно много ранее ушедших вернулись в строй. Хорошо еще, что и инструкторы-фронтовики и имеющиеся среди рабочих ветераны японской войны единодушно утверждали необходимость занятий и смеялись над заявлениями молодежи, о том, что они уже всему научились. Ну а окончательно закрепило личный состав только довольствие. Правда, действенным рычагом это было только на молодежь и чернорабочих. Квалифицированные мастера зарабатывали неплохо и в пайке не нуждались.

Но это все было позже, а утром второго апреля меня разбудил Фридман и с потерянным видом сообщил: "Представляешь, Шурканов провокатором оказался".

Я с удовольствием рассматривал результаты работы техштаба. Вроде и недолго служба работала, а результаты были значительными. Собственно почти все представленные достижения были и раньше, но пока не навели порядок, их не было видно. Народ у нас, как известно, изобретательный и стоит только проявить к его творчеству интерес, начинает просто фонтанировать идеями. Одним из важнейших достижений штаба было внесение ясности, куда с этими идеями обращаться. В частности завершился первый этап гранатометной эпопеи. Было отобрано два варианта оружия.

Один вполне себе классический – все тот же гранатомет Дьяконова, только снабженный своей затворной частью и крепящийся к цевью снизу. Собственно, абсолютное большинство предложенных конструкций и были вариациями этой, разве что делались они в основном на базе охотничьего ружья. Ну а мы, посовещавшись, решили, что унификация боеприпасов важнее экономии винтовочных патронов за счет охотничьих.

Наиболее профессиональная разработка вышла у Сыпченко. Он свой гранатомет сделал под оригинальный боеприпас, на базе 37-мм снаряда от пятистволки Гочкиса. Переделка была минимальной, укорачивали гильзу, уменьшали заряд пороха, а у снаряда меняли взрыватель. Взрыватель был просто образцом гениальной простоты! Собственно это была деревянная пробка с большим гвоздем. При ударе торчащий спереди гвоздь ударялся острым концом в капсюль и происходил взрыв. Правда, он не срабатывал при попадании в воду или если снаряд попадал по касательной, но это уже мелочи. Часть снарядов удалось переснарядить тротилом из четырех двенадцатидюймовых снарядов, презентованных нам морячками. Можно было и больше, но были опасения, что слишком мощный заряд достанет и самого гранатометчика.

Сам гранатомет был похож на ГП из будущего. Ну а как ему не быть похожим, если способ заряжания Сыпченко подсказал я. Отличался он от оружия будущего он только размерами и весом. Весил он, по словам изобретателя, почти два фунта, что мне ни о чем не говорило. Взвесил руками, получалось меньше килограмма, семьсот-восемьсот грамм примерно.

Также оба варианта существовали в отдельном состоянии. Тут уже царило разнообразие. Особенно меня удивил револьверный пятизарядный гранатомет, сварганенный одним из товарищей Сыпченко! Монстр был жуткий, но, увы, с ручной перезарядкой. Провернуть тяжеленный барабан обычным для револьверов способом, то есть выборкой хода спускового крючка, было просто не по силам нормальному человеку. Поэтому поворот осуществлялся специальным рычагом сбоку, заодно взводя курок. Самое забавное, что изначально, это чудовище пытались подвесить к карабину, но подержав изделие в руках, передумали.

Разнообразным был и боеприпас. Поскольку самих гранат Дьяконова у нас практически не было, то народ развернулся во всю мощь своей фантазии. Где-то наладили, а точнее нарастили выпуск гранат, откладывая неучтенную продукцию в запасы, где-то пытались изобрести свои варианты. Был даже вариант снаряда из папье-маше, начиненного металлическими обрезками. Сперва, думали эту идею прикрыть, но потом задумались. В городе ведь вполне можно обеспечить подходящие условия хранения, а наделать таких можно где угодно и сколько угодно. В итоге решили оставить как мобилизационный вариант, даже товарищам в других городах разослали описание.

