Сара Блейк

Строгановы. Самые богатые в России

«Отечеству принесу богатство, себе оставлю имя».

Глава 1

Ханский мурза

Великий день сегодня в Москве. Княжеские палаты ждут возвращения великого князя Дмитрия Ивановича с его крестным сыном Спиридоном. Кипят котлы на поварне, краснощекие девки вбивают крепкими руками тесто на пироги, раскладывают по блюдам запеченных осетров и лебедей. Стучат, стучат ножи, режется капуста и брюква. Звенит венецианское стекло – разливаются по богатым бутылям медовуха и наливки.

– Ах ты, олух царя небесного, – слышится могучий мужской голос, потом раздается звук увесистого подзатыльника и из двери черного хода вылетает курносый парнишка лет десяти, смачно потирающий гудящий затылок. За какое шкодство получил он его так и останется для истории тайной. История, и здесь она уже, как нечто огромное, великое и необъятное, пишущееся с заглавной буквы избрала главным героем сего дня ханского мурзу, татарское имя коего в свои свитки она не внесла. Крещеный нынче при большом скоплении народа великомудрый мурза, сын татарского хана, стал именоваться Спиридоном, а в крестных у него теперь значился сам великий князь Дмитрий Иванович Донской.

Как же такое могло случиться, что ханский сын решил сменить исконную веру? Посланный татарским ханом на службу к князю московскому был человеком умным, образованным. Прожив не один год на российской земле, выучив язык, приняв традиции и обычаи русского народа, татарский сын решился сменить веру. Событие сие для того времени было, скажем прямо, неординарное.

Вот почему так суетилась челядь, почему накрывались столы, притом, не только в палатах княжеских, но и во дворе. Князь Дмитрий Иванович – душой широк, посему гуляй честной люд московский, поднимай чарку за ради Христа, дела его благие.

Звонят колокола радостным перезвоном, окрестный люд крестится и бьет земные поклоны. Солнце и то решило поучаствовать в сем благом деле – вышло из-за туч во всем своем великолепии, осветило пышные шапки снега на ветвях берез, засверкали маковки церквей. И вот на княжеский двор ступает праздничная процессия. Великий Князь Московский Дмитрий Иванович вышел вперед, громко и ясно зазвучал его голос:

– Ныне обращен в нашу веру христианскую друг мой, с сего дня крещеный именем Спиридон. Великая радость от того у меня на сердце. Вижу я, что вера наша близка становится людям разумным. Празднуй, люд московский, вместе со мной!

В радостных криках потонул его голос. Выкатили на княжий двор бочки медовухи, полилось рекой жаркое летнее вино, пахнущее лугами.

А тот, в честь кого и устроен пир, стоит скромно рядом с князем. Нет на лице его ни гордости, ни бахвальства.

Много ночей в размышлениях провел ханский сын, вспоминая с каким сердцем ехал он в землю московскую, не предполагая, что вот так распорядится судьба. Покидая родной дом по велению отца, не думал мурза, что придется задержаться ему в Княжестве Московском ни один год. Вот уже со смехом вспоминал он, как пережил первую зиму, как дивился на пышный белый снег, как мерзли на холодном ветру щеки. Как учил он речь русскую, чтобы свободно изъясняться с князем и его приближенными. И вот теперь выступил он вперед. Отвесил земной поклон по русскому обычаю.

– Благодарствую, отец мой нареченный, – сказал он с мягким акцентом.

Одобрительно загудела толпа, приняла иноземца. Теперь он – единоверец, а это много, ох как много, значит!

Ох, и славный то был пир! Сколько прожил на русской земле Спиридон, а не уставал удивляться мастерству стряпух. Ведь только пирогов одних на столе десять видов: и мясные, и рыбные, и сладкие, и с припеком, глухие и расстегаи. Запеченные осетры в окружении налимьей печенки, белорыбица, стерлядки, фазаны искусно приправленные заморскими специями, зайцы рассольные и сковородные, лебеди запеченные и опять облаченные в белоснежное оперение, хороводы рябчиков, моченые репа и капуста, мороженая клюква и медовое вино двадцати сортов.

– Люб ты мне, Спиридонушка, – князь Дмитрий Иванович крепко обнял крестника. Голос у князя был уже порядком захмелевшим. – А вот скажи ты мне, как же ты не побоялся шаг то такой совершить? – И пристально посмотрел на Спиридона. И в серых глазах его читалось уважение и восхищение поступком.

– Я так думаю, что на все божья воля, – ответил смиренно Спиридон. – Господь сам рассудил так, чтобы я в земле русской пожил, увидел благолепие церквей, услышал голос молитвы, принял в сердце его законы.

И хоть речь татарина резала слух своим вражьим акцентом, но слова-то были очень правильными! Понимал князь Дмирий Иванович, что ханский сын, перейдя в веру православную, укрепил такое еще шаткое положение обескровленного государства Московского. Мог ли подумать сам мурза, что его родной сын отречется от веры родной и примет христианство?..

Ох, как будет он гневаться, когда узнает, ох как будет!!!

Ну а пока гудят гусли звончатые, скачут скоморохи в длиннополых кафтанах, радуется князь Киевский, а когда сердце наполняет счастье и радость, то и дышится легче и песня льется звонкая.

Прошла снежная зима. Укрепилась вера в сердце Спиридона. Вместе с князем стоял он в церкви на службе, вместе с князем решал дела государственные. А Москва уже жила своим привычным распорядком. Строились Симонов и Андроников монастыри, в слободах стучали-звенели кузнечные молоты, торговый люд кричал, бился о заклад. Все текло своим чередом.

Спиридон жил в палатах княжеских вместе с двенадцатью детьми отца своего крестного. Больше всего сошелся он со старшими – Василием и Юрием. Мать их, княгиня Евдокия, женщина умная да прозорливая, общению не препятствовала.

– Вижу я, брат, что ты задумчив стал, – обратился как-то к Спиридону Василий. Тот стоял у окна, выходившего на княжий двор.

– Да нет, показалось тебе, – с напускной небрежностью ответил тот.

Василий заглянул брату через плечо, через двор шла в окружении сестер и мамок старшая дочь дядьки Симеона, Мария, славившаяся красотой и острым умом.

– Так вот оно что, показалось, – усмехнулся в усы Василий, но вида не подал.

Через несколько дней в дальних палатах состоялся серьезный разговор княжича Василия с князем Дмитрием Ивановичем.

Спиридон не находил себе места, точнее место имелось, сидел он в своей опочивальне, а вот сердце было не на месте. Противоречивые чувства терзали его. Имя одному из них было любовь, а если точнее то Мария. Давно приглянулась ему эта русоволосая статная девушка, голос ее звонкий услаждал слух, а глаза, какие глаза! Серые, с поволокой… Спиридон вздохнул и с силой ударил кулаком по дубовому деревянному столу. Дерево жалобно зазвенело в ответ, мол, чем я то провинилось?

Виноватить надо было себя. Что жизнь складывается по одному Господу известным правилам. И почему милосердный Бог, которому он поклялся в верности, отступившись от своей веры, опять испытывает его? Спиридон на секунду закрыл глаза. И отчего-то запахло раскаленной степью, горькой полынью, послышался стук лошадиных копыт. Он резко мотнул головой, чтобы видение исчезло и не травило душу. Слишком много переживаний сердце его не выдержит…

– А что, друг мой Спиридон, не поохотиться ли нам? – предложил князь.

– Отчего же, можно и поохотиться, – улыбнулся Спиридон. – Только ты же знаешь, что я первый с добычей буду.

– Да ты, я смотрю, нарываешься! – хлопнул по спине крестника князь.

– Я? – притворно удивился Спиридон, а в глазах его плясали огоньки смеха. – Мне совесть не дозволяет!

– Так и быть, первым подстрелишь зайца – выполню любое твое желание! Князь я или не князь?

Летит под всадником буланый конь, летит как птица, а всадник то и не шелохнется. Сидит, словно слился с конем в единое целое, держит лук наготове. Натянул поводья, остановился. Тонко запела тетива, по ровной невидимой дорожке полетела стрела. Вот он, заяц, даром что быстроногий, не ушел! Схватил всадник жертву за уши и галопом полетел назад.

– Ну что, княже? Кто первый с добычей оказался? – торжествующе спросил Спридон.

– Неужто заяц попался? – удивился Дмирий Иванович.

– По другому и быть не могло! – радостно рассмеялся Спиридон, показав всем лопоухую жертву.

– Тогда, проси чего хочешь!

На секунду замешкался крестник, но потом собрался с духом и молвил:

– Отдай за меня племянницу твою, княгиню Марию Симеоновну! – выпалил он.

Пристально посмотрел князь на крестника, усмехнулся в усы. А тот сидит – ни жив – ни мертв, сам не поймет, как такое попросить решился. Ну, уж назад дороги нет, слово – не воробей…

– Так тому и бывать, – вымолвил князь. – Раз обещал, значит – исполню, и отправил за плечо лук, который за всю охоту он так ни разу и не натянул.

Глава 2

Спиридон Строганов – заживо изрубленный за Христа

Свадьбу играли по осени, следуя обычаям предков. Сватом был сам князь Дмитрий, а как же иначе в таком то деле? Симеон рад был породниться с любимцем великокняжеским, а что касаемо Марии Симеоновны, так ее мнения и не спрашивали. Когда по свадебному обычаю сваты в белых перевезях вошли в их дом, девушка забилась в слезах у себя в горнице. И пока по честному обряду сваты кланялись в пол и торговали невесту, Мария рыдала, оплакивая свою будущую, как она считала, несчастливую замужнюю жизнь. За три дня до этого состоялся тяжелый разговор с отцом, который объявил, что Князь Московский Дмитрий Иванович хочет выдать ее за крестника своего Спиридона.

– За басурманинина!.. – ахнула мать, вплеснув руками.

– За крестника князя! – гаркнул отец. – Думай, что говоришь, дура! Синяя жилка запульсировала на виске. Симеон был скор на жесткое слово, а на дело ее скорее. – И не вздумай тут мне что учинить, – грозно обратился он к дочери.

Отец прекрасно понимал, что отказать в сватовстве он просто не имеет права. Чревато это было самыми непредсказуемыми последствиями. Мария тихо глотала слезы. А в голове не было ни одной мысли, словно опустошили ее разом, высосали все чувства и желания.

И вот она уже в свадебном дорогом уборе, расшитом жемчугами, сидит рядом с женихом на меховых шкурах, Богоматерь печальными глазами следит за сим действом из красного угла, а Николай Чудотворец осеняет их тихим крестным знамением. Свахи под протяжные песни чешут головы будущим мужу и жене гребнями, смоченными в крепком меде. Спиридон глаз не сводит со своей будущей жены, а Мария – словно превратилась в тряпичную куклу, которых в бесчисленном множестве делала ей мамушка. В сердце ее – одна тоска и отчаяние. Осыпают молодых зерном, хмелем, золотой монетой, чтобы богатство в доме водилось, чтобы детки родились, чтобы жизнь была медовая и сладкая. Расчесали Марию, сняли венец с головы – символ девичества, скрутили волосы, водрузили на голову кику, накрыли легким покрывалом.

Выпили гости за здоровье молодых, сменилось три вида блюд за столом. Сваха Егоровна с поклоном попросила благословения везти молодых в церковь. Встают гости, смотрит Мария – в руках у матери с отцом образа, благословляют ее… И опять сердце зашлось в немых рыданиях. Даже посмотреть сил нет на мужа будущего, на татарина отвратного!

А в церкви стало и того хуже. Когда три раза обошли они около аналоя, поняла Мария, что жизнь ее кончена, что нет пути назад. Закапали тихо слезы из их глаз. Словно и не плакала она все эти дни, полились ручьями, откуда только взялись?..

Поклонились новобрачные священнику, вышли из церкви. Солнце осветило молодых, улыбается Спиридон, мрачнее грузовой тучи – Мария. При всем честном народе вышел ее отец, ударил плетью, призывая слушаться мужа, быть ему покорной во всем, и отдал плеть Спиридону.

Едет свадебный поезд к палатам великокняжеским, звенят колокольчики, заливаются задорным голосом бубенцы. Молодых везут. С иконой Христа Спасителя встречает Спиридона и Марию сам князь Дмитрий Иванович, жена его Евдокия – с хлебом-солью.

Поклонились молодые трижды в ноги названым родителям, разломила каравай над ними княгиня Евдокия на две половинки. Все, началась у молодых замужняя жизнь.

Казалось, пировала вся честная Москва. Выкатывались бочки с медовухой на княжий двор, угощался люд калачами, пирогами, дичью, пели заздравные песни молодым. А в палатах княжеских на пиру свадебном всем было радостно, кроме жены венчанной Марии.

И вот принесли жаркое и калачи. Поняла жена молодая, что поведут их в сенник. Там уже было готово ложе, чтобы принять молодых. По стенам стояли иконы, в каждом углу на воткнутой стреле висела шкурка соболя, а на лавках стояли сосуды с медом. Брачная постель была разбита на двадцати одном снопе. Все, все надо учесть, чтобы жизнь молодых была светлой, дружной, богатой. Взяли за руки Марию, вывели из-за стола.

– Вот что, дочь моя, – молвил князь Дмирий Иванович. – Слушай меня, да не ослушайся. Жена ты теперь сыну моему крестному, в нашу веру вступившему, согласно воле сердца и разума. Жить тебе с ним в супружестве должно благочинно и смерено. Слушайся его, да сама советом помогай.

Опустила голову Мария в знак согласия. А что еще могла она сделать? Гудит за стеной люд московский, восхваляет князя великого многомудрого, славят молодых. А молодые сидят на брачном ложе в нерешительности. Вздохнул Спиридон, взял за руку жену венчанную.

– Знаю, не люб я тебе, – сказал он, и от непривычного говора вздрогнула девушка. – Одно тебе скажу, что никто мне кроме тебя не нужен. Милее жизни ты мне.

Медленно повернула она голову, чтобы в первый раз внимательно посмотреть на мужа, понять, что за человек он такой, кто отрекся от родителей и веры своей, кто многомудрыми речами заставил ценить и уважать себя князя Московского. Ничего не ответила она, понимая, что назад дороги нет, что ничего не поправишь и начала медленно снимать с себя уборы дорогие. Помутнело в глазах у Спиридона, кинулся он к жене и стал покрывать ее лицо поцелуями жаркими, срывать одежды с нее дорогие.

Тихо трещали свечи у икон, смотрели святые за сим действом – кто с печалью, а кто и с радостью. Ни слова не проронила Мария, лишь крепко губы искусала, до крови. А на утро вынесла сваха на всеобщее обозрение рубаху льняную со следами девства.

– Как он смел?! – кричал в бешенстве хан, а глаза его наливались кровью. – Как он только мог себе такое придумать?!

Хан буйствовал так, что досталось всем. В слуг летела посуда, крушилась мебель, а когда все же пришло осознание того, что сын его переменил веру и взял по русскому обычаю в жены княжескую племянницу, то решение родилось само собой – собрать лучших своих людей и отомстить за нанесенную кровную обиду.

– Князь! – в палаты к Дмитрию Ивановичу влетел запыхавшийся военный советник, – ханский отряд в двух часах от Москвы!

– Как?! – вскочил князь. – Как они посмели?! Труби сбор!

– Позволь, княже, – подал голос Спиридон, – с тобой отправиться. Я же знаю, что отряд здесь из-за меня.

Князь нахмурил брови, сжал кулаки, а секунду задумался.

– Что ж, едем, – просто сказал он.

И была сеча великая, яростно бились русские войны, храпели кони, крики боли, отчаяния, безудержной ярости перемежались звоном оружия. Облаченный кольчугу и доспехи, сражался с когда-то своими кровными родичами Спиридон. За что бился он? За веру христиан-кую, за власть, за себя и жену на сносях? Не сохранили летописи этого. Известно только следующее, битва была жестокая, татары потеряли почти всех своих воинов, но захватили в плен того, за кем и был выслан этот отряд. Раненого, избного, связанного вернули в когда-то родной ханский дворец.

На коленях стоял он перед отцом, связанные за спиной руки нещадно болели, хан долго молчал. Потом выгнал всех луг и советников. Они остались один: а один.

– Я надеюсь, ты не забыл родной язык? – тихо спросил хан.

– Нет… отец…

– Тогда объясни мне, зачем ты это сделал? Это была хитрая уловка, чтобы усыпить внимание князя и втереться ему в доверие? – с надеждой в голосе спросил еще минуту назад грозный правитель, а сейчас терявшийся в догадках отец. – Скажи, что это так, отрекись принародно от принятой веры. Я смогу все объяснить, ты снова станешь моим любимым сыном!

В глазах хана горел огонек надежды, ему так хотелось, чтобы все было именно так, как решил, придумал он! Но нет, помотал головой сын.

– Я не отрекусь от Христа, – тихо сказал он, понимая, что это конец. – Он заповедовал любить ближнего своего.

– Стража! – не своим от ярости голосом заорал хан. – Взять этого пса нечестивого, снять с него живого плоть, изрубить и разбросать по степи! Знать больше о нем ничего не желаю!

Спустя два месяца после этой лютой казни у Марии Симеоновны родился сынок, окрестили которого Кузьмой, а прозвище ему дали – «Строганов», чтобы помнил он отца своего, принявшего смерть мученическую за веру христианскую, с которого живьем сострогали плоть.

Глава 3

Лука Строганов – бесстрашие в крови

Победа великого князя Дмитрия Ивановича сильно попортила кровь татарам, но нападать они все же не перестали. Мелкими отрядами налетали они на деревни, осаждали города. Великая беда случилась под Суздалем в июле 1446 года, когда великий князь Василий Темный и брат его двоюродный Михаил Вирейский были взяты в плен. Казанское войско одолело русских воинов.

Который день заседали бояре в палатах княжеских, судили, рядили как быть? Выкуп за князя Василия был положен не малый, аж в 20 тысяч рублей! А казна-то княжеская пуста! Никакие подати не помогут. Обескровлена земля русская войнами, набегами татар, междоусобицей…

– Как быть? – возвещал боярин Андрей Большой. – Где взять деньгу, чтобы выкупить князя? Податей мы не наберем так быстро, идти войной на казанских царевичей Махмуда и Якуба невозможно. Нет у нас людей! Осталось княжество московское без правителя!

– Тут такое дело, – поднялся боярин новгородский Ярослав, – есть у меня человечешко один, готов он подсобить в нашей беде, да просит за услугу всего ничего…

– Как это подсобить в беде? – послышался хриплый голос боярина Чуба.

– А так – готов он отдать выкуп за князя нашего…

– И что же он взамен просит? – с ехидцей в голосе спросил боярин Андрей Большой.

– Да всего-ничего – землицы немного в полное владение, – ответствовал Ярослав.

– Где ж земля та?

– Да рядом с рекой Вычегда, что под Черниговым. Хочет он там поселиться, хозяйством обзавестись, дом построить, землю пахать…

– А землю, поди, хочет в вечное пользование?

– Так ради детей и старается….

– Как зовут то нашего спасителя? – наконец поинтересовался кто-то из бояр.

– Да Лука, – ответствовал Боярин, и тише добавил: – Строганов…

Никому не доверил Лука везти выкуп, сам отправился к казанскому хану Улу-Мухаммеду. Ничего не боялся новгородский купец Лука Кузьмич. Горела в нем та непонятая искра, что заставила его деда сменить веру и стать соратником князя Дмитрия.

Медленно движется обоз по дороге. На широкой телеге стоят сундуки с золотом. Сам Лука на вороном коне едет рядом, охраняет выкуп отряд ратников. Что толку от охранных грамот, если напасть могут не только татары, но и лихие людишки. Крепок Лука, силен, и хоть разбавлена кровь восточная, но видны в купце черты сына мурзы. По-особенному сидит он на коне, по-особенному вглядывается в горизонт…

– И чего ж ты, друг мой сердечный, решил помочь князю? – спросил боярин Ярослав, поравнявшись с конем Луки. Отрядили его бояре сопровождать посольство с выкупом, чтобы вернуть князя Василия.

Ярослав знал Луку еще с детства. Вместе озорничали, вместе были тасканы за ухо за кражу репы с соседских огородов, вместе катались на санях с ледяных гор, вместе ходили стенка на стенку, когда кровь молодая горячая кипит безраздельно. Но было что-то такое в друге детства, что заставляло Ярослава понимать, что Лука не так прост, как кажется.

– Ну, что тебе сказать, – улыбнулся Лука. – Сам ты знаешь, что деньга мне эта с неба не упала, заработал я ее потом и кровью, а что решил помочь князю московскому, так токмо ради спокойствия народного.

– Ой ли?.. – покачал головой Ярослав.

– Друже, кто ж из купцов бескорыстно что сделает?! Сморкнется – и то за деньги, – в глазах Луки заплясали бесенята, – ты ж знаешь, что давно хочу я обзавестись землей, жить вольготно, да чтоб детям своим оставить все. Думаю я, что переплатил я даже за ту землю, что мне обещана, дорогая цена в двадцать тысяч рублев…

Отряд медленно ехал по дороге, луговая трава пожухла, в размытых дождями колеях стояла вода. Редкое солнце пробивалось сквозь тяжелые свинцовые тучи, которые грозились окатить путников приличным зарядом ледяной воды.

