Павел Комарницкий

День ангела

Глава 1

Гнездо кукушки

— По этой дороге и танк не пройдёт!

«УАЗ» немилосердно трясло на ухабах. Эдик вцепился в руль мёртвой хваткой, резкими рывками парируя попытки машины завалиться то в правую, то в левую колею, и всем своим видом изображал гонщика ралли «Париж-Дакар».

Мы возвращались с рыбалки. Селигер — настоящий рай для туристов и рыболовов. Трудно даже представить, что на исходе XX века в центре Европы, в каких-то двух с половиной часах езды от Москвы, могут быть такие девственные, практически нетронутые человеком места. Только разбитая лесовозная трасса с глубокими, кое-где наполненными водой колеями соединяла эти дикие дебри с цивилизацией.

Рядом с Эдиком, уперевшись ногами в пол, мотается Илья — невысокий чернявый крепыш тридцати с небольшим лет. Илья работает инженером-электронщиком в какой-то фирме, но главное занятие и конечная цель его жизни — рыбалка. Во всех видах — зимняя, летняя, с лодки и с берега, на удочку, спиннинг, самодур, сетью и даже острогой. Илья утверждает, что однажды, будучи в Астрахани, добыл острогой осетра на двести пятьдесят килограммов. Кто знает, может и не врёт? Во всяком случае, Илья способен извлечь вполне приличный улов даже из лужи с головастиками.

Мы с Михалычем трясёмся на заднем сиденье. За спиной у нас перекатываются наши снасти и улов в оцинкованных бачках с плотно притороченными крышками, закреплёнными на баке специальными обечайками, снабжёнными замком-защёлкой. Михалыч специально раздобыл у себя на службе.

Семён Михалыч Подвойский — личность колоритная. Михалычу уже за пятьдесят. Внешность у него — ни дать ни взять Кощей Бессмертный. И работа под стать облику — Михалыч работает патологоанатомом в морге. (Впрочем, Михалыч никогда не называет свою работу работой — только «службой», и никак иначе). Но зловещий облик Михалыча — сплошной обман, в жизни это добрейшей души человек, отец и дед. Единственный известный мне недостаток Михалыча, это его ревность к Илье, ревность профессионала к настоящему мастеру.

Два остальных члена «экипажа нашей славной боевой машины» — её владелец Эдик Полуянов, фармацевт-провизор, белобрысый веснушчатый парень «тридцати неполных лет», и я, Роман Белясов, ничем не выдающийся двадцатипятилетний механик в обыкновенном гараже рядовой конторы.

При таком различии в возрасте, профессиях и характерах наш экипаж вот уже добрых пять лет сохраняет полную стабильность. Нас объединяет страсть к рыбалке.

Обычно места для рыбалки выбирает Илья, и мы с ним не спорим. В нашем экипаже должности и звания давно распределены. Илья — профессор-эксперт, Михалыч — доцент-ассистент. Мы с Эдиком — студенты-практиканты, люди без особой пользы делу. Но, по мнению наших мэтров, подающие надежды. Как говорит Михалыч — «начинать никогда не рано» (правда, говорит он это совсем по другому поводу).

В этот тёплый июньский вечер мы возвращались уже затемно — хороший был клёв, не оторваться. На полнеба раскинулся бледнеющий золотистый закат, предвещающий на завтра отличную погоду. Июньские ночи на Селигере светлые, и Эдик не включал фары: всё равно встречных машин в такой глуши нет, без фар видно дальше.

УАЗ наконец-то вырвался из тисков разбитой колеи на простор, и Эдик, рывком переключив передачу, дал газ. Внезапно что-то огромное, светлое мелькнуло перед капотом. Раздался сильный удар, машину заметно тряхнуло, и Эдик, выругавшись, резко затормозил. Вспыхнули фары.

Мы выскочили из машины и замерли. В свете фар на земле лежала девочка лет девяти-десяти, совершенно голая. Она лежала на какой-то небрежно расстеленной на земле белой тряпке — не то плащ-палатке, не то портьере.

Первым из столбняка вышел Эдик. Судорожно всхлипнув, он нетвёрдым шагом, как сомнамбула, двинулся к лежащей девочке. Ещё секунда — и мы все кинулись к жертве ДТП.

— Жива?! Господи, откуда она взялась?!

Михалыч опытными руками стремительно ощупал голову ребёнка. Девочка застонала и слегка дёрнула ногой. Тогда Михалыч осторожно попытался поднять её — и мы снова остолбенели, только сейчас разглядев толком.

Девочка была необычайно, невиданно красива. Тонкое тело поражало какой-то законченной гармоничностью и изяществом. Длинные стройные ноги, тонкие руки с хрупкими пальцами узкой кисти, длинная шея — такие раньше называли «лебединая», гибкая как стебелёк талия, гладкая нежная бело-розовая кожа. Вот только весь бок и живот медленно наливались чернотой — громадный кровоподтёк от удара. Коротко подстриженные, светло-золотистые волосы кудрявились мелкими кольцами. На кукольно-детском личике с острым подбородком, изящным носиком и небольшими, нежно-розовыми губами выделялись глаза — громадные, лазурно-синие, обрамлённые длинными густыми ресницами, они занимали чуть ли не половину лица. Сейчас глаза были затуманены болью и медленно закатывались — она, очевидно, теряла сознание. На шее девочки в свете фар переливались, искрились дешёвенькие хрустальные бусы, короткие, плотно обхватывающие шею.

Но не это было самое главное. То, что мы вначале приняли за какую-то нелепую плащ-палатку, ей не являлось. На спине девочки, прямо между лопаток, располагались огромные крылья, чем-то похожие на лебединые, с переливчато-радужными перьями, цвет которых определить было невозможно. По крыльям беспорядочно пробегали широкие волны радужного сияния — вспышки пурпурного и багряного, золотисто-зелёного и ярко-голубого — накатывались волна на волну. Впрочем, это продолжалось лишь несколько секунд. Глаза девочки закатились, и сияние мгновенно померкло — крылья стали белыми, и само тело как будто потемнело.

— Чего рты раззявили?! Палатку, быстро!! — рявкнул вдруг Михалыч неслыханным ещё голосом.

Мы будто очнулись. Действительно, крылья там или не крылья — ребёнок погибает! Почему-то я в тот момент подумал именно так, мысль о том, что пострадавшее существо, собственно, человеком не является, даже не пришла в голову.

Мы втроём мгновенно раскатали нашу видавшую виды палатку и с помощью Михалыча осторожно переложили пострадавшую на брезент. Тело девочки было шелковистым, сухим, недетски упругим и неожиданно горячим. С крыльями пришлось повозиться. Громадные, они всё время раскрывались, как веер, и вообще были неестественными, не такими — ни у одной птицы ничего похожего я не видел — и лишь с помощью Михалыча нам удалось их сложить. Движениями опытного костоправа он ощупал косточки, таившиеся под перьевым покровом, потом вдруг подвернул длиннейшие маховые перья под крыло, и сразу всё получилось. Крылья легли на спину девочки так ладно, что оставалось только удивляться, почему это у нас таких крыльев нет.

— Ты, Михалыч, будто всю жизнь ангелам крылья складывал… — прохрипел Илья.

Слово, уже давно настойчиво царапавшееся в подсознании, было произнесено. Ангел! Мы сбили машиной ангела. Охренеть можно! И потом, разве бывают ангелы женского рода?

Однако раздумья следовало отложить на потом. Девочку-ангела, аккуратно спелёнутую палаткой, мы осторожно уложили на заднее сиденье. Михалыч разместился возле неё на полу, молча указав мне место сзади. Места сзади не было, всё забито. Подскочил Эдик, молча откинул задний борт, и ценные бачки с нашим уловом загремели, покатились по земле.

— Садись, живо!

На этот раз Эдик превзошёл себя. Дорога если и улучшилась, то не намного, но УАЗ почти не кидало на ухабах. Наконец мы вышли на ровную просёлочную грунтовку, и машина полетела, как птица.

Рёв мотора и невероятность, нереальность происшествия отбили у всех желание говорить. Михалыч придерживал пострадавшую. Эдик, зачем-то пригнувшись, вцепился в руль мёртвой хваткой, и в зеркало заднего вида я видел его дикие глаза. Такие же глаза были и у Ильи, который поминутно оглядывался. Думаю, что и у меня выражение было не лучше.

Однако, что же делать? Куда теперь? В больницу? В какую?

— Эдик, давай в Осташков, тут ближе будет, — сквозь рёв мотора прокричал Михалыч.

— Домой… — вдруг внятно сказала девочка-ангел. Голос был неожиданно глубоким, совсем не детским.

— Что?! — ошарашено спросили мы с Михалычем разом.

— Назад… Домой… — вновь внятно произнесла девочка. Она очнулась и широко открыла глаза, наполнившиеся ярко-синим сиянием. Губки девочки кривились — ей, очевидно, было больно.

— Девочка, тебе надо в больницу, — растерянно пробормотал я.

— Дурак… Нельзя… Назад! — девочка перевела взгляд на меня, взглянула мне прямо в глаза, и у меня в голове вдруг всё закружилось. И я вдруг понял — она права. Никаких больниц! Домой!

— Эдик, останови, — в ту же секунду сказал и Михалыч.

Эдик плавно затормозил и зачем-то заглушил мотор. Теперь все мы растерянно смотрели на нашу невольную пассажирку. Но она уже вновь закрыла глаза, и лишь веки с длиннющими, густыми золотистыми ресницами чуть трепетали.

— Поворачивай… Дорогу я покажу… — еле слышно прошептала она.

Мы переглянулись. Эдик неуверенно потянулся к ключу зажигания.

— Поворачивай, Эдуард. Мы действительно дураки. Нельзя ей в больницу, — сказал Михалыч.

— Да вы что! А если она помрёт?! — Эдик ещё пытался возражать.

— Она сказала — назад. Ей виднее.

— Это же ребёнок!

— Эдик, очнись! Какой ребёнок! Это инопланетянка, и там у них космический корабль! — неожиданно встрял Илья.

Ай да маэстро! Сказанул так сказанул!

— Или портал перехода в Царство Божие! — ляпнул вдруг я. И откуда что берётся?

Мои слова добили несчастного Эдика. Судорожно всхлипнув, он завёл мотор, молча развернул УАЗ и снова погнал его по пустынной дороге.

Я вновь посмотрел на нашу пострадавшую. Из-под палатки торчали босые, чуть запылённые маленькие ступни. Детские ступни. Только вот пальцы… Длинные, заметно длиннее нормальных человеческих, и большой палец чуть отставлен. Наверное, подумал вдруг я, такими пальцами очень удобно хвататься за ветки.

Чушь! Разве ангелы сидят на ветках? Это же не вороны! А что мы вообще знаем о них?

Почему-то пальчики эти добили меня. Смешно — крылья нет, а пальчики да.

Пару минут мы ехали в полном молчании. Машина вновь нырнула в лес, начались ухабы. Эдик сбавил ход.

— Сейчас направо… — не открывая глаз, вновь отчётливо произнесла девочка.

Действительно, лесную дорогу пересекал совсем уже незаметный, полузаросший путь. Эдик послушно повернул направо, в открывшийся просвет. Эта дорога была очень узкой, двоим уж точно не разъехаться, зато здесь не было колдобин — путь был едва накатан. Под колёсами трещал валежник, по днищу скребли молодые деревца. Ещё год-другой, и здесь не проехать даже на грузовике.

— Налево… — вновь скомандовала наша невероятная пассажирка, по-прежнему не открывая глаз. Как она видит?

Эдик вновь послушно свернул, но через десяток метров вдруг сбавил ход и остановился. Дорогу впереди перегораживало здоровенное поваленное дерево, толщиной в два обхвата, если не больше.

Девочка вновь открыла глаза, закусила нижнюю губку и страдальчески выгнула брови, её личико заблестело от пота. «Наверное, ей очень больно» — сочувственно успел подумать я, и тут же мысль вылетела у меня из головы. Громадное дерево шевельнулось, заскрежетало и вдруг стремительно-плавно взлетело, встав на своё место.

— Шлагбаум… — потрясённо выдохнул Илья.

— Скорее… — с мукой выдохнула девочка.

Эдик торопливо, с хрустом врубил передачу, и машина нырнула в просвет. Сзади заскрежетало, тяжело ухнуло — шлагбаум закрыт, путь назад отрезан.

Деревья между тем сомкнулись над головой, и мы ехали как в тоннеле. Впереди в свете фар на дороге заблестела вода. Огромная лужа перекрывала нам путь. Пожалуй, тут не пройдёт и трёхосный «Урал».

— Не останавливайся… — вновь проговорила наша пассажирка.

Ей явно стало хуже. Лицо стало иссиня-белым, почти прозрачным, губы побелели, почти не выделяясь на фоне лица. И только огромные, теперь почти фиолетовые глаза ещё жили на этом вконец измученном лице.

УАЗ проскочил лужу, как по асфальту, под тонким слоем воды (или не воды?) оказалась твёрдая гладкая поверхность. Дальше дорога была чистая, покрытая ровной плотной травой, как английский газон. Эдик дал газ, но разогнаться толком не успел.

Машина вдруг остановилась. Я впился глазами в световой конус, очерченный фарами в чаще леса, невольно ожидая увидеть что-то невероятное — скажем, космический корабль.

В свете фар виднелись могучие дубовые ворота, почерневшие от времени, с коваными позеленевшими петлями (бронзовые, что ли?). Справа и слева в чащу леса уходил частокол, виденный мной ранее лишь в кино про древнюю Русь — брёвна метров семь высотой, с круто заострёнными вершинами.

Девочка вновь выгнула брови, напрягаясь — было видно, что она удерживается от беспамятства на последнем пределе сил.

Ворота дрогнули, медленно и бесшумно распахнулись, и Эдик, уже не дожидаясь команды — начал понемногу привыкать — въехал внутрь.

Нашему взору открылся довольно обширный двор, поросший травой и окружённый раскидистыми купами каких-то деревьев справа и спереди. Под сенью деревьев прятались какие-то приземистые строения. Слева же возвышался настоящий терем, сложенный из неохватных брёвен, на серо-гранитном фундаменте, с замшелыми плахами тёсаной (или тесовой?) крыши, резными наличниками высоких стрельчатых окон, забранных странными решётчатыми переплётами. В терем вело высокое и широкое крыльцо, прикрытое сверху изящным резным козырьком-навесом.

С этим заброшенно-древнерусским пейзажем в разительном контрасте находилась дверь, ведущая в терем. В древние, потемневшие от времени брёвна был врезан круглый люк, диаметром немногим больше метра, из сверкающего зелёного металла, покрытого каким-то затейливым узором. Выше и ниже люка угадывались вставки из более светлого дерева, закрывающие некогда существовавший дверной проём.

Впрочем, времени для осмотра местных достопримечательностей у нас не было.

— Вы слышите меня? Что нам делать? — наклонившись к лицу девочки, спросил Михалыч, почему-то обращаясь на «вы».

Девочка опять выгнула бровки — я уже понял, что так отражаются на её лице какие-то волевые усилия, при помощи которых она совершает некие действия. Телепатия, телекинез или что там ещё?

Люк дрогнул и бесшумно исчез, как и не было. Неяркий голубовато-белый свет изливался из отверстия, размытые блики загуляли по двору.

— Туда… — прошептала девочка. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — она умирает. И там, в голубоватом отверстии люка, её спасение.

Мы с Ильёй буквально выскочили из машины, вытащили пострадавшую — Михалыч помогал из машины — и рысью взбежали на крыльцо. Илья с ходу, согнувшись, нырнул в люк, я последовал его примеру, пребольно ударившись макушкой и споткнувшись о высокий порог (или что там у люка — комингс, что ли?)

Внутри квадратной просторной — восемь на восемь, не меньше — комнаты был разлит неяркий жемчужно-белый свет, струившийся с матово-белого потолка. Стены сохранили свою бревенчатую первозданность, вот только в стены эти были врезаны точно такие же люки, что и на входе, только открытые. В каждой стене было по два люка, ещё четыре находились на потолке и четыре на полу, попарно в углах, один над другим. Нечеловеческая планировка, мелькнула в голове лихорадочная мысль, таких совсем уже больных архитекторов не бывает в принципе… Но разглядывать было некогда.