Занятно, что об этих экспериментах не знал только ленивый, но реакции властей не было никакой. Как я узнал позднее, успокоили правительство военные. Собственно от них эта информация к властям и попала в виде анекдота. Не восприняли армейцы эти работы всерьез, а остальные доверились их мнению.

Возбудились представители армии по совершенно другому поводу. Когда выборжцы успешно установили бронекорпус "Шеффилда" на "Квад", я примчался на испытания. Уж больно интересно было посмотреть на полноприводную машину начала автомобильной эры. Зрелище оказалось не просто интересным, а шокирующим. Подвеска "Квада", представляла из себя, отзеркаленный передний привод. Так что у него все колеса были не только ведущими, но и поворотными. Это было настолько неожиданно для меня, что при первом повороте машины, я чуть не закричал, что задние колеса сломались, но к счастью, не успел. Броневичок успешно крутился, выписывая зигзаги по полигону, преодолевал неровности, а я все продолжал изумленно смотреть на поворачивающиеся все разом колеса. Водитель, между тем, так уверовал во всепроходимость своей машины, что решительно влетел в грязь, где и застрял.

Убедившись, что сам он выбраться не может, наблюдавший за испытаниями народ навалился толпой и вытолкал застрявшего, на твердую землю. Я ходил вокруг, разглядывая колеса и слушая вполуха обсуждение результатов испытания.

— Сергей Алексеевич, а ты что думаешь? — спросил меня Чугурин.

— А? — не сразу понял я, о чем речь. — Ты о непролазности грязи? Ну, так с такими колесами, любая грязь непролазна. Надо колеса пошире и протектор повыше, тогда проходимость существенно выше получится.

— Новые колеса обдумать надо как следует, обсчитать… Кому поручим? — сразу перешел на деловой тон Чугурин.

— Ну, насчет разработки не волнуйся. Знаю я одно место, Иван, где этим с удовольствием займутся, — я поискал глазами своего однокурсника Иволгина и закономерно обнаружил его наполовину торчащим из внутренностей бронеавтомобиля. — Анатолий! Вылезай оттуда, вопрос к тебе есть.

— Замечательная машина получилась! — радостно заявил Толик, подбежав к нам. — Я заметил, вы и каркас деревянный заменили на железный?

— Заменили, — кивнул Чугурин. — Повозиться пришлось немало, но так оно спокойней будет. Вы лучше про колеса скажите.

— А что колеса? — Иволгин удивленно оглянулся на бронеавтомобиль.

Я пересказал ему наш разговор.

— Как думаешь, Толя, в школьной мастерской смогут сделать образцы новых колес?

— Конечно, смогут! — Толя был заметно возбужден. — Я сам расчетами займусь.

— Лучше пусть расчетами займутся профессионалы, а ты нам тут нужнее. Хотя пинать в зад этих теоретиков для ускорения надо, конечно. О! Надо еще резину проволокой армировать.

Вопреки моим ожиданиям работы много времени не заняли. Уже через две недели мы провели повторные испытания, и результаты вызвали бурный восторг всех собравшихся. Собравшихся было довольно много. Кроме выборжцев и представителей ополчения, прибыло множество причастных и не очень причастных к работе над колесами сотрудников и выпускников Школы. Тогда я не придал этой делегации значения, о секретности все равно можно было не вспоминать, а последствия были значительными. Кто доложил о результатах испытаний, ставшему недавно главнокомандующим Алексееву, я так и не выяснил. Сам же Алексеев почему-то решил, что колеса мы разрабатывали не для себя, а для всей армии. Видимо, его к этому выводу подтолкнуло количество образцов. Ну, а как их могло быть меньше, если автопарк наш был собран по всему городу и в нем были представлены почти все имеющиеся в стране модели грузовиков. Так что мы просто грубо поделили все разнообразие колес на три типоразмера, а узлы крепления шли отдельной строкой.

В итоге меня опять вызвал Львов, и, представив военному и морскому министру Гучкову, долго хвалил за патриотический порыв. Я только к середине разговора понял, что речь идет о колесах, а до того тупо хлопал глазами и недоумевал.