– До дождя б успеть доехать, – промолвил один из всадников и пришпорил лошадь. Оказаться под ледяным октябрьским дождем перспектива была не из приятных.

В ханском дворце Луку с сотоварищами приняли достойно. Хан Улу-Мухаммед дыру просверлил взглядом, рассматривая прибывших. Он был уже уведомлен, что деньги привез никто иной, как внук когда-то жестоко убитого мурзы. Вот и силился понять хан, что же движет этим человеком, почему он решил отдать немыслимые деньги за двоих пленных? Но Лука стоял смирно в стороне, в разговоры не вступал, речь за все посольство вел боярин Ярослав.

– Привезли мы тебе требуемые деньги, – молвил боярин, а двое дюжих молодцев споро вынесли и открыли сундук с золотом. – Условие твое выполнено.

Сказал, как отрезал. Пристально посмотрел на хана, мол, что смотришь, забирай деньги, отпуская князя!

Хлопнул тот в ладоши, повелел привести пленников. Ни слова больше не прозвучало. И так было ясно, что не просить приехали русские, а исполнить обязательства. Не было в глазах их ни унижения, ни рабской покорности.

Через час уже удалялся отряд вместе с князем и братом его, ехали медленно, спокойно, достойно, словно и не на земле врагов они находились, а к теще на блины прибыли.

Не забыл князь поступка Луки Строганова, сверх меры наградил. Не деньгами, конечно, пожаловал ему земли, где тот просил, да в несколько раз больше.

Перебрался из Новгорода в Сольвычегодск купец Строганов, дом построил, хозяйством обзавелся, стал торговлишку налаживать. Пятеро детишек босыми пятками по полу деревянному стучат – кормить их надо. Для чего друг его уехал с хлебного места так и осталось для Ярослава загадкой, Новогрод – это тебе не дыра Вычегодская… Но не так прост был Лука Кузьмич – узрел он в этом крае богатства немыслимые, что еще не одно поколение внуков и правнуков его смогли капиталы зарабатывать, да не только в карман их складывать, но и пользу государству российскому приносить.

Глава 4

Федор Строганов – хозяин

Федор Лукич Строганов прожил жизнь долгую, и решение уйти в монастырь, оставив младшему сыну дом и землю, не стало чем-то необычным для родни. Дом был справный, поставленный еще дедом Лукой, земля приносила хороший урожай, а душа требовала быть с Богом. Троих сыновей пережил он, остался младший, Аника, так его любил звать отец. Восемнадцать лет – уже возраст, может сам о себе позаботиться. Так что, стал Федор Лукич иноком Феодосием и совсем в скорости ушел в мир иной. Остался Аникий Федорович один-одинешенек на всем белом свете.

Красива река Усолка, берега ее бархатные покрыты зеленой муравой, вода звонка да солона. Нырнешь в нее с разбегу, чтобы головой разбить прозрачную гладь воды, пролетишь щучкой несколько метров, пока не станет трудно дышать, вылетишь обратно на свет божий и поймешь, что нет ничего лучше места этого родного.

Вышел на берег Аника, натянул на мокрое тело портки и рубаху, пригладил тяжелые темные пряди волос. Еще раз посмотрел на то место, где только что купался, и решительно направился домой.

На следующее утро появились на берегу речки трое крепких молоды ребят с топорами, стали валить лес. Через месяц на этом месте появилась черная изба.

– Ты что, Аникий, – подтрунивали над другом братья Никифоровы, помогавшие Строганову в работе, – никак жениться надумал?

– Отчего жениться то?

– А избу кому строим? Решил с женой молодой на берег Усолки перебраться? – старший из братьев, Иван, был большим охотником до женского пола.

– Не угадал, друже, – Аникий с размаху воткнул топор в еловый пень. – Есть у меня дума одна, коли получится все, то быть нам богатыми…

– А ты нам скажи! – подал голос Василий Никифоров. – Может, и мы тебе советом поможем…

Подумал Аникий, прикинул и так, и эдак, и вымолвил:

– Хочу на этом месте солеварню поставить, соль варить да в Москву и Новгород возить на продажу.

– Эк ты махнул, – присвистнул Василий. – Дело тяжелое…

– А я так думаю, что с Божьей помощью все должно получиться, – поддержал друга Иван. Потом раскинул руки, сладко хрустнули косточки… – Ну что уселись, за работу!!!

Поставить солеварню оказалось делом ой каким непростым! Нужно было срубить лес, очистить место, выкопать глубокую яму, сложить избу наподобие бани, чтоб топить ее по-черному. Все лето и осень стучали топоры рядом с соленым озерцом около реки Услоки. Работали не разгибая спин, от зари до зари.

Внутри избы выкопали большую яму, где потом день и ночь станут гореть поленья, а жаркий огонь станет лизать толстые бока салги – большого котла, в котором будет из озерной воды рождаться соль.

Думал ли Аникий, что, начиная сие дело, создаст он великую соляную империю? Наверное, нет, главная задача, которая стояла перед ним, была заработать деньгу, чтобы не умереть с голоду.

– Но, но! – пошла, – прикрикивал на пегую лошаденку Василий Никифоров. Животное попалось мало того, что цвета непонятного, так еще с норовом, словно какой рысак необъезженный. – Ах ты, волчья сыть, – щелкнул кнутом парень. – Пошевеливайся!

Лошадь сделала неприступный вид, но шагу не прибавила. Видимо тяжело вести было ей огромную бочку с озерной водой. Пар вырывался из больших лошадиных ноздрей, обволакивая морду легким и сизыми облачками. Конец октября был морозным. Расхлябанные осенними дождями дороги прихватило легкой коркой, поэтому из-под копыт то и дело вылетал звонкий хруст.

– Прууу, приехали, да стой же ты, маета! – Василий с силой натянул поводья. – Стой!

Пегая лошаденка фыркнула, из вредности прошла еще пару шагов и остановилась.

– Не животина, а чисто аспид, – выругался Василий, слезая с телеги.

Из варницы к нему навстречу вышел Аникий. Из раскрытой двери вылетел за ним жаркий тяжелый дух. Красные глаза парня слезились. Он сильно закашлялся.

– Ну как? – спросил Василий.

– С божьей помощью завтра, может быть, снимем первую соль, – устало улыбнулся Аникий. Он с жадностью вдохнул морозного воздуха, словно хотел запастись им на долгое время, пока будет в варнице. Взял два ведра, зачерпнул соленой озерной воды, и, низко наклонившись, нырнул обратно.

В варнице было дымно, пахло гарью. Иван стоял около огромного котла и огромной ложкой, похожей на весло, мешал рассол.

– Сегодня – последний день, – сказал Аникий, подливая воду в салгу, – завтра пусть кипит, будем соль снимать.

Иван только махнул в знак согласия головой. Силы были на исходе. Рассол злобно кипел, шипел, расплескивая по стенкам котла белесые брызги. Так на глазах у людей рождалась соль. Аникий внимательно следил, чтобы вода ушла, но соль не пригорела. И как только белые кристаллики соли начали опадать со стенок салги, он приказал братьям затушить костер. Когда железо котла и соль остыли, осторожно соскреб Аникий соль со стенок, разложил на тряпице, чтобы окончательно ее просушить. Драгоценного продукта оказалось не так много как хотелось бы. Тем бережней держал Аникий в руках вываренную соль.

– И это все? – удивленно спросил Иван. Он с жадностью вглядывался в серовато-белую кучку крупинок, лежащую в руках у Аникия.

– Пока да, – тихо ответил тот. – И это только начало.

Всю зиму валили лес друзья, возили воду из озера, варили соль. За тяжелой работой возмужали, окрепли парни. Особо о делах своих никому не рассказывали. Да знамо ли, такое богатство оказывается в руках у них?..

В начале февраля собрал Аникий друзей в отцовом доме.

– Вот что я хотел вам сказать, – начал он. – Наварили мы с вами соли 7 пудов, если ехать продавать ее в Новгород, то продадим мы ее по полторы копейки, а в Москве цену дают 19 копеек за пуд.

– Ты что ж, собрался в Москву с обозом ехать? Не боишься? – спросил младший из Никифоровых.

– Не боюсь, – тихо ответил Аникий, но стало понятно, что никто и ничто не удержит его от намерения. – Хочу, Василий, предложить тебе со мной отправится, а ты, Иван, в варнице будешь заправлять. Возьмешь в подмогу еще людей. Денег на то я тебе дам. Отец оставил.

Тихо скрипит снег, медленно едут груженые сани. Обоз из Архангельской волости собрался богатый, везут купцы пушнину, мед, рыбу, жемчуг, едет с тем обозом и Аникий. Как и что сложится у него в стольном граде – размышляет, переживает. А планов у него – множество. Хочет он соль постоянно возить на продажу, да на том деле деньги зарабатывать. Рядом на санях сидит друг Василий, одно слово, что сидит, мерный ход саней укачал парня, носом клюет, треух на лоб сполз.

– А что Аникий, сын Федоров, не боязно тебе в Москву ехать? – спрашивает с лошади нанятый для охраны воин Михаил.

– А чего страшиться то? Чай везде – люди, – пожимает плечами Аникий. – Сердится он, что отвлекли его от мыслей насущных.

– Люди! – рассмеялся охранник. – Это ж Москва! Там кого только нет! А палаты княжеские знаешь какие? А церкви?

– Ну и у нас не хуже будут.

– Это ж как?!

– А вот так! Даст Господь благополучно добраться до стольного града, да продать все – построю церковь в Сольвычегодске на свои деньги! – с вызовом в голосе сказал Аникий.

Гулко рассмеялся охранник, ничего не сказал в ответ, ударил лошади по бокам, чтоб бежала быстрее: надо ж рассказать, как Аникий бахвалится. Вот смеху-то будет! Посмотрел парень вслед удаляющейся в снежных брызгах лошади, прищурил правый глаз, и сделал небольшую такую зарубочку в памяти. Так, на всякий случай.

Ох, и огромна Москва, криклива, говорлива, все смешалось в этом городе. И благочинные церкви с монастырями, и постоялые дворы с хмельным вином и срамными девками. Дивится Аникий, да виду не подает. Разговаривает со всеми на равных, даром, что недавно усами обзавелся. И есть в этом молодом крепком парне что-то такое, что заставляет смотреть на него уважительно, не позволять себе сальных шуточек в его адрес.

– Сбитень, горячий сбитень, – горланит во всю Ивановскую верткий мальчишка в драном зипуне.

– Калачи, бублики, пироги с визигой, с рыбой! – словно в ответ кричит дородная тетка со связкой бубликов и калачей на шее. Шум, гам на базарной площади. Аникий себя держит ровно. Василий кричит с саней.

– Соль! Самая лучшая! Архангельская! Кому пуд? Кому полпуда? Походи, а то не успеешь!

– Это ж откуда такие молодцы к нам пожаловали? – у воза остановился богато одетый купец.

– Из Сольвычегодска, – отвечает Аникий. – Соли у нас там много, вот решили и Москву попотчевать…

– Сколько ж хочешь за пуд?

– Да двадцать копеек и вся недолга…

– А что, хороша соль-то?

– Так с ней и каша – вкуснее и щи – наваристее, – не уступает в торге Аникий.

– Сам то пробовал?

– Да каждый день ем!

– А еще привезешь? – спрашивает купец. Глаз у него серый с прищуром, борода то ли инеем подернулась, то ли проблески седины видны.

– Если сразу весь воз возьмешь еще и в цене уступлю, – не задумываясь, отвечает Аникий.

Крякнул от неожиданности покупатель, покрутил ус.

– По рукам! Забираю у тебя весь товар. К Петрову дню сможешь еще воз доставить?

– Конечно! – радостно сияя, ответил купец и солевар Аникий.

Василий, раскрыв рот, слушал весь разговор. Ну, Аникий, ну друг! Это ж надо же так сторговать и этот товар, и будущий! Пока мешки с солью перекладывали с одного воза на другой, вслушался он в речь дальше.

– Зовут меня Некрас, дом мой рядом с Неглинкой, большой, с резными воротами, не ошибешься, да и если спросишь – всяк тебе скажет, – напутствовал юного купца более опытный. – Привезешь товар сразу ко мне, возьму все, что есть, как условились.

– Договорились, – кивнул головой Аникий.

Ударили они по рукам честь по чести. Получил молодой солевар деньги, бережно спрятал кожаный кошель на груди. Мало ли что случиться может. Москва это тебе не Сольвычегодск, тут только и гляди востро! Прохиндеи на каждом шагу!

Глядит Василий на Аникия и диву дается, и откуда у него хватка такая? Вцепился в купца как клещ, пока своего не добился, не оступился. Есть что-то в этом кареглазом парне такое, что не поддается объяснению. Вроде и разговором прост, и лицом не примечателен, но отчего-то хочется беспрекословно выполнять его распоряжения.

Дорога домой оказалась вдвое короче. Добрались как раз вовремя, до весенней распутицы и половодья. Легкий пушистый когда-то снег стал тяжелым, крупяным, все громче звенели сосульки, в тон им тенькали синички. Весна, весна скоро! Небо отливало режущей в глазах синевой, еще не одевшиеся в листву березы медленно полоскали в неясной вышине свои длинные косы.

Глава 5

Аникий Строганов – основатель династии солеваров

Аникий вышел на двор. Вдохнул мокрый, особенно по-весеннему пахнущий воздух. Стал, оперся на балясину, к ногам тут же подскочил Белый. Эта большая, с сильной грудью, гладкой жесткой шерстью собака была не просто дворовым охранником, была верным другом. Аникий погладил Белого, ощутив под теплой шерстью сильные мускулы.

– Ну что, весна приходит, – улыбнулся он. И в подтверждение своих слов увидел на руке мягкий подтер – сток, пес начал линять, значит, весна точно не за горами.

Как только подсохли дороги, зазеленела трава, решено было ставить неподалеку еще одну варницу. И тут уже тремя парами рук было не обойтись. Нанял Аникий четырех мужичков, чтобы помогали и в первой варнице и для второй лес валили. Сам в работе ни от кого не отставал, за ним угнаться невозможно было! С таким остервенением, с такой неуемной силой работал!

Варницу поставили быстро. И как только работы были завершены, начали сразу же топить костер и варить соль. Пришлось прикупить еще лошаденку, поскольку одна норовистая пегая кобылка не справлялась. Но Аникий понимал, чем больше он отдаст, тем больше он получит. По всем прикидкам получалось, что соли он повезет в Москву больше, чем планировал. Оставалось только наедятся, что купец возьмет у него не только обещанный товар.

А по весне девки хороводы водят, песни поют, да такие, что заслушаешься, сердце защемит так, что не знаешь, что тебе делать, куда бежать, где высказать все, что в нем деется… Еще зимой стал Аникий присматриваться к сиротке Лизавете. Жила она у дядьки родного, после пожара, случившегося когда девочке было всего года три осталась она одна одинешенька на всем белом свете. Мать с отцом погибли в доме, а ее, не поверите, вытащила из огня дворовая собака, за подол рубашонки схватила и вынесла орущую, грязную, испуганную. Взял к себе сироту старший брат погибшего Лизаветиного отца. У самого пятеро тогда по лавкам сидело. Но не бросишь родную кровь то…

Выросла Лиза в красивую статную красавицу, с толстой длинной косой, пушистыми ресницами, за которыми прятались хитрые серые глаза. На язык Лиза была ну очень остра, что не по ней, так словом пройдется, что прилипнет, не отмоешься, не отговоришься. Дядькина жена часто ее за то бранила:

– Ах ты негодная, – в запале кричала большегрудая баба, – тебя их милости приняли, обиходили, а она людей честит, кто ж тебя с языком твоим замуж возьмет? Шестнадцать годов ведь, думать надо!

От злости у тетки становились красными глаза, и она становилась похожей на большого шумного хомяка. Лизе становилось жутко смешно, и чтобы вконец не впасть в немилось, она опускала глаза долу, чтобы тетка не видела ее смешливых глаз. Но особо сироту никто не притеснял, работала девушка на равнее с сестрами – так же носила воду, мела двор, кормила птицу, доила коров, полола репу, словом выполняла все, чтобы никто и словом ее не мог упрекнуть. А то, что тетка кричит, так это она больше для видимости. Должны ж соседи знать, что она девку в строгости воспитывает.

Аникий на Лизавету только издали смотрел, разговор с ней завести – избави Бог! Еще как осмеет, сраму не оберешься. Почему-то при ее появлении вылетали все мысли из головы, сердце начинало бешено стучать, словно щегол в клетке в день Благовещения. За тяжелой работой в варнице Лиза из головы у него не выходила, бывало мешает тяжелый огненный рассол, а в воде видит ее лицо, глаза серые, и ушах голос звонкий, а не треск поленьев.

– Знаешь, что Лизку Якимову просватали? – как то в разговоре обмолвился Василий. В тот день они сидели на берегу Усолки, отдыхая от тяжкого духа варницы. Лето уже полноправно вступило в свои права. Деловые пчелы монотонно жужжали над цветами, трещали крыльями стрекозы. Василий лег на спину, закинув руки за голову. Приятно было ощутить мягкость травы, ее дурманящий запах.

Аникий не сразу понял, что ему сказал друг. Услышать то услышал, а когда понял, то побелел как полотно. Хорошо, что не увидел Василий, как он переменился в лице.

– За кого просватали? – с наигранным спокойствием в голосе спросил он, словно не о любимой говорил, а о бабке сквалыжной Катихе, у которой третьего дня ребята с огорода репу потаскали.

– Да за мужика одного, не с нашей деревни, у него, слышь, жена-то померла, говорят бил ее много, вот себе другу взять хочет.

– Так что ж ее дядька за такого аспида отдает?

– А что ему? Выдал и до свидания, – не все ж ее кормить, – пожал плечами Василий. – Тем более мужик-то богатый, с хорошими подарками приехал.

– И откуда ты все знаешь? – удивился Аникий, вроде со мной постоянно, а все деревенские сплетни знаешь…

– Ну, ты как скажешь… сплетни… – фыркнул Василий, – мне тетка Анисья сама рассказывала, а ей Лизаветина тетка хвастала, что в богатый дом девку отдают. Ни в чем она отказу не будет знать. Тетка Анисья моя такая, сам знаешь врать не станет. Что услышит – по деревне разнесет, быстрее собачьего лая.

– И когда ж свадьба? – срывающимся голосом спросил Аникий.

– Да после первых осенин…

* * *

Лизавета собирала землянику. В этом году ягоды было много. Берестяные туеса были доверху наполнены сладкой ароматной ягодой, а девушка все не могла остановиться. Ягоды, словно рассыпанные красные бусы, манили и манили с полянки на полянку. Подружки аукались неподалеку, а Лизавета все дальше и дальше уходила в лес. Вдруг что-то заставило ее поднять глаза. Неподалеку стоял красивый высокий парень, от долгого положения вниз голой в глазах зарябили мухи, и она не сразу поняла кто это.

– Бог в помощь, – услышала девушка знакомый голос, и по нему определила, что это был Аникий, сын Федоров.

– Спасибо, – ответила Лизавета. Парень стоял неподалеку, а вид у него был уж совсем разбойничий: перемазанные углем лицо и рубаха, всклокоченные волосы. В руках топор. – Ты меня грабить собрался? – спросила девушка. – Все мое богатство – вот, – показала она на туеса с алой ягодой.

– Я? – удивился и рассмеялся Аникий. – И тут спало оцепенение, вызванное робостью. – Нет, я вообще-то за дровами тут. Варница у меня неподалеку, – показал он рукой в неопределенном направлении.

Застучал где-то в ветках дятел, ауканье подружек слышалось все тише и тише.

– Ты дорогу то обратно знаешь?

На этот раз пришлось удивляться Лизавете.

– Мне ж и не знать! Да я тут каждую березку, каждый пень знаю. А ты что в провожальщики хотел напроситься? – сказала, и прикусила язык. Ну, зачем парня обидела? Ведь помочь хотел.

– Ну, раз так, прощевай, – ответил Аникий, и, положив на плечо топор, скрылся за деревьями.

Щеки его пылали, желваки ходили ходуном, ярость застилала глаза! И чего это он вздумал к ней подходить. Вот ведь девка, язык – что помело! И не нужна она ему, просватана за богатого! Выбросить ее из головы! Скоро караван снаряжать в Москву, а он тут прохлаждается!

Лизавета смотрела вслед быстро удаляющемуся Аникию. Обидела, обидела почем зря! И вправду тетка говорит, что языком она мелет не подумавши. А ведь обычный парень, она то и знать его толком не знает. Дом стоит на окраине села, отца-матери нет, среди людей мало показывается, сказывают, работает много, варницу поставил вместе с братьями Никифоровыми.

– Лизавета, ау! Ты где? – послышался голос подружки Вареньки. Та вышла к ней с полной корзиной земляники. Платок сбился на бок, из-под него торчали озорные русые кудряшки. – Ты с кем это тут разговаривала? От лешака отбивалась.