— Туда… — ещё раз прошептала девочка. И мы вдруг сразу поняли — куда. Нырнув в люк, мы оказались в комнате чуть поменьше, всю середину которой занимали три странных предмета, больше всего напоминающих саркофаги египетских фараонов. Или гигантские мыльницы, разъятые на две половинки. Половинки эти неподвижно парили в воздухе без всякой видимой опоры, метрах в полутора одна над другой. «Саркофаги» имели в длину метра три с половиной, в ширину метра полтора и были блестящими, переливчато-зеленоватыми. Где-то на краю сознания у меня мелькнула неуместная сейчас мысль — как сюда затащили эти бандуры, при таком узком люке?

— Что дальше? — спросил Илья, но ответа не было. Голова девочки безвольно свесилась на бок, глаза были закрыты.

Мы в смятении переглянулись. Терять нельзя было ни секунды.

— Давай! — вдруг решился я. Илья понял без слов. Мы на вытянутых руках осторожно положили девочку в углубление крайнего «саркофага», как в ванну, и хотели уже распеленать её (она же была запеленута в нашу палатку), но вдруг «саркофаг» издал резкий, длинный свист, и нас отбросило, как ударом тока. Тело девочки плавно поднялось в воздух, повисло секунд на пять и медленно развернулось на 180 градусов — так поворачивается стрелка самодельного компаса, изготовленного из намагниченной иглы, воткнутой в пробку и пущенной в миску с водой. Наверное, мы положили её головой не туда, догадался я.

«Саркофаг» вновь издал длинный свист, крышка мягко опустилась на продолжавшую висеть в воздухе девочку. Через пару секунд раздался странный скрипящий звук, затем крышка чуть приподнялась — на ладонь, не больше. Вновь раздался свисток — на этот раз короткий — и из щели между половинками «саркофага» выпорхнули, как осенние листья, какие-то лоскутки. Короткий свисток, и половинки вновь плотно сомкнулись.

Я поднял один из разлетевшихся лоскутков — это был аккуратный, почти правильный квадратик брезента. Наша палатка, сообразил я.

— Смотри! — вдруг крикнул Илья, показывая на люк.

Я успел только скосить глаза. На пороге стояла странная призрачная фигура, будто марево над асфальтом в жаркий летний полдень. Более никаких движений я сделать не успел. В глазах у меня помутилось, мир стремительно сошёлся в точку, и наступила тьма…

* * *

Я очнулся от мелодичных, позвякивающих звуков. В голове ощущалась неприятная тяжесть, как после похмелья или угара, но она быстро проходила. Ноздри чуть щекотал лёгкий, ни с чем не сравнимый аромат, сложная смесь запахов летнего луга, эфира и озона. Где я? В больнице?

Стараясь не делать резких движений, я осторожно, медленно приоткрыл глаза и осмотрелся. Я лежал в какой-то здоровенной ванне, с упругим и тёплым дном. Надо мной висела другая ванна, перевёрнутая вверх ногами. Дно этой перевёрнутой «ванны» было покрыто какими-то шевелящимися отростками, медленно втягивающимися в дно, как в воду. За пределами этой штуковины, по краям моего поля зрения сиял жемчужно-белым светом потолок. Руки и ноги мои были привязаны к «ложу» за щиколотки и запястья, голову мягко придерживали какие-то щупальца, неприятно щекотавшие лоб. Что-то ещё ощущалось в области локтевого сгиба — может, капельница? Выходит, точно больница. Но почему меня сунули в ванну? И что это за такое надо мной — таких аппаратов в наших коновальнях я ещё не видел.

В поле зрения справа и слева возникли сосредоточенные детские личики. Откуда дети?

Дети между тем заулыбались, перекинулись быстрыми взглядами, и стоявший слева ребёнок — вроде девочка — произнёс:

— Вставай, уважаемый. Хватит лежать, всё с тобой в порядке.

Никогда бы не подумал, что девочки могут говорить таким голосом — роскошное, бархатное, чуть вибрирующее контральто. За такой голос любая певица миланской оперы, не колеблясь, отдала бы полжизни. И потом, почему на «ты»? Очень невоспитанные дети!

Словно прочитав мои мысли, они засмеялись. Путы-щупальца, удерживавшие мои руки и ноги, исчезли. Я ещё секунду помедлил и осторожно сел.

«Детишки», разбудившие меня — мальчик и девочка лет десяти — стояли совершенно голые, и за спиной у обоих были сложены крылья с белоснежно-радужными перьями.

Всё вспомнилось мгновенно — и девочка-ангел, сбитая машиной, и наша безумная ночная гонка, и «саркофаг» в лесном тереме.

Я обалдело озирался по сторонам, затем глянул на себя. Одет я был не теплее, чем эти ангелы, буквально в чём мать родила. Где мой десантный камуфляж? (Я всегда езжу на рыбалку в этой одежде — тепло, удобно, и грязь не видно).

— К сожалению, одежды твоей нет, — произнёс «мальчик». Голос у него тоже был ничего, высокий оперный баритон. — Я в испуге всадил в вас обоих максимальный импульс парализатора, не рассчитал. Друг твой ничего, а у тебя остановилось сердце, и пришлось срочно поместить тебя в витализатор. Ну и… Ладно, что-нибудь придумаем. Вылезай уже!

Я вылез из ванны, неловко прикрываясь руками. Чертовски неудобно стоять нагишом перед детишками. Впрочем, чего я? Какие они, к лешему, детишки?! Ну тем более, неудобно стоять нагишом перед представителями инопланетной цивилизации. Или самого Господа Бога?

Они опять засмеялись. Действительно мысли читают, что ли?

— Действительно читаем. Это ты глухой, как и большинство людей. Пойдём же!

Мы покинули зал витализаторов — впереди девочка, затем я, мальчик шёл сзади. Я вовсю глазел на своих провожатых. Сложенные крылья с бело-радужными, длинными перьями плотно и как-то очень естественно лежали на их спинах, прикрывая спины от плеч до ягодиц. Я вновь вспомнил ночное происшествие, как наш Михалыч аккуратно сворачивал эти невероятные крылышки, так не похожие на птичьи. Интересно, а в размахе? Метра три, не меньше…

Я не успел закончить свои научные размышления. Ангелы (про себя я называл их теперь так) прошли через люк не нагибаясь, небрежно и привычно перешагнув высокий порог, я же снова ударился макушкой, зашипев от боли. Зачем они внутри-то двери поменяли, оставили бы человечьи!

Я уже догадался, что данная постройка сооружена не ангелами. Заброшенный скит, вот что это. Захваченный межпланетными агрессорами для своих шпионских целей.

Они снова засмеялись.

— Догадка верная, но не совсем, — это мальчик, — здесь действительно скит, только не совсем заброшенный. И не захвачен. И уж точно мы не агрессоры.

Как жить, если все твои мысли буквально на ладони? Подумать свободно не дают. Вот подумаешь что-нибудь не то…

Снова смех.

— А ты думай то, — это уже девчонка.

Смеются они весело, открыто. Нет, невозможно так смеяться и быть злобным межпланетным агрессором.

А наши-то, эти, как их, уфологи — «маленькие зелёные человечки»…

Они остановились так внезапно, что я чуть не налетел на мою провожатую. Девочка обернулась, и глаза у неё были твёрдые, цепко-внимательные. Заглядывающие в самые недра души.

— Что ты знаешь о маленьких зелёных человечках?

Я растерянно моргал. Чего пристали, ну? Да ничего не знаю, я-то не уфолог. И даже книжек таких не читаю!

Она расслабилась, и глаза опять стали прежними — мягкими, недетски мудрыми, успокаивающе добрыми, и в то же время где-то в глубине плавали озорные огоньки.

— Правда, ничего не знаешь. И желаю тебе, чтобы и дальше не знал. Идём!

Ну ни хрена себе! У них тут что, ещё и такие есть?

Короткий смешок.

— Здесь, разумеется, нет и не будет.

* * *

В просторной комнате, куда мы вошли, можно было с первого взгляда угадать монастырскую трапезную. Длинные широкие лавки располагались по обе стороны общего стола, причём одна лавка была ниже, а вторая выше. В четыре высоких стрельчатых окна, забранных частыми переплётами с цветными стёклами — ба, да это же настоящие витражи! — лился яркий солнечный свет.

На мне красовалась теперь новенькая светлая рубашка и вылинявшие джинсы. Слава богу, нашли-таки человеческую одежду. Я в душе опасался, что домой мне придётся ехать голым, в лучшем случае — завёрнутым в какую-нибудь серебристую космическую тряпку. Или у них нашёлся бы скафандр на мой размер?

На низкой лавке за столом, спиной к свету, сидели люди — высокий старик с бородой, по виду типичный селянин, молодой человек в современных маленьких золотых очках, в отлично сшитом костюме — вылитый дипломат — и бритоголовый здоровенный парень в чёрной кожаной куртке — явный рэкетир. Рядом с ними сидели члены нашего славного экипажа, радостно приветствовавшие меня беспорядочными и не совсем членораздельными возгласами.

Напротив них сидели ангелы, две девочки и два мальчика. Они были похожи, как близнецы. Стало быть, вместе с моими конвоирами, ангелов шесть штук. Такой, значит, расклад. Плюс наша пострадавшая. А может, и ещё имеются?

— Больше никого. И так здесь много лишнего народу. Но я ещё должна сказать спасибо.

Ближняя ко мне девочка-ангел встала, подошла ко мне вплотную, серьёзно глядя снизу вверх своими огромными глазами — теперь ярко-голубыми, сияющими — и поманила пальчиком. Я наклонился, погружаясь в затягивающую сияющую бездну этих глаз, и почувствовал на своих губах лёгкий, как птичье пёрышко, поцелуй маленьких губ.

В голове в меня гудело.

— Стало быть, тебе… вам лучше? — идиотским голосом спросил я.

— Заметно лучше, — она засмеялась, разрушая наваждение своей неземной красоты, и кто-то из наших хихикнул.

— Садитесь, гостюшки дорогие, хоть и незваные. Сперва позавтракаем, потом будем думать, как жить дальше, — подал вдруг голос старик. Голосище будь здоров, дьяконом ему быть.

— Верно, — отозвался сидевший поодаль ангел-мальчик. Если бы я не видел, кто говорит, поклялся бы, что говорит девушка, такой переливчато-серебряный голосок. Да что же у них всё не как у людей?!

— А так лучше? — утробным басом спросил тот же мальчик. И, глядя на мою вконец обалдевшую, вытянутую физиономию, дружно засмеялись все.

* * *

Завтракала наша разношёрстная компания в дружном молчании.

На столе красовалась небогатая монастырская трапеза: варёная картошка с постным маслом, тыквенная каша, квашеная капуста, охапка зелени на разделочной доске, огурцы — солёные и свеженькие, с грядки. В плетёной широкой корзине горой лежали ломти свежего ржаного хлеба и настоящие деревенские шаньги с творогом. Посреди стола красовался ведёрный самовар, вроде как электрический, в окружении полутора десятков разномастных чайных чашек. Дополняли сервировку пара здоровенных крынок с молоком, мёд в деревянной миске и две большие вазы с фруктами. Впрочем, гостям предложили миски с ухой. Кроме нас, уху хлебал лишь бритый парень. Дед равномерно двигал челюстями, тщательно пережёвывая тыквенную кашу. Молодой человек в костюме дипломата аккуратно вкушал картошку, как будто на приёме у английской королевы. Ангелочки же с непередаваемым изяществом уплетали шаньги, обильно запивая их молоком из высоких стеклянных стаканов.

Наш славный экипаж, оробев, не решался на расспросы. Кто знает, может быть, согласно межзвёздному этикету, говорить во время трапезы неприлично?

Тут я заметил, что молчание наших хозяев довольно условно. Складывалось впечатление, что за столом ведётся оживлённая дискуссия. Лица ангелов быстро меняли выражения, они перебрасывались взглядами между собой и тремя сидящими напротив людьми. Троица ещё и дополняла мимику жестами. Вот бритый парень со стуком положил ложку на стол, для верности прихлопнул ладонью. «Дипломат» отрицательно покачал головой. Дед крякнул и развёл руками.

— Простите, — вдруг нарушил молчание «дипломат», — я полагаю, что к обсуждению данного вопроса следует привлечь наших гостей — всё-таки решается и их судьба. Посему предлагаю перейти на звук.

Я с симпатией посмотрел на него. Заступился за соплеменников. Не холуй, значит, инопланетный, свой голос здесь имеет.

— Ты прав, Геннадий, — своим серебряным голоском отозвался прежний ангел — и вообще, мы ведём себя нетактично. У людей принято знакомиться, а мы даже не представились нашим гостям.

— Имеет ли смысл? — с сомнением произнёс бритоголовый.

— Безусловно имеет. Извините, но ваши имена и даже род занятий нам известны. Кто скажет? Может, Пётр Иваныч?

— Ну что ж, могу и я, — откашлялся дед. — Меня, значит, Пётр Иваныч кличут, фамилия Дымов. Можно также просто Иванычем или дедом — кому как удобней, я без обид. Я тутошний станционный смотритель, он же сторож, он же кухарь, а в миру ещё и лесник.

Дед Пётр Иваныч налил себе чаю, не спеша подул в чашку, с шумом отхлебнул.

— Иваныч, — негромко напомнил ангел.

— Да-да. Вот это, — жест в сторону «дипломата», — Геннадий Алексаныч Меньшиков, прямо так и есть. Наш тайный представитель, значит, в органах власти, адвокат и акула бизнеса.

— Это да, — насмешливо фыркнула наша вчерашняя жертва. Видимо, знала что-то такое.

— Вон та, смешливая, — тычок пальцем в её сторону, — Иолла, а полностью выговорить трудно. Да я её для простоты Иркой зову. Ничего, отзывается.

— Да сколько угодно, — снова фыркнула Иолла-Ирка.

— Оперативный сотрудник, значит. Вчера состояла на очередном дежурстве. Результаты вам известны.

Иолла-Ирка поперхнулась молоком.

— Ладно, они промеж себя вроде как разберутся. Не судите, да не судимы будете.

— Иваныч, меньше философии. Время, — опять подал голос тот же ангел. Наверное, он здесь за главного. Как там у них — архангел, что ли?

Дружный смех. Я же совсем забыл, что они читают мысли.

— В самую точку, Рома, — прогудел дед. — Мы, человечий персонал базы то есть, так меж собой Уэфа и зовём. А полное имечко у него ещё хлеще, чем у Ирки. Здешний координатор. Большое начальство и умнейшая голова. Да дураков здесь и не держат. Не та работа.

— Иваныч, ты неисправим, — вздохнул Уэф.

— Это, — продолжал дед Иваныч, указывая на бритоголового, — Николай Алексеич Хрустов, известный среди местной шпаны как Колян и Хруст. Агент влияния, значит, среди молодёжи. Стиляга.

— Иваныч, «стиляга» — архаизм. Теперь говорят «конкретный пацан», — подал голос бритоголовый Колян-Хруст.

— Во-во, я и говорю. Пацан и есть, и притом конкретный. Дитё, несмотря на размеры. Но на голову тоже ничего. И службу держит справно.

Дед Иваныч налил себе вторую чашку чая, подул и отхлебнул. Зажмурился — горячо.

— Остальные оперативные сотрудники — вот они. Это Аина, Аня по-нашему, это Иого — Игорёк, стало быть, это Кио — мы его так и зовём, а это вот Мауна, Маша, ихняя и наша докторша, — кивок в сторону девочки-ангела, извлёкшей меня из витализатора. — Супруга начальника, между прочим.

«Разве у ангелов есть супруги?» — промелькнула у меня мимолётная мысль. Но дед Иваныч уловил.

— Само собой. Что же они, не люди?

— И чем же вы здесь все занимаетесь? — вдруг подал голос наш Михалыч.

— Как обычно, уважаемый Семён Михайлович, — серьёзно, без улыбки ответил Уэф. — Сеем разумное, доброе, вечное. Как всегда и везде.