Мне и еще нескольким сотрудникам Школы выписали премии, кому-то вроде, даже очередное звание дали. На заводы поступил армейский заказ на новые колеса. Мы этим, конечно, нагло воспользовались. К лету все наши машины были переобуты.

Впрочем, не все проекты заканчивались удачно. Моя мечта о бронепоезде была безжалостно убита железнодорожниками. Они вообще держались наособицу. Такая же кастовость, как и у флотских, только флотские жили в своем отдельном мире, а от железных дорог в стране зависели все. В девятьсот пятом, говорят, когда они к всероссийской стачке присоединились, страна встала намертво. Так что, чувством своей значимости паровозники просто переполнены. В общем, не дали они мне платформ и даже говорить об этом отказались. Так что затаил я на них обиду почти детскую. Ведь так все хорошо складывалось. Моряки рассказали мне об устаревших и снятых с кораблей при модернизации пушках. Инженер рассчитал нагрузки и гарантировал возможность круговой стрельбы с платформы как минимум шестидюймовок, под ограниченными углами и восьмидюймовок. Все радужные перспективы разбились о жлобство железнодорожников. Главное, что даже причин не приводили. Просто заявляли, что нету, и ухмылялись. Можно было, конечно, взять силой, но тогда мы бы не смогли никуда этот бронепоезд вывести. Нас бы просто не пропустили. Без постоянной на каждой станции водой, загрузки углем и прочих неведомых мне нюансов, ездить по железке было невозможно. Да и власть такой наглости не поймет. В феврале, пока пыль не улеглась, еще куда ни шло, а сейчас уже наглеть чревато. В общем, отдал свои наброски армейцам, у них возможностей больше. Думаю, ухватятся. Бронепоезда еще с англо-бурской применяют, тут ничего нового нет, а вот о том, что есть приличное количество практически бесхозных пушек довольно приличного для суши калибра, в Генштабе не знали. Да и не полноценный бронепоезд предлагал я, а просто поезд артподдержки. С установкой тяжелых орудий возни много, а тут кинул рельсы по облегченному варианту, то есть без насыпи, вдоль линии фронта на угрожаемых участках и можно оперативно концентрировать огневую мощь. Алексеев не дурак, должен ухватиться.

Впрочем, вся эта суета, хоть и была важной, но по сравнению с политическими событиями казалось пустяками.

Третьего апреля меня дернули к Финляндскому вокзалу. Причем дернули не только меня, но Елина с его "Остинами" и солдат из гарнизона города. Солдат туда отправлял Петросовет, а вот Елина и меня – партячейка. Я, как обычно, был по уши в делах, так что даже не успел узнать, зачем мы туда едем. Понятно, что не воевать, а на мероприятие, раз остальное ополчение не тронули и патронами не загрузили. Да и вообще настроение у окружающих не то было, чтобы про бои думать. В общем, ехал я, сам точно не зная зачем, а причина оказалась весомой. В Петроград прибыл Ленин.

Петросовет организовал торжественную встречу, и все подходы к вокзалу оказались заняты. С трудом мы пробрались на площадь, и, припарковав елинские "Остины" как попало, пошли к перрону. Там мы столкнулись с представителями Петросовета. Одного из них, Скобелева, я уже знал, а второго опознал по газетным фотографиям. Это был Чхеидзе, председатель исполкома.

— Откуда бронеавтомобили? Кто приказал? — сходу набросился он на меня.

— Из гаража, тут рядом. Никто не приказывал, — с наивным спокойствием ответил я. — А что, они могут помешать мероприятию?

Чхеидзе хотел что-то сказать, уже сделал строгое лицо, но ему помешал паровозный свисток. Все разом оглянулись на подъезжающий поезд, и председатель, досадливо махнув на нас рукой, занял свое место.