– Если б от лешака, – вздохнула Лиза. Прикусила губу, и тут же сменила тему разговора. – Ты уже все, набрала? Домой идем?

– Идем, – с готовностью ответила Варя, – так кто это был-то?

– Аника, сын Федоров, за дровами приехал, – с неохотой ответила Лиза подружке.

– Чего хотел-то?

– Спросил, не заблудилась ли я, – с нарочитым пренебрежением ответила девушка.

– Ясно, – Варя поправила тяжелую корзинку в руке. – Ты ж этот лес, как родной дом знаешь.

– Вот и я о чем, – кивнула Лиза – Ну, что подруга, подпевай! – И затянула звонкую песню.

Ее голос заметался среди белых берез и долетел до Аникия. Тот на секунду прислушался, и с бессильной яростью принялся рубить сухое дерево. Любовь любовью, а дров для варницы кроме него сегодня никто не привезет. Да на что она ему, такая любовь! Коли он и сам не знает, как подступиться к Лизавете, а уж чтобы и сватать за себя и подавно.

Пушистая белка с испугом перескочила на лапу сосны, услышав, как внизу жалобно звенело дерево. Она спустилась чуть пониже, чтобы понять, кто потревожил ее покой. Высокий крепкий парень с остервенением вонзал топор в сухую древесину. Дерево тихо стонало от жестоких ударов, и щепки как слезы разлетались в разные стороны. Белка еще посмотрела на странного человека, махнула хвостом, и поскакала вглубь леса по своим беличьим делам.

* * *

– Скажи, что тебя мает, – Иван пристально посмотрел Аникию в глаза. – Как будто сам не свой ходишь последние две седьмицы. Вроде и в варницах дела идут неплохо, и соли мы собрали даже больше, чем обещались московскому купцу…

Они сидели на берегу Усолки. День клонился к закату, красное солнце осторожно пробовало воду – стоит опускаться в нее сегодня или нет, нагрело ли за день… Помедлило чуток и плавно стало опускать свое тело в солоноватые воды. После тяжелого дня Аникий любил посидеть на берегу реки, плавное течение воды уносило с собой все дурные мысли, в голове рождалось что-то радостное, светлое, а сейчас как не силился отрешиться от тяжелых воспоминаний, ничего не получалось.

– Эх, – вздохнул он, – не знаю я, как жить далее, – помедлил и все же решил продолжить разговор, – Люба мне Лизавета, да уже просватана, а я откуда дорогих подарков найду, чтоб лучше стать? В Москву к Петрову дню поспеем, как там что сложится одному богу известно. А обратно когда домой будем? Да и кто пойдет за меня ее сватать, родни нет, один на белом свете.

Крякнул от неожиданности Иван, не ожидал он такого разговора. Казалось Аникий – аки камень, ничем его не проймешь, не своротишь, кого хочешь заговорит, ан нет, поселилась в душе зазноба и жизни не дает.

– А хочешь я отца попрошу, чтобы он сватом пошел? – он человек уважаемый, поговорит с ее дядькой, убедит его.

– Думаешь, получится? – с надеждой в голосе спросил Аникий.

– Он у меня умный и справедливый, сам знаешь, опять же с тобой благословил работать, значит понимает, что не пустое дело делаем… Только и тебе придется перед ним ответ держать.

У Никифоровых в избе было шумно. Кроме старших братьев у главы семейства Андрея было еще трое мальчишек. И все как на одно лицо – курносые, с зелено-серыми глазами, крепенькие, как боровички. Угомонить их могла только мать, но ее по каким то хозяйственным делам дома не было и братья в ожидании обеда резво скакали с лавки на пол. Жило семейство не то чтобы богато, но есть было что, коровенка своя имелась, опять же.

– А ну прекратить! – гаркнул старший брат Василий, войдя в избу. – Младшие горохом скатились с лавке и облепили любимого брата. А как его не любить? То мишку выстругает, то дудочку подарит… – Отец где?

– На покосе, – скоро вернется, – ответил Митька.

– А вы что ж не помогаете?

– Так мы уже все, сено поворошили, в стожки собрали, отец нас домой отправил… – загомонили ребята.

Скрипнула дверь и в избе появились отец и мать. Василий исподволь залюбовался ими. Старший Никифоров был статен, высок, на загоревшем лице выделялись зеленые глаза. Под стать ему была мать, плавные движения рук, поворот головы, – словно не двигалась, а плыла по избе. И не важно, доставала она в этот момент хлеб из печи или несла в крынке молоко.

– Все на месте? – спросил отец, – оглядывая избу. – Ванька где?

– Лошадь распрягает, сейчас будет, – ответил Василий, подходя к отцу, – я с тобой поговорить хотел. – Пообедаем и поговорим, – кивнул отец, – накрывай, мать, на стол!

* * *

– Большое дело задумал, Аникий, – покачал головой отец Василия и Ивана, – большое, смотри, кабы сил на все хватило.

– Сил то ему, батя, хватит, – влез Ванька, – ты лучше пойди за него Лизавету посватай, а? Ты ж можешь.

– А вот не лезь в разговор! – стукнул ложкой по лбу сынка Андрей. – Ишь, деловой какой выискался.

– Положение твое, сынок, конечно, тяжелое, – обратил он свой взор на Аникия, который сидел тише воды ниже травы.

Долго пришлось ему дядьке Андрею рассказывать, как мечтает он свое дело наладить, как московский купец собирается у него соль брать, что тяжко ему живется одному, без родительского слова и что не знает он, как будет жить, если Лизавету выдадут за другого.

– Это конечно понятно, что она тебе люба, – но вот как дело так обернуть, чтобы дядька Лизаветин решил за тебя ее выдать, – натруженной рукой потер он русый затылок. – Поперек деньги только большая деньга встать может.

– А я вот ему говорю, в Москву ехать надо, – опять влез Васька и без предупреждения получил деревянной ложкой по темечку, не встревай, мол, в разговор. Была в это парне такая суетливая егозливость, что частенько получал он подзатыльник от отца, но очередной тумак ничему не учил Ваську.

– Москва – это, конечно, хорошо, да как сложится все у тебя там? Когда, говоришь, обоз отправляется? Через два дня?

– Да, и я хочу с ним ехать, – ответил Аникий. Карие глаза его смотрели на Андрея спокойно и уверенно. – Прошу тебя, поговори с Лизаветиным дядькой, а уж за мной дело не постоит. Я тебе это обещаю.

– Что ж, – звонко хлопнул Андрей рукой по колену. – Так тому и быть. – Поговорю, а как приедешь, я все как положено чин по чину пойду сватом.

На том и порешили.

Вечерело, как полоумные стрекотали кузнечики и цикады, словно в необъявленном соревновании хотели перекричать друг друга. Аникий вышел из избы Никифоровых, глянул на небо. Первые звезды замигали на подернутом дымкой небе. На душе у парня впервые за много дней было спокойно. Все, что копилось так долго после смерти отца, рассказал он дядьке, и тот по праву старшего взял на себя часть забот.

Аникий сорвал травинку, ощутил во рту сладкий привкус наполняющейся силой простой луговой травы. Он медленно пошел к своему дому, где не горел огонь, где никто не ждал его. Шел он, размышляя о своей странной жизни, о том, что ему так много хочется успеть сделать, о Лизавете…

Ноги сами принесли его к ее дому. Аникий опомнился только тогда, когда из подворотни выскочила большая мохнатая собака и начала его облаивать. Парень замер, чтобы псина не дай Бог не подумала, что он решил на нее напасть.

– Кто там? – из сараюшки послышался женский голос. – Трезор, иди сюда!

Из-за забора Аникий увидел тонкую девичью фигуру, это была Лиза. Девушка быстрым шагом направилась к воротом.

– Кто там?! – еще громче позвала она.

– Это я, Аникий, – ответил парень.

– Ты что это в такое время около двора нашего делаешь? – девушка схватила собаку за ошейник, пес по хозяйски рычал на незнакомца, но нападать видно не собирался.

– Я домой шел.

– Так он же в другой стороне, – улыбнулась Лиза. Отчего-то не хотелось ей язвить парню, хотя какому-нибудь другому наговорила бы уже с три короба. То ли пришло время девке остепениться, то ли еще какая сила заставила ее вести простой разговор, это уж одному господу известно.

– Так я от Никифоровых шел, – сказал Аникий, а ноги почему-то сюда занесли, – не зная почему, добавил он.

Лиза удивленно вскинула брови, но опять смолчала, как и положено себя вести благонравной девице. Разговор не клеился.

– Ты не бойся, Трезор не тронет, он хороший, – нашлась девушка. Собака неистово вертелась возле ее ног, путаясь в подоле сарафана, не переставая рычать на нового знакомого хозяйки.

– Да видно, какой он хороший, чуть не проглотил вместе с лаптями…

– Лизавета! – донесся со двора женский голос. – Ты где запропастилась?! Отправила ее яйца куриные снять, а ее и след простыл!

– Это тетка! Мне пора, – заспешила девушка. – Иду, – громко крикнула она в темноту. – Я Трезору воды наливаю.

– Погоди, – быстро заговорил Аникий, – погоди… – голос срывался на шепот. – Лизавета, люба ты мне! Если за себя буду сватать – пойдешь?

Девушка охнула от неожиданности… Вот тебе и Аникий, тихий да робкий.

– Так меня уже сосватали, – знаешь, поди, – потухшим голосом сказала она. – По осени в чужой дом отправлюсь.

– Неужто люб он тебе? – изумился Аникий.

– Какое там! Тетка рада радешенька меня спихнуть, чтобы дочерей замуж выдать быстрее. – Лизавета была готова расплакаться, настолько тягостно было у нее на душе в ожидании будущего замужества.

– Ну а если я богаче того стану, пойдешь? – набравшись смелость спросил парень.

– Да как такое возможно-то? – изумилась Лиза.

– Возможно, все возможно! – с жаром в голосе заговорил парень.

– Лизавета! – голос тетки уже громыхал, как Перуновы молнии.

– Иду! – крикнула девушка и шепотом добавила: – засылай своих сватов, авось дядька да передумает! – сказала и заполыхали щеки, бегом кинулась к дому, приговаривая про себя «Что будет, ой… что будет»… А Аникий так и застыл соляным столбом после таких неожиданных слов. Сегодня определенно день чудес! Нужно в храм пойти, свечку ангелу-хранителю поставить, решил парень.

* * *

В Москву он ехал с четким намерением продать соль как можно дороже. Ведь от того, сколько денег он привезет, зависела его дальнейшая судьба. Сможет доказать всем, что хваток, умен, проворен, может зарабатывать большую деньгу, отдадут за него Лизавету. И тогда, тогда сбудется все, о чем он мечтал!

Летняя дорога в обозе во сто крат приятней зимней, не так мороз за щеки хватает, не стынут руки, да и день длиннее, с Божьей помощью доехать быстрее можно. Аникий, глядя на проплывающие вдалеке деревеньки, леса, засаженные зерном, поля все не мог надивиться на красоту родных просторов. Сердце захватывало от звонкого пения жаворонка, от яркой синевы речки, от пьянящего аромата донника…

Везли они в Москву соли в два раза больше, чем обещались московскому купцу Некрасу, вторая варница заработала в начале лета. Все что есть, собрал Аникий для продажи, надеясь сторговать хороший куш. Нужна, ох как нужна соль-то! Как сохранить забитого на мясо быка или купленный воз птицы, а капусту как квасить? Везде она нужна, голубушка. От того и ценится, что не все мясо на леднике свежим будет, а засолишь, подвялишь – и в накладе не остался. Только бы зацепиться в Москве, только бы задружить с местными купцами, а у себя в Сольвычегодске он бы развернул дело!

– Вижу ты, Аникий, с умом работаешь, – похвалил парня на правах старшего купец Некрас. Они стояли во дворе его большого двухэтажного дома, где под склад был отведен первый этаж и подвал. – Привез в два раза больше, чем условились…

– Если будешь у меня все брать, что привезу, то будут отдавать тебе дешевле, чем другие, – вымолвил Аникий. – Хочу наладить свои обозы с солью в Москву. Возить буду раз в месяц. Сможешь принимать моих людишек?

– Эка ты решил разгуляться! Не каждый так резво скачет, – с сомнением покачал головой купец. Деньгу я под такое дело найду, да чтоб уговор – раз в месяц обоз с солью должен быть у меня!

– Значит, по рукам? – спросил Аникий.

– По рукам! А теперь, милости прошу в дом. Уже стол накрыт, прошу отобедать, чем господь послал.

Заплатил за товар купец сверх того, что думал выручить Аникий. Да решено было, что через месяц к нему отправится еще обоз с солью. Некрас оказался хватким до денежного дела человеком, видел он в этом парне большую силу и ум. И намеревался заработать с ним немало денег.

Спрятав деньги понадежнее, Аникий решил отправиться домой раньше, чем весь караван. Купцы собирались простоять в Москве еще пару дней, чтобы закупить товаров, а промедление хоть на час, хоть на день грозило тем, что Лизавету могли выдать за другого. Иван уговаривал повременить, ехать вместе с караваном домой, что мол, так надежнее, но парень ничего не хотел слушать! Подарки куплены, денег заработали, надо ехать!

– Да ты подумай, сколько лихих людишек по дороге! – увещевал друга Иван, – мало ли что случиться может! Путь не близкий!

– Да сколько раз уже этой дорогой езжено! – кипятился Аникий, – Ничего не будет с нами, Господь не допустит!

Они сидели за изрядно засаленным столом на постоялом дворе, перед каждым стояла горячая похлебка, полпива, лежал ломтями нарезанный ноздреватый ржаной хлеб. Было шумно и душно, рядом сидели купцы с обоза, вели разговоры кто что купил и по какой цене. Вроде бы все знакомые, все, кому, казалось, можно доверять.

Знакомой дорогой Аникий с Иваном въехали в лес. Все случилось очень быстро. Перед телегой со скрипом упало дерево, Иван что есть силы натянул поводья, чтобы животное не переломало ноги, потом что-то тяжелое опустилось ему на голову, и лес сразу потемнел, стал расплывчатым, и он потерял сознание. Где-то через час его растолкал раненый в руку Аникий.

Оказалось, нападавших было двое, Ивана оглушили дубиной по голове, а он успел увернуться и свалиться с телеги. Голова нестерпимо гудела, и парень не сразу пришел в себя. Открыв глаза и осмотревшись, он увидел два тела, распростертых не земле, и Аникия, у которого правый рукав рубахи заливало кровью.

– Что случилось? – спросил Иван, приподнимаясь. – Слова с гулом отзывались в голове.

– На нас напали, – просто ответил Аникий. – Тебе дали по голове, а мне пришлось защищать деньги.

– Как же ты с ними справился? – изумился Иван, глядя на двух дюжих разбойников.

– Руками, – в голосе Аникия зазвенел такой металл, что его другу стало страшно. – Никому не позволено брать то, что принадлежит мне! – Он тихо покачнулся и стал медленно оседать по стволу сосны. Рана была серьезная.

Но даже это не смогло остановить упрямого Аникия, превозмогая боль, лежа на тряской телеге, он ехал обратно домой. Ехал потому как надо, потому что так решил, и ничто не могло его в этом остановить.

Тела разбойников они похоронили, не дав зверям на растерзание. Правил лошадьми Иван, а ранений Аникий лежал на ароматном сене в телеге, частенько впадая в полузабытье. Он то видел себя вместе с Лизаветой в большом богатом доме, то на варнице, где он уже сам не подкидывает поленья, а только смотрит за тем, чтобы все шло путем, то в царских палатах говорил о чем-то…

Тетка Марфа горячилась не на шутку, да видано ли такое дело, что Лизку сосватали, за скоро свадьба, а муж собрался сватовство расстроить и выдать ее за другого! Они хотели породниться с богатым человеком, а он кого надумал в мужья племяннице выбрать? Нет, не даст она своего благословения! Марфа, уселась на скамье, щеки ее пылали. Она готовилась высказать мужу еще сто доводов, почему не дат согласия, когда в дверь постучали.

В избу в сопровождении Андрея Никифорова вошел Аникий. Гости поклонились хозяевам, осенили себя крестным знамением, повернувшись к красному углу.

– Мир сему дому, – вымолвил Андрей.

Марфа испытующе посмотрела на вошедших, но поперек мужу и слова не сказала.

– Благодарим, – ответил Севастьян, – с чем пожаловали?

– Знаем мы, что у вас товар есть в доме, что уже сговорен, да не куплен, – начал Андрей, – наш купец решил товар ваш перекупить, если на то будет ваше разрешение.

– А много ли денег у купца, коли он на такое решился? – спросил лизаветин дядька.

– Это кому как, – ответствовал Андрей, – кому много, а кому еще и не достаточно. Ты прими наши подарки и посуди, что за человек наш купец.

На следующий день бабы у деревенского колодца не могли наговориться. Одна толковала, что Аникий подарил Марфе шубу соболью, Севастьяну – коня, другая вторила, что принес он в дом столовый прибор заморский, из серебра весь, а третья богом клялась, что знает – обещал Аникий дом новый Севастьяну поставить, каменный. Кто бы что не говорил, а по осени выдали Лизавету замуж за Аникия. И не было в тот день людей счастливее них.

Глава 6

Строгановы при Иване Грозном

Солепромышленник Аника Строганов – это имя звучало не только в Сольвычегодске, Пермском крае, но и в Москве. Сам царь, Иван Грозный жаловал знатного купца. Все сбылось, о чем мечтал когда-то молодой сирота: богатство, почет, уважение, полная власть в необъятных сибирских просторах. Он словно был создан для того, чтобы владеть огромной вотчиной, больше по размерам, чем среднее европейское государство. Он не жаловал богатых одежд, но в сундуках его было столько золота, скольким бы не похвастал самый зажиточный московский боярин. Соль-матушка, вот главная кормилица!

За несколькими варницами в Вычегодске были построены еще и еще, драгоценный минерал перевозили уже не обозами и караванами, а отправляли по воде. Аникия стали именовать по батюшке, говорили о нем более чем почтительно. Имея купеческую жилку, недюжинный ум, упорство, он с прибылью для себя скупил все соляные промыслы, без зазрения совести разорив конкурентов, но этого оказалось мало! Деньга шла рекой, и удачливый солепромышленник решил, что нужно расширять свои владения. Русская земля кончалась – дальше царствовали мансийские князьки, чуть что бравшиеся за оружие.

Аника Федорович мудро решил не воевать с местными племенами, а выменивать и выкупать у них пушнину, так завязалась торговля. Соболей и белку меняли в огромных количествах, и солепромышленник стал главным поставщиком пушнины в Москву.

Увеличивающийся год от года денежный оборот требовал новых вложений, Аникий быстрыми темпами строит городок Каргор, а позже и небольшую крепость Кергедан в пятнадцати верстах от старого города, которую позже назовут Орел-городок.

Трех сыновей и дочь родила Лизавета мужу. Умная женщина была во всем опорой супругу, где словом, а где делом помогавшая в сложных делах. Сыновья сызмальства учились торговому ремеслу, вникали в процесс солеварения. Мудрый Аникий отправлял их самих на варницы, чтобы те прочувствовали каково это – варить соль, чтобы понимали ее ценность. Семен, Максим и Яков выросли под стать отцу – такие же крепкие, сметливые, оборотистые. Жесткой рукой правил глава семейства, только так можно было добиться того, чего он так искренне желал. Дым из его варниц валил денно и нощно, работы не прекращались и в выходные дни, зная, что это за труд, варив соль сам, Аникий требовал такой же отдачи и от других. Соль разъедала кожу на руках, у многих болели глаза, но работа на варницах в то время была для населения единственной возможностью заработать денег.

Орел-городок стал родовой усадьбой Строгановых. Построен он был по задумке самого Аникия. В центре разместилась высокая белокаменная церковь с колокольней. Каменные хоромы с сараями, клетями, баней и хлевами высились рядом. Сама усадьба была обнесена прочной деревянной стеной в тридцать сажен высотой, построенной в виде срубов, которые были покрыты глиной большей прочности. Владеть подобной крепостью не разрешалась даже особо приближенным к царю родовитым боярам, а вот для купца Строганова царь Иван Грозный сделал особое исключение.

Вотчину нужно было защищать, но везти пушки из центра России было накладно. Аникий Федорович испросил разрешения у царя на разработку металла в окрестностях своих земель и строительство металлургического производства. И добро было получено! На работу были приглашены самые искусные мастера. И вот уже в Орле-городке отливают пушки и куют стволы для пищалей. Городу стали не страшны набеги местных племен, отпор были готовы дать вооруженные наемные войны.

Частым гостем стал Аникий Строганов в царских палатах. Грозный видел в купце умного дельца, который при возможности ссудит и казну деньгами, и привезет из-за моря гагачий пух, и доставит соболей, чтобы по до льстить английского посла, и будет грозно стоять на защите своих земель в Приуралье. За несколько лет Аникий превратился в державную фигуру, такую, что даже разбойники его боялись. Случилось так, что Строганов отправил в Москву пятьдесят тысяч рублей, везли деньги по реке, корабль хорошо охранялся и на борт попросился купец Дмитриев, который по торговым делам добирался в столицу, с собой он вез десять тысяч золотых. В то время разбойничал на реке Чусовая известный всем атаман Василий Кривой.