Я в замешательстве огляделся, но ни на одном лице не увидел и намёка на усмешку. Даже смешливая Иолла сохраняла полную серьёзность. И я вдруг как-то сразу поверил. Само собой, разумное, доброе и вечное. Как же может быть иначе?

— А конкретнее? — услышал я голос Ильи.

— А вот это уже будут совершенно излишние подробности, — опять без тени улыбки произнёс Уэф. — Простите, но время здорово поджимает. Изложу вкратце своё видение ситуации. Оперативный сотрудник… — секундная заминка, — Иолла, находясь на дежурстве, грубо нарушила правила безопасности. Купаться на озере следует в нерабочее время.

Иолла, которую я про себя уже твёрдо решил называть Ирочкой, смотрела в пол.

— Закончив водные процедуры, — невозмутимо продолжал Уэф, — она вспомнила, что не произвела обход и не активировала дендроидов внешней охраны после профилактики. Кстати, к своему счастью, и этих людей тоже, — кивок в нашу сторону. — Вряд ли дендроиды пропустили бы твоих спасителей живыми. Они же приняли бы их за бандитов-похитителей, неужели не ясно?

Ирочка всхлипнула.

— Решив исправить упущение, она полетела в лес, но уронила личное оружие — перстень-парализатор, что само по себе сделать не так легко, тут нужно постараться.

Ирочка всхлипнула дважды.

Я перевёл взгляд на руки сидящих за столом. У всех ангелов на тонких пальчиках красовались изящной работы перстни, с блестящим камешком. Ясно. Вот меня чем, значит…

Встретив мой взгляд, мой недавний конвоир — Иого, вроде? — обезоруживающе улыбнулся и совсем по-человечьи пожал плечами — мол, извини, на войне как на войне. Ладно уж, стрелок ворошиловский.

— …Спикировав к земле в попытке поймать перстень на лету, она умудрилась произвести лобовое столкновение с автомобилем — единственным, между прочим, в радиусе десятка километров на тот момент. Крылатое существо — с наземной машиной…

— А если оно не везёт, то как с ним бороться? — меланхолически изрёк Колян-Хруст.

Двойной быстрый взгляд — просверк — Ирочкин, как укол, и Уэфа, плотно-внимательный. Колян тут же полуприкрыл глаза.

— Так я продолжу? Спасибо, — Уэф сплёл тонкие, детские пальцы рук, положил на стол. И я вдруг увидел всю нашу компанию как бы со стороны.

За длинным, гладко оструганным древним дощатым столом трапезной, в глухом лесу сидели рядом люди и ангелы.

К этому моменту я уже понемногу начал различать ангелов, хотя сперва они показались мне одинаковыми более, чем близнецы. В первую очередь это касалось Ирочки, нашей вчерашней пострадавшей, хотя и утратившей в недрах витализатора свои ужасные синяки — память о вчерашнем происшествии. У неё были кудрявые ярко-золотистые волосы, помимо неё, такие же были только у Мауны-Маши, только у неё они были длиннее и зачёсаны в сложную причёску. У остальных волосы были ещё светлее, почти серебристые, а у Аины-Ани даже металлически-серебряные, да ещё и с радужным отливом, собранные в ещё более сложную причёску, чем у Мауны. Аина, кроме того, была заметно крупнее, и глаза у неё были голубовато-зелёные, тогда как у остальных — голубизна всех оттенков, от ярко-голубых до фиолетовых — это у Уэфа. На шеях у всех красовались такие же точно искристые, с виду хрустальные бусы, что и у Иоллы-Ирочки.

Я вовсю глазел на этот святой синедрион, и в голове не было ни одной связной мысли, зато вихрем проносились многочисленные их обрывки. Вероятно, почувствовав моё состояние, мой недавний конвоир, Иого, ободряюще улыбнулся. Хм, а зубы-то у них совсем как у людей — ровные, жемчужно-белые.

А может, я всё-таки сплю? Да ради Бога!

Какой прекрасный, удивительный сон! И не хочу я просыпаться…

— …Дальнейшее развитие событий можно смело назвать счастливой случайностью. После столкновения Иолла находилась в совершенно беспомощном состоянии, напрочь утратив способность к внушению и телепатии. А если бы вместо этих людей оказались какие-нибудь подонки, которые бросили бы тебя, даже не остановившись? Или твердолобые бараны, которые упрямо доставили бы тебя в Осташковскую районную больницу (мы всей командой дружно вздрогнули), где ты благополучно скончалась бы? И какой-то местный прозектор (на этот раз вздрогнул Михалыч) уже потрошил бы тебя?

— Это вряд ли, — возразил Геннадий. — Иого и Кио успели бы забрать. Иого был тут уже через две минуты после пуска витализатора. Экстренная телепортация.

— Не уверен. Сигнала тревоги с места происшествия не было. И здесь никого — Пётр Иваныч был на задании. Когда бы мы хватились, да когда ещё нашли? Если бы успели вскрыть череп и расковырять мозг, не помог бы и витализатор.

А ведь он боится, внезапно осознал я. И ровно журчащий серебристый голосок не в состоянии скрыть эмоции. Он разъярён и напуган, да, тем самым запоздалым страхом, который хорошо знаком всем мамам и папам, чей ребёнок, резвясь, неосторожно выбежал на дорогу, и машина со свистом пронеслась мимо.

— … А журналисты, а ФСБ? Но я заканчиваю.

В результате вчерашних событий, которые уверенно можно назвать чрезвычайным происшествием, на базу проникли посторонние. Между тем инкогнито базы должно быть безусловно сохранено, в противном случае нам предстоит перенос базы, а это очень долго и трудно. Надо решать.

Вот оно что! «Он слишком много знал!» — так, кажется? А лучше всего тайну хранят, как известно, покойники. А как же разумное, доброе и всё такое?

Я взглянул на ангелов и замер. Все мысли напрочь вылетели.

Они сидели вытянувшись как струна, с напряжёнными потемневшими лицами, и глаза у всех стали тёмными, почти чёрными. Ирочка закусила нижнюю губку до крови.

— Да ты… Да вы… Да как вы все могли такое подумать!!!

* * *

— …Ну и правильно называешь. А как их ещё называть, ежели они ангелы и есть?

Мы сидели на завалинке возле бани, укрытой под сенью могучей липы. Хорошо! Жужжали пчёлы, копошившиеся в ветвях цветущей липы, полуденный зной смягчал ветерок, приятно холодивший после баньки. Кроме нашего славного экипажа, на лавочке присутствовали ещё дед Иваныч и громадный пёс Казбек, той почти забытой сейчас породы, которую во времена моего детства называли «восточноевропейская овчарка» — мощный, с густой шерстью и внушительными клыками. Казбек дисциплинированно лежал рядом с дедом Иванычем, вывесив язык и часто дыша. Жарко.

Дед Иваныч сидит с нами, умиротворённо жмурясь. Доволен принятым решением.

Выбирать пришлось из трёх вариантов. Первый вариант — стереть память о происшествии, начиная со вчерашнего вечера, и заменить «ложной памятью». Для существ, обладающих огромной гипнотической силой и разнообразными техническими возможностями, это не очень сложно. За этот вариант высказались только Геннадий и Колян-Хруст, да и то колебались. Лобовое решение далеко не всегда самое лучшее. Когда слово предоставили нашему славному экипажу, мы осторожно попросили не делать с нами ничего этакого, если можно. И с огромным облегчением убедились, что никто особо не настаивает.

Второй вариант предложила Ирочка. Так как мы доказали на деле свою преданность идеалам добра — тут Ирочка увидела, что Уэф, а за ним и коллеги, улыбаются, и рассердилась — да, доказали на деле, она так считает, и можете смеяться хоть все! — то она предлагает принять нас в команду. Да, завербовать, если угодно!

По-прежнему улыбаясь, Уэф заявил, что предложение, несомненно, интересное, но несвоевременное. И тут слово взяла до сих пор молчавшая Мауна — Маша, как назвал её дед Иваныч.

Она предлагает промежуточный вариант. Мы будем помнить всё, но рассказать никому не сможем. Как только кто-либо из нас захочет проболтаться, он с удивлением обнаружит, что язык ему не повинуется. Ап… Ап… И ни слова! Аналогично и с попыткой изложить события в письменном виде, только на сей раз откажется служить рука. Такой вариант гораздо менее травматичен для психики, нежели манипуляции с ложной памятью. И инкогнито базы нисколько не пострадает. И возможность нашей «вербовки» — если клиенты дозреют — сохраняется в полном объёме. Она берётся всё сделать уже сегодня. Как вам?

Вариант был принят почти единогласно, и мы не возражали. Ясное дело, человек существо ненадёжное, мы понимаем. Выпьет кто-нибудь лишнего, и пошёл языком чесать. Конечно, скорее всего примут за психа — а ну как нет? Словом, мы согласные.

Публика сразу расслабилась, оживлённо задвигалась и тут же стала рассасываться. Встал из-за стола Геннадий, молча кивнул на прощание Уэфу и Мауне-Маше (или не молча? Кто их разберёт, телепатов!), вежливо попрощался с нами. За ним, перебросив ноги через лавку, вылез Колян-Хруст, на ходу сгрёб шаньгу и пару ломтей чёрного хлеба, засунул в широченные карманы. Подмигнул пострадавшей Ирочке (та снова фыркнула — может, сказал он ей что-то мысленно), махнул нам ручищей. За ними проследовала Аина-Аня. Через минуту во дворе заурчал мотор, и сквозь разноцветные стёкла крайнего окна я увидел, как со двора выкатился чёрный «джип-чероки». Куда и как исчезли остальные, я даже не успел заметить. За столом остались только дед Иваныч и наш славный экипаж, в одночасье превратившийся в пациентов.

* * *

В ожидании «процедуры» дед Иваныч пригласил нас в баньку, попутно развлекая светской беседой.

— …Да, здесь отлично сохранилась банька, монахи-староверы толк в этом деле понимали, и мы, человечий персонал базы, пользуемся. Ангелы-то? Да нет, они как раз в банном деле не смыслят, наоборот, им чем студёней вода, тем лучше. Физиология у них маленько другая. Они вон до глубокой осени одёжу не признают, жарко им. Почему? Да откуда мне знать, я что, ксенобиолог?!

После такого неожиданного слова даже Эдик заткнулся, и лишь я упорно добивался правды-матки, постепенно извлекая из разомлевшего после бани деда Иваныча ценные сведения.

Помимо этой базы, в его ведении находилась ещё официальная сторожка, где он по идее обязан был проживать, и официальная работа, которую, между прочим, с него никто не снимал, делала жизнь деда Иваныча весьма хлопотной. Если бы не лошадь Чалка, и не поспеть бы везде.

К этому времени мы уже начали понемногу привыкать к ангелам. И даже их спокойная нагота — ни у кого не повернулся бы язык назвать её бесстыдной — уже казалась нам совершенно естественной. Как в кино: «ну царь, ну Иоанн — что тут особенного?»

— …Сколько им лет-то? Кому как. Ирке, к примеру, по нашему счёту двадцать с мелочью — самая младшая она у нас (так и сказал — «у нас»). А вот Уэфу, к примеру, за сотню перевалило. По ангельским понятиям мужчина в самом расцвете сил.

— …Верно, не скажешь. Да тут видишь, какое дело… это у нас, у людей, с годами ряха растёт да пузо, а у них, у ангелов — только ум. Совершенство тела, совершенство духа. И когда им помирать, только они сами и знают. Вот Уэф объяснял — ангел сам зовёт свою смерть, когда больше жить не желает. Точнее, когда больше никого и ничего не любит. Как это может быть? Ты не поймёшь, молодёжи это никак непонятно. А мне понятно. Думаю, проживи ты этак лет триста-четыреста, тоже допёр бы. Можешь не сомневаться.

— …Язык-то у них свой есть, конечно, да вот только отмирает он, это мне Уэф жалился. Оно и понятно, кто будет словами объясняться, когда в ходу у них мыслеобразы. Телепатия у них поголовная, уже многие сотни лет. Так что язык у них — рудимент, навроде как у нас свист. Уэф говорит, мы тут на Земле к этому же придём. Если у нас всё получится, конечно.

А вот Аня говорит — она у нас лингвист, чуть не все языки земные знает — так она говорит, что язык ихний сохраняется только благодаря песням. Песни у них — да, закачаешься! Да ты сам видал, что они со своим голосом вытворяют. Какой хотят, такой и сделают.

— …Как тебе получше объяснить? Не поймёшь ты. Ну вот как глухому объяснить, что есть такое музыка? Так и с телепатией. И я не понимал, покуда не пробудили они меня, не вскрыли, значит, задатки. Ладно, попробую. Вот ты чуть подумал, или почувствовал — а я уж знаю, что ты подумал и как именно почувствовал. И образы мысленные, что в голове у тебя вертятся, я вижу, хоть и не всегда отчётливо. А уж они-то видят даже то, о чём ты и помыслить толком не успел, а только собирался. Чего неловко? Неловко может быть лишь от гнусных мыслишек всяких, так это надо изживать. Хотя где-то, может, ты и прав. Каюсь, и у меня они водились. Подумаешь при всех — стыдоба, как будто громко пукнул прилюдно. Да нет, не прав ты всё же. Не перди за столом, и стыдно не будет!

— …У них-то? Да у них таких товарищей, которые нам всем не товарищи, уж сотни лет как и в помине нету. Ну сам посуди, как у них там жить какой-нибудь сволочи, ежели все кругом насквозь эту сволочь видят. Может, и были у них в самом начале эпохи телепатии такие, да только передохли они в глухом одиночестве. Вымерли, не оставив потомства.

— … Ну и настырный ты, парень. Ладно, скажу, что сам знаю. Нет, не в пробирках они вырастают. Рожают, конечно, только махоньких, с хвостиком ещё — ну прямо головастики, а о крыльях и речи нет. И выкармливают, а как же! Вон соски у девок видал, торчат? Точно, как у кошки либо собаки — когда надо, титьки есть, когда не надо — нет их. Крылья-то у них потом вырастают, по нашему счёту годам примерно к семи. Нет, конечно, сам лично не видал — только фильм ихний. У нас здесь такого не случалось ещё — они для этого дела домой к себе перебираются. Телепортация, понял? Вон Маша-то с Уэфом уже дважды здесь декрет свой брала, да не на год-два — на семь лет! Ну и он с ней, а как же. А у них там считают, что дитё мать с отцом должны ростить, для гармоничного развития личности. Первый-то раз давно это было, я тут ещё не служил, а второй раз при мне уже. Ростят дитё бессменно, покуда не полетит в свой первый полёт.

— …Кто замещал? Да Игорёк и замещал, Иого, то есть. Нет, замена им обычно не положена, если только от работы отстранят вовсе, или сам откажется. Да только наши-то каждый раз вертались. Маша вон говорит мне — полюбила я вас тут, орясины нелетучие, и вашу Землю, и Уэф тоже. А у них так — не люба служба — никто служить из-под палки не будет. Да, бывало трудновато. Ничего, справились. Ведь не одна такая база на Земле-то, да я про другие не знаю. Конспирация, понимать надо! К тому же связь есть, всегда совета спросить можно. Это телепортация — дело хлопотное, дорогое как бы, а со связью проще. Ха, сам-то ещё ничего, а Маша, считай, как и не уезжала — чуть что, уже на связи. Переживает за нас.

А трудно по-настоящему Игорьку. Семейный, а живёт тут чуть не бессменно, как ровно полярник в Антарктиде. Одной видеосвязью, брат, сыт не будешь. Но терпит. Фанатик, похлеще Маши. Да вон Ирка ещё, бесстыдница — надо, мол, тебе было жениться на здешней женщине, они такие большие и мягкие.