Поезд медленно подкатил к перрону и остановился, выпустив напоследок облако пара, будто устало вздохнул: "всё-о-о-о-о-о". Оркестр грянул "Интернационал", шеренга солдат подравнялась, все уставились на дверь вагона, перед которым стояли петросоветовцы. Первым вышел проводник, оглянулся удивленно и поняв, что попал в эпицентр встречи, шустро спрятался обратно в вагон. Видно, бедняга не подозревал, что в его вагоне едет столь важная персона. Следом за ним в вагон заскочил, какой шустрый молодой человек, и после некоторой заминки, появился, наконец, Ильич. Он нервно оглянулся и шагнул на перрон. Тут же навстречу ему шагнули представители Петросовета, и Чхеидзе толкнул небольшую приветственную речь, в которой выразил надежду на "сплочение всех сил демократии для защиты революции от угроз изнутри и извне".

Впрочем, особого успеха речь не имела. Ленин ответил как-то невнятно и направился к выходу с вокзала. Стало очевидно, что торжественная встреча ему то ли не понравилась, то ли старый подпольщик оказался просто не готов морально к подобным мероприятиям. Чхеидзе со Скобелевым растерянно смотрели ему вслед, а товарищи из партячейки уже обступили своего вождя со всех сторон и активно вводили в курс дел прямо на ходу. Дорога от перрона до площади была короткой, только зал перейти, но Ленину хватило, чтобы выработать линию поведения.

— Нужно выступить перед собравшимися, — бросил он, выскочив на ступени перед дверьми вокзала.

Все сразу стали оглядываться, и кто-то невидимый мне из-за чужих спин ткнул рукой в сторону ближайшего "Остина". Кучка большевиков стремительно направилась к нему, и вскоре Ленин уже карабкался на крышу машины. Историчность момента ударила мне по мозгам. Ведь ожидал этого, знал, что так будет, привык уже, что нахожусь в прошлом, а вот теперь стоял и завороженно смотрел, как будущий пока вождь мирового пролетариата, утвердившись на крыше Остина, обводит взглядом толпу. Наверное, вот так образами и откладывается в нас история. По крайней мере, меня только теперь настигло осознание, что все произошедшее со мной по-настоящему. Революция настоящая и Ленин настоящий и все остальные, включая неизвестно где находящихся и неизвестно, чем занятых сейчас моих предков.

Толпа, между тем, заметила Ильича и по ней прокатилась волна легкого возбуждения. Вообще, народ по большей части понятия не имел, кого встречают. Все-таки, революционеры не были до сих пор публичными людьми и широкие массы их не знали. Выход Ленина с вокзала толпа как-то прозевала, уж больно скомканный он получился, а теперь все пытались выяснить друг у друга тот ли это человек или еще нет. То что, что столь пышно встречаемый человек, большой герой революции всем было понятно, оставалось выяснить, кто это, чтобы начать восхищаться и уважать.

— Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! — начал Ленин и толпа мгновенно смолкла, приготовившись внимать мудрости нового, пока не известного большинству героя и мудрого вождя.

Я же продолжал пребывать в прострации и самым идиотским образом ждал, когда же, наконец, Ильич вытянет одну руку в светлое будущее, а другой ухватится за свое пальто, чтобы стать похожим на памятник, который тут, чуть ближе к Неве будет стоять в будущем. Так я всю речь мимо ушей и пропустил. Спохватился только, когда прозвучало историческое "Да здравствует всемирная социалистическая революция!" Странно, а я помнил, только про социалистическую и совсем ничего про всемирную.

Ленин слез на землю и пошел к поданному автомобилю. Толпа прореагировала как-то непонятно. Одни кричали "ура", другие чему-то возмущались, третьи просто недоуменно оглядывались и спрашивали окружающих: "Все, что ли? И чего собирались?". Ну а мы с Елиным просто уселись в "Остины" и покатили следом за главным большевиком к дворцу Кшесинской. Там Елин, поговорив с кем-то из товарищей, снова запрыгнул в свой уже исторический бронеавтомобиль и укатил в гараж вместе со всеми остальными машинами отряда. Я же зашел во дворец и, выбрав кресло поудобней, надвинул фуражку на глаза и погрузился в размышления. Ленин человек серьезный, иначе не стал бы вождем, а значит, первым делом станет разбираться в текущем положении дел. Тем более, что он только что жестко отмежевался от верхушки Петросовета. В процессе разбирательства желание поговорить со мной, должно возникнуть неизбежно. Так что сейчас я делал вид, что дремлю, а сам прокачивал ситуацию.