Прознав про богатый куш, налетели на лодку разбойники, кого захватили в плен, кого убили, а главное похитили деньги и Строганова и Дмитриева. Через день сундуки с со Строгановским золотом стояли у порога его дома в Орле, рядом лежала записка, писанная с великими ошибками, мол, не имеем мы прав нашего Аникия-батюшку обижать, посему возвращаем взятое по ошибке. Все, до последнего рубля вернули разбойники! Но только Строганову, Дмитриевские 10 тысяч золотых так и остались у них, на что купец неимоверно обиделся и писал царю жалобную челобитную.

Жестким в разговорах и расчетливым делах стал Аникий, он мог многим пожертвовать, если знал, что впоследствии его ждут знатные барыши. И вот что удивительно – осталось в его душе место для Бога. Аникий на собственные деньги строил церкви и монастыри, переписывал церковные книги, украшал иконы богатыми окладами.

К слову об иконах. Аникий Федорович с большим почтением относился к иконописцам. Он безоговорочно жертвовал средства на то, чтобы в Сольвычегодске появилась своя школа иконописи. Сюда приехали лучшие новгородские и московские мастера, здесь зародилось необыкновенное явление, которое потом назвали «строгановской школой живописи».

– Да, батюшка, Аникий Федорович, – говорил старый благообразный седой мастер-иконописец Никита, – как и обещали, будут к Успению готовы иконы для нового монастыря.

Аникий стоял в мастерской. Здесь он ощущал себя совсем по-иному. Не важным, деловитым солепромышленником, с громким голосом и тяжелым кулаком, а восемнадцатилетним парнем, который любил сидеть на берегу Усолки, любуясь ее неспешным течением. Необыкновенный запах красок, дерева, необыкновенная тишина словно вырывали душу из жесткого кокона, заставляя становиться лучше, спокойнее, добрее.

С уже готовых, но еще не освященных икон, на Аникия смотрели Спаситель, Богородица, угодник Николай.

– Я тебе конечно не указ, любил говаривать Аникий мастеру, но ты посмотри, какое благолепие кругом, ведь и деревья, и трава, и вода, все это Создатель смог придумать, так отчего ж рядом с ним на иконе этого нет? Постарайся, прошу тебя, чтобы все как в жизни было.

И усердный иконописец добавлял ажурные завитки для воды, прописывал тонкие травинки и пушистые облака. Фигуры ангелов и святых были прописаны необычайно искусно, лица изумляли миниатюрностью работы, одежда расписывалась с миниатюрной точностью, чтобы в складках одежды, в полутонах читалось движение. Обычно святых располагали на фоне необыкновенно красивых тонковыписанных пейзажей, где каждый листик дышал живостью.

– Значит, точно все к Успению будет готово? – еще раз спросил Аникий.

– Не изволь сомневаться, нежели мы не понимаем?! С Божьей помощью все будет сделано. – Заверил мастер-иконописец.

Глава 7

Семен, Максим и Яков Строгановы и завоевание земель

Аникий Федорович Строганов прожил долгую и богатую событиями жизнь. После смерти Лизаветы он несколько лет вдовствовал, а потом женился повторно. Софья была на много его моложе. Родила она Аникию Федоровичу дочь, которую тот любил больше жизни. Баловал, конечно, то и требовал от нее послушания беспрекословного. Правда то или нет, но ходит в тех местах предание, что собственноручно скинул он ее с обрывистого холма в воду, в наказание за то, что ослушалась батюшки и тайно бежала с пришлым казаком. Молодых поймали, а Строганов в диком запале скинул своенравную дочь в реку. Правда то или нет никто уже не скажет. Только на старости лет ушел Аникий Федорович в монастырь и постригся в монахи – то ли грехи свои замаливал, то ли с Богом хотел поговорить в конце жизни – не ведомо.

Аникий с сыновьями и их семьями все вместе жили в одном доме и после его смерти сыновья совместно стали управлять таким огромным производством. Так же вместе жили в фамильном доме в Орле-городке. Воспитанные отцом в почитании церкви так же жертвовали на храмы, перепись церковных книг и создание икон.

Южные границы владений постоянно подвергались нападениям местных племен ногайцев, и братья решили строить у реки Сылтва укрепленный острожек, это уже был пятый по счету форпост. А чуть позже в Зауралье была основана слобода на реке Тахчей. Братья полагали, что это поможет и в разведке новых месторождений соли, и в необходимой обороне при набегах местных племен. Но надеждам братьев не суждено было сбыться: восстание черемисов смело слободку, потом к восставшим присоединились племена остяков и башкир, и вся эта орда докатилась аж до давно казалось бы укрепленных и неприступных Канкора и Кергедана. Хан Кучум, возглавлявший восстание, радовался не долго.

Иван Грозный повелел лично братьям Строгановым брать сколько угодно людей, чтобы освободить земли. Было собрано ополчение, а братья по собственной инициативе набрали более тысячи казаков, вооруженных пищалями. Уверенность в победе была настолько велика, что еще до начала похода они запросили у царя грамоту на присоединение всей завоеванной земли. И Грозный опять не отказал, заочно он разрешил построить крепости на Тоболе, Иртыше и Оби. Прошло время и стало понятно, что самостоятельно братья Строгановы не покорят Сибирь. Виной тому стали и дележ отцова наследства – промыслы, земли, богатства раздели братья промеж собой, что не самым лучшим образом сказалось на мощи всего торгового дома. Истек и двадцатилетний срок милости государя невзыскания налогов со Строгановских деревень. Казне нужны были деньги на войну. Золотыми ручейками утекало богатство из когда-то сильных мощных Строгановских владений, закрывались соляные варницы.

Что касается казаков, так общаться с вольнонаемными лихими войнами братьям Строгановым приходилось не раз. Почему выбор пал именно на Ермака Тимофеевича точно сейчас никто не скажет, но известно одно – в момент выступления его отряда из Орла-городка атаману было уже пятьдесят лет, он имел хороший военный опыт после Ливонской войны. Братья Строгановы оплатили полностью снаряжение для казаков, а цель была одна – усмирить бунтующие племена и завладеть таким неприступным Уралом.

Ермак Тимофеевич был лицом широк, бороду носил окладистую, плечами силен, голосом грозен. Вольного казачьего атамана боялись все от Волги до Хвалынского моря.

– Атаман, – громко крикнул, слезая с лошади Яков Кольцо, – у тебя гости!

– Кто такие? – Ермак поднялся.

– Говорят люди Строгановых.

– Веди их ко мне.

Перед грозным казаком предстали трое плечистых парней.

– Мы к тебе, Ермак Тимофеевич с ласковой грамотой от братьев Строгановых, что живут в Приуралье, слышал наверно о таких?

– Как не слыхать?! – кивнул атаман. Он взял протянутую грамоту и начал читать. Послы стояли молча, с пристальным вниманием наблюдая за выражением его лица.

– Значит, они предлагают мне оставить разбой и поступить к ним на службу честную, стать войнами царя Белого?

– Все как есть написано, – кивком головы подтвердил один из послов. – Предлагают тебе и твоим сотоварищам пойти походом против хана Кучума. Ты – воин доблестный, в ратном деле нет тебе равных, а солепромышленники обязуются снарядить твоих людей пищалями да мушкетами. А за дела твои будут платить тебе золотом.

Ермак обвел взглядом собравшихся послушать новости казаков, зачитал часть грамоты:

– Имеем крепости и земли, но мало дружины; идите к нам оборонять Великую Пермь и восточный край христианства. Ну что Никита Пан, Яков Михайлов скажете? – спросил он друзей.

– Я так думаю, друже, отчего б нам в Сибирь прогуляться не съездить? – усмехнулся в усы Никита Пан. – Засиделись мы на Волге, простору маловато.

– Так тому и быть, – удовлетворенно кивнул головой Ермак. – Передайте Строгановым, что через месяц обещаюсь быть у них. Пусть готовятся встречать!

И застучали топоры у Яика. Принялись казаки строить себе струги, на которых по реке планировали добраться до Строгановских владений. Казацкую ладью делали в основном из липы. Вначале выбиралось большое дерево, стоящее недалеко от воды, его рубили, чтобы изготовить колоду, основу для струга. Потом к ней прибивали длинные доски по нескольку с каждой стороны. Обычный струг был метров десяти в длину и три в ширину, по середине ладьи ставили мачту, но пользовались ей редко, в основном предпочитая грести веслами. Вмещал такой струг до двадцати человек. Выстроив 25 таких судов, Ермак отправился на Большой Иргиз, а оттуда – на Волгу. Дальше казацкий путь лежал на Каму, затем на Чусовую.

Как раз вовремя подоспело войско Ермака – татары перевалили через уральский хребет и принялись нещадно разорять пермские деревни.

С хлебом-солью встречали Строгановы казаков. Еще бы, помощь бывалых военных людей нужна была как воздух! Ермак сошел со струга в блестящих доспехах, поклонился по русскому обычаю, отведал хлеба-соли.

– Милости просим, – вымолвил Максим Строганов, – ждем тебя, чтобы оказал ты нам помощь великую и ратным делом показал, кто хозяин этой земле.

Вотчины Максима после разделения отцова промысла находились на границах с татарами и страдали больше всего от набегов.

– И вам здравствуйте, – отвечал казак. – Размещайте на постой моих казаков, а нам с вами разговор держать надобно.

Долго решали атаман и Строгановы, как лучше подступиться к делу. Обещали братья дать Ермаку в помощь и своих людей, и оружие.

– Надобны и пушки, и пищали, и порох, свинец, – говорил Ермак, прикидывая масштабы будущей военной кампании. – За то, что людишек даете, спасибо. С Божьей помощью одолеем мы супротивников.

На снаряжение отряда Ермака Тимофеевича потратили Строгановы двадцать тысяч рублей. Таких денег не было даже и в царской казне – понимали братья, что если не помогут им казаки отстоять земли, то придет конец богатству, заложенному их отцом.

Поход разбили на два этапа, в начале поднялись казаки на стругах вверх по реке Чусовой, по ее притоку, реке Серебряной до сибирского волока, который разделял реки Каму и Обь, потом перетащили ладьи в реку Жаровлю. На все это ушло пять месяцев. Здесь у реки было принято решение остаться зимовать, чтобы весной выступить в путь. Высылал Ермак разведчиков, чтобы вызнать легкий путь по реке Нейва, но отряд его был разбит и в марте 1582 года атаман вместе с войском выплыли в реку Тура. Были жестокие бои и на самой Туре, и в устье Тавды. Но хоть и превосходил противник численностью, да вооружен был хуже казаков.

Терпел хан Кучум жестокие потери. Строгановские пушки и пищали нещадно громили врага. В бешенстве приказал хан мурзе Маметкулу выступить против Ермака с большим войском, но и оно было разбито. Решающее сражение произошло на Чувашевом мысу, когда хан Кучум оставил Засеку, защищавшую главный город его ханства Сибирь и бежал в Ишимские степи. Татары в спешном порядке бежали из Сибири.

Под развевающимся знаменем, на котором сражались лев и единорог, торжественно въехал Ермак Тимофеевич в покинутый город двадцать шестого октября 1582 года, и уже через четыре дня великому завоевателю Сибири явились первые послы, ханты с реки Демьянка, они привезли в подарок пушнину и дали «шерть» – присягу, что отныне их народ будет платить дань русскому царю, а казак Ермак Тимофеевич будет их защищать от татар. За первым посольством потянулись и другие. Местные народы полностью признали власть Ермака и русского царя, который даже не подозревал, что для него покорили богатый сибирский край.

Как только был взят город Сибирь, Ермак отправил к Строгановым гонцов, послом же к царю выдвинулся друг и соратник Иван Кольцо. Естественно Грозный не гневался, что без его разрешения были завоеваны северные земли. Еще бы! К его владениям присоединили такую огромную территорию!

Грозный наградил казаков, дал им подкрепление. Особым подарком, что передал он с послами, были две кольчуги для Ермака Тимофеевича, одна из которых принадлежала князю Петру Шуйскому. Подарок этот атаман оценил, и, как рассказывали его сподвижники, носил обе кольчуги, одну поверх другой денно и нощно.

Глава 8

Строгановы при Петре I

Он был самим известным и богатым человеком на Руси, строил корабли и дарил их царю Петру, владел землей, большей в два раза, чем Голландия в те времена, был пресвященным человеком, но мог и приказать избить батогами любого, ослушавшегося его. Словом, Григорий Дмитриевич Строганов был фигурой незаурядной.

А началось все с того, что, будучи одним из потомков Аникия Строганова, унаследовал он от прадеда волевой характер, купеческую смекалку и хозяйскую прижимистость. Больше всего переживал Григорий о том, что земли предков раздроблены на мелкие вотчины и родня его кое-как управляется с богатым дедовым наследством. Солеварни приходили в упадок, работы велись из рук вон плохо. Хитростью, обманом, когда и просто выкупом, но сумел-таки Строганов собрать воедино под свое начало все исконные Строгановские владения, причем родственников он особо и не жалел.

Владел он землей, равной по размерам среднему европейскому государству, на десяти миллионах гектаров стояли двадцать городков и острогов, двести деревень, и это только в Пермском крае, а еще были земли в Сольвычегодске, Устюге, Нижнем Новогороде и Москве. Григорий Дмитриевич был человек незаурядного ума, чувствовалась в нем какая-то внутренняя сила, мощь. Каким-то седьмым чувством понял он, что это за человек царь Петр, и всячески помогал государю и советом, и деньгами. Первая такая помощь была оказана еще до вступления царя на престол, когда требовалось расплатиться со стрельцами, а казна была пуста, и именно Строганов выдала тогда им жалование от имени Петра. И турецкая, и Северные войны не обошлись без помощи Строганова, за свой счет он построил и передал государю четыре хорошо вооруженных фрегата, естественно, снискав тем самым его любовь и уважение.

Корабли были особой любовью Петра, в них он видел будущее своей страны, понимал, что они проложат дороги для развития России.

– Государь! – в палату к Петру вошел друг и помощник Нарышкин. – У меня к тебе письмо от Строганова.

– Читай, – приказал Петр, не отрываясь от бумаг.

– Нижайше прошу прибыть ко мне на ассамблею 20 августа после третьих склянок, – огласил приглашение Нарышкин, отметив в уме недюжинную хитрость Строганова, как это он смог так написать письмо. – Действо состояться на корабле «Святая Мария».

Царь Петр поднял глаза, улыбнулся.

– Нет, ну хорош, чертяка, а! – воскликнул он. – Знает, Строганов, чем меня подкупить!

На «Святой Марии» все было готово приезду царя, полы отдраены до блеска, корабельные пушки отливали металлом. Григорий Дмитриевич в новом камзоле, в напудренном парике, выбритый по последней моде в ожидании стоял на палубе. Гости тихо переговаривались. И вот застучали конские копыта по мостовой, у причала показалась карета с царским вензелем. Царь Петр сам открыл дверь и вышел из кареты. Он был быстр в движениях, во всем его естестве было какое-то желание сделать намного больше, чем он хотел, чем вообще возможно человеку.

Григорий Дмитриевич взял у быстро появившегося лакея поднос со стеклянным фужером, в котором плескалось янтарное вино.

– Здравствуй, батюшка Петр Алексеевич! – с поклоном произнес он. – Рад я, что ты не забыл холопа твоего и почтил сию веселую ассамблею своим визитом.

Царь выпил чарку, усмехнулся.

– Ну, показывай свой корабль! – промолвил он.

«Святой Марии» было чем гордиться – она была сделана из лучшего леса лучшими корабельными мастерами. Это было красивое, надежное судно, которое по достоинству оценил царь.

– Ну а теперь к столу! – позвал хозяин Петра, когда осмотр корабля был окончен.

Царь развернулся и увидел, что накрыт обед был на обычной бочке. Он вскинул брови:

– По-походному угощаешь? Что ж, сие мне угодно…

Когда обед был закончен, Строганов с поклоном произнес:

– Батюшка Петр Александрович, не потчую я своего господина и благодетеля вполовину, и прошу смотреть на бочку как часть угощения…

– Это ж что ж ты такое удумал, – усмехнулся царь. Он быстро снял с бочки крышку. Придворные ахнули. Бочка была полна золота.

Вот так Строганов умел дарить подарки. Он пользовался безраздельным вниманием и доверием царя. А тот пожаловал ему новые земельные наделы на Урале, причем, в вечное пользование. Петр Первый не отказал Строганову и стал крестным его второго сына.

Это был большой хозяйственник, умевший находить язык и с вельможами, и с лихоимцами. Частенько он был скор на расправу, но исключительно по делу. После казни сибирского губернатора князя Гагарина за взятки царь Петр предложил эту должность Григорию Дмитриевичу. Он справедливо полагал, что громадное богатство Строганова станет порукой тому, что солепромышленник будет вести все дела честно. Но тот отклонил такое лестное приглашение, сославшись на то, что не сможет в полной мере отдаться государевой службе и управлять собственными наделами.

Григорий Дмитриевич стал первым из строгановского семейства, кто решил переехать жить поближе к столице. Причин сему было несколько – удобство в управлении наделами, близость к Москве, куда солепромышленник постоянно наведывался. Новой резиденцией семейства Строгановых стало село Гордеевка на Волге, близ Нижнего Новгорода. Красивый каменный господский дом с каменными же надворными постройками, необыкновенно изящная церковь Смоленской Богоматери в Гордеевке были выстроены достаточно быстро. На деяния Строганова смотрели и дивились, насколько богат он, ведь даже губернаторский дом был срублен из дерева.

Но и этого оказалось мало. Строганов строит себе дом уже в самом Нижнем Новгороде, причем, это был не просто жилой дом, а огромное подворье с каменными палатами, амбарами, и складами на берегу Волги. Он лично контролировал погрузку соли на стуги и отправку их на продажу. Рядом с подворьем Строганов заложил удивительную Рождественскую церковь. Расписывал ее крепостной художник Степан Нарыков. Церковь совместила в себе и новизну инженерного дела и художественные изыски резчиков по камню. По повелению Строганова на церковной колокольне был установлен флюгер, а куранты с необыкновенным музыкальным боем отмечали фазы Луны и времена года.

– Слышь-ка, Иван, – промолвил рыбак Севастьян своему брату. Они сидели в лодочке, холодный утренний туман окутывал их мягкими руками. Солнце только-только вышло из-за горизонта и медленно поднималось над рекой.

– Чего, – отозвался тот.

– Сейчас к заутренней звонить начнут.

– И что? – Иван не был расположен к разговору. Зевая и зябко поеживаясь, он раскидывал сеть, чтобы спустя какое то время вытянуть запутавшихся в ней карасей и отнести на рынок.

– Так колокола на Рождественской церкви поставили, освятили, значит, и они скоро зазвенят.

И он был прав! Тягучий колокольный звон поплыл над рекой, над городом. Это были какие-то удивительные звуки, заставлявшие забыть о работе, насущных проблемах, просто на секунду остановиться, оглядеться, подумать…

Рыбаки перекрестились в сторону церкви и еще, какое-то время сидели молча.

– А моя Настасья вот что говорит, – вымолвил, наконец, Иван, – икона Спасу Вседержителю писана-то не по канонам…

– Это как?

– Да так, что ликом Спас походит на самого Григория Дмитрича… А в руках у того Спаса скипетр и держава царские.

– Вон оно что… – протянул Севастьян, – расстарался, видать, Степка Нарыков, не зря его хозяин в заграницы учиться отправлял…. Ну, хорош балакать, вытягивай невод!

А отзвук колоколов Рождественской церкви еще погулял над рекой и убежал, гонимый ветром, в поля. Но даже ветру не подвластно в один день облететь все поля, угодья и солеварни знатного солепромышленника Строганова.

Григорий Дмитрии тоже проснулся под звон колоколов, блаженно потянулся. Свежий воздух с реки наполнил все его тело необъяснимой энергией. Он уже знал, что в поварне готовится завтрак, варится кофий, томится в печке греча. Да, в таком смешении заморского и исконно русского и был Строганов.

После завтрака пред ним возник управляющий и начал доклад: столько то пудов соли сварено в Сольвычегодске, столько то в пермском крае… А потом началось то, о чем так не любил говорить приказчик.

– В Кашире, на реке Оке, на заставе три груженых стуга остановлены и кормщики и сопровождающие груз отведены в острог, и будут они там, батюшка, пока не будет оброк заплачен, в десять золотых рублев, – вымолвил приказчик, глядя на Строганова. Тот молчал, только синяя жилка на виске да, мерное постукивание пальцем по дубовому столу говорили о том, что хозяин нервничает. – А в Белеве и того хуже, – продолжил приказчик. – Воевода самовольно перегородил реку толстым канатом и не пропускает суда далее, пока дань не выплатим.