— … Ну и дурень ты! Кого бросают? Куда бросают? Да таких родителев на Земле нашей грешной поискать днём с огнём. Это, значит, не так ты понял. У них там никаких интернатов нету, даже понятия такого. Все детишки беспременно в семье растут, только семья та папой да мамой не ограничивается — тут тебе и дяди-тёти, и бабушки с дедушками, и ещё как-то там — не сразу подберёшь понятие в русском языке. Взять хоть нашего Уэфа с Машей — старший сын у них учёный, ему уже под восемьдесят где-то. Молодой, перспективный, и женатый давно! А на межпланетную видеосвязь с мамой да папой почитай каждый месяц выходит, да не так, как наши здешние, теперешние-то чада — по телефону: «мама-папа привет, как здоровье, дайте денег». По два-три часа, почитай, гостит. Ну да, при ихней внепространственной видеосвязи-то натурально как в гостях, сидит напротив, разговаривает мысленно и голосом, только что чай не пьёт. Дочка старшая тоже под стать — детей учит, а это у них, брат, самая почётная специальность. Мало кому детей доверить можно. Чтобы росли, значит, не олухи бесполезные, бессмысленные, а здоровые, счастливые, полноценные члены общества — во как! Ну а младшенькую вы сами вчера сюда свезли. Как не сказал? Разве? Точно ведь, не говорил, подумал только. Привык тут, понимаешь, к телепатии. Ну извиняй, не учёл.

— … Ладно, попробую тебе ответить и на этот вопрос. Вот мы детишек ростим — для чего? Ну правильно, продолжение рода. Ладно, неудачный пример. Для чего, скажем, старший брат опекает младшего? То-то. Так и цивилизации космические. Уэф да Иого рассказывали мне из ихней истории кое-что. Выходит, им в своё время тоже помогли подняться, когда они ещё гнёзда вили на утёсах, навроде наших ворон. А они нам, значит. Не будь их, мы бы, может, до сих пор друг другу головы дубинами разбивали, в лучшем случае — топорами каменными.

То-то и оно, что нельзя в открытую. Я вот тебе братьев в пример поставил. Ну как старший брат станет младшего силком уму-разуму учить, да подзатыльниками — хорошо ли? Нет, тут дело тонкое. К тому же ангелы-то на Земле не одни. Есть и другие. А ты не знал? Ну да, ясно, откуда. Есть другие, есть, и, как говорит Уэф, «их цели далеко не столь благородны». Потому и конспирация такая. А вот подробнее — уволь, не уполномочен. Спроси у Уэфа, он расскажет, ежели сочтёт нужным. Так-то.

— … Верно подметил. Не зря в древних текстах вон ангелы действуют да купидоны. Слышали, значит, звон, да не знали толком, где он. А они-то тогда уже тут работали вовсю. Уэф как-то говорил вот, что конец мрачного средневековья есть одна из самых блестящих ихних операций, его предшественников, то есть. В учебники даже вошла. И ещё, мол, что сделали это настоящие герои, тогда телепортация-то была риском чрезвычайным, а ещё раньше — и вовсе дорогой в один конец. Не умели назад-то возвращать, значит. Сейчас, конечно, дело другое — даже в отпуск домой переправляются, нечасто правда.

— … Это уже чересчур ты догадлив, парень. Ладно, раз сам допёр, скажу. Работа есть работа, значит, и проколы в ней, само собой, случаются. Вот и с Христом случай отсюда. Еле выручили парня, хорошо, что тогда уже витализаторы-то эти были.

— … Уморил ты меня. Да есть у них техника, само собой. Только они её, технику, как бы не любят. Всё потому же — совершенство тела, совершенство духа. Техника, мол, и даже одежда есть по сути своей протезы, и где можно, надо обходиться без протезов. Они и летают на своих крыльях, ежели где недалеко и спешить особо не надо. Вот в Москву, например, часто своим ходом летают.

— …С чего ты решил? Да где хотят и когда хотят летают, и ты их не увидишь, ежели сами не захотят. И никакие локаторы не увидят.

Как достигают? Вот этого я тебе не скажу, потому как сам не шибко понимаю. Про голографию слыхал чего-нибудь? Вот из этого же ряда, а подробней объяснить невозможно. Нету ещё в русском языке таких понятий, и ни в каком нету. Когда мне передают, я, стало быть, мыслеобразы-то ловлю, а толку чуть. Не доросли мы, вишь, до такого понимания, недалеко ушли от обезьяны-то.

Ты у них бусы видел? Да какие тебе стекляшки! Не украшения это — прибор маскирующего поля. А у них все приборы такие мелкие, с виду безделушка безделушкой. Громоздкость технических устройств, парень, это удел варваров, дикарей навроде нас с тобой.

Да что я тебе толкую — ты вот Ирку попроси-ка, она тебе всё это дело мигом продемонстрирует, небось не откажет в такой-то малости. Раз-раз — и нету, только вроде марева летнего там, где только что ангел был.

— … Кстати, и насчёт базы то же самое. С воздуха её не видать, хоть с высоты, хоть с бреющего. И посуху до базы кому попало не добраться.

Видал бревно на въезде? Моя работа, кстати. Шлагбаум что надо — не гниёт, почти не горит, и бензопилой пилить замаешься — цепь порвётся, так всё аккуратно устроено. Ежели шлагбаум всё же как-нибудь проскочить — вы там дальше лужу должны были заметить, долгую такую. Во-во, не простая это лужа, а ловушка хитрая с управляемым грунтом. Вы как проехали, ровно по асфальту мокрому? Так это Ирка, значит, ловушку заблокировала мысленно. Верно, и шлагбаум подняла она же — есть там такое устройство, для приёма мысленных команд, значит. И как только сил хватило, сердешной!

Да мы все её жалеем, не передать. Игорёк да Кио ей заместо братьев старших, Аня танцам в воздухе да петь учит, ихние песни и наши — не успокоюсь, мол, пока лучше меня петь не будешь, талант у тебя, у Ирки то есть.

Ну а про меня и речи нет. Она же мне вроде внучки, хоть и не родная, и даже роду-племени не нашего, человечьего. У меня же кроме них вот, почитай, и нет никого.

Ха, да вот не так давно, в прошлое-то её дежурство — сижу это я после исполнения службы, значит, передыхиваю. Ну и она рядом подсела. Сидим, молчим. И вспомнилось мне почему-то, как я дочку свою на спине катал, давно, до войны ещё, покуда все живы были. Представил так явственно, и чую — рядом Ирка всхлипывает, ручонкой своей меня по голове гладит, жалеет, стало быть. Тут уж и я её по головке давай гладить, каюсь, что расстроил девку. Так и сидим, жалеем друг друга. Вдруг она глазищами своими как заискрит, да и говорит мне открытым голосом: дед, а меня ты на спине покатаешь? Ни разу в жизни не пробовала! На Чалке и на Казбеке каталась, а так вот — нет. Я одурел сперва: я, говорю, старый человек, а ты межпланетный агент, оперативный сотрудник — не стыдно? А она уже в голос смеётся — стыдно, говорит, но уж очень хочется. Я же маленькая! Ну, и не смог отказать — провёз круг по двору, покуда не свалились оба от хохота. Вот такие тут порядки, особо когда Уэфа нету.

— … Да, отвлеклись мы. Так вот, ежели лужу-ловушку эту не заблокировать, то и танк не пройдёт. Завязнет насмерть, и лебёдкой никакой не вытащить. И объезда кругом нет, это уж я тебе как лесник гарантирую.

Пешком-то? Можно попробовать, ежели ума негусто. Только и тут не получится. По этой вот дороге даже если — мимо пройдёшь, не заметишь. Хитрая маскировка, опять же. Это вы вот с Иркой к воротам прямиком подкатили, потому как она маскировку-то сняла, стало быть. А так — дорога идёт по лесу, из ниоткуда в никуда, ищи на здоровье. Так и будешь гулять туда-сюда до посинения. А коли особо не повезёт, и выйдешь ты всё же прямо на базу — хватит тебя в лесу обморок, и проснёшься ты незнамо где. Откуда шёл, куда и с кем — непонятно. Так это будет выглядеть.

Ну и уж на совсем крайний случай — вот, к примеру, вчера (тьфу-тьфу, конечно), ежели бы бандиты какие раненую Ирку захватили, да дорогу пытать вздумали (здоровая-то она никому не далась бы, хоть и группе «Альфа», не та девка, ты не гляди на вчерашнюю оплошку) — так вот, на такой случай тут дендроиды внешней охраны имеются. Да, точно, навроде роботов. Не видал ты их, и скажи спасибо. По ночам писать под себя будешь! Здоровенные пни, на корнях ходячие. Да быстро так, пешему и не убежать! Вместо рук — сучья-крючья, по шесть у каждого. И не взять их ничем, ни автомат не берёт, ни граната любая. Скажу вам, ребята, по совести: ежели бы Ирка вчера не лопухнулась так, не забыла включить их после профилактики, значит, то нипочём бы не опознали вас, разве только численность установили, да и то приблизительно. Они бы на такую боль её моментально явились, а так как она была, почитай, в беспамятстве, то и заступиться за вас было бы некому. А ежели учесть к тому же, что на каждом парализаторы кругового боя установлены, плюс специальный прибор, как-то бишь: «для уничтожения быстролетящих и сильно бронированных объектов», то можешь быть спокоен — ни бандиты какие, ни даже дивизия спецназовская до базы не доберётся.

Только будет это, значит, страшным провалом. Вся работа за многие годы коту под хвост. Как Уэф повторять-то любит, мы сюда не воевать прибыли, а как раз наоборот.

— … А вот это, парень, вопрос из вопросов. На него тебе не только я, значит, никто толком не ответит — ни Уэф, ни даже Маша, а это, между прочим, прямая её специальность. Она ведь и есть ксенобиолог, Маша-то, а доктор — это по совместительству, кому, как не ей. Так вот, говорит она, Маша то есть, мне однажды, и вроде как со страхом даже — живу, говорит, Иваныч, я на свете уже вторую сотню лет, и чуть не с детства занимаюсь этой ксенобиологией, а взять в толк не могу — как из разных существ, предками у одних обезьяны, а у других твари летающие, навроде наших земных летучих лисиц, слыхал о таких? Да, из разных тварей получились вполне даже сходные существа. Весь генотип, говорит, чуть не наизусть помню у тех и других, а понять не могу. Вот Аня и Кио, те толкуют что-то о единых для всего сущего законах красоты. Ха, бывало, толкнёшь вопрос этот за столом, когда все соберутся, зимой в пургу, к примеру — всё! Можешь смело уходить, никто и не заметит. Спор до утра.

— … Вот чего они терпеть не могут, так это подлецов всяких и злыдней. Злобы ну совершенно не переносят. И здесь-то они зачем, как мыслишь? Да нет, обратно не понял ты, или я опять не так излагаю. Не затем, чтобы этот самый технический прогресс двигать. Цель ихняя — искоренить злобу и подлость всякую на Земле, навсегда и окончательно. Как Уэф мне разъяснял опять же, свободные и счастливые люди сами дойдут до всего, и гораздо быстрее, чем ежели им всякие железяки-компьютеры исподтишка подсовывать. И скажу тебе по секрету, парень — вот вам троим надо бы здорово над собой потрудиться, труху ненужную из души повытрясти. Михалыч ваш не в счёт, у него-то как раз всё в порядке, он мухи не обидит, даром что трупорез.

— … Всё, ребята, конец вопросам. Чую, Маша вас сейчас позовёт, на процедуру, стало быть. Нет худа без добра — заодно и починитесь. Да, Маша, она к работе относится серьёзно, без ремонту вас не выпустит. А что, могут и зубы вырасти. Ха, жалко, лысых среди вас нету, вот бы диво, как через неделю-то в парикмахерскую заявились, хоть хлопцем кучерявым, хоть жгучим брюнетом — на выбор. Да нет, пожалуй, не станет она так-то, заметно уж больно. Но все внутренности в норму приведёт, это уж точно. Потом покормлю вас обедом — и до свидания. Ну, провожу до выезда. Хотя нет, Ирка и проводит, она же сегодня выходная, как пострадавшая. Да и обратно тоже — то ли ей лететь, то ли мне, старому, ногами топать. А дома соврёте, мол, машина сломалась. Ну, не мне вас учить. Выкрутитесь!

А на ваше спасибо наше пожалуйста. Ладно, скажу прямо. Вот твой, значит, допрос с пристрастием я выдюжил потому только, что повели вы себя как люди. Сами, значит, задавили, дак сами же и спасли. И героями себя не числите. Недаром Ирка-то в вас сразу души светлые под хламом всяким углядела. У них, у ангелов, на это дело глаз намётанный, почитай, врождённое чувство.

А вот и Маша. Что, пора? Ну ясно, по одному. Давайте вперёд, кто смелый!

* * *

Наш УАЗик резво катил по глухой лесной дороге. На заднем сидении, между мной и Михалычем, сидела Ирочка. Мы предлагали ей сесть впереди, но она отказалась.

Сказать по правде, на душе у меня было муторно. И я уже знал, почему.

УАЗ быстро съедал и без того недлинную дорогу. Ещё пара километров, и мы расстанемся.

Доктор Маша (я уже называл её только так) немного виновато объяснила нам, что, к сожалению, дорогу сюда мы все разом забудем, как только покинем лес. Психоблокада, или как там. Мы не обижались. Надо так надо.

Михалыч выглядел бодрее других. Он оказался в наибольшем выигрыше — доктор Маша играючи расправилась с его застарелым полиартритом и кучей других болячек. Но почему-то и он не выказывал особой радости.

Ирочка сидела притихшая, глядя в пол. Очень жаль, мне так хочется ещё хоть раз посмотреть в эти её удивительные глаза.

Она тут же подняла глаза и прямо взглянула на меня. Глаза в глаза. И нет у меня сил оторваться.

— А это правда, что кукушки никогда не строят гнёзд? — вдруг спросила она.

— Правда… — растерянно ответил я.

Ирочка перевела взгляд вперёд. Перед нами была та самая лужа-ловушка. Лёгкое движение бровью — и мы снова едем по мокрому асфальту.

— Вот и дед Иваныч мне то же твердит, — снова заговорила Ирочка. — А я не верю. Ведь не могут они все бросать своих птенцов? Ведь когда-то они вили собственные гнёзда? Это они потом так испортились. В процессе эволюции.

Мы в недоумении. При чём тут кукушки?

— А у людей тоже есть такие места, куда они подкидывают своих детей. Называются интернаты.

Мы все подавленно молчим. Что тут говорить?

УАЗ ползёт теперь, как черепаха по минному полю. Что-то не похоже на Эдика.

— Мама с папой часто спорят. Папа утверждает, что ещё далеко не всё потеряно, и не из таких положений выбирались. А мама говорит — необратимый процесс. Когда не хотят детей. Закон Элу-Лао, исключения неизвестны. Тем более для разумных. Надёжно, как ядерная война.

Теперь в пол не глядит только Эдик. Вынужден следить за дорогой.

— Дед Иваныч говорит проще. «Кто встал на путь кукушки — назад не вертается» — она вдруг коротко рассмеялась. — Он очень умный, дед, только, как любит повторять Коля-Хруст, «косит под лесоруба». Партизаном был, партизаном и остался.

Впереди показалось бревно-шлагбаум. Вновь лёгкое движение бровью — бревно с треском встаёт торчмя. Путь открыт.

— С мамой трудно спорить. Она специалист. А у папы нет аргументов.

УАЗ тормозит у развилки. Теперь и Эдик может позволить себе смотреть в пол. Так и есть — смотрит.

— Недавно мама заявила, что останется здесь, даже когда базу ликвидируют. Папа уточнил: если ликвидируют, и мама повторила — когда. Ввиду полной бесперспективности.

Наш славный экипаж молчит, как задушенный.

— А вот Иого говорит — сопротивление бесполезным не бывает.

Пауза.

— Я не верю, — вновь заговорила Ирочка. — Не может не быть исключений для такого закона. А мама говорит мне: попробуй, найди гнездо кукушки.

Она посмотрела на меня, и я зачем-то торопливо полез наружу, выпуская её.

Она выскользнула из машины удивительно легко, и крылья ей ничуть не мешали.

Вслед за мной на дорогу как-то неуклюже — наверное, по контрасту с Ирочкой — вылезли остальные члены нашего славного экипажа. Постояли, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Ладно, — вновь подала голос наша провожатая, — как говорят, долгие проводы — лишние слёзы. Спасибо вам за всё. Дорогу найдёте?