Что у нас получается? Ленин встал в оппозицию к Петросовету и уж конечно встанет в еще более жесткую оппозицию к временным. Ополчение внепартийное и зависит от снабжения как Петросовета, так и армии, которая подчиняется Временному правительству. По крайней мере, без их помощи дальнейшее развитие ополчения невозможно. С одной стороны, жесткая позиция Ленина может вызвать желание прикрыть ополчение. На всякий случай. С другой стороны, ополчение – не личная гвардия Ленина, а многие партии придерживаются если не совсем провластной позиции "война до победного конца", то уж точно далеки от радикальных лозунгов Ильича. Даже среди большевиков многие явно шокированы его напором и радикализмом. К тому же есть договоренность об отправке на фронт отряда. Так что вопрос об ополчении становится спорным, но крайне важным. Пожалуй, последней каплей, которая может утопить ополчение станет мое кандидатство в партии большевиков. Значит надо его поставить под вопрос в глазах властей, но не в глазах ополченцев и партячейки. И как это сделать? Вопрос, однако.

— Товарищ Волков! — чья-то рука тряхнула мое плечо, и я, сдвинув фуражку на положенное место, посмотрел на собеседника. — Это очень удачно, что вы здесь. Пойдемте, с вами хочет поговорить товарищ Ленин.

Сопровождающий постучал было в дверь кабинета, но я, рассудив, что времени у вождя мало, а дел много, просто открыл ее и вошел решительным шагом. Сотрудник проводил меня изумленным взглядом и, оглянувшись на Ленина, закрыл дверь снаружи. Сам Ильич, что-то строчивший до того, поднял голову и, прищурившись, посмотрел на меня. Я почему-то сразу подумал, что знаменитый ленинский прищур обыкновенная близорукость.

— Товарищ Волков? — требовательно спросил вождь.

— Да.

— Прекрасно! — Ленин стремительно вышел из-за стола, пожал мне руку и указав на стул, так же стремительно вернулся на место. — Мне о вас много рассказывали, но я так и не смог до конца понять вашу позицию. Кроме того, я хочу узнать ваше мнение о готовности Красной Гвардии к вооруженной борьбе.

— Начну со второго вопроса, если вы не против. Боеготовность пока низкая с технической точки зрения. С идеологической ситуация с одной стороны лучше, но с другой политическая неоднородность дружин сильно ограничивает их применяемость. Кроме того, надо учесть сильную зависимость боеготовности от армейской помощи. Мы зависим не только от снабжения, но и кадрово. Пока не закончится обучение и срабатывание подразделений о боеготовности говорить не приходиться. Толпа с оружием еще не войско, армейские части при желании разгромят и разоружат их за сутки, не более. Я лично настаиваю, что до появления ядра с реальным опытом боевых действий, Красная Гвардия реальной силой не является.

— Вы сказали, что армия может разгромить рабочие отряды при желании. Это желание есть?

— В настоящий момент широкие массы несколько ослеплены восторженностью и не видят проблем в неизбежных в будущем разногласиях. Временное правительство и Петросовет получили колоссальный кредит доверия и пока что его не израсходовали. Кроме того, нынешние власти активно пытаются приватизировать революцию, а значит, всех своих противников будут объявлять либо контрреволюционерами, либо, если такой ярлык не удастся навесить, германскими агентами. Пока власти не потеряли доверия масс, это может сработать. Особенно, если поработают грамотные агитаторы, такие среди эсеров и меньшевиков есть. Скажут солдатам, что в тылу окопались предатели, готовящиеся поднять мятеж, ударить России и революции в спину… ну и так далее, — я неопределенно поводил рукой в воздухе, показывая, что напридумывать можно много. — Солдаты ограничены в доступе к информации и их легко запутать. Другое дело если Красная Гвардия примет в боях хотя бы символическое участие. Тогда мы не просто получим опыт и обретем боевую устойчивость, но станем для фронтовиков своими. С этих позиций мы сможем критиковать и армейское командование и правительство, и они не смогут заткнуть нам рот фразой "а кто ты такой, чтобы судить нас, сражающихся за Отечество".