Строганов с силой обрушил на стол кулак, словно и тот был виновен в лихом мздоимстве местных воевод и губернаторов. И так ведь по всей Руси-матушке! Везде! И сколько бы не писал он царю Петру Алексеевичу, сколько бы не договаривался – все одно и то же! А время идет, и товар не должен простаивать!

– Значит так, в Кашире пусть откупятся, – повелел он, вставая. – А в Белев сам поеду, поговорю с воеводой по-свойски! – Скажи, чтоб приготовили мне мой стуг, да поживее, после обеда отправимся.

Приказчик кивнул и быстро удалился. В мыслях он уже не завидовал Белевскому воеводе, ибо, что касается торговых дел, Григорий Дмитрии был невероятно крут.

В тысяча семьсот третьем году «именитый человек» Строганов переселяется в Москву. Он уже успел овдоветь и жениться второй раз. Мария Яковлевна была намного моложе супруга. Но умом ему нисколько не уступала. Уж неизвестно за что Строганов ее и выбрал: то ли за красоту и молодость, то ли за кроткий нрав и житейскую хватку. Мария Яковлевна пользовалась большим расположением как императора, так и императрицы, была вхожа во дворец и получила титул первой «статс-дамы». Она родила Строганову трех сыновей, которые полностью оправдали ожидания отца – были такими же способными к наукам и с деловой хваткой.

Мария Яковлевна успевала многое – и погостить у мужа во владениях, с великой охотой вдаваясь в подробности хозяйствования и солеварения, и быть хорошей хозяйкой, всегда держать накрытый стол для гостей, а еще контролировать ход строительства усадьбы в Кузьминках.

Григорий Дмитриевич то ли под влиянием жены, то ли под бременем протекших лет стал более терпим и внимателен к своему дворовому люду. Его дом был открыт не токмо друзьям его, но и всякого чина людям. После одной из поездок по Пермскому краю с женой своей он писал в наказе: «А всякие платежи с крестьян наших сбирать с великим рассмотрительством: на ком мочно все вдруг взять, и на тех всякие платежи имать что доведется, а кои скудные и заплатить вдруг нечем, и вам бы с них поборы имать в год и в два, а не вдруг, смотря по их исправе, чтоб крестьянам нашим от того тягости и разорения не было, понеже ныне стали великие государевы подати. Также смотреть накрепко, чтобы им ни от чего обид и тягости не было, и в обиду их и разорение никому не давать и во всем оберегать».

Он с великим усердием собирал старинные церковные книги и иконы, создал необыкновенный церковный хор, на его деньги строились и расписывались храмы. Вообще же он был весьма набожным человеком, поддерживающим начинания Петра, но имевшим свое мнение и нисколько не боявшимся его демонстрировать, даже в противовес царским указам. И когда согласно повелению государя по всей стране началась торговля табаком, Строганов не пустил торговцев к себе во владения, заявив, что табаком разрешено торговать только при кабаках, а у него таковых на земле нет.

Мария Яковлевна норовом была под стать мужу: получив должность статс-дамы, она отказалась наотрез одеть немецкое платье и государь ей единственной разрешил носить во дворце исконно русское одеяние. Она часто привечала Петра с женой дома, потчевала собственноручно приготовленной наливкой, а Екатерина при рождении наследника сама лично оповестила Марию Яковлевну запиской.

До совершеннолетия старшего сына Александра она сама полновластно вела хозяйственные дела, ни в чем не уступая в смекалке супругу.

Глава 9

Бароны Строгановы и строительство церквей

Все трое братьев Александр, Николай и Сергей разделили владения отца на три равные части. Александр, как глава семейства после смерти отца отправился в Пермские угодья. Здесь с разрешения матери и младших братьев он произвел ряд новообразований, ликвидировав убыточные промыслы и отремонтировав изрядно обветшавшие соляные варницы.

В 1722 году царь Петр Первый выступил в Персидский поход. Старший из рода Строгановых, Александр, сопровождал его до Симбирска и в Нижнем Новгороде принимал государя в своем доме.

Май в этот год выдался жаркий, город утонул в пене яблоневого цвета и от того казался несказанно красивым. На пристани Нижнего Новгорода было многолюдно, шутка ли – встречали самого императора, который с военным походом шел в Персию. Губернатор молча страдал в непривычном немецком камзоле, его жена, одетая по последней моде, с голыми плечами, в напудренном парике, испытывала тоже мало радости – корсет был затянут так, что дышала она и то с трудом. И вот вдалеке показались корабли. Веселый колокольный звон огласил округу, начали палить пушки – царь Петр едет!

Губернатор натужно улыбнулся, и готов был рассыпаться в приветственных речах, но государь, сойдя на берег, даже не обратил на него внимания! Александр Строганов сопровождал царя и за разговором они сели в карету и укатили в имение солепромышленника. Ситуация была настолько скверной, что у губернатора от злости свело живот.

А государя ждал изысканнейший обед с пятью сменами блюд, дорогое вино и осмотр технических новинок в кузнях. Строганова за глаза именовали полным властителем города и он оправдал полностью это именование.

В каменном доме на берегу реки второй день стоял дым коромыслом. Как же – самого батюшку Петра Александровича принимает хозяин. От одной только мысли уже становилось худо, вот от чего суетилась дворня, подметая лишний раз двор, протирая окна, смахивая несуществующие пылинки с картин.

А ночью царь Петр отстоял службу в Строгановской церкви. Искусный хор, собранный еще отцом Александра Григорьевича до слез растрогал государя. Это был день тезоименитства Петра, по сему в доме у Строганова опять накрывались столы, рекой лилось вино, поздравить государя явились все именинные люди города. Император был в необыкновенно приподнятом настроении, постоянно шутил, со Строгановым был прост в обращении.

– Вот что, – заявил он в перерыве между чаркой и жареным поросенком, – думали мы сделать тебе подарок, но чуть позже, но ехать со мной далее Симбирска я тебе не дозволяю… И даже не упрашивай! – вскинул он руку в запрещающем жесте. – Нарышкин, подай мне бумагу, что недавно составляли!

Царь развернул бумажный свиток и громко огласил свой приказ, что жалуется трем сыновьям Григория Строганова баронское звание за дела их предков во благо России и в ознаменование будущего служения родине. В ознаменование такого события братья позже пообещали поставить три церкви, и к слову сказать, обещания сдержали.

А уже через год царь веселился на свадьбе Александра Строганова и дочери князя Василия Петровича Шереметева, Татьяны. Причем, Петр Первый был позван посаженным отцом. Свадьба была веселая и задорная, и как писал потом его друг Меньшиков государь «изволил веселиться купно с государынею императрицею, их высочествами принцессами и прочими знатными особами, а особливо – с его светлостью голштинским герцогом Фрид ериком».

Александр Григорьевич стал первым в роду Строгановых, кто был принят на службу, Екатерина Первая пожаловала его камергером, а уже позже барон Строганов получил звание действительного тайного советника.

И если на службе дела шли гладко, то оставленное отцово наследство переставало приносить доход. Самыми прибыльными оставались Новоусольские, Ленвенский и Зырянские варницы, в них ежегодно добывалось до трех миллионов пудов соли, которую по договору Строгановы должны были поставлять в казну, доставляя ее в Нижний Новгород. Людей не хватало, сплав по Каме и Волге требовал рабочих рук, а их просто не было. Выход из положения был найден, не самый лучший, конечно, но все же на работу брали бродяг, бесписьменных (то есть без паспорта). Еще хуже стало, когда Сенат издал указ, согласно которому брать на работы даже для людей с писанными паспортами.

Для Строгановых это было почти начало конца. Обращения в Сенат не принесли желаемых решений, предложение вербовать рабочих из крестьян не вызвало особой радости, да и воеводы с неохотой отдавали рабочую силу солепромышленникам. Если на варницах и было кому работать из крепостных, то для перевозки соли не было рабочих рук. Еще как на грех было открыто Эльтонское соленое озеро, где немедленно началась добыча этого драгоценного продукта. Варницы пришлось закрывать, и уже к концу восемнадцатого века Строгановы теряют лидирующие позиции по добыче соли в России и вместо двух миллионов пудов поставляют в казну всего один миллион.

Глава 10

Первый граф Российской империи – всем слепым око, всем хромым нога

Сергей Григорьевич был несказанно рад – такое событие! Любимая жена Софьюшка родила ему сына, наследника! Казалось весь мир перевернулся, и солнце направило исключительного на него свои лучи, несмотря на январский морозный день. Первенца решено было назвать Александром. Действительный камергер и кавалер ордена святой Анны Сергей Григорьевич Строганов повелел тут же известить о сем знаменательном событии двух старших братьев.

Софья Кирилловна отличалась не лучшим здоровьем, после родов приходила в себя долго, но о сыне заботилась безмерно. Любила его, холила и лелеяла. Только той заботы и любви Господом было отмеряно четыре года. От скоротечной чахотки скончалась она, когда Александру шел пятый год. Сергей Григорьевич в один день поседел от горя. Сердце его разрывалось – не стало любимой жены, а маленький сын постоянно спрашивает, когда придет мама. И нет у него сил рассказать ему, что же произошло на самом деле.

Александр рос любознательным ребенком, он радовал отца своим стремлением к наукам. Тот, посвятив себя воспитанию единственного сына, так больше и не женился.

По обычаю аристократических семейств тех лет Александр Сергеевич с рождения был записан в лейб-гвардии Семеновский полк, куда впоследствии поступил сержантом. Удивительный случай помог ему избавиться от чуждой его сердцу карьеры военного. Ведя однажды караул по Невскому проспекту, он споткнулся и упал. И произошло это по счастливому стечению обстоятельств в присутствии императрицы Елизаветы Петровны. На другой день во дворце на приеме она сказала его отцу: «Твой сын не годится для военной службы. Я его возьму к себе». Так началась придворная жизнь Александра Строганова.

Отец нанимал для юноши самых лучших учителей, а когда понял, что дал все, что только возможно, отправил Александра заграницу. Пять лет юноша вместе с гувернером путешествовал, слушал лучших профессоров в Женеве, Париже, Болонье. Он блестяще овладел нескольким европейскими языками и радовал отца своими достижениями. Александр посещал музеи, и сам начал собирать художественные и исторические диковинки, положив начало знаменитой коллекции картин известнейших мастеров, эстампов, камней, медалей и монет.

Отец и сын были в постоянной переписке. Старший Строганов писал о делах при дворе, младший рассказывал, чему обучился, в какие музеи и университеты он ходил.

Только об одной неприятности пришлось сообщить Строганову сыну, в ноябре 1753 года пожаром был уничтожен их фамильный особняк. Новое здание было построено в рекордные сроки. Проектировал и строил дворец известный архитектор Растрелли. С милостивого согласия императрицы, наряду со Строгановскими мастеровыми, к строительству были привлечены казенные мастера и материалы со складов строящегося Зимнего дворца.

Граф предоставил архитектору практически полную свободу действий и Растрелли всего за два года построил удивительное здание, в котором было пятьдесят комнат, большой зал, специальная галерея, в которой Строганов разместил собираемые им скульптуры. Въезд во дворец украшали рельефные изображения гербов семьи Строгановых с соболями и копьями, символизирующими Сибирь, откуда этот прославленный род вел свое начало. Окруженный простыми деревянными домиками, дворец выглядел особенно великолепным, и граф Строганов при виде своего нового дворца пришел в полный восторг.

Это был единственный заказчик Растрелли, отблагодаривший мастера не только щедрой платой за работу, но и сделавший ему дорогой подарок: Строганов заказал портрет архитектора известному художнику Ротари, приехавшему в Петербург из Европы, чтобы написать портреты членов императорской семьи. После окончания строительства Строгановский дворец удостоился визита императрицы Елизаветы Петровны, которая, поразившись его блеску и роскоши, пожелала отпраздновать в нем свой день рождения.

Дворец был построен до приезда молодого барона, и Сергей Григорьевич торопил сына с возвращением. Но главным поводом для такого нетерпения было желание его женить. Партия была подобрана самой императрицей Елизаветой Петровной – ее избранницей стала Анна Михайловна Воронцова, дочь вице-канцлера.

По возвращении в Россию блестящие образованный юноша был милостиво принят при дворе, очаровав всех своими изысканными манерами и добрым нравом. Двадцати пяти лет отроду он по завещанию отца женился на светской красавице, но жизнь у молодых не задалась, и в скором времени они разъехались. Причиной были не только разногласия супругов, но и политические дрязги, сотрясавшие Россию. Разводное дело тянулось весьма долго и окончилось в связи с внезапной кончиной Анны.

После, казалось бы, несложившейся семейной жизни Александр полностью уходит в увлечение наукой, устраивает дома естественнонаучный кабинет, где проводит различные химические опыты. Все так же интересовался искусством, благоволил поэтам и музыкантам, меценатствовал. Через пять лет после разрыва с первой женой он решился на повторный брак. Его избранницей стала Екатерина Трубецкая, дочь действительного тайного советника. Александру Сергеевичу казалось, что жизнь налаживается, Екатерина действительно его любит. Она, обладавшая кротким нравом, и что самое важное – хорошим образованием и пытливым умом, составила ему великолепную пару. Он любил ее и за необыкновенные серые с поволокой глаза, и за звенящий голос, и за необыкновенную рассудительность мысли. Десять счастливых лето прожили они в браке, много путешествовали заграницей. Екатерина Петровна родила Александру двух детей – Павла и Софью.

Александр Сергеевич не прекращал собирательства и по возвращению в Россию после семи лет пребывания заграницей привез необыкновенную коллекцию диковинок. И загремели балы и приемы в Строгановском дворце, и на даче на Выборгской стороне.

Позже один из друзей Строганова напишет: «На даче Льва Александровича Нарышкина и на даче графа А. С. Строганова (на Выборгской стороне, за Малой Невкой) в каждый праздничный день был фейерверк, играла музыка, и если хозяева были дома, то всех гуляющих угощали чаем, фруктами, мороженым. На даче Строганова даже танцевали в большом павильоне не званные гости, а приезжие из города повеселиться на даче – и эти танцоры привлекали особенное благоволение графа А. С. Строганова и были угощаемы. Кроме того, от имени Нарышкина и графа А. С. Строганова ежедневно раздавали милостыню убогим деньгами и провизией и пособие нуждающимся. Множество бедных семейств получали от них пансионы. Домы графа А. С. Строганова и Л. А. Нарышкина вмещали в себе редкое собрание картин, богатые библиотеки, горы серебряной и золотой посуды, множество драгоценных камней и всяких редкостей. Императрица Екатерина II в шутку часто говорила: „Два человека у меня делают все возможное, чтоб разориться, и никак не могут!“».

Ум, рассудительность и необыкновенная порядочность Александра Сергеевича сослужили ему хорошую службу, он становится Петербургским губернским предводителем, и занимал он сей пост до самой своей кончины.

Но блестящая семейная жизнь окончилась в один миг. Казалось бы, такая рассудительная и добропорядочная жена увлеклась екатерининским фаворитом в отставке Римским-Корсаковым. Бросив детей и мужа, она уезжает с мужчиной, моложе себя на десять лет в имение Братцево. Начинается чудовищный бракоразводный процесс, и, будучи человеком благородным, Александр Сергеевич дает бывшей жене хорошее содержание. От этого союза в будущем родятся двое сыновей и двое дочерей, но сводные братья и сестры так и не найдут общего языка.

Александр Сергеевич, стараясь забыть нанесенную боль, занялся воспитанием сына. Он хотел дать ему образование, подобное тому, что смог дать ему отец. Вместе с сыном они разыскивают и покупают ценные предметы искусства.

Дом Строганова в Петербурге был, по словам современников, «средоточением истинного вкуса». Его завсегдатаями считались многие знаменитые художники и писатели, пользовавшиеся его материальной поддержкой. Богданович едва ли не первому читал ему свою «Душечку», а Гнедич только при его поддержке смог взяться за свой великий труд – перевод «Илиады» Гомера. Друзьями Александра Сергеевича были художник Левицкий, поэт Державин, баснописец Крылов, скульптор Мартос, композитор Бортнянский и многие другие известные люди эпохи.

Словом, он находится в окружении самых известных и умнейших людей своего времени. И наверное судьбе так было угодно, что именно этот необыкновенный человек становится президентом Академии художеств. С неуемным рвением он помогает молодым талантам, отправляет их на учебу заграницу. Позже Строганов становится директором Императорской Публичной библиотеки. Истинный пресвященный человек, олицетворение своего века.

Александр Сергеевич Строганов был одним из тех редких людей, кому удавалось, находясь в самой гуще придворной жизни, не участвовать ни в каких политических интригах. Обладая добрым нравом и не желая участвовать ни в каких придворных интригах, ему удалось сохранить свое положение при дворе при очередной смене правительства, когда на престол взошел император Павел.

Именно Строганов стал первым графом Российской империи, до него этого титула не удостаивался никто.

Граф слыл в обществе большим гурманом. На обеды и ужины с друзьями он не жалел денег. В столовой гости на античный манер возлежали вокруг стола, облокотясь на подушки. Еда у Строганова была чрезвычайно изысканная. На закуску, для возбуждения аппетита, подавали особое блюдо, готовящееся из селедочных щек. На одну тарелку такого угощения шло более тысячи селедок. Предлагали гостям и такие пикантные блюда, как лосиные губы, разварные лапы медведя, кукушки, зажаренные в масле и меду, жареную рысь.

Граф Строганов держал «открытые столы». На таких обедах, куда можно было прийти любому желающему, присутствовало как правило много гостей. В один из дней повара не рассчитали с количеством мяса. Граф не мог ударить в грязь лицом и придумал весьма интересный выход. Он решил подавать мясо не одним большим куском, а порезать его на порции, чтобы хватило всем. Гости даже не поняли, что это было спонтанное решение, и были весьма удивлены новому вкусному блюду. Мясо, порезанное тонкими кусочками, под нежным сливочным соусом, «по-строгановски», впоследствии получившее название «бефстроганов», пришлось по вкусу абсолютно всем и его с удовольствием стали готовить в различных домах.

Александр Сергеевич решил открыть в собственном доме в Петербурге общественную галерею, которую раз в неделю совершенно бесплатно мог посетить любой гражданин. Здесь можно было увидеть около сотни картин знаменитых художников различных школ, камней, медалей и монет. В саду собственной дачи граф устроил общественную библиотеку, но нововведение не прижилось. Книги из библиотеки пропадали с завидным постоянством. А ведь там хранились весьма ценные экземпляры. Граф самолично выписывал понравившиеся экземпляры по книгопродавческим каталогам, закупал на заграничных аукционах.

Добросердечие Александра Сергеевича распространялось и на его крепостных крестьян, для которых он стремился быть «больше отцом, чем господином». И облегчил жизнь огромному количеству крепостных крестьян. Уже будучи сенатором, Строганов поднимал вопрос об устройстве для них школ. Архитектор Воронихин был как раз выходцем из пермяцких крепостных. Граф Строганов увидел в мальчике необыкновенный талант и отправил учиться сначала в Москву, а потом заграницу. Именно ему Павел Первый с протекции Строганова доверил строительство главного здания своей жизни – Казанского собора для хранения чтимого списка иконы Казанской Божией Матери. Собор строили десять лет, много сил, здоровья и средств положил граф Строганов на это дело. Он самолично забирался на леса, чтобы проверить качество кладки. Александр Сергеевич предложил императору, чтобы величественный собор был построен не только российскими мастерами, но и из отечественных материалов. Тот идеей загорелся и повелел следовать сему замыслу.

Освещение собора прошло холодным сентябрем 1811 года. Уже немолодой граф сильно простудился. И вскорости граф Священной Римской империи, граф Российской империи, действительный тайный советник 1-го класса, обер-камергер, член Государственного совета, сенатор, кавалер орденов Святого Андрея Первозванного, Святого Владимира I степени, почетный командор ордена Святого Иоанна Иерусалимского, президент Академии художеств, главный директор императорских библиотек и петербургский губернский предводитель скончался. Отпевали Строганова в Казанском соборе. В наследство Сыну Павлу он оставил шикарную коллекцию картин и предметов искусства и долг в три миллиона рублей.

России же остались художественная академия, Строгановский стиль в архитектуре, Казанский собор и великие поэты, музыканты и художники, которые не смогли бы возвыситься без помощи необыкновенного человека – графа Александра Сергеевича Строганова.

Глава 11

Якобинец Поль Очер Строганов – жизнь и смерть за свободу

Мальчика надо было немедленно увезти! Чтобы не слышал досужливых шепотков по углам, чтобы не чувствовал косых взглядов за спиной. Мать бросила его и дочь ради молодого вертопраха! И когда? Когда они только вернулись в Россию после десяти лет жизни в Европе.

Именно желание отца оградить сына Павла заставило графа Строганова отправить его с французом-воспитателем Роммом в путешествие по России, сначала по бесчисленным родовым имениям, а потом и в целом по стране. Маленький Павел почти ни слова не говорил по-русски, и его воспитатель решил немедленно вместе с ним заняться изучением русского языка. И путешествие дало бы необыкновенную возможность познакомиться с жизнью страны, ее традициями, изучить русский язык.