Слова эти разрушили немую сцену. Нестройно пробормотав слова прощания, наш славный экипаж вновь занял свои места, согласно штатному расписанию.

— Рома, давай! — Михалыч высунулся из полуоткрытой дверцы.

— Езжайте!

Михалыч понял. Захлопнул дверцу, и видно было, как что-то вполголоса сказал Эдику. Мотор завёлся, УАЗ плавно покатился, отъехал метров на полсотни и встал.

Я вновь смотрел на Ирочку. Сияние глаз. И лёгкое прикосновение губ — чуть щекотное, будто пёрышком. Как забудешь?

— А зачем забывать?

Улыбка грустная, и в огромных, всепонимающих глазах тоже плавает грусть. Как она не похожа сейчас на ту, утреннюю, смешливо фыркающую над стаканом молока. Уже не Ирочка — оперативный сотрудник Иолла, межзвёздный агент.

Она уже стояла рядом, и я вдруг почему-то встал на колени. Теперь её глаза были как раз напротив моих.

— Правда, так удобнее, — улыбнулась Ирочка. Мою шею обвили горячие ручки с недетски твёрдыми, настойчивыми пальцами. Сияющие глаза заняли всё моё поле зрения, и я ощутил на своих губах горячий, чуть не до крови, поцелуй. Ничего похожего на пёрышко.

— Извини, не вышло, — вновь улыбнулась она.

А я небритый, колючий. Вот интересно, возможны ли межпланетные браки? Господи, что за чушь лезет в голову, ведь она всё слышит!

Ну и пусть слышит. Ответь! Ответь же!

Она улыбается чуть виновато.

— Но ты-то веришь, что я найду гнездо кукушки?

Верю ли я? Да! Да! Ты найдёшь, я знаю!

— Спасибо…

Вновь поцелуй — долгий, тягучий. Как ей это удаётся? Ведь у неё такие маленькие губки!

Она смеётся. Отходит от меня. Шаг, второй, третий. Вот уже целых шесть шагов.

— Ты хотел видеть, как это делается. Смотри!

Она поворачивается ко мне спиной. С лёгким шелестом распахиваются огромные крылья. По перьям пробегает волна света, всё изображение вдруг начинает будто кипеть, пузыриться. Ещё миг, и вместо Ирочки дрожит знойное марево. Затем мощный вздох, меня обдаёт ветром — всё. Пусто.

— Прощай… — шепчу я.

— До свидания! — доносится с высоты.

До свидания? Ну конечно, до свидания! Какой я всё-таки олух! До свидания!

— Рома!.. — Михалыч снова открыл дверцу.

Я повернулся и побежал. Дома меня ждала куча дел, и ещё придётся разбираться с начальством на предмет прогула.

Но я твёрдо знаю одно — наплевать мне на все психоблокады.

Я тоже найду своё гнездо кукушки.

Глава 2

Первый круг рая

Ночь на дворе. Тёплая июльская ночь. Таких роскошных ночей в нашей средней полосе — раз-два и обчёлся.

Я сидел у настежь распахнутого окна и глядел на переливающуюся огнями ночную Москву. Свет включать не хотелось.

Вот уже полтора месяца, как я вернулся с той рыбалки. Всё уладилось, круговерть повседневных дел завихрила и понесла. Но ночами всё всплывало.

Сияющая, затягивающая бездна глаз. И лёгкое прикосновение маленьких губ. Как пёрышком.

Нет, не так. Твёрдые, настойчивые пальчики. И поцелуй — чуть не до крови.

До свидания…

Первое время я пробовал бороться. Хватит! Мир вокруг прекрасен и удивителен, лето на дворе, девушки в сарафанах и мини-юбках. Надо жить, вот что.

Но каждую ночь повторялось одно и то же. Сияющая, затягивающая бездна лазурных глаз. И лёгкий, как пёрышко, поцелуй. И твёрдые, настойчивые пальчики.

Я пробовал разозлиться. Колдунья, воспользовавшаяся своей способностью к гипнозу, сгубила добра молодца на корню. Инопланетный агент, вот она кто. Умный, натасканный агент. Безжалостный и беспощадный.

И понимал уже всю тщету своих жалких усилий. Перед глазами стояла тоненькая девчонка, даже ещё не подросток. Только с крыльями.

Злобный инопланетный агент, смешливо фыркающий поверх стакана с молоком. Катающаяся верхом на старом леснике, покуда оба не валятся от хохота. И потемневшие от незаслуженной обиды глаза, закушенная нижняя губка: «Да как вы все могли такое подумать!!!»

Июль уже перевалил за середину, когда я понял — моё дело дрянь. Я ещё как-то справлялся со своими служебными обязанностями, но дома всё валилось из рук. Я уже не помышлял о плотских удовольствиях. Может быть, будь я человеком семейным, или даже имей я постоянную добрую подругу, я бы выкарабкался. Но я в свои двадцать пять был человеком одиноким — так сложилось. И шансов вылезти у меня не было.

Воздух понемногу свежел, ночь перевалила за середину. Как выбираться?

И вдруг я понял совершенно отчётливо — не хочу. Не хочу выбираться. Не хочу ничего забывать. Это моё — счастье или несчастье, но моё.

Ладно. Как говаривал мой отец, главное — ввязаться, а дальше покажет бой.

Хорошо, что с понедельника у меня отпуск. Гора никогда не идёт к Магомету, и пора уже Магомету привыкнуть.

До скорого свидания, Ирочка!

* * *

С тех пор, как наш славный экипаж покинул заколдованный лес, никто ни словом не обмолвился о невероятном происшествии. Я пытался, прямо и вскользь — бесполезно. Не проходили даже туманные, отдалённые намёки. Доктор Маша знала своё дело.

Ради спортивного интереса я пробовал записать свои мемуары. Всё как по нотам — рука выводила непонятные каракули, достойные дауна среднего уровня развития. Левая рука, которой я в своё время тоже научился писать, не отставала от правой.

Я даже попробовал отпечатать текст на компьютере — вдруг хоть какая-то лазейка осталась? Пальцы бойко колотили по клавишам, но когда я попробовал просмотреть текст, мне стало нехорошо. «Ахыр аыаи», и так далее. И только одно слово в тексте имело смысл — Иолла.

Вероятно, мои друзья испытывали те же проблемы с мемуарами. Я не знал.

Не вспоминалась и дорога к затерянному в гуще леса старому скиту. Но всё остальное запомнилось намертво.

Подумаешь, потеря — дорога. Найдём!

* * *

— …Простите, могу я видеть Геннадия Александровича?

Секретарша оторвала свой взор от текста на экране компьютера и спросила так, как это умеют секретарши: вежливо, но с еле заметным холодком, должным обозначать дистанцию между людьми, облечёнными полномочиями, и людьми простыми.

— Вы договаривались о встрече?

Ого! Не так это, оказывается, просто, попасть на приём к господину Меньшикову. Как там его охарактеризовал дед Иваныч: адвокат и акула бизнеса?

— Ни в коем случае. Но увидеться нам необходимо сегодня.

Твёрдость и уверенность клиента почти всегда благотворно влияют на секретарш.

— Одну минуту, — смягчилась она. Нажав на клавишу селектора, спросила. — Геннадий Александрович, к вам… — она вопросительно посмотрела на меня, и я торопливо подсказал — Белясов Роман Романович. Нет, как раз окно. Да, хорошо, — и уже мне. — Присядьте, пожалуйста. Сейчас Геннадий Александрович закончит с посетителем и вас примет.

Ждать пришлось недолго, минут десять. Из кабинета выкатился шариком какой-то толстяк, на ходу вытирая лоб смятым платком. Вероятно, разговор был серьёзный.

— Проходите, пожалуйста, — это мне.

Я вошёл в кабинет, попытавшись плотнее закрыть за собой дверь. Не вышло, импортный доводчик двери мягко ограничил мои излишние усилия. Доводчик был прав — не надо излишне напрягаться, вредно для дела. Ладно, попробуем.

За стандартным офисным столом сидел мой давний знакомый, Геннадий Александрович Меньшиков, адвокат и акула бизнеса. Тайный агент инопланетной спецслужбы.

Именно сидел за столом. Я достаточно нагляделся на крупных боссов, и могу смело утверждать — редко кто из них в присутствии рядового посетителя сидит за столом, большинство восседает.

— Здравствуйте, Роман Романович. Прошу, присаживайтесь. Слушаю вас внимательно.

Не узнал, что ли?

— Здравствуйте, Геннадий Александрович. Дело вот в чём…

Дальше мой язык отказывался излагать дело. Психоблокада. Меня же предупреждали. Ладно, попробуем сказать иначе.

— Я хотел бы…

Но это я хотел. А язык мой не хотел.

— Мне необходимо…

Да, мне необходимо. А языку моему до лампочки. Доктор Маша к работе относится серьёзно.

Геннадий Александрович внимательно слушал меня. И вдруг меня прошиб пот. А что, если он обладает даром телепатии только со своими, такими же? Дед вроде понимал… но то дед, а тут?

Если так, всё пропало. Я никак не смогу объяснить ему, что мне необходимо, нет, не нужно, и даже не нужно позарез, а именно необходимо видеть её глаза. Ещё хоть раз, а дальше будет видно.

Геннадий Александрович внимательно разглядывал меня, чуть наклонив голову набок. Как интересный экспонат с выставки дураков. Вот сейчас он тепло попрощается со мной и пожелает дальнейших успехов.

Я с мольбой поднял глаза, встретив его чуть насмешливый взгляд. Ну помоги, человек ты или кто?! Я не могу не видеть её, понятно тебе, акула бизнеса?!!

Насмешка в глазах пропала, но глаз он не отвёл.

— А ты не дуришь, Рома?

Я выдержал его взгляд. Раз читает мысли, поймёт.

Теперь он опустил глаза. Задумчиво побарабанил пальцами по столу. Я только сейчас увидел — на безымянном пальце правой руки красовался изящный перстень, с необычным камушком. Или совпадение?

— Выдали в связи с обострением обстановки. Бережёного бог бережёт, — усмехнулся Геннадий, своими словами окончательно признавая меня за своего.

Я чуть расслабился. Раз признал, как-нибудь поможет. Да отвези меня туда, всего и делов! Ты же знаешь дорогу, разве нет?

Взгляд Геннадия опять стал насмешливым.

— Типично русский подход к проблеме. Всех кругом перехитрит умный доктор Айболит. Раз-два, и в дамки!

— А что мешает? — не выдержал я.

Его взгляд вновь стал серьёзным.

— Многое. Во-первых, там не санаторий для душевнобольных. Во-вторых, дорогу я найду без тебя, а с тобой буду кататься долго и зря. Ты не считай их за простачков. И в-третьих…

Он замолчал, вертя в руках карандаш. Я угрюмо спросил:

— Так что же в-третьих?

Он прямо взглянул мне в глаза.

— А в-третьих, Рома, проблему эту тебе придётся решать самому. А не решишь — значит, и нет у тебя такой проблемы.

Я со вздохом поднялся.

— Извини, что побеспокоил.

Он наконец-то немного смутился. Правда, совсем немного.

— Зря обижаешься. Я действительно не могу тебе здесь помочь. И не ищи Хруста — ответ будет тот же. Ты вот что… Дорога на заимку к деду тебе не заказана. Он имеет право и возможность тебе помочь. Если ты его убедишь, конечно. Как звать-то, помнишь?

Я протянул ему руку.

— Спасибо тебе. Нет, правда, спасибо.

Он пожал мне руку, улыбнулся.

— Каких только диких сюжетов не выдумает старушка жизнь. И знаешь что… я всё-таки пожелаю тебе удачи в абсолютно безнадёжном деле.

* * *

— Эй, ребята, как проехать на кордон? Дымов Пётр Иваныч там проживает, или как?

Июльское солнце жарило сквозь ветровое стекло моей старенькой «шестёрки», и слабенький бриз с Селигера не мог облегчить жару. Малышня, по случаю жаркой погоды сидевшая по шею в воде, заинтересованно выбралась на берег и обступила машину со всех сторон.

— Дяденька, это вам надо туда ехать! Нет, туда! А там дальше! Нет, там дальше!

Всё-таки есть ещё люди в русских селеньях. Московские уличные пацаны с ходу запросили бы пять баксов. Или десять, за особо ценную информацию.

— Спасибо, ребята!

Я ехал к деду Иванычу с надеждой. Неужели не поймёт?

Машина въехала в лес, и жара сразу ослабела. Я с жадностью вдыхал запахи летнего леса, прогретого солнцем. Ветки то и дело хлестали по открытому окну, и сорванный берёзовый листок прилип к моим губам. Я поймал норовящий ускользнуть листок языком, разжевал и проглотил, стараясь унять волнение. Всё будет хорошо.

Наконец впереди появились крыши лесного кордона, утопающие в зелени. Я подъехал к воротам, немногим уступающим по размерам воротам того скита (гляди-ка, и петли бронзовые! Богато живёт дед). Забора было не видать, кругом буйно разрослись колючие кусты можжевельника, проросшие крапивой. Я пригляделся — кое-где сквозь зелень проглядывала колючая проволока «егоза». Круто живёт дед.

Ворота были закрыты. Ничего удивительного, у Петра Иваныча Дымова масса хлопот, и сидеть на кордоне ему особо некогда. Ладно, подожду.

Я уселся поудобнее, открыв водительскую дверцу, достал бутерброды с сыром и флягу с водой. Я вдруг отчётливо представил себе, как за столом в сказочном тереме, совсем уже недалеко отсюда, сидят ангелы, уплетая шаньги, запивая молоком из высоких стеклянных бокалов, безмолвно беседуя меж собой. Дед Иваныч щурится, пряча улыбку в густой бороде, и моя Ирочка смешливо фыркает, глядя поверх стакана.

Я будто на проволоку налетел. Моя Ирочка. Когда это она моей стала? Голова перегрелась, не иначе.

Я неторопливо жевал бутерброд, размышляя. Усмехнулся. Моей голове перегрев не грозил. Куда дальше-то сходить с ума — некуда. Сам факт моего появления здесь свидетельствует об этом со всей очевидностью.

Ладно, с дурака какой спрос. Поэтому я могу твёрдо заявить — да, моя Ирочка. Пусть не в физическом смысле. Чего притворяться — она стала частью моей души, значит, меня самого. И даже если наше свидание будет последним (мысли о том, что оно вообще может не состояться, я теперь просто не допускал), она моя.

Тут я заметил, что размышляю о смысле бытия не один. Среди спутанных ветвей блестели фосфорическим блеском внимательные кошачьи глаза. Здоровенный тёмно-серый котяра удобно разместился в зарослях и бесстыдно разглядывал меня. И как он там ходит, там же ещё и «егоза»! Мне стало жутко при одной мысли о том, что можно лезть в такие заросли, но кота это, по всей видимости, не смущало.

— Кис-кис… — глупо, конечно. Котяра только чуть прижмурился, не двинувшись с места.

Второй наблюдатель обнаружился в ветвях мощного кедра неподалёку. В тени сидела крупная серая ворона. Она делала вид, что я её совершенно не интересую, поворачивая голову боком. Очень сильно я её не интересую.

Ладно, не будем отвлекаться. Смотрят и смотрят. Когда же дед Иваныч вернётся? А что, если он там и заночует? У него же тут, похоже, ни коровы, ни козы, вообще никакой живности. Кот не в счёт, его доить-поить не надо.

Я доел бутерброд, отряхнул крошки. Завинтил флягу. Не помру, заночую в машине. Хоть две ночи, хоть три.

* * *

Меня разбудил громкий собачий лай. Я открыл глаза. В боковое стекло, наглухо закрытое для защиты от комаров, царапался Казбек. За ним, заслоняя яркое утреннее солнце, памятником Петру Первому возвышался дед Иваныч, верхом на Чалке.

— Здорово, Рома! Чем, значит, обязаны столь раннему визиту?

Я моргал против света. Непохоже на деда, и слова не его, и интонация не слишком любезна.

— Здравствуй, Пётр Иваныч.

— Здоровее бывали. Ладно, излагаю вопрос проще. Чего припёрся?