Ленин нервно побарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное.

— Вы сказали, что опасные для нас агитаторы есть среди меньшевиков и эсеров. Вы полагаете их нашими противниками?

— Меньшевики – однозначно противники, среди эсеров мнения сильно расходятся. В любом случае, их верхушка, получившая власть сейчас, видит в нас конкурентов. Когда убедятся, что за нами готовы пойти широкие народные массы, сочтут опасными конкурентами и постараются избавиться. Руководство эсеров, на мой взгляд, делает ставку на врастание в структуры власти с постепенным вытеснением нынешних, откровенно слабых министров. Однако с силами, представляемыми этими министрами, эсеры ссориться не хотят. Я не думаю, что они достигнут лучшей политической конфигурации, чем сейчас. Развитие революции в пользу более широких масс народа просто не оставит им места. Ну, как-то так. Я пока не сильно разбираюсь в политических играх.

— Однако, при этом вы делаете весьма смелое заявление, отказывая руководству эсеров в стремлении работать на благо широких масс?

— Делаю, так как это не политика, а психология. Руководство эсеров выросло из террористов. Они привыкли решать кто нынче враг народа в крайне узком кругу, а то и вовсе личным решением. Точно так же они хотят решать и какое будущее для народа лучше. Ребята просто не привыкли интересоваться мнением кого-либо.

Ленин чуть заметно поморщился при слове "ребята", но кивнул моим рассуждениям.

— Скажите, товарищ Волков, вы как кандидат в партию большевиков готовы пойти на обострение политической борьбы?

— Я решил вступить в партию, потому что разделяю ее цели. Разногласия в путях достижения возможны, конечно, но если решение принято, то надо его исполнять. Я лично считаю, что окончания превращения Красной Гвардии в реальную военную силу, поддерживающую нашу линию, столкновений надо избегать. Поскольку этот процесс сильно зависит от помощи армии, то стоит избегать и обострений, которые могут вызвать потерю этой помощи.

При этом, Владимир Ильич, я полностью осознаю политическую невозможность двойной игры при работе с массами. Единственный выход из этой ловушки я вижу в многопартийном характере ополчения. Надо не просто завоевывать умы бойцов, но и не дать властям догадаться, что Красная Гвардия превращается в большевистскую или коалиционную, но леворадикальную армию. Решительно и открыто опереться на нее можно будет только после возвращения с фронта боевого ядра. Тогда мы будем опираться не на аморфную массу идейно накаленных, но слабых в бою рабочих, а на настоящую силу с репутацией.

Ленин задал мне еще несколько уточняющих вопросов, но уже без огонька. Похоже, главное он для себя уяснил. В конце этого опроса он попросил меня пока не афишировать ни содержание разговора, ни мое отношения к его тезисам.

— Каким тезисам? — удивился я.

— Скоро узнаете, — лукаво улыбнулся вождь.

"Блин, прямо как в кино советском. Весь такой добродушный, умный и задорный дедушка Ленин", — подумал я. Ильич смотрел на меня и в глазах его плясали чертики. Вождь явно задумал что-то крайне хитрое и многообещающее.

Анонсированные тезисы я услышал на следующий день. Ленин их зачитал прямо с балкона дворца. Я в прошлой жизни что-то краем уха слышал о речи вождя с балкона, подозреваю, что это была именно она. Особого успеха она не имела. Нет, успех был, собравшиеся внизу люди выкрикивали что-то в поддержку, но после февраля подобная картина для Питера была обыденностью. Видал я и больший успех за эти дни. Тут же явно были и не согласные и не понявшие и просто не расслышавшие. Тем более, что Ленин и громкостью голоса и четкостью дикции не отличался.

Продолжение следует…

Content

Шилкин Владимир Ветер истории

Ветер истории