Сам же Ромм вел подробный путевой дневник, записывая интересные события и впечатления. Чтобы подправить у мальчика письменный русский, Ромм предложил тому писать друг другу письма. Обладая живостью ума, хорошей наблюдательностью Павел с радостью взялся. Они побывали и Москве, Нижнем Новгороде, Казани, Алтае, посетили Киев, Новороссию, Крым. Пять лет продолжался этот необычный вояж.

По возвращении в столицу графа Строганова перевели в Преображенский полк адъютантом к князю Потемкину. Это дало возможность получить разрешение уехать за границу для завершения своего образования.

И опять походные сундуки… Павел Александрович поезал вслед за своим двоюродным братом Григорием в Страсбургский университет. Позже братья отправились в Париж, и опять за образованием.

Ромм постоянно отчитывался перед отцом Павла об успехах юного воспитанника, рассказывал, что планирует ему преподать, где видит его сильные и слабые стороны.

«Париж предоставляет нам широкие возможности для всех видов учебы, но и скрывает также в себе немало подводных камней. Дабы обойти последние и не отвлекаться от достижения поставленной цели, я счел нужным изменить имя Вашего сына, избавившись тем самым от необходимости выполнять пустые и бесполезные обязанности, которые налагало бы на нас его родовое имя… Я с удовлетворением замечаю, что эта перемена имени, больше не являющаяся тайной, указывает на тот образ жизни, которому мы решили следовать, а потому нас до сих пор еще не беспокоили в нашем уединении. Вы на сей счет не высказали никакого мнения, и я хотел бы знать, одобряете ли Вы нас. Ваш сын не посещает здесь никаких зрелищ, поскольку в Париже они могут быть опаснее для молодого, неопытного человека, чем где-либо еще. Я ему дозволяю лишь те удовольствия, которые он имел в детстве. Учится он математике, рисованию, работе с картой, что должно подготовить его к изучению фортификации, осваивает металлургическую химию и механику. Я предлагаю давать ему уроки английского языка и несколько подтянуть его в немецком. Он неизменно занимается историей, которая преподается ему так, чтобы он дополнительно мог получить представление о французской художественной литературе… Что касается юриспруденции, то я нахожу его пока слишком легкомысленным и недостаточно усидчивым для ее изучения. Надеюсь, он смог бы приступить к нему через год или два. Я жду наступления теплого времени для возобновления его занятий плаванием и другими упражнениями, укрепляющими тело… У Вашего сына нет хорошо осознанного стремления к учебе, но он относится к работе добросовестно, проявляя при этом большую сообразительность и точность суждений».

А революционные брожения во Франции уже налицо и учитель решает во избежание конфликтных ситуаций сменить имя своему подопечному. Так Павел Строганов становится Полем Очером. Фамилия была избрана не случайно, речушка Очер протекала в пермских владениях солеваров Строгановых.

Жильбер Ромм не смог оставаться в стороне от исторических событий, и вместе с Павлом они начали посещать митинги и сходки, а позже стали завсегдатаями Национального собрания в Версале. Ромм открывает Клуб друзей закона. И в числе первых членов клуба была фамилия Павла Очера. Клуб стремился влиять на ход голосования в Национальном собрании. Учитель знакомит Павла с великими революционерами, и юный Строганов максималистки влюбляется в идеи равенства и братства. Но это была любовь нематериального свойства.

Первой любовью его стала жестокая «красная амазонка» Теруань де Мерикур. Красавица, обладавшая великолепным слогом, необыкновенной способностью увлекать за собой речами, была необыкновенно жестока, если дело касалось вопросов революции. По свидетельствам современников, она едва ли не собственноручно отрубила голову монархисту Сюло. Красавица Теруань заведовала архивом Клуба друзей закона, а юный Строганов отвечал за библиотеку, которую он купил для клуба на деньги отца.

Естественным ходом события стало то, что Павел становится якобинцем. И здесь терпение российского посланника в Париже лопается, он пишет донесение императрице о том, что юного графа Строганова вовлекают весьма в непотребное дело. Та немедленно требует возвращения крестника своего сына из Парижа. Юный Строганов возвращается один, его учитель остается верен революции.

Екатерина Вторая, здраво рассудив, что при дворе ей не нужно сие вольнодумство, отправила Павла в имение матери, Братцево, где юный Строганов прожил несколько лет, пока на престол не вступи его крестный отец Александр Первый.

И уже женатый Павел Строганов вместе с женой Софьей начинают появляться в свете. Воцарение на престол нового самодержца дало возможность Павлу Александровичу выразить те идеи, что были заложены в нем французской революцией. Он быстро сблизился с крестным, супруга его стала лучше подругой императрицы.

После нескольких лет невольного заточения в имении под Москвой Павел жаждал перемен. Он жаждал скорее «выйти из сферы неопределенных разговоров», стремясь «создать почву для обсуждения государственного преобразования». Именно Строганов предложил Александру учредить «Негласный комитет», работы которого «должны оставаться в тайне, чтобы не возбуждать преждевременных толков в обществе». Государь одобрил записку, и 24 июня 1801 года комитет собрался в первый раз в составе Кочубея, Новосильцева, Чарторыйского и Строганова. Председательствовал в комитете сам император. Заседания комитета проходили регулярно. Павел был горячим сторонником перемен, он отстаивал право человека быть свободным, поэтому предложил государю отменить крепостное право. Самому принципу преобразований Александр I безусловно верил, но практическое осуществление пугало его. Как писал Строганов Новосильцеву в одном из писем, «государь впадал в нерешительность, и в результате получалось нечто „вялое и трусливое“».

Реформаторский пыл государя императора быстро остыл, когда на политической арене Европы выступил Наполеон. Александр видел себя освободителем Европы, поэтому «Негласны комитет» расформировали, а его членам достались государственные посты министров.

Павел Александрович практически перестает вести домашние дела, заведовать хозяйством и все это ложится на плечи его супруги. А хозяйство – это не только знаменитый дворец в Санкт-Петербурге, дача на Черной речке, это огромные вотчины в Сибири. Родив супругу сына и трех дочерей, она была необыкновенно красива, умна.

А граф Строганов полностью отдался военной жизни. И если его отец был к ней абсолютно не способен, Павел воплотил все, что только могла предоставить государству династия Строгановых. Неожиданно для двора он поступает в армию добровольцем, это несмотря на то, что к этому времени имел чин тайного советника и был сенатором. И этот человек, откинув должности и чины, пошел с оружием в руках в бой. Воевал он под началом все того же генерала Платова. Строганов командовал одним из казачьих полков и в боевом де крещении показал себя как смелый, решительный полководец. За захват личной канцелярии генерала Даву Строганов получил орден Святого Георгия третьей степени и назначение на должность генерал-майора.

Отец Павла, Александр Сергеевич скончался внезапно, и сын, должен был покинуть на время армию, чтобы принять все дела. Граф, будучи великим меценатом, изрядно истратил Строгановские богатства, так что сын в наследство получил 3 миллиона долгов. Он уже подумывал занять денег в английских банках под залог пермских солеваренных заводов, но в дело вмешался сам государь, понимавший, какое стратегическое значение они имеют. Деньгами Строганова ссудил Государственный заемный банк. Но заниматься заводами Павел не желал, он рвался на поле боя. Домашнее дело возглавила жена.

А Павел Строганов опять отбыл на театр военных действий. Здесь он чувствовал себя нужным. Весной 1812 года Строганов принял на западной границе сводную дивизию, входившую в состав 3-го корпуса генерала П. Н. Тучкова. После вторжения Наполеона в пределы России дивизии пришлось участвовать в тяжелых боях под Смоленском. В Бородинском сражении был момент, когда весь натиск французов сосредоточился на дивизии графа Строганова, однако дружным штыковым ударом неприятель был оттеснен.

Россия праздновала победу за победой, Наполеон был оттеснен уже на территорию Германии, и граф решил взять с собой единственного сына, Александра. Чтобы юноша привыкал к карьере военного, увидел собственными глазами, что такое война. Они успели к началу решающих сражений, завершавших военную кампанию в Европе против Наполеона. Самым крупным событием этого периода войны стала «битва народов» под Лейпцигом. В этом сражении граф Строганов, находясь в войсках генерала Беннигсена, вновь проявил свою доблесть, за что был награжден орденом Святого Александра Невского.

Война приближалась к концу, все прекрасно понимали, что Наполеон разбит, но стычки с французскими войсками продолжались. В жестокой схватке под Краоном граф Строганов командовал резервным отрядом, в самый разгар сражения ему донесли о гибели сына. Известие настолько потрясло отца, что он, будучи не в состоянии лично завершить блестяще разработанную им операцию, передал командование М. С. Воронцову. Юный Александр был убит ядром в голову. Найти тело сына граф смог не сразу – два дня он ужасном состоянии прочесывал места сражений, осматривая трупы солдат.

Потом он придет в себя и будет даже воевать, но Строганова будут постоянно видеть в самом пекле сражения, дерзкой храбростью он искал себе смерти. Старые друзья Строганова глубоко сочувствовали его семье. Князь Чарторыйский писал Новосильцеву: «Слыхали ли вы уже, милый друг, о случившемся несчастье? Бедный Александр Строганов убит почти на глазах своего отца, который в полном отчаянии. Что будет с бедной графиней Софьей Владимировной? Выдержит ли она этот ужасный удар? Редко что-либо меня так огорчало… Несчастие этого семейства ужасно; несчастье, которое постигло таких друзей, как эти, надрывает сердце».

Строганов так и не попал в Париж, город, где прошла его юность, где он встретил первую любовь. Он покидает армию и через всю Германию с прахом сына отправляется в Санкт-Петербург. После похорон у графа открылась чахотка и на семейном совете решено было отправить его в Лиссабон, но видимо так было угодно судьбе, что старший Строганов скончался на борту фрегата «Святой Патрикий» вблизи Копенгагена.

По странному совпадению за два дня до этого в датской столице умерла Теруань де Мери-кур – его парижская любовь. Тело Строганова было доставлено в Петербург и погребено рядом с сыном на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в фамильной усыпальнице в присутствии императорской семьи. Со смертью графа Павла Александровича пресеклась младшая линия Строгановых.

Глава 12

Многомудрая Софья Строганова – жизнь ради других

Это был самый страшный день в ее жизни. Она написала в своем дневнике позже, что из нее просто вынули душу, оставив одно тело. То был день, когда ей сообщили о гибели на поле боя любимого сына Сашеньки. Она не хотела ни есть, ни спать, впала в странное оцепенение, когда двигаешься, говоришь, принимаешь соболезнования только по необходимости.

Она практически не помнила себя, когда в доме появился супруг, доставивший тело сына. Это было страшно, нет, это был не ее, родной, дорогой, любимый Саша, это было обезображенное тело, без головы.

Но она собралась с остатками сил. Дочери и супруг ее нуждались в поддержке в такой жуткий час для их семьи. После отпевания сына в Александро-Невской лавре, где, казалось, присутствовал весь петербургский свет, после похорон, она закрылась у себя в комнате и не выходила оттуда три дня. Вот тогда-то она дала волю слезам, она кричала, билась в истерике, в яростном гневе крушила и била посуду. Ей нужно было выплеснуть все то отчаяние, что она испытывала.

Прошло несколько дней. Павел был в жутком состоянии, он обвинял себя в том, что явился инициатором появления сына на поле боя, что именно он не позаботился о его безопасности…. Да Бог еще знает в чем! Он надеялся, что умрет там же, под пулями французов, но судьбе видимо был не угодно!

Софья Владимировна сама оделась, привела в порядок волосы. Горничная Глаша с замиранием сердца ждала за дверью. Хозяйка вышла из комнаты в черном траурном платье. Черные круги залегли под глазами этой красивой женщины. Но она все еще находила силы держать себя в руках.

– Накрывайте на стол к завтраку, – повелела она. Голос был ее холоден. – Я к Павлу Александровичу.

Супруг лежал ничком на кровати, обросший колкой щетиной, с тусклыми, полным боли и отчаяния глазами, он выглядел жалким. Этот блестящий офицер, государственный муж превратился маленькое беспомощное существо. Словно боль съела в нем все самое лучше.

– Друг мой, Павел Александрович, вставай, – промолвила Софья Владимировна. – Горе наше безмерно, – она легонько погладила его по голове. – Но надо крепиться, друг мой, надо. Ради дочерей… – в ее голосе послышались слезы.

Одним рывком Павел Александрович вскочил с кровати, бросился к ее ногам.

– Прости меня, прости, – с исступлением он принялся целовать ей руки. – Я виноват, прости меня…

– Господь с тобой, Пашенька, я тебе не судья, видимо, крест нам такой положен, – вымолвила она. Супруги обнялись и расплакались оба. И это были слезы облегчения, связавшие вновь их жизни, разорванные гибелью сына.

Павел Алексанрович так и не оправился. С каждым днем он стал угасать. Он по-прежнему винил себя в смерти любимого сына. На нервной почве у графа открылась чахотка. Софья Владимировна с дочерьми уговорили его отправиться в Лиссабон на лечение.

Но прежде Строганов сделал одно очень важное дело. Он написал завещание и майоратный акт, по которому все его имущество (имения и заводы) вошло, во избежание дробления, «в общий состав под именем нераздельного имения». По этому акту его супруга, Софья Владимировна, вступала в пожизненное владение майоратным имением, а затем наследницей майората становилась старшая дочь Строганова, Наталья Павловна.

До Лиссабона Павел Александрович не доплыл. Чахотка оказалась сильнее и коварнее. Похоронили графа Строганова рядом с сыном, поклониться ему в последний раз приехал и император с семьей.

Софья Владимировна, сжав всю волю в кулак, неимоверно переживая сие, все же нашла в себе силы жить дальше. Став в сорок два года вдовой, своей целью она поставила восстановить порядок в изрядно обветшавшем наследии Строгановых. Безраздельно управляла она имениями и вотчинами почти двадцать восемь лет.

Выдав всех дочерей замуж, причем, весьма и весьма удачно, она жила то в Петербурге, то в имении Марьино в Новгородской губернии. Обладая поистине мужским складом ума, она так организовала дело, что смогла укрепить семейное состояние. Немало она пеклась и о крепостных, указывая управляющему, что следует изначально заботиться об их благосостоянии, а уж потом о доходах с имения. Софья Владимировна понимала, что много зависит именно от грамотных управляющих и приказчиков, поэтому спустя несколько лет после вступления в наследство открыла в Петербурге Школу земледелия, горных и лесных наук. На обучение туда принимали способных крестьянских детей из ее имений, сыновей других крепостных и вольных людей. Теоретические знания преподавали в Петербурге, на Васильевском острове, а практикой обучающиеся занимались в Марьино, где были специально построены птичник, мельница, рига.

Из стен Школы Земледелия вышли сотни образованных специалистов, которые впоследствии стали управляющими и администраторами, смотрителями промыслов, приказчиками и бухгалтерами, горными мастерами, лесничими, агрономами, преподавателями. Но Софья Владимировна на этом не остановилась. По ее решению была открыта земледельческая школа для мальчиков-сирот. Каждый ее выпускник женитьбы получал участок земли до 30 десятин, под хлебопашество, сенокос и лес.

Управлять огромным Строгановским имением было сложно, но Софья Владимировна так увлеклась этим делом, что даже написала несколько инструкций, в которых закреплялись различные правовые нормы.

Так, спустя два года после вступления в наследство ею было написано «Положение для учреждения третейского суда» в ее поместьях, чуть позже – «Положение об управлении Пермским нераздельным имением». Согласно Положению, имение было разделено на пять административных округов. В каждом округе были открыты новые школы, библиотеки, госпитали.

Заботясь об огромном штате рабочих, она утвердила правила о пенсиях служащим, мастеровым и лоцманам соляных караванов. В эти же годы ею была выпущена книга «Беседы сельские. Чтение для учеников в Марьинской школе графини Строгановой – Свод наставлений по всем вопросам крестьянской жизни». Казалось, графиня знала абсолютно и все, и была исполнена житейской мудрости.

И вместе с тем графиня Строганова обладала великолепным художественным вкусом. Она была прекрасным рисовальщиком и живописцем, ее необыкновенные акварели с пейзажами были преисполнены необыкновенной живости и лиризма. Дочери Софьи Владимировны переняли у матери страсть к рисованию. Ее старшая дочь Наталья владела еще и искусством гравирования.

Чтя память своего известного тестя, президента Академии художеств, графиня Строганова увеличила число стипендий воспитанникам академии из своих средств. Она оплачивала обучение в Петербургской академии художеств архитектора Шарова. Двери Строгановского дворца были открытыми для людей творческого мира, она общалась с поэтами и писателями. Ее салон посещали с великой радостью Карамзин, Крылов, Жуковский, Пушкин. Эта непостижимая женщина успевала буквально все! И с точностью до копейки просчитать выгоду покупки леса или продажи угодий, пообщаться с шеф-поваром собственного ресторана, и приободрить словом и делом поэта Жуковского, находящегося в меланхолии. Ее любили в свете, к ней не прилипали досужие сплетни.

В молодости она была сколь красива, столь же и умна. Ее необыкновенному обаянию не смог противостоять даже сам император, но Софья Владимировна смогла тактично объясниться с государем, что дружба между их семьями нисколько не была нарушена.

Скончалась графиня Строганова неожиданно от паралича сердца, тихо и безболезненно, только что, отговев на первой неделе поста. Тело ее было предано земле в Лазаревской церкви в Александро-Невской лавре рядом с супругом и сыном, император Николай Первый и императрица Александра Федоровна приезжали поклониться ее праху.

Глава 13

Сергей Григорьевич Строганов и первая в России школа рисования «Строгановка»

Род Строгановых был весьма обширен, потомки Аникия служили государству в различных областях. Так, Сергей Григорьевич Строганов, сын дипломата Строганова, старшего из трех братьев, известен и как меценат, собиратель, любитель истории, и как государственный служащий, и как воспитатель цесаревичей, и как основатель всем известной «Строгановки» – художественной школы.

Его блестящая карьера началась в 1812 году. Отучившись в Институте инженеров путей сообщения, он поступает на службу добровольцем, в жестоких боях он остался невредим, и был в числе русских войск, вступивших в побежденный Париж. После войны молодой граф остается некоторое время в Париже. Более полутора лет барон Строганов провел в столице Франции, осматривая дворцы и музеи, изучая коллекции произведений искусства, посещая различные ученые и особенно художественные школы, и может быть именно в это время у двадцатилетнего графа рождается мысль об открытии чего-то подобного в России. Кто знает…

Его военная служба продолжилась в лейб-гвардии в гусарском полку, расквартированном в Царском Селе, где в это же время заканчивал учебу молодой лицеист Александр Пушкин. Первой любовью Пушкина была Кочубей, которая вместе с родителями жила на Царскосельской даче. Среди знакомых юной красавицы, несомненно, был и молодой гвардейский ротмистр. В сентябре 1820 года она стала женой барона Александра Григорьевича Строганова, родного брата Сергея Григорьевича.

А за пять лет до сего знаменательного события Сергей Строганов женится на своей двоюродной племяннице Наталье Павловне, той самой, кому по завещанию отца отошло владение семейным майоратом.

Строганов получает после венчания графский титул, поскольку жена его была графиней, а семейное состояние приумножается новыми землями и остается в одних руках. Больше всех сему союзу была рада Софья Владимировна, мать Наталии, она понимала, что присмотр за семейной вотчиной будет неукоснительным.

Военная карьера у Сергея Строганова шла более чем удачно, он участвовал в русско-турецкой войне, проявив себя и как смелый на поле боя военный, и как отличный стратег. В это же время его назначают флигель-адъютантом императора Александра Перового.

Оценив незаурядные способности Строганова, его приглашают на государственную службу. Именно он в чине члена Комитета устройства учебных заведений разработал новый устав гимназий. И это совмещалось с губернаторствованием в Риге и Минске. Особо граф был любим рижским населением, за деятельную работу во время охватившей город холеры.

Вместе с этим Сергей Григорьевич остается тонким ценителем искусства, заложенная его предками коллекция картин ширится, но граф решил пойти дальше – не только собирать предметы искусства, но и обучать талантливых юношей живописному ремеслу. В 1825 году он открывает в Москве в своем особняке на Мясницкой улице первую в России «Школу рисования в отношении к искусствам и ремеслам», где могли обучаться все, вне зависимости от сословия. В первый же год было набрано 360 обучающихся не моложе 12 лет.

Главную задачу открывшегося образовательного учреждения он видел в создании прочной школы прикладного искусства в России. До этого талантливых мастеров отправляли учиться за границу, что было весьма накладно. Да и возвращались они уже готовыми работать на западный манер, а России нужны были свои мастера, чувствующие требования родной действительности. Д. Строганов писал, что главная цель его деятельности – «доставление ремесленникам и торговым людям возможности улучшать изделия при содействии науки и искусства».

Граф Строганов предусмотрел все: от бесплатного обучения и питания до специализации обучающихся. Вначале в школе были открыты три факультета, где учили черчению и геометрии, рисованию животных и людей, цветов и украшений. Позже добавились факультеты, где обучали работе с глиной, металлом, стеклом.