Я усмехнулся. Простейший психологический приём. Если обижусь — значит, праздный турист, решивший возобновить приятное знакомство. Человек с серьёзными намерениями обижаться не станет.

Дед Иваныч кашлянул.

— Ладно, разберёмся. Давай загоняй свою колымагу во двор.

* * *

Мы сидели на чисто прибранной веранде, пили чай. Казбек дисциплинированно лежал рядом с хозяином, по обыкновению высунув язык.

Всё-таки разговаривать с умным человеком одно удовольствие, а с телепатом так даже два. Я вкратце изложил деду свою беду, стараясь поначалу выглядеть достойно, но голос предательски дрожал, да и дед видел мои мысли насквозь, и я махнул рукой — бог с ним, с достойным видом. Я вкратце пересказал ему свой визит к Геннадию. Ну, что скажешь, дед?

Дед Иваныч молчал долго, сопел. Потом пошёл куда-то, вернулся с кисетом и трубкой. Я наблюдал за ним с долей удивления — мне-то показалось, что он не курит.

Дед долго, ожесточённо набивал трубку. Чиркнул спичкой, затянулся и закашлялся. Бросил трубку на стол.

— Ясное дело, не курю, почитай, с войны. Да тут и лошадь закурит. Слушай, Рома, у меня такое впечатление сделалось, что это тебя тогда машиной долбануло, с отягчающими последствиями. Ты в шахматы, часом, не играешь?

— Играю маленько. При чём тут? — я растерялся.

— А при том, что раз играешь, должон уметь просчитывать ходы хоть на чуть вперёд. Ну как ты себе это всё представляешь?

— Я не знаю. Я должен её увидеть.

— Ну увидел, а дальше? Про здоровье спросишь, про погоду? Или в кино пригласишь, а не то в ресторан?

— Я не знаю, Иваныч. Я должен её увидеть.

Дед снова схватил трубку, досадливо бросил. Шумно глотнул остывший чай.

— Эк тебя угораздило, парень. Но я таки повторяю вопрос — что дальше? После того, как о здоровье спросишь да в глазищи её разок поглядишь — что потом?

Я попытался улыбнуться и не смог.

— Я не знаю, Иваныч. Но могу предположить, что потом мне надо будет увидеть её ещё раз. И ещё. И так до смерти. Я буду с ней рядом, Иваныч, хоть как.

— Та-ак, ещё гуще. У Уэфа с Машей, значит, намерен просить руки ихней дочери. Не в загс ли вести собрался? Ладно удумал — она, значит, вся в белом, и крылья за спиной, заместо фаты. И ты во фраке — жених хоть куда! А потом она тебе, значит, штаны утюжит да яичницу жарит, а ты телевизор глядишь!

Теперь дед был просто страшен. Наверное, таким его видели лишь эсэсовцы-каратели перед своей смертью.

— Ну а об остальном-прочем и помыслить невозможно. Может, ты и не дорос своим умом, что хоть у нас, хоть у них вместях живут не только для того, чтобы в глаза смотреть. Дитёв чтобы ростить, и спать вместе, дурья башка!

Я смотрел в угол. В углу стояло дедово ружьё. Хорошая штука, карабин СКС.

Может, это выход?

Я прямо посмотрел деду в глаза. Казбек зарычал.

— Застрели меня, Иваныч. Или я должен быть с ней.

Дед дышал тяжело, со свистом, придерживая глухо рычащего Казбека за шкирку. Ошейника не было.

— Ты напомни мне, как это называется? Не знаешь?

— Педофилия? — я криво улыбнулся.

— Да нет, легко отделаться хочешь, парень. Кажись, зоофилия, ежели учесть, что роду она не человечьего.

Он помолчал, постепенно успокаиваясь, и Казбек, почувствовав это, затих.

— Я уже молчу о том, что она сюда, значит, не на каникулы к папе-маме прибыла. У неё работа, понимаешь? Они, вот эти шестеро, да их товарищи, наш род спасают. Человечество, понял ты или нет? Горсть их всего на Земле-то, и такую ношу тянут!

Дед ещё помолчал.

— Эх, и зачем тогда вам память-то оставили. Добрые они, понимаешь, и Маша с Иркой в особицу. Сидел бы ты сейчас с удочкой, на поплавок глядел — и нет проблем, как Колька-Хруст говорит.

Он окончательно успокоился.

— Ладно, помогу чем смогу. Отведу тебя завтра, Маше разъясним ситуацию, она поможет. Сотрёт тебе ненужное, вправит мозги, значит.

Последнюю фразу дед произнёс с явным сомнением. Я усмехнулся.

— Добрый ты, Иваныч, спасибо тебе. Только я не дам убить свою любовь — это ты понимаешь? Там как сложится, а это моё. И не ори на меня зря, я ни в чём не виноват.

Но дед уже улыбался в свою бороду.

— Ладно, не виноват и не виноват. Твоя правда. Но только и Ирка не виновата, что ты ей на пути, значит, попался, такой олух.

— Я только увижу её, а там как она скажет, так и будет. Не захочет меня видеть — что же, так тому и быть.

Дед Иваныч рассмеялся, хлопнул себя по коленям обеими руками.

— Олух и есть. Ты когда-нибудь пробовал пройти мимо бездомного котёнка, коли он за тобой бежит и мяучит? А она, Ирка-то, доброты безмерной, не чета нам, да и ты не котёнок всё же, а человек разумный, по крайности, был недавно. Сможет ли она смотреть, как человек из-за неё засыхает на корню?

Дед одним глотком допил холодный чай.

— Измучаешь ты её, Рома, зазря измучаешь. И тебе легче не станет. Езжай-ка домой, очень тебя прошу.

Я смотрел ему в лицо.

— Ты очень любишь её, Иваныч?

Наконец-то он растерянно заморгал глазами.

— И несчастной её не делаешь, правда? Почему же ты думаешь, что это сделаю я?

Дед подумал секунд пять, и из него будто выпустили воздух.

— Понял я, к чему клонишь. Останусь, дескать, на базе, буду помогать по хозяйству, ватрушки стряпать или ещё там чего. И каждый день буду глядеть в прекрасные Иркины глаза. Не так?

Я рассмеялся, и удивился сам, что могу.

— Ты сильно упрощаешь, Иваныч.

— Нет, Рома, это ты сильно упрощаешь. Кухонный мужик им не нужен, а уж Ирке тем более. И не путай меня, старого, с собой. Бывает любовь и любовь. Ты же тут на роли Ромео, значит, а ей роль Джульетты отвёл. Чем там кончилось, помнишь?

Вон как заговорил дед. Высокий стиль.

— Мудрый ты, дед. Тогда скажи, что делать.

— Сказал уже. Оставь ты её, Христа ради, не мучай!

Я молчал. Чего зря болтает? Взял бы карабин, да и дело с концом.

— Ладно, вижу, не убедил я тебя. Но так как Ирка мне заместо внучки, то и участвовать в твоей затее я не намерен, значит. Жаль мне тебя, да ведь ты всё одно человек пропащий, так хоть Ирку за собой не утянешь. Уезжай.

* * *

Машину трясло на колдобинах. «Шестёрка» — не УАЗ, и я не такой «профи», как Эдик. И вытолкнуть меня в случае чего будет некому.

Ещё позавчера я покинул гостеприимного Иваныча. Бензина у меня было хоть залейся — четыре двухведёрные канистры, плюс полный бак. Будто знал, залился в Осташкове.

Второй день я мотаюсь по здешним просёлкам, ищу поваленное дерево. Правда, если верить деду Иванычу, это даже не полдела, от силы четверть. Но надо же с чего-то начинать.

К исходу второго дня я вдруг осознал, что не узнаю мест, где проезжал недавно. Точнее, не запоминаю дороги. Психоблокада, а выражаясь по-простому, заклятье, действовало безупречно.

Я остановился, задумался. Дело становилось всё сложнее.

Ладно, попробуем иначе. Я открыл багажник. Точно. Вот он, моток ярко-красной ленты. Большой моток. Должно хватить.

Я отрезал короткий отрезок, подошёл к придорожному дереву и аккуратно привязал ленточку, так, чтобы была на виду.

* * *

К исходу второй недели ленточки были развешаны по всему окрестному лесу. За это время я трижды мотался в Москву — снял деньги со счёта, закупил провизии, взял спальник и кое-какие туристские принадлежности. Да, ещё бритву «Браун», на батарейках, и шнур к ней, приспособленный к гнезду прикуривателя. Я имел представление, во что превращается человек в лесу, и не мог допустить, чтобы моя Ирочка увидела перед собой лесного зверя, нет, хуже — вонючего бомжа. Поэтому я каждое утро аккуратно брился, менял бельё и совершал омовения в Селигере, точно индус, хотя вода постепенно становилась всё холоднее — начался август.

Лента подходила к концу, а результат был нулевой. Может, придумать что ещё?

Я резко затормозил. Дорогу преграждало здоровенное поваленное дерево.

Радости не было, лишь твёрдая уверенность — иначе и быть не могло.

Я оставил машину на дороге, достал из багажника рюкзак. Начал складывать консервы, спальник, надувной матрас, фонарь. Да, чуть не забыл красную ленту…

Как тогда дед сказал — «можно пешком попробовать, ежели ума негусто»? Вот я и попробую.

* * *

— Растёшь над собой, парень!

Дед Иваныч стоял надо мной, смотрел, как я выбираюсь из спальника, рядом жарко дышал верный Казбек. Я не стал отвечать. Не хочешь помочь, так хоть не мешай, и за это спасибо.

— Я к тому, что Тезей — слыхал о таком? — ну вот, покуда по Лабиринту шастал, нитки сплошняком клал. А ты, как человек продвинутый, современный, стало быть, это дело рационализировал. Большая экономия получается.

Зря смеёшься, дед. Грешно смеяться над больным.

Дед смущённо крякнул. Уловил мысль.

— Ладно, Рома, извини. Только кончай красные тряпки по всему лесу развешивать. Этак ты мне волков приучишь, потом сладу с ними не будет.

Я молчал. Что мне до волков?

— Знает она о твоих изысканиях, Рома. Хотел я утаить, каюсь, впервые в жизни совершил служебное преступление, значит. Да разве от них что утаишь? Хоть как старайся, мысли в голове не задавишь.

Я молча сооружал костёр. Некогда мне, дед, неужели не видишь?

Дед снова крякнул.

— Ты вот что, Рома, айда ко мне. Придёт она.

Я медленно сел, опустил руки.

— Когда? — голос хриплый, дрожащий.

— Да хоть сегодня. Как раз дежурство её.

— В сторожку твою?

— Да куда хочешь. Можно и в сторожку, я мешать не буду, уйду. Насмотришься в её глазищи. Может, и все точки расставите, хоть и не верю я.

Я вдруг рассмеялся.

— Послушай, ведь она сегодня дежурит, значит, будет делать обход, или облёт, или что там? Так чего проще, я рядом с базой, в двух шагах. Не пойду я, дед, здесь останусь.

— Ну, как знаешь. Чем гостью угощать-то будешь?

Я молча поднял глаза. Дед снова крякнул.

— Ладно, дело твоё.

* * *

Костёр горел, чуть потрескивая. Косые солнечные лучи прочерчивали лесной сумрак, и плывущий меж деревьев дым принимал причудливые очертания — слоился, струился и закручивался маленькими вихрями. На землю спускался тихий вечер.

Где-то в ветвях, почти над головой, захлопала крыльями птица. Я заозирался — крупная птица, глухарь, что ли?

Мощный порыв ветра чуть не загасил огонь, поднял клуб золы, и я закашлялся. Поднял глаза. На крохотной полянке, где я обосновался, в двух шагах дрожало зыбкое марево. Секунда — и воздух словно вскипел, запузырился. Вот и она.

Ирочка стояла, наклонив голову набок, и внимательно, чуть виновато смотрела на меня, теребя на шее хрустальные бусы, свой маскирующий прибор. Я шагнул к ней прямо через костёр, даже не заметил. Как тогда, бухнулся на колени.

— Вот и ты. Ты сказала — до свидания. Я пришёл.

Сияние глаз, в упор.

— Здравствуй, Рома. Не говори ничего. Давай сядем.

Мы сели — я на остатки мелкого хвороста, она на мой спальник. Ирочка села по-турецки, потом перехватила мой взгляд. Усмехнулась, села по-другому, подтянув длинные ноги и обхватив колени руками. Крылья развернулись, прикрыли её будто плащом.

— Это я виновата. Ведь я тогда уже почувствовала, за столом. Надо было мне тихо исчезнуть, пока процесс не стал необратим, как говорит мама.

Верно. Похоже, процесс необратим. Да только где тут вина, и чья? Да спасибо тебе за то, что я узнал любовь.

Глаза в глаза. И нет сил оторваться, Да и желания такого нет. Я наркоман, и ты мой наркотик.

— И что дальше, Рома?

Да, конечно. Дед прав, не в ресторан же её вести.

Она коротко рассмеялась, уловив мысль.

— Я не люблю вида расчленённых трупов животных. Тем более пьяных людей.

Я беспомощно молчал. До сих пор передо мной стояла конкретная задача — найти её. Дальше покажет бой. Что покажет?

Она тряхнула золотистыми кудряшками, прикусила губку.

— Ладно, беру командование на себя. Тут у меня остались кое-какие дела, а потом я до утра совершенно свободна. Ты не уходи, я скоро.

Я хлопал глазами. Она что, хочет заночевать со мной у костра, в лесу?

— А что такое? Сейчас лето, ты одет достаточно тепло, а мне одежда и не нужна. Плюс костёр. Посидим. Нам обоим надо про себя кое-что понять, Рома.

Она поднялась, легко ступая, вышла на край поляны. Я любовался ей.

Она метнула мне смеющийся взгляд.

— Рома, Рома. Что же ты такую полянку выбрал маленькую? Взлетать вертикально знаешь, как трудно!

Огромные крылья развернулись, переливаясь на солнце. Сейчас запузырится, закипит воздух, и она исчезнет. Только летнее марево останется, да и то на миг.

Ирочка медленно, плавно подняла руки над головой. Огромные крылья с силой взмахнули, подымая маленький ураган. Она подпрыгнула и с шумом унеслась вверх, точно взлетела радуга. Первый раз я увидел взлёт без маскировки. Понятно — хотела доставить мне маленькое удовольствие.

В груди было тепло и щекотно.

* * *

— Ну вот и я. Продолжаем разговор?

Как она возникла тут, я и не заметил. Ни звука, ни ветерка. Выходит, и так она может. Как там — телепортация, вроде?

Она смеётся.

— Слишком роскошно было бы, Рома. Всё проще. Я села там, — она махнула рукой, — а то тут у тебя места мало. Ещё в костёр угодишь.

Я старался держаться как можно естественней.

— Ну что, включила своих дендроидов? — гляди-ка, и с голосом справился.

— Их и не выключали. Я смену сдавала.

— А они меня не порвут?

— Не бойся, я не дам тебя в обиду.

Она села на расстеленный спальник, ловко подвернула ногу.

— Не люблю ходить пешком, по лесу особенно. Глянь, ногу занозила, пока к тебе добиралась.

Она протянула ногу мне так бесподобно-доверчиво, что у меня ёкнуло сердце. Нет, нечеловеческий жест, люди так не могут. Я взял её узкую ступню, горячую, с длинными, нечеловеческими пальцами.

— Вот, между пальцами, — она пошевелила пальцами ноги.

Я наклонился ближе. Между большим, чуть оттопыренным пальцем, и указательным (интересно, а есть ли на ногах указательный палец?) торчала небольшая заноза. Я осторожно вынул её — хорошо, что отросли ногти — и хотел уже отпустить ногу. Но пальцы ступни вдруг плотно схватили меня за запястье. Я непроизвольно дёрнулся — рука сидела мёртво, как в колодке. Нога плавным, нечеловеческим движением повела мою руку вниз, выворачивая на излом.

Я посмотрел на Ирочку. Лазурные глаза смотрели напряжённо, серьёзно. Глупенькая моя. Любимая.

— И этим ты хотела меня отпугнуть?

Она шумно вздохнула, выпустила мою руку.

— Сдаюсь. Глупо, конечно. Да, я думала тебя напугать. Обычно люди боятся всего нечеловеческого.

Я сел рядом с ней.

— Я не испугаюсь тебя, не надейся. Даже если вдруг ты покажешь мне клыки.

— Вот клыков нету. Ты расстроен?

— Ужасно.

Я встретил её смеющийся взгляд. Всё напряжение последних недель вдруг прорвалось, и я захохотал. Мы смеялись, как чокнутые, валясь друг на друга, пока не перехватило дыхание и не закололо в боку.

* * *

— Будем смотреть правде в глаза. Мы действительно чокнутые, как ты помыслил, и отрицать это глупо. Сумасшествие заразно, и ты меня заразил, бестолковый.

Сумасшедший смех будто снёс разделявшую нас невидимую стенку, и мы сидели у костра, тесно прижавшись друг к другу. Я обнаружил вдруг, что моя рука лежит на плече Ирочки, вернее, на верхнем суставе крыла. И когда успел? Очевидно, Ирочке так было неудобно, и она совершенно естественно взяла мою руку и переложила себе на настоящее плечо. Я никогда ещё не был так счастлив.

Однако и чокнутым надо жить дальше. Как? Нет, не сейчас. Завтра.

— Расскажи мне о себе, — попросил я.

Она полуобернулась ко мне. Сияющие глаза оказались рядом, и я снова потянулся туда, в эту бездну. Долгий, тягучий поцелуй. Чуть не до крови. Как ей это удаётся? Ведь у неё такие маленькие губки!

Она смешливо фыркает, читая мои мысли.

— Я кровожадная. Ладно, что бы ты хотел узнать? Думай, я отвечу.

Она поудобнее разместила мою руку на своём левом плече (сидела слева от меня), и вдруг на мою спину бесшумно легло её правое крыло, накрыло, как плащом. Господи, хорошо-то как!

Она смеётся.

— Тебя действительно невозможно ничем напугать. Так хоть удивился бы!

— Я не могу. Я же знаю тебя тысячу лет. Так было всегда, чему удивляться?

Она смотрит мне в глаза. Я тону в этом сиянии.

— Знаешь, и у нас никто не живёт тысячу лет. Но мне кажется то же. Ты был всегда.

* * *

Костёр горел неярко, выбрасывая немногочисленные робкие искры, тут же гаснувшие. Я экономил дрова — до утра далеко, а сама мысль о том, чтобы оставить Ирочку и заняться сбором хвороста, казалась мне невыносимой. Да лучше сидеть в темноте!

— … Я последняя. А до меня была моя сестра Иуна — так тебе понятней. Это до здешней вашей второй мировой войны. Она очень славная, только чересчур любит воспитывать. Она и стала воспитальницей. Да, да, воспитательницей. Ничего ты не понимаешь, там знаешь, какой отбор! А брата родили ещё там, когда папу и маму только готовили к забросу. Семь лет по-вашему, чего время терять?

А меня всегда тянуло на Землю. И к людям я привыкла с раннего детства, когда ещё тут, — она пошевелила крылом, — култышки были. У нас дома фильмов про Землю больше, чем своих. И мама с папой всё время выходили на связь с Землёй, так что деда Иваныча я узнала ещё заочно. Да и у нас дома бывали чаще всё такие же, Иого бывал, Аина с Кио, и другие — многие и сейчас здесь, на Земле, только на других базах.

Так и я заболела Землёй. И людей полюбила. Нет, никогда мне люди безобразными не казались. Тебе же Казбек не кажется безобразным, раз не похож?

Сравнение показалось мне немного обидным. При чём тут Казбек? Он пёс, а я человек. Есть же разница!

Ирочка уловила мою мимолётную мысль, и её глаза опять заискрились от смеха.

— Ты безусловно лучше, успокойся. И даже чуть умнее. Казбек искал бы меня по запаху, а ты додумался до ленточек.

И мы снова валимся от хохота.

Я счастлив. Окончательно и бесповоротно.

* * *

— … А в первый полёт всегда провожают папа и мама. С обеих сторон страхуют. Страшно было! А потом, когда я уже подросла и летала сама, однажды залетела далеко над морем. И чувствую — нисходящий поток, так и жмёт к воде. Я испугалась, и давай маму звать. Ну конечно, телепатией — не голосом же! Главное, спасателей можно было вызвать, а я маму. Мама, я не могу держаться, не могу лететь! И мама сказала мне — успокойся, просто надо лететь быстрее. Я это на всю жизнь запомнила. Если больше не можешь лететь — надо просто лететь быстрее.

У меня давно вертелась в глубине подсознания занудно-школярская мысль: как они летают, при такой комплекции? Тоненькая такая, а где же могучие маховые мышцы?

Она заливисто смеётся, закинув голову. Я смущён — не хотел же спрашивать, сама прочитала.

— Ладно, Рома, открою тебе страшную тайну. Могучие мышцы имеются, только они внутри грудной клетки. Успокойся, и лёгкие есть, хоть и устроены не так, как у людей. И даже сердце. Про детородные органы расспрашивать будешь? Нет? Я тебе так благодарна!

На этот раз смеёмся мы оба.

* * *

— … А это тебе зачем?

Ирочка серьёзна, как никогда. Даже глаза потемнели.

— Ладно, расскажу. Мы не одни работаем на Земле. Те, кого ты назвал маленькими зелёными человечками, тоже работают. Только они не всегда маленькие, и тем более зелёные. В технике биоморфов они ушли дальше нас. Почему? Да потому, что у нас мало кто этим интересуется. Наша цель — счастливые… ну ладно, члены общества. Счастливые, свободные, красивые и добрые. Да, это главное. Кому нужны высокофункциональные монстры? И техника нужна лишь постольку, поскольку. А у них наоборот: цель общества — технологический прогресс, всё остальное неважно.

И здесь они пытаются наводить свои порядки. Нет, они не хотят вашего уничтожения, что ты! Высшая ценность Вселенной — разумная жизнь, это и они понимают. Да только понимают по-своему. Холодный, могучий, беспристрастный разум — вот их идеал. Биороботы? А почему нет, если они будут умнее?

Вот и из человечества они, дай им волю, сделали бы себе полезных деловых партнёров. Использовали бы.

Ты только представь, Рома — мир холодного разума, где никто никого не любит, где даже слова такого «любовь» не знают! Кругом только нужные члены общества, а если точнее — временно нужные. И новых членов общества выращивают в инкубаторах — ни пап, ни мам.

Есть такой закон Элу-Лао, он утверждает, что разумные существа, не любящие своих детей, обречены на деградацию и в итоге гибель. И зелёные человечки, как ты их назвал, этому подтверждение. Как они лелеют и холят свой холодный разум! А результаты так себе. Их цивилизация древнее нашей, а телепортацию толком не освоили, и не смогут, теперь уже ясно. И связь у них барахло, и техника громоздкая. А телепатии вообще нет, оно и понятно — тогда все подлости скрывать будет невозможно. И не развиваются уже многие сотни лет. Только и научились, что выращивать своих чудовищ.

Они же все несчастны, Рома, и считают своё состояние нормальным и хорошим. Благополучие вместо счастья. Но это бы полбеды. Ладно, хочешь быть несчастным — будь им. Но они и других недозрелых стараются направить на свой путь. Да, и людей. И они жестоки и безжалостны. Они всем чужие — и нам, и вам, и друг другу, и каждый сам себе. А сколько трудов наших они загубили!

А папа говорит: по крайней мере, иногда мы с ними работаем в одном направлении. Вот ядерную войну предотвратили же. Этого и им не надо.

Хватит о них. Не хочу. И тебе лишнего наговаривать не хочу, да и права не имею. Этими… существами у нас занимается служба внешней безопасности. Всё, тема закрыта!

Я уже жалел, что затронул эту тему. Чтобы утешить её, осторожно, но крепко обнял. Она медленно оттаивала, в глазах снова заплясали искорки веселья.

— Ладно, любопытство не порок. Давай спать.

Я вздохнул. Как скоро! Увидимся ли мы завтра?

— Нет, Рома, завтра никак, работа. Но ты не расстраивайся. Я до утра здесь буду.

— Чего?

Я в замешательстве хлопал глазами. Я не ослышался? Мы будем спать вместе?

В её глазах бесился смех.

— Ты не очень интересовался моими половыми органами, и это даёт мне некоторую надежду. Скажи, я не буду истерзана диким зверем?

Вот до чего, оказывается, бесстыдными бывают ангелочки. Сроду бы не подумал!

* * *

Костёр угас, и только россыпь углей ещё рдела, точно россыпь сказочных рубинов.

Я лежал на спине и плавился от счастья. На моей груди тихонько посапывала Ирочка, и я боялся пошевелиться.

…Когда стали устраиваться на ночлег, я не знал, как себя вести. Это что же, мы полезем оба в спальный мешок? Или я на матрасе, а она в мешке? Или она хочет спать на голой земле, нагишом?!

Но Ирочка и тут взяла командование в свои руки. Она попросила, чтобы я лёг одетым поверх надувного матраса и спальника, и когда я улёгся, спокойно и естественно расположилась на мне. Крылья слегка распустились, укрыв нас обоих. Сразу стало тепло и уютно.

Я не боялся теперь ничего. На моей груди спало моё любимое существо, единственное во всей Вселенной.

Ирочка вздохнула, повозилась, устраиваясь на мне поудобнее. Тонкая рука обвила меня за шею. Я осторожно обнял её обеими руками, под крыльями. Она не возражала. Какое всё-таки горячее тело. Она не заболела? А какая вообще температура у них в норме? Может, я слишком холодный для неё? А если её комары закусают? Голая же!

Она смешливо фыркнула, уже засыпая.

— Комаров здесь нет — дед постарался. И я не заболела. Нормальная температура по-вашему тридцать семь и пять. И ты завтра легко её достигнешь. Если вздумаешь сползти с матраса. Да спи уже!

* * *

Солнечный свет проникал прямо в голову, собираясь в мозгу в упругий, тёплый, пушистый шар. Под веками плавали размытые цветные пятна — красные, зелёные, жёлтые, они сходились и переплетались. И наплывал со всех сторон мягкий, настойчивый шёпот.

— Откройся…

Кто это? Почему?

— Откройся… ты можешь…

Тёплый шар медленно, осторожно перекатывался в голове.

— Откройся… пора…

Взрыв в голове! Я разом проснулся.

Ирочка полулежала на мне, как на диване, зажав мою голову твёрдыми ладошками, и смотрела мне прямо в глаза. Лицо блестело от пота, нижняя губка закушена, и бровки были выгнуты. Её била мелкая, нервная дрожь. А глаза прожигали насквозь неистовым сиянием.

«Отвечай! Ты слышишь!»

— Что отвечать? — тупо спросил я. И только тут понял, что она не произнесла ни слова.

Бровки расслабились, и она в изнеможении упала на меня.

— Получилось…

Ирочка вдруг вскочила и закружилась, крылья развернулись и подняли настоящий вихрь.

— Я сумела! Сама! И ты смог! Сам!

Я спросонья ошалело озирался. Рассвет еле пробирался сквозь верхушки деревьев, и в лесу плавал густой туман, заполняя маленькую поляну, как стакан молоком. Откуда же такой свет?

Понимание пришло разом. Это что, я теперь телепат? Мысли могу читать?

В мозгу внезапно возник образ дедули, прислонившего к оттопыренному уху ладонь: «Ась?».

— Вот ты какой ещё телепат. Но начало есть. Дальше мама поможет. Теперь уже не откажет.

* * *

— Ты как хочешь, а я полетела купаться!

Я беспомощно смотрел на неё.

— Я не умею летать.

Она состроила презрительную гримаску:

— С кем я связалась! Даже летать не умеет. Где твои крылья, ну?

Я засмеялся. Меня она не могла обидеть, даже откусив мне ухо.

Она прыснула, уловив.

— Тут до воды с километр всего. Догонишь — будем купаться вместе. Бегать ты умеешь?

Бегать я умел. А если бы даже не умел, научился бы ради такого случая. Но была одна проблема.

— Понимаешь, если я отсюда уйду, то полянку эту не найду потом. Ты же знаешь, психоблокада. Мама твоя постаралась.

Она смотрит весело.

— Была вчера. А нынче кончилась твоя блокада. Ты теперь вольный человек. Мы сломали барьер, понимаешь?

Это было здорово.

— Жду тебя на берегу!

* * *

Вода была бодрящей, и после бега меня пробрали мурашки. Я выскочил на берег, приплясывая, начал натягивать рубашку.

Туман стоял над водой ещё гуще, чем в лесу. Ирочка, плескавшаяся в десяти метрах, была невидима без всякой маскировки. До меня доносился лишь плеск и хлопанье крыльев.

Она выскочила из тумана рядом со мной, шумно захлопала крыльями, стряхивая воду. Крылья сложились за спиной, и она запрыгала на одной ноге, наклонив голову, вытряхивая воду из уха.

— Всё-таки вода слишком тёплая.

Я любовался ей. Моя. Моё. В голове возник образ лебедя, плещущегося в озере.

Ирочка фыркнула, и образ лебедя сменился котом, осторожно трогающим лапой воду. Ответ понятен.

Я тоже запрыгал на одной ноге, стараясь натянуть плавки — я их снял перед купанием, неприятно потом ходить в мокром. Странно, мелькнула мимолётная мысль, ведь я должен её стесняться, а ничуть не стесняюсь. Как отражения в зеркале.

«Ничего странного, ведь мы знакомы тысячу лет, и ты привык ко мне» — пришла мысль извне. Её мысль. Да, это правда.

Ирочка рассматривала меня спокойно и внимательно.

— Интересно, вся кожа у тебя безволосая, ну так, рудиментарный покров кое-где, а где не надо — мех.

— Ты обратила внимание на мои половые органы. Это даёт мне некоторую надежду.

Она фыркнула и заявила моим голосом:

— Вот до чего, оказывается, бесстыдными бывают люди. Сроду бы не подумала!

И мы снова хохочем.

* * *

— Я есть хочу вообще-то!

Я как-то совсем забыл, что ангелы тоже должны есть. Живые же. А где-то в глубине проскользнуло нелепое: «ангелы святым духом питаются».

Ирочка опять фыркнула.

— Ни разу не ела святого духа.

Она уже вовсю шуровала в рюкзаке, вытаскивая на свет мои припасы, раскладывала на земле.

— Слушай, ты же хищник! Закоренелый хищник!

Да, действительно. Одна тушёнка. Впрочем, есть банка шпротов. Не пойдёт?

— Нет, не пойдёт. Ага, есть!

Она извлекла пару банок сгущёнки и банку оливок. Про них-то я и забыл.

Я вздохнул, взял котелок и пошёл за водой — чай вскипятить. Вода тут рядом, в полусотне шагов из земли пробивался крохотный родничок. Я и поляну-то вчера эту выбрал из-за источника.

Когда я вернулся, Ирочка уже разложила припасы на две кучки.

— Так, это мне, — она подвинула к себе две банки сгущёнки, банку оливок, начатую пачку галетного печенья, засохшую корку хлеба и приличный кусок сыра. — Остальное хищному зверю.

Я хмыкнул и начал сооружать костёр. Надо же, туман ночью какой был — береста отсырела, и зажигалкой не подпалишь.

Ирочка мельком взглянула, и костёр вдруг разом вспыхнул. Я отпрянул. Колдунья и колдунья.

Она засмеялась, показав мне перстень.

— Всё гораздо проще, Рома.

* * *

Мы завтракали молча. Аппетит был зверский. Я орудовал ножом, выскребая из банки тушёнку — ложку отдал гостье. Вторая банка, уже пустая, валялась рядом.

Ирочка не отставала от меня, энергично работая ложкой. Взглянула на меня, фыркнула. В моём мозгу тут же всплыл образ кота, поедающего мышь. Я даже почувствовал, как изо рта у меня торчат задние лапы и хвост этой мыши, и её вкус во рту. Я поперхнулся, закашлялся. Зачем мне такая телепатия?

— Хоть бы корку хлеба уступила!