Казалось бы, и создания школы хватило бы, чтобы стать целью и делом всей жизни. Но не таковы Строгановы по натуре! Это действенные люди с великолепным вкусом, умные, образованные, заставляли Россию двигаться вперед, реализуя самые необычные проекты.

Строганов жил и работал в Москве. Высочайшим указом он был назначен попечителем Московского учебного округа и Московского университета.

Несомненно, его двенадцатилетнее управление связано с блестящей эпохой процветания различных учебных заведений Москвы, и прежде всего – Московского университета. Как позже напишут современники, «Это было самое счастливое время для университета по отсутствию всяких стеснений и формализма».

«При нем, – вспоминал о Строганове профессор Чичерин, – университет весь обновился свежими силами. Все старое, запоздалое, рутинное устранялось. Главное внимание просвещенного попечителя было устремлено на то, чтобы кафедры были замещены людьми со знанием и талантом. Он отыскивал их всюду…». И верно – одна из главных заслуг Строганова – приглашение на работу высококвалифицированных молодых специалистов, прошедших, как правило, заграничную стажировку, вооруженных передовыми знаниями, педагогическим опытом.

Но граф Строганов идет дальше, он не только реорганизует университет, он вводит в моду публичные лекции, которые блестяще читали его профессора. Эти лекции собирали традиционно не одну сотню слушателей, и польза их была не только просветительская, но и практически бытовая. Так, особое значение имели лекции по сельскому хозяйству Линовского, метеорологии Спасского и химии для фабрикантов Геймана, что было связано с экономическим развитием России в эпоху промышленного подъема.

Заслугой Строганова также было и повышение научного уровня университетских исследований, поскольку это способствовало увеличению числа защит докторских диссертаций в университете.

В это же время Строганов принимает непосредственное участие в разработке планов строительства храма Христа Спасителя в Москве.

Этот деятельный человек мог заниматься несколькими важными делами одновременно, при этом уделять время семье и детям, а еще не забывать об известной Строгановской привычке – собирать предметы искусства.

Растреллиевский дворец пополнялся новыми и новыми предметами искусства и нумизматики. Строганов не жалел средств, если видел, что это настоящий предмет искусства. Он приобрел знаменитую алтарную композицию итальянского художника XV–XVI вв. Чимы да Конельяно, бронзовую статуэтку Аполлона, а в библиотеке появились новые книги по нумизматике.

Среди собранных им самим коллекций особо выделяется собрание икон и иконописных прорисей, в которое входили как семейные реликвии, так и работы, выполненные по заказу Сергея Григорьевича. Большая заслуга Строганова в том, что он сохранил многочисленные старообрядческие иконы, предназначенные к уничтожению. В доме на Мясницкой он разместил коллекцию икон Строгановской школы XVI–XVII веков, о которой мечтал после первого знакомства с иконами старого письма, вывезенными из фамильных усадеб Сольвычегодской земли. Его предки были склонны к следованию старообрядческим устоям, поэтому «неправильные» иконы не сжигали, а прятали до лучших времен. Строгановы с особым почтением относились к иконописи, даже подумать об уничтожении «Спаса» или «Богородицы» было святотатством.

Раскольники и старообрядцы строго преследовались церковью. Полицейским чинам было дано строгое указание отбирать иконы в скитах и молельнях и доставлять на склады для последующего уничтожения. Однажды граф Строганов узнал, в сарае одного из московских монастырей свален целый обоз старых икон, предназначенный на растопку печей, и самолично отправился к митрополиту Филарету с просьбой, чтобы тот дал согласие отобрать ему из этого склада то, что окажется пригодным для его собрания старинных икон. Митрополит был изрядно удивлен, но отказать именитому графу не смог и соблаговолил уступить просьбе, позволив ему распоряжаться в монастырском сарае, сколько угодно.

В его коллекции были иконы в основном Строгановской школы, написанные еще по заказам его дедов и прадедов, работы Ивана Соболя, Семена Бороздина, Истомы и Никифора Савиных, Прокопия Чирина. Все это собиралось и хранилось с великим почтением.

Но самой большой страстью графа стала археология, которой он отдал всю свою жизнь, будучи не только пожизненным председателем Археологической комиссии, но и человеком, который профинансировал не одну экспедицию за скифским золотом. Ведь интерес к нему был у рода Строгановых можно сказать фамильный, на протяжении нескольких десятков лет Семен, помолившись, перекрестился, поплевал на руки, и звонко крикнув лошаденке «Нн-оо, родимая», взялся за плуг. Весна в этом году была ранняя, земля быстро прогревалась, поэтому мешкать не стоило. Нужно было быстро вспахать свой надел. Зорька словно чувствовала хозяйское желание побыстрее завершить пахоту, поэтому с резвостью взялась за дело. Семен размышлял о том, как бы вспахать этот надел, да поворотить так, чтоб ему еще один надел дали в пользование, уж он тогда-то не засидится. Какая-никакая, а копейка будет, в дому пять детишек – их кормить, одевать надобно. Его участок на берегу Камы был расположен удачно, и не на солнечном бугре, и водой не заливало. Семен еще раз с силой надавил на соху, и вдруг он увидел, что с пластом земли вылез огромный кувшин. Мужик замотал головой: это что за диво! Он бросил соху и лошаденка остановилась. Он осторожно вытащил находку из земли, отряхнул кувшин, на его боках были изображены необычайно красивая женщина и маленькие детишки… Завернув кувшин в рубаху, Семен заспешил к старосте.

Это была первая находка на землях Строгановых предметов, причисляемых к кладам скифов. Ну а Семену за такое дело был действительно пожалован надел земли.

На протяжении нескольких последующих лет сведения о находках старинных серебряных предметов в Пермской губернии начали выплывать то тут, то там. В 1780 году на берегу Камы во время половодья близ той же деревни Слудки деревенские ребята нашли в размытом берегу большое серебряное блюдо. Вскоре около Слудки нашли еще пять серебряных сосудов.

С этого времени Строгановы начали скупку древнего серебра у крестьян. Была создана целая сеть скупщиков серебра, охватившая всю Пермскую губернию. Скупщики специально разъезжали по деревням под видом мелких торговцев. Собранное «земляное» серебро переправлялось на Нижегородскую ярмарку. И уже отсюда драгоценные древние сосуды поступали либо в коллекции богатых любителей старины, либо продавались ювелирам как серебряный лом.

Где-то через сто лет после первой находки крестьянин Егор Зубов пахал свое поле на низком пойменном берегу реки Иновы. Помогали ему двое племянников. Один из них был поставлен следить за бороной, Инова услышал как мальчишка что-то кричит, борона зацепила какое-то колечко, приделанное к крышке из светлого металла, и волочила ее по пробороненной земле. Идя по следу, крестьянин нашел место, откуда борона выворотила эту непонятную штуку, и разгреб землю руками. Он вытащил серебряное ведро «средних размеров». В нем аккуратно сложенные лежали несколько серебряных сосудов. Сверху – узкогорлый граненый кувшин, под ним – восемь серебряных кружек, на дне – большой серебряный ковш с длинной ручкой. Пространство между ведром и сосудами заполняли семь серебряных шейных гривен.

Это была одна из самых больших и драгоценных находок на Строгановской земле.

Сергей Григорьевич знал все эти рассказы наизусть, видел какие тайны хранит земля, поэтому организовывал экспедиции археологов в Крым и на юг России, все экспонаты, что были найдены во время работ были переданы Строгановым в Эрмитаж.

Перу графа принадлежит не одна статья по археологии. Он составил и издал в 1849 году книгу «Дмитриевский собор во Владимире на Клязьме, строенный с 1194 по 1197 год». Сам храм реставрировался также на его средства. Им написаны книги: «Русское искусство и Е. Виолле-де-Дюк» и «Архитектура в России от X до XVIII столетия» (1878). Строганов – автор статьи «О серебряных вещах, найденных во Владимире и Ярославской губернии в 1837 году».

Естественной любовью Строганова стала и нумизматика, увлечением собирательства древних монет он заразил не одного ученого, а его коллекция по своей ценности считалась третьей в мире.

В возрасте шестидесяти шести лет графа приглашают ко двору в качестве наставника цесаревича Николая Александровича, официально его должность звучала как «Попечитель Государя Наследника Цесаревича Николая Александровича».

Старший сын Александра Первого был приятным молодым человеком. Она отличался необыкновенным умом, был учтив и вежлив. Словом, он скоро должен был занять императорский трон. Первым делом Строганов предложил совершить цесаревичу ознакомительные поездки по стране. Он помнил, как сам, будучи в этом возрасте бывал и за границей, и в разных уголках России, и сколь полезны были эти путешествия, когда сам видишь жизнь народа, слышишь простые разговоры, понимаешь страну изнутри.

Граф старался передать цесаревичу свою любовь к России, ее необыкновенному богатству и природой, и культурой, и людьми. Такие поездки продолжались время от времени четыре года. В возрасте двадцати лет цесаревич Николай Александрович отправляется заграницу, через год, в день своего рождения он обручается с дочерью короля Датского Дагмар. Граф Строганов неукоснительно состоит при юном цесаревиче, контролируя все, что связано с его образованием и обучением. Беда обрушилась внезапно. Будучи в Италии, Николай Александрович заболевает, туберкулезный менингит в то время – это приговор. Цесаревича перевозят в Ниццу, где более теплый и мягкий климат, но болезнь не отступает. К сыну приезжает отец, император Александр, это была встреча-прощание, и великий князь цесаревич Николай умирает.

Вся Российская Империя была потрясена случившимся. Многодневный траур нескоро сменился обычными буднями. А Строганов остался при дворе. Ему было доверено воспитание великих князей Александра Александровича, впоследствии императора Александра Третьего, и Владимира и Алексея Александровичей.

В это же время его назначают на должность председателя Комитета железных дорог. Строганов к тому времени имел звание генерал-адъютанта, и генерал-адъютантский мундир его был украшен вензелем Александра I, в память о том, что Строганов сопровождал тело императора из Таганрога. Еще одна тайна в биографии и так довольно разностороннего человека графа Строганова…

Глава 14

Строгановские сыновья – по стопам славных предков

Семейная жизнь Сергея Григорьевича с Натальей Павловной была счастливой. От этого брака родилась дочь и трое сыновей, всем из них граф сумел привить любовь к искусству. Огромное состояние и майорат в итоге же достались внуку Сергею, сыну старшего сына Александра, которого сам граф пережил на несколько лет.

Александр был старшим сыном Строгановского союза. После довольно обширного домашнего обучения он был отправлен Дрезден, а позже учился в Московском университете, много путешествовал заграницей, продолжая семейную традицию собирательства. За прилежное поведение и успехи в учении был назначен флигель-адъютантом императора Николая I, служил также егермейстером двора.

Военная карьера старшего сына Строганова складывалась удачно, впрочем, как и личная жизнь. Он участвовал в венгерском походе, потом в Крымской войне, но придворной и политической жизни не желал. Он женился на дочери обер-егермейстера двора – княжне Васильчиковой – и покинул двор, жил в основном в имении жены Волышово в Пермской губернии, которое перестроил на европейский манер, конечно же, со Строгановским размахом. Позже подобный проект строительства назовут уникальным для России. Здесь вместе с графским домом были сооружены конный завод, псарня, оранжереи, ферма, хозпостройки и склады.

Архитектором Макаровым была спроектирована уникальная инженерная система: водопровод, башенные резервуары, пневматические печи с жировыми и вентиляционными каналами. Таким новшеством мог похвастаться только Зимний дворец. Парадную беломраморную лестницу привезли из Италии, а паркет из ценных пород дерева в парадном зале укладывали восемь долгих лет. Графиня Строганова попросила уделить особое внимание детскому досугу, и в усадьбе появились специализированные детские площадки «Фермочка», «Детский садик» и «Качели». В самом начале парка у Графского дома был вырыт и круглый пруд, в нем была купальня, дно которой было вымощено камнем.

В счастливом браке у них родилось четверо сыновей и трое дочерей. Старший из них, сын Сергей, и стал впоследствии наследником дедовского майората. В 28 лет Александр становится начальником Археологического общества истории и древностей российских в Петербурге. Не испытывая особой любви к живописи, он на радость отцу увлекся нумизматикой, его коллекция насчитывала более пятидесяти трех тысяч различных монет. Умер Александр молодым, и наследником дедовского майората (нераздельного имения) стал его сын Сережа. Мальчику было всего двенадцать лет, когда не стало отца, но дед, великий Строганов, взял на себя воспитание наследника. Внуки часто гостили у него, а если были вдалеке, то переписывались, причем, весьма часто. Сергей, обладая живим умом, писал деду и о событиях в материнском имении, и размышлял о важных политических событиях. Дед такое увлечение несказанно поощрял и писал Сергею развернутые письма.

Павел, второй сын Строганова пошел по юридической линии, окончил Московский университет, поступил на службу в Министерство иностранных дел и был послан в Рим. И тут уж Строгановская душа могла развернуться в полной мере! Павел собирает полотна редких итальянских живописцев, ездит во Францию и Голландию, где так же покупает картины. Все это позже он отвезет в дом, полученный в наследство от деда. После перестройки дворец около Летнего сада ничем не уступал первому Строгановскому дворцу на Невском, где граф Александр Строганов устроил своеобразный музей. Более ста картин мастеров итальянской, испанской, фламандской школ составили великолепную экспозицию западноевропейского искусства. Но и это не все, Павел не мог устоять перед восхитительными скульптурами, изделиями из фарфора, старинной мебелью. Все это бережно собиралось и позже выставлялось для всеобщего обозрения.

Третий сын Сергея Григорьевича Строганова не жил в России вовсе. Большую часть жизни он пробыл в Риме, где, следуя примеру отца и брата, собирал редкие картины.

После смерти отца, Александра Строганова, его дети Сергей и Ольга живут в материнском имении Волышово. Дед, известный государственный муж, не оставляет их своим вниманием и помощью. Мальчику требовалась серьезная мужская рука, ведь именно он должен был стать наследником огромной Строгановской вотчины. Дед скончался, когда Сергею было четырнадцать лет. В живых не было уже и матери. Брат с сестрой остались одни.

Мальчик проявил несказанное увлечение морским делом, поступил в Петербургский университет и Морской корпус. Чтобы получить офицерское звание он в 1876 году совершил длительный поход к берегам Америки на собственной яхте «Заря». В пути его сопровождала чета Голицыных. В Россию путешественники привезли редкого грызуна с острова Тринидад и подарили его Петербургскому зоопарку. А через год после окончания экспедиции граф Строганов уже принял участие русско-турецкой войне, где за мужество получил крест Святого Георгия.

По совершеннолетию Сергей Строганов вступает в управление майоратом. Выступая перед сотрудниками, он заявил: «Глубоко чтя покойного деда, я могу только уважать сделанное им в имении и для имения, и оставляю в имении Пенсионный устав в полной оного силе и неприкосновенности. Равным образом система управления и состав всех служащих остаются… без всякой перемены». В это время в нераздельное имение 8 заводов (Кувинский, Кыновский, Уткинский, Билимбаевский, Добрянский, Софийский, Павловский, Очерский) с приписанными к ним около 925 тыс. десятин земли горнозаводских лесных дач.

Брат и сестра Сергей и Ольга Строгановы были несказанно дружны. К выбору супруга Ольгой – князя Щербатова отнесся более чем положительно. Молодые люди увлеклись Востоком, предприняв немало захватывающих экспедиций. Так, они посетили Арабский Восток, Индию, Цейлон, Сингапур, Яву.

Ольга старалась многое зафиксировать на бумаге, и впоследствии из-под ее пера вышли «По Индии и Цейлону. Мои путевые заметки 1890–91 с 2-мя дополнительными главами о религии и архитектуре Индии», «В стране вулканов. Путевые заметки на Яве 1893» и «Верхом на родине бедуинов в поисках за кровными арабскими лошадьми (2600 верст по Аравийским пустыням в 1888 и 1900».

Сергей тоже не оставался в стороне, он внимательно изучал быт стран, которые посещал, местные особенности и традиции, покупал интересные книги. Со временем у него собралась великолепная библиотека по данной тематике, книги хранились в родовой усадьбе Волышово. В возрасте тридцати лет Сергей женился, его избранницей стала Евгения Васильчикова, но счастью молодых суждено было продлиться всего лишь два года. Молодая жена внезапно заболела и умерла от тифа. Горе графа Строганова не имело границ. Он запирается в имении, не хочет никого видеть и принимать. Евгению похоронили на родовом кладбище в Вибити, и граф каждый день на протяжении многих лет посылал на ее могилу цветы из своей оранжереи в Волышево.

Сестра Ольга и ее муж, видя жуткое состояние графа, пытались хоть как-то скрасить его дни. Князь Щербатов – единственный из друзей, кто смог увлечь графа – предложил ему совершеннейшую авантюру – не покупать арабских скакунов заграницей, а научиться разводить их самим. Строганов загорелся этой идеей. Он оставляет службу, строит несколько зданий в своей усадьбе и делает из них конный завод. Его увлекла охота. Волышово издавна славилось своими охотничьими угодьями. И вот теперь и конюшни, и псарни спасли графа от черной меланхолии. Вместе с великим князем Николаем, князьями Васильчиковым и Голицыным он организует журнал «Охота», самостоятельно строит близ Петербурга стадион для охотничьих собак. А позже отправляется на Кавказ, где основывает Терский конный завод с целью выведения охотничьей лошади.

По возвращении в Петербург граф Строганов возвращается к светской жизни. Так, он принимает непосредственное участие в выставке историко-художественных предметов и картин, посвященной коронации императора Николая II. Тогда были выставлены европейские коллекции рода Строгановых.

Знаменательным событием для Строгановского майората стала выставка в Нижнем Новгороде, когда пермское нераздельное имение показало продукцию железоделательных заводов и лесного хозяйства. Высокой оценкой стало право изображать герб России на железных изделиях и золотую медаль за образцовое ведение лесного хозяйства.

Позже пути брата и сестры расходятся. Сергей уезжает во Францию. Ольга же остается в России. Смутные времена, начавшиеся с русско-японской войны, не прошли мимо именитого семейства. В помощь государству Сергей Строганов покупает в Германии пароход, который по его собственным чертежам переоборудовали в первый российский аэростатоносец.

А Ольга с началом Первой мировой войны переоборудовала имение Васильевское в больницу для раненых. Там же был открыт и приют для детей-сирот погибших воинов. Мало того, на собственные средства Ольга Александровна организовала санитарный поезд из 20 вагонов, где сама вместе с младшими детьми Еленой и Георгием помогали раненым. Сергей же организовал на Добрянском заводе производство шрапнели и поставлял ее российскому государству по себестоимости.

Не имея прямых наследников и заботясь о судьбе нераздельного имения, граф назначает преемником во владении майоратом сына своей сестры Ольги, Олега, а управление всеми другими поместьями передал своему зятю, мужу Ольги, князю Александру Щербатову.

Семнадцатый год все расставил на свои места. Сергей оставался во Франции на вилле в Ницце, а Ольга, похоронив мужа и старшего сына, отправилась с дочерью Элен, невесткой Софией и четырьмя внучками из Петербурга на Кавказ. Там, казалось, было пока спокойно. Они прожили некоторое время на Графском хуторе, недалеко от Пятигорска, который был основан ее братом, а потом все же перебралась в Париж.

Одна из английских газет перед всем известными событиями семнадцатого года оценила состояние Строганова в более ста миллионов рублей. Все заводы и производства были позже национализированы, имения разграблены, все именитые потомки рода, не успевшие уехать заграницу, расстреляны.

Граф Сергей Строганов еще раз вернется в страшный разоренный город. От былого великолепия не останется и следа. Это будет чужой город, которому уже не нужны будут люди растоптанной эпохи. Он вернется, чтобы в последний раз пройтись по великолепным залам Строгановского дворца, посмотреть в глаза предкам в великолепной картинной галерее и уехать навсегда в Париж, лично сдав ключи от Строгановского дворца наркому просвещения Луначарскому. Девиз рода Строгановых «Отечеству принесу богатство, себе оставлю имя» как нельзя лучше соответствует этому поступку.

Глава 15

Последняя из рода Строгановых

Во Франции сейчас живет внучатая племянница Сергея Григорьевича – Елена Андреевна Строганова (баронесса Элен де Людингаузен). Уникальная женщина, она совмещает в себе необыкновенную Строгановскую страсть к искусству и прекрасному и великолепную коммерческую жилку. Долгое время баронесса работала в доме высокой моды у Ив Сен-Лорана. Сейчас же она полностью посвятила себя меценатской деятельности. Она основала Строгановский фонд, на средства которого в России реставрируются здания, церкви, музеи.

У нее нет детей, и она прекрасно понимает, что с ее кончиной история славного Строгановского рода окончательно прервется. Поэтому хочет сделать как можно больше, столько, сколько отведет ей судьба. Она часто бывает в России, навещая родовые имения, усадьбы, заводы, музеи и храмы. Прикладывает огромные усилия, чтобы что-то было отреставрировано, приведено в надлежащий вид. Но одной праправнучки слишком мало на такое грандиозное наследство, что оставили в России Строгановы.

Останутся книги, картины, дома, заводы, школы, рудники, останутся материальные свидетели великих свершений великих людей.

Думал ли тот мурза, принявший христианскую веру или Аникий Строганов, что их потомки, сделав столь много для страны, не выдержат самого главного – испытания временем, когда их страна отвернется от них, забудет, вычеркнет из памяти их имена и фамилии? Наверное, нет, не такое будущее они видели.

Сейчас имя династии Строгановых на слуху, их перестали клеймить крепостниками, угнетателями и капиталистами. У них учатся предпринимательской жилке, находчивости, любви к родине, к ее творениям – будь то необыкновенной красоты березовая роща, или построенный дом, усадьба, храм. Пришло время, когда история делает очередной поворот, и мы должны успеть вслед за ее шагами, чтобы не остаться позади, чтобы успеть сохранить то, что было оставлено нам предками.

Глава 16

Наследие династии Строгановых

Так что же оставили Строгановы России? Кажется, куда не посмотри – в литературе, музыке, живописи, архитектуре, географии, производстве и промышленности, нет-нет, да и всплывет имя одного из представителей этой великой династии.

Соледобывающий промысел. Основание городов, крепостей, монастырей и храмов

Сольвычегодск был основан в 14 веке жителями города Чернигова (то есть на реке Черной) в 1515 году. В 1515 году недалеко от двух маленьких городов – Чернигова и Выбора на реке У солке близ озера Солониха Аникий Строганов ставит первую соляную варницу. Само название «Сольвычегодск» произошло от того, что первоначально поселились у Соляного озера, отчего еще в XV веке назывался посад Усолье (или город Усольск). С конца 15 века этот город, имевший отличное расположение на торговом пути был привлекателен как для переселенцев, что искали здесь работы, так и для купцов и торговцев. Строгановы вложили немало средств в этот город, отстроив его.

Позже Строгановы строят Орел-городок. Основание крепости-города произошло через шесть лет после получения ими знаменитой жалованной грамоты и строительства первого городка – Конкора-Пыскора, на берегу Камы, «против устья реки Яйвы», возникает «городок Орлов», первоначально называемый Кергеданом. Место было выбрано не случайно: рядом находились соляные промыслы, и деревянная крепость должна была защищать их от возможных набегов местного населения. В 1570 году гарнизон и жители Канкора переводятся в Орел-городок. Начинается история нового центра Уральской вотчины Строгановых. Построен городок был с умом: имел пять наугольных башен, две из которых были «глухие», без ворот, а три – «проезжие». Стены городка изначально были острожными, и позже три из них были заменены деревянными срубами, укрепленными земляной насыпью.

Орел-городок был мощной и защищенной крепостью. Дома здесь строились из толстых бревен, прочно и надолго. В окна вставлялись слюда или бычьи пузыри, потому в помещениях всегда был полумрак.

Избы ставились таким образом, чтобы препятствовать их потоплению водой, Кама была рядом и забывать о силе реки не стоило. В пределах Орла-городка, судя по письменным источникам, находилась «церковь строения деревянного собора во имя Похвалы Пресвятой Богородице с приделами, церковь Воздвижения Святого Животворящего Креста Господня, церковь Успения Пресвятой Богородицы».

Введенский монастырь в Сольвычегодске был основан сыновьями Аникия Строганова на бегу речки Усолки. Яков, Григорий и Семен – поставили в монастыре деревянный собор во имя Введения Богоматерии во Храм, после освящения собора сам Аника пожертвовал в собор икону «Введение». Лучшие годы монастырь переживал уже позднее, при Григории Дмитриевиче Строганове. Он самолично создал несколько хоров из крепосных крестьян, которые пели в храме при монастыре. В 1688 году случился пожар и вместо сгоревшего деревянного собора Григорий Строганов строит каменный, работы продолжались восемь лет. Это было первое сооружение в стиле, позже окрещенным историками «строгановским барокко». Резной семиярусный иконостас собора был изготовлен артелью московских резчиков во главе с мастером Григорием Ивановым. Иконы писал крепостной иконописец Строгановых Степан Нарыков, учившийся за границей и перенявший там манеру и технику письма.

Строгановская иконопись

Строгановская иконопись – совершенно уникальное явление для Руси. Зародилось оно под влиянием богатых богопослушных промышленников. Вера христианская была для Строгановых одной из основополагающих основ жизни. В любой крепости, что строили они в Сибири и на Урале обязательно должна быть церковь, а в ней должны быть обязательно иконы. Попросить прислать иконы из Москвы можно, но не всегда просьбы эти выполнялись. Поэтому здраво рассудили Строгановы вырастить иконописцев у себя, на своей земле.

Большинство лучших строгановских икон было написано для Максима и Никиты, тех самых, кто снарядили Ермака на покорение Сибири. Ученые считают, скорее всего, они решили создать собственные иконописные мастерские, где собрали лучших мастеров со всей страны. Иконы этого письма отличаются светлыми, чистыми красками, тщательной выписанностью деталей, «драгоценностью» письма, многофигурными композициями и пейзажными зарисовками. Строгановские иконописцы стали некими революционерами в таком традиционном искусстве, как иконопись, они стали дополнять изображения святых фантастическим пейзажем с диковинными растениями и причудливыми облаками на небе, бытовыми предметами. Люди и природа изображались весьма реалистично. Прокопий Чирин стал самым знаменитым иконописцем Строгановской школы. Из простого подмастерья он стал придворным царским иконописцем, и Строгановские иконы поселились в домах царской знати, в храмах Москвы. В Сольвычегодске продолжали работать не менее искусные мастера – Емельян Москвитин, Истома Савин и его сыновья – Назарий и Никифор.

Металлургия

Когда соль перестала приносить значительную прибыль, Строгановы переключили свое внимание на добычу и выработку железа и меди. Нужно сказать, что железо они лили практически с начала своего властвования в Сибири – надо же из чего-то было делать оружие, чтобы защищать свои владения. Позже металлургические мануфактуры стали приносить неплохой доход, и на них была сделана основная ставка. В 1726 году они строят на реке Таманке, в Соликамской вотчине, Таманский медеплавильный завод. В дальнейшем в Строгановских владениях появились семь железоделательных заводов: Билимбаевский, Юго-Камский, Кусье-Александровский, Домрянский, Очерский, Хохловский и Нытвенский. На Нытвенском заводе производилась также медь – в 1759 году баронесса М. А. Строганова получила разрешение Берг-коллегии построить здесь шесть медеплавильных печей. Но строительство заводов не было ограничено только пределами Строгановских земель. Алексей. Строганов в 1758 году основал Троице-Саткинский завод в верховьях реки Сатки, на земле, купленной его отцом у башкир. Потом, правда, этот завод был продан И. Л. Лугинину. К 1765 году Строгановы владели двенадцатью заводами, а всего в течение XVIII века ими было построено четырнадцать металлургических предприятий. К концу века в их руках оставалось только шесть заводов – Билимбаевский, Домрянский, Очерский, Кыновский, Екатерино-Сюзвинский и Елизавето-Нердвинский.

В числе дворян-предпринимателей Урала оказался и князь М. М. Голицын, женившийся на А. А. Строгановой, которая принесла ему в качестве приданого половину Кусье-Александровского завода. В 1760 году Голицын строит в Кунгурской провинции на реке Нытве новый Нытвенский железоделательный и медеплавильный завод, а в 1785 году – Архангело-Пашийский завод на реке Пашие. С приданого, взятого за баронессой В. А. Строгановой (часть Кусье-Александровского и Юго-Камский завод), вело свое начало и заводское хозяйство князя Бориса Шаховского. В 1780-е гг. это хозяйство пополнилось Лысьвенским и Бисерским заводами. Генетически со Строгановскими заводами были связаны также хозяйства сенатора и камергера В. А. Всеволожского и придворного ювелира И. Л. Лазарева: к первому в 1773 году отошел принадлежащий прежде Строгановым Пожвенский завод, ко второму – Чермозский и Хохловский заводы.

Меценатство, коллекционирование и поддержка людей искусства

Каждый из Строгановской династии имел необыкновенную страсть к искусству, при этом с невероятной прозорливостью они отличали величайшие творения от безделиц. Статуи, картины, гравюры, мебель, монеты, книги, эстампы привозились в Россию из-за границы, но и в своей стране постоянно поддерживались свои таланты.

Местом, где хранились великолепные коллекции, был Строгановский дворец, построенный Растрелли. Начало коллекции было положено бароном Сергеем Григорьевичем Строгановым, его сын Александр продолжил отцовское увлечение. Он не просто привозил из Европы прекрасные картины, статуи, керамику, но и выставлял их. Особенно славилась его картинная галерея, получившая широкую известность благодаря изданию каталогов, подготовленных самим коллекционером. В каталоге 1793 года упоминаются 87 картин пятидесяти пяти западноевропейских художников. В издании 1800 года в галерее уже было 116 произведений семидесяти двух живописцев. Собрание включало работы итальянских, французских, голландских, фламандских и испанских мастеров. Свое предпочтение граф явно отдавал итальянским живописцам, главным образом художникам Возрождения и академистам XVII века. В дальнейшем в собрании появились картины русских мастеров. Особый интерес в Строгановском дворце вызывал Минеральный кабинет. Здесь, по воспоминаниям современников, была собрана коллекция минералов, найденных на территории России и разных стран Европы, а также множество интереснейших окаменелостей: кораллов, моллюсков, рыб, черепах, растений.

Александр Сергеевич Строганов покровительствовал талантам, как в искусстве, так и в литературе. Его поддержкой пользовались Державин, Бортнянский, Богданович, Крылов, Жуковский, Мартос.

При графе Сергее Григорьевиче Строганове собрание картин стало уже неким музеем. В дворце была создана одна из первых в России коллекция иконописи, в которой произведения мастеров Строгановской школы составляли большую и самую значительную часть коллекции. Но кроме этого в залах дворца выставлялись совершенно необыкновенные вещи: мебель, табакерки, вазы из цветного камня с бронзой, шандалы и канделябры, мелкие бронзовые статуэтки. Коллекционировал граф и русские, и византийские монеты. Именно собирательство монет стало увлечением жизни его сына – Александра. К концу жизни его коллекция насчитывала более пятидесяти тысяч монет. Еще один сын Сергея Строганова – Павел – начал свое коллекционирование с ранних итальянцев, причем это били не только картины, но деревянные статуэтки, мебель, керамика. Позже после его путешествий в собрании появились картины голландских и фламандских мастеров.

Строгановы были знакомы с семьей Пушкина, и именно граф Григорий Строганов взял на себя организацию похорон гениального поэта, а его жена сама лично дежурила у постели раненого поэта. Граф Строганов добился того, чтобы смерь на дуэли была признана убийством, а не самоубийством, и поэта отпевали в Исаакиевском соборе.

Вот что писал Жуковский по этому поводу: «Граф Строганов, которого уже нельзя обвинить ни в легкомыслии, ни в демагогии, как родственник, взял на себя все издержки похорон Пушкина; он призвал своего поверенного человека и ему поручил все устроить. И оттого именно, что граф Строганов взял на себя все издержки похорон, произошло то, что они произведены были самым блистательным образом, согласно с благородным характером графа. Он приглашал архиерея, и как скоро тот отказался от совершения обряда, пригласил трех архимандритов. Он назначил для отпевания Исаакиевский собор, и причина назначения была самая простая, ему сказали, что дом Пушкина принадлежал к приходу Исаакиевского собора; следовательно, иной церкви назначить было не можно; о Конюшенной же церкви было нельзя и подумать, она придворная. На отпевание в ней надлежало получить особое позволение, в коем и нужды не было, ибо имели в виду приходскую церковь…».

Строганов взял на себя и дальнейшие заботы о семье поэта. Граф Григорий Строганов стал и опекуном над детьми поэта и его имуществом. Через его ходатайство семья Пушкиных ползши л а 150 тысяч рублей серебром от Государя.

Строгановы примечали талантливых людей, где бы они ни были. Живописец и архитектор Воронихин был крепостным Строгановых. Вначале талантливый юноша обучался в мастерской известного уральского иконописца Гаврилы Юшкова одной из художественных Строгановских школ. Самых способных учеников таких школ отправляли для продолжения обучения в крупные города. Мастерство крепостного привлекло внимание графа Александра Строганова и весной 1772 года Андрея Воронихина отправили учиться в Москву.

За четыре года усердного учения и пребывания на строительных работах Андрей Воронихин приобрел не только понятие об архитектуре как о науке, но и опыт в составлении планов отдельных частей и целых зданий. В то же время Андрей не оставлял и живописи. В часы, свободные от занятий архитектурой, он писал миниатюрные портреты на эмали, делал зарисовки архитектурных пейзажей. Позже Андрея отправляют в Петербург в распоряжение графа Строганова. Видя особые таланты молодого человека, граф, человек большой души, оказал ему почти отцовскую заботу. Воронихину отвели комнату для жилья в графском дворце и комнату для работы над чертежами и рисунками. Через несколько лет граф дал талантливому юноше вольную. И даже после этого Воронихин не оставил Строганова, некоторое время он жил во дворце, выполняя важные архитектурные работы. Позже именно ему граф доверил строительство Казанского собора – главного дела его жизни. По мнению современников, да и потомков, справился с этой почетной обязанностью Воронихин великолепно.

Биф а-ля Строганов

Биф Строганов, мясо по-строгановски, говядина по-строгановски, все это названия ставшего классическим кулинарного блюда – бефстроганов. Блюдо, получившее название в память о графе Строганове, оно стало известным и любимым во всем мире. При этом существует две легенды возникновения этого блюда.

Генерал-губернатор Новороссии Александр Григорьевич Строганов, известный меценат и собиратель, подаривший огромную библиотеку Томскому университету, основатель Одесского университета, был невероятно хлебосольным человеком. Он одним из первых держал в Одессе отрытый стол – любой человек прямо с улицы мог зайти отобедать у графа. Некоторые исследователи гастрономии, которым считают, что графские повара решили догадались нарезать говядину полосками и подавать в густом соусе просто для экономии – вырезкой и запеченной бужениной всю Одессу не накормишь! Другая версия возникновения этого блюда более прозаична, чем желание графских поваров сэкономить.

Известно, что генерал-губернатор особое значение придавал хорошему столу. Человек, поевший наскоро или невкусно, по мнению Строганова, не способен не то, что искусство воспринимать – он не может даже как следует пообщаться с собеседником! И, конечно же граф держал исключительно высококлассных поваров, выписывая их прямиком из Парижа. Денег на поваров граф не жалел, выплачивая им изрядное жалование. Но вот к старости повара у Строганова не задерживались, граф был весьма придирчивым, а многие из великих поваров считали его капризным. И лишь одному из французских поваров удалось удовлетворить запросы графа Строганова. Дело в том, что с зубами с графа к старости стало весьма плохо, признаваться в этом не хотелось, вот и менялись повара. А новый повар Андре Дюпон, порезав говядину на полоски и подав их с соусом, угодил графу так, что тот назвал это блюдо своим имением. Самое интересное заключается в том, что искусным поваром Дюпон не был, и рекомендации у него были липовые. Молодой человек отправился в Россию с непомерными амбициями на «авось пронесет». И, что называется, попал в нужное время и в нужное место.

Бефстроганов завоевал Россию, а потом начал свое начал триумфальное шествие по миру. Рецепт обогащался деталями согласно традициям разных стран. Еще до революции «русское жаркое» приобрело популярность в Париже, оттуда распространилось по ресторанам Европы. После революционного 1917 года, бефстроганов вместе с эмигрантами, через Китай перебрался в Америку. Там beef Stroganoff обязательно подают с рисом или макаронами. Кстати, изобретение Дюпона чрезвычайно популярно в скандинавских странах – шведы обожают свои «колбаски по-строгановски», а норвежцы готовят stroganoff из сушеного полуфабриката. И даже в далекой Бразилии есть много любителей мясного bestrogonofe. Рецепт блюда отличается от классического тем, что в соусе содержится большее количества томатной пасты, а говядина заменена на более традиционное в тех местах куриное мясо.

«Строгановка»

Граф Сергей Григорьевич Строганов, основывая в 1825 году «Рисовальную школу в отношении к искусствам и ремеслам» и подозревать, наверное, не мог, что его детище станет впоследствии ведущим вузом России. Школа задумывалась как образовательное учреждение, которое будет давать российским предприятиям собственных специалистов по рисованию и росписи. Учебное заведение было абсолютно уникальным для своего времени, принимались туда дети и разночинцев, и крепостных. Основным критерием зачисления на учебу было не высокое положение родителей, а одаренность абитуриента, его способности к рисованию, художественному творчеству. «Цель данного заведения состоит в том, – писал С. Г. Строганов, – чтобы молодым людям (от 10 до 16 лет), посвящающим себя разного рода ремеслам и мастерствам, доставить случай приобрести искусство рисования, без которого никакой ремесленник не в состоянии давать изделиям своим возможное совершенство».

Через двенадцать лет существования учебного заведения Строганов передает школу Москве, она становится государственным учебным заведением по подготовке художников декоративно-прикладного искусства. Сейчас Московская государственная художественно-промышленная академия имени С. Г. Строганова ведет подготовку художников по пяти специальностям и семнадцати специализациям: проектированию интерьеров и мебели, разработке декоративных и мебельных тканей, готовит специалистов в различных областях дизайна, историков и теоретиков искусства, художников монументальной живописи и скульпторов, художников по изделиям из металла, керамики и стекла, реставраторов монументальной живописи, мебели и художественного металла.

Казанский собор

Павлом Первым изначально было принято решение строить храм по проекту Чарльза Камерона. Но при поддержке графа Александра Сергеевича Строганова, ответственного за строительство, работы были поручены Андрею Никифоровичу Воронихину. Его проект был утвержден Павлом 114 ноября 1800 года. Данное решение широко обсуждалось в обществе. Особенно указывалось на то, что Воронихин был бывшим крепостным Строгановых. Комиссию «О построении Казанской церкви» возглавил граф Строганов. Главной идеей стало возведение величественного храма, подобного римскому собору Петра и Павла, но исключительно русскими мастерами и из отечественных материалов.

В отделке Казанского собора использовались: олонецкий мрамор, выборгский и сердобольский гранит, рижский известняк. В наружной облицовке стен – пудостский известняк (из карьера близ деревни Пудость, в восьми километрах от Гатчины). Всего понадобилось 12 000 кубометров этого камня. В каменоломнях близ Выборга были добыты 56 гранитных монолитов, из которых вытесали колонны для установки их внутри здания.

Зал Казанского собора выглядит как зал дворца. Воронихин возвел поистине уникальное сооружение. Иконы для Казанского собора были написаны В. Боровиковским, О. Кипренским, А. Ивановым, Ф. Брюлло, К. Брюлловым.

Длина здания с запада на восток – 72,5 метра, с севера на юг – 56,7 метра. Казанский собор стал самым высоким храмом начала XIX века. Диаметр купола превышает 17 метров. Для него впервые в мировой строительной практике Воронихиным была применена металлическая конструкция.

В нишах северного портика расположили четыре бронзовые скульптуры: князь Владимир (скульптор С. Пименов), Андрей Первозванный (В. И. Демут-Малиновский), Иоанн Креститель (И. П. Мартос) и Александр Невский (С. Пименов). У ног последнего размещены меч со львом, символом Швеции. На льва опирается русский щит.

Граф Строганов, считавший строительство собора делом своей жизни сам лазил на леса, проверял прочность конструкции. Вместе с рабочими обсуждал ход строительства. А работали порой и на пятнадцатиградусном морозе.

15 сентября 1811 года состоялось торжественное освящение Казанского собора. Граф Строганов вручил Александру I ключи от храма. Тогда же Казанскую икону Божией Матери с крестным ходом обнесли вокруг собора и поместили в резном иконостасе. Все сколько-нибудь важные события в царской семье отмечались после этого именно в Казанском соборе богослужениями. В Казанском соборе венчали всех членов царской семьи. Торжественно праздновались «царские дни». Особенно пышно было отмечено трехсотлетие Дома Романовых.

Content

Сара Блейк
Строгановы. Самые богатые в России

Глава 1 Ханский мурза

Глава 2 Спиридон Строганов – заживо изрубленный за Христа

Глава 3 Лука Строганов – бесстрашие в крови

Глава 4 Федор Строганов – хозяин

Глава 5 Аникий Строганов – основатель династии солеваров

Глава 6 Строгановы при Иване Грозном

Глава 7 Семен, Максим и Яков Строгановы и завоевание земель

Глава 8 Строгановы при Петре I

Глава 9 Бароны Строгановы и строительство церквей

Глава 10 Первый граф Российской империи – всем слепым око, всем хромым нога

Глава 11 Якобинец Поль Очер Строганов – жизнь и смерть за свободу

Глава 12 Многомудрая Софья Строганова – жизнь ради других

Глава 13 Сергей Григорьевич Строганов и первая в России школа рисования «Строгановка»

Глава 14 Строгановские сыновья – по стопам славных предков

Глава 15 Последняя из рода Строгановых

Глава 16 Наследие династии Строгановых