— Хлеб — травоядным. Мне и так немного досталось.

Я с сомнением посмотрел на её долю. Не так уж мало для её роста.

— Ты не забывай, я же летучая. Знаешь, сколько надо калорий!

Перехватив мой взгляд, Ирочка засмеялась.

— Ладно, держи свою корку. Не такой уж ты хищный, как кажешься.

Она приканчивала сгущёнку, облизываясь. Вылитая школьница-третьеклассница.

— На курсах подготовки нас учили есть всякую гадость, вплоть до мяса. А так мы трупов не едим, и рыбьих тоже. Ни сырых, ни варёных. Наши предки питались плодами деревьев, орехами всякими. Ну и насекомых ели, правда, и ещё птичьи яйца.

В моём мозгу возник образ глазастого крылатого существа, покрытого мехом. Только лицо было голым. Существо сидело на толстом суку дерева и смачно чавкало, поедая какой-то плод.

Ирочка вздохнула, отложила пустую банку. Облизала ложку.

— Неохота возвращаться домой. Ох мне и будет! Мама уже передала мысль, — она поёжилась, — а папа молчит пока. Не хочет портить мне свидания. Хорошо, что он сейчас не дома.

Меня охватило тоскливое чувство близкого расставания.

Её глаза стали грустно-виноватыми.

«Я ведь сперва отшить хотела тебя, Рома. Правильно сказала?»

«Нет, неправильно. Меня нельзя отшить»

«Я поняла. Почти сразу поняла. Когда ты не испугался»

«Это когда ты меня ногой схватила за руку?»

«Ну да. А потом я поняла, что и не хочу»

«Это когда я спросил про клыки?»

Она улыбнулась.

«Точно»

Она вдруг шагнула ко мне, прижалась. Я судорожно схватил её голову, прижимая к груди.

«Мы теперь не расстанемся, Рома. Я ещё не знаю, как это будет, но будет»

Она подняла глаза, сияющие теперь нестерпимым светом.

— Ладно, долгие проводы — лишние слёзы.

— Ещё пять минут…

— Пять минут мне мало, Рома. Я хочу всю жизнь.

Она мягко высвободилась из моих рук.

— Значит, так. По лесу ты больше не броди, езжай в Москву. Ты теперь должен меня слышать, правда, я не знаю, как далеко. Я тут сама, как это — а, разрулю. Правильно сказала? Коля-Хруст научил.

Я почувствовал ревность к Коле-Хрусту. Рэкет. И вообще, чему ребёнка учит!

Она опять смеётся.

— Это ты зря. Он очень хороший, но к нашей с тобой истории отношения не имеет. Да если хочешь знать, таких случаев, может, два-три за всю историю вашей Земли и было. Ну четыре, я точно не знаю.

Моё сердце взорвалось. Так, значит, возможно?!!

Её глаза печальны.

— Только все они кончились плохо, Рома.

Сердце ухнуло в ледяную пропасть. Так, значит. Я стиснул зубы. Ничего, мы ещё посмотрим. Всё равно, она моя!..

Она смотрит мягко, нежно. Такого взгляда я у неё ещё не видел.

— Я знала, ты не испугаешься.

Спохватилась, вздрогнула. На лице промелькнул ряд неуловимых, быстро сменяющихся выражений. Понятно, вызывают.

— Ты прав, Рома. Всё, ни одной минуты. Ты вот что, купи себе сотовый телефон, телепат ты пока тот ещё. И носи с собой всегда. Хоть какая-то связь.

— Какой купить?

— Да всё равно, лишь бы работал. Я тебя найду, скоро. До свидания!

Она отходит к краю поляны. Смотрит вверх, вздыхает.

— Ну как тут взлетать, из колодца такого? А я ещё и наелась!

Широко распахиваются крылья, по ним пробегает волна света. Изображение кипит, пузырится. Вот уже только марево на месте Ирочки. Вихрь задувает и так еле живой костёр. Всё.

И тут я вспомнил: она же хотела найти гнездо кукушки. А я даже не спросил.

Бесплотный голос в голове: «Ищем».

Работает, значит, телепатия. Далеко ли?

* * *

Я весело бежал по узкой лесной дороге, на ходу отмахиваясь от веток, вылезающих на проезжую часть. Бежать с рюкзаком за спиной — нелёгкое дело, но радость, распиравшая меня, требовала выхода.

А, вот и знаменитая лужа-ловушка, как там — «с управляемым грунтом»? Надо же, не пересыхает, хотя дождя нет уже недели три. Тонкая работа. Только меня ты не поймаешь, хитрая лужа, я хитрее!

Меня разбирает озорство. Я беру длинную палку, осторожно сую в воду. Под тонким слоем воды чувствуется вязкая грязь. Палка с усилием входит в неё, но и выходит без особых проблем. Не такая уж ты хитрая. Сейчас обойду тебя, и привет.

Я осторожно трогаю лужу ногой, совсем как в детстве. Грязь под слоем воды чуть раздаётся, но назад кроссовка не идёт. Странно, палка без проблем, а тут…

Я ещё сильнее тяну ногу — бесполезно. Та-ак, влип. Глупо-то как!

Кроссовку между тем явственно засасывает, несмотря на мои отчаянные потуги её вытащить. Э, да так и ногу засосёт. Ну-ка!

Я торопливо срываю липучку и вытаскиваю ногу. Кроссовка медленно уползает в жижу, чавкнув на прощание. И запасной пары в машине нет. Нет, Ирочка переоценила мои умственные способности. Я явно глупее Казбека — пёс в эту лужу не полез бы.

Подобрав найденную палку, я начинаю осторожно обходить ловушку, по широкой дуге. Это не так просто, лес тут густой, стволы деревьев чуть не срослись, да ещё густой валежник. Носок стремительно приходит в негодность, и вот уже пальцы торчат наружу.

Наконец я выбираюсь на дорогу. Становится легче, и я тут же забываю о досадной мелочи. Бодро ковыляю по дороге, и сердце поёт. Она моя! Вот вам! И что там было, я знать не желаю. Наш случай будет первым счастливым!

Вот и бревно-шлагбаум. Я фамильярно хлопаю его по шершавому боку. До скорого свидания, приятель!

Теперь, когда заклятье не действует, найти дорогу — раз плюнуть, я помню её наизусть. Подумать только, да я тут кружил раз сто, пока искал путь к моей Ирочке!

Постой, где же машина? Я озирался кругом. Вот тут была!

М-да. Банальный угон. Собственно, почему я вдруг решил, что тут, в глухом лесу, машина в безопасности, как на охраняемой стоянке? Дорога есть, значит, и люди ходят.

Однако даже этот довольно-таки несчастный случай не испортил мне настроения. Конечно, это не китайская кроссовка, ну и что с того? Да и хрен с ней, пусть подавятся! Ирочка моя, моя! И забирайте всё остальное!

Однако, надо как-то выбираться. Лапоть попробовать сплести, что ли?

— Ира, Ир… — неожиданно для себя самого позвал я вслух.

«Ау! Что случилось?» — раздался в голове безликий голос.

«Тут история дурацкая. Машину мою угнали. И башмак я утопил в вашей луже»

Шелестящий, бесплотный смех. Значит, и смех передаётся…

«С кем обычно приключаются дурацкие истории?»

«Да я и не отрицаю. Но выбираться мне как-то надо?»

«Сиди и не двигайся. Думаю, мне удастся тебя спасти. Какой твой размер?»

«Размер сорок два»

«Ждите ответа»

В моём мозгу всплывает картина — кот, залезший в валенок, только хвост торчит, безуспешно пытается выбраться. Смешно.

* * *

Я сидел уже добрых полтора часа. Конечно, я человек терпеливый, но уж больно комары тут кусачие. Очевидно, власть деда Иваныча на здешних комаров уже не распространялась.

Помощь пришла в неожиданной форме. Раздался шум мотора, и на лесной дороге появилась малиновая «шестёрка». Точно, моя машина!

Дверца открылась, и с водительского места выбрался дед Иваныч.

— Карета подана, значит. Прошу!

Понятно. Вот кто угонщик, оказывается.

— Да, пришлось передвинуть твою колымагу, тут ей не место. И проход загораживала, и угнать тоже могли. У нас хоть и глушь, а народ портится помалу.

Я направился к водительской двери, но дед и не подумал уступить мне место.

— Давай садись справа. Обратно едем. Поступила просьба и указание — доставить тебя на базу.

Чья просьба? Чьё указание?

Дед смотрит мне в лицо, явно пытаясь передать какую-то мысль. Но в голове лишь неясное шуршание. Он шумно вздохнул.

— Ну правильно. Потому и едем. Телепат ты, значит, недоделанный, и надо тебя доделывать, раз уж так вышло.

Я больше не спрашиваю ни о чём. Сажусь, где велят. Поехали, телепат доделанный!

Дед утробно урчит.

— Обижается ещё. Да, парень, натворил ты делов! Объясняю, чтоб по порядку. Ирка тебя пробудила, значит, да только ты ведь кроме неё пока никого не слышишь. Да и ещё её-то далеко не слышишь. Так Маша тебя сделает полноценным, чтобы, значит, слышал и понимал всё. Это указание, значит, от Маши. А есть и просьба, от твоей Ирочки…

Да, от моей Ирочки. Так-то, дед.

Дед сопит, пыхтит.

— Нет, надо было-таки застрелить тебя, Рома, и самому мне потом застрелиться. Взял бы грех на душу, да с покойника какой спрос? Погубишь ты её теперь.

Нет! Теперь мы как раз будем жить, долго и счастливо. И если бы ты пристрелил меня тогда, ты сделал бы её несчастной.

Дед думает долго.

— Может, ты и прав.

* * *

Машина поворачивает в проход. Бревно со скрежетом взлетает — путь открыт. Мы едем назад, и я ещё раз увижу мою Ирочку. Славно получилось!

— Нет, Рома, не увидишь. Хитрющая девка. Улизнула на задание, значит, чтобы переждать, покуда первая волна пройдёт. И при этом с матерью договориться успела, насчёт тебя, олуха. И меня попросила — уж ты не дай пропасть моему Роме, значит, штиблеты ему одолжи. Возьми в бардачке, кстати…

Моему Роме. Внутри у меня горит, как от неразведённого спирта.

Мы проезжаем по знаменитой луже, как по мокрому асфальту.

— Ты чего сюда-то полез?

— Сдуру, дед. Любопытно стало, как работает.

— Вот засосало бы тебя по пояс, и стоял бы дурак дураком, покуда не вытащили.

Я только сейчас обратил внимание: замок зажигания вырван, и блокировка руля сломана. Молодец, дед…

— Да не учён я угонам. Как сумел, извиняй. Не мелочись.

Да, мне теперь не до мелочей.

А под колёсами уже колдовская дорога, покрытая плотной густой травой, как английский газон. Да, сейчас мне предстоит беседа с… будущей тёщей, ага. Я поёжился.

Дед ухмыляется в бороду.

— Правильно боишься, Рома. Добрая-то она добрая, а всё-таки межпланетный агент. Она в сорок втором восьмерых эсэсов уложила и предателя одного, да в сорок девятом трёх энкаведистов с осведомителем. Это только что я знаю.

Ну ни хрена себе!

Дед утробно смеётся.

— На неё теперь вся моя надежда, значит, что с Иркой-то ничего худого не случиться. С такой тёщей не забалуешь.

Перед нами бесшумно распахиваются почерневшие ворота на бронзовых петлях, и дед, не останавливаясь, въезжает во двор.

— Ну давай, Рома. Ни пуха тебе. Насчёт останков своих не беспокойся, захороним в лучшем виде.

* * *

— Здравствуй, Роман. Присаживайся.

— Здравствуйте…

Впервые я видел одетого ангела. Доктор Маша была одета в тёмно-зелёную одежду, напоминающую комбинезон. Причём крылья были одеты в какие-то полупрозрачные чехлы, что-то вроде тончайшей кисеи. На голове шапочка, на руках перчатки.

Она стянула перчатки, потом шапочку, тряхнула золотистыми кудрявыми волосами — кудряшки рассыпались. Девчонка-малолетка, и это в сто с лишним лет. И невозможно представить, что это мать моей Ирочки, инопланетный агент с довоенным стажем.

— Я хотела бы понять кое-что. Для начала посмотри мне в глаза.

Да, дед не врал. Одного взгляда в эти глаза было достаточно, чтобы развеять всякие сомнения — восемь эсэсовцев для неё далеко не предел.

Но я твёрдо выдержал её взгляд. Делайте со мной что хотите, но я не могу жить без неё. Без вашей дочери Ирочки. В чём моя вина? Ну убейте меня, если уверены, что моей Ирочке — у неё дрогнули веки — да, моей! Если ей будет лучше. Только ведь ей без меня не будет лучше, разве нет?

Взгляд доктора Маши утратил прожигающую силу, и со дна огромных глаз всплыла, заклубилась мудрая печаль. Она села в кресло по-турецки, вялым движением стащила с ног бахилы, пошевелила пальцами узких ступнёй.

— Никто тебя не винит, и убивать не собирается. И памяти лишать тебя уже бесполезно, это будет бессмысленная жестокость. Всё равно процесс стал двусторонне-необратимым. У нас любовь священна. Всё, что я могу — попытаться предотвратить трагические последствия.

— Да почему непременно трагические?! — не выдержал я.

— Да потому! Такая, как у вас, любовь между представителями разных видов разумных — исключительная редкость, и ни разу, понимаешь ты, ни разу не заканчивалась хорошо. Всегда трагически.

Ну что ей ответить? Что и среди обычных людей трагедии происходят ежечасно, и огромное большинство людей умирают, так и не узнав, не увидев настоящего счастья. Трагический конец, говорите? Да ведь всему на свете приходит конец, рано или поздно. Но перед концом бывают ещё начало и середина, и у нас уже есть счастливое начало, и будет счастливое продолжение. Будет!

Доктор Маша смотрит внимательно, задумчиво.

— Ну что же, по крайней мере, мыслишь ты верно. Только ведь середина часто бывает очень короткой. Кажется, только что всё началось — и уже конец.

Я смотрел ей в глаза и не боялся. Нечего мне бояться, я не эсэсовец. Я хочу счастья для вашей дочери, для моей Ирочки. Я постараюсь изо всех сил, чтобы наше счастье длилось как можно дольше. Я не знаю, как это будет, но это будет. А для этого прежде всего нам надо быть вместе. А дальше покажет бой.

Она чуть улыбается, и в глазах появилось то непередаваемо-ласковое выражение, которое я видел сегодня утром у Ирочки. Нет, не совсем такое — мудрее и грустнее.

— Ладно. Собственно, точно такие же понятия изобразила мне сегодня утром Иолла — мы беседовали глубоко, и не одними словами. Но общий смысл тот же.

Она начала снимать с себя комбинезон (я уже догадался, что это хирургическое одеяние), расстёгивая многочисленные застёжки-липучки. Неудобно всё-таки с крыльями.

— И всё-таки я хотела бы прояснить. Женщина должна иметь детей, растить их, воспитывать — таков главный закон жизни везде, и у нас, и у вас тоже. И должно быть общее дело. Поверь, без этого счастья не бывает. Невозможно жить только тем, что смотреть в глаза друг другу, если нет ничего больше, рано или поздно смотреть станет нечего. Плюс физиология — тебе известно, что особи разного пола обычно кое-чем занимаются, кроме рассматривания глаз? Как ты себе всё это представляешь?

А вот это уже вопросы медицины, дорогая доктор Маша. Или биологии? Вы специалист, вам виднее.

Она вдруг коротко рассмеялась.

— Нет, я сплю. Так же не бывает! Как же это?

Я понимаю вас, дорогая доктор Маша. Очень хорошо понимаю. Только это случилось. Сумасшествие — болезнь заразная.

— Ну что же, как врач, я обязана пытаться помочь самым безнадёжным больным. Иди сюда, — она указала на низенькую кушетку, двумя стойками вросшую в пол. — Не надо раздеваться, это не витализатор. Обувь только сними.

Она приподняла бровь — совсем как Ирочка — и кушетка мгновенно трансформировалась в некое подобие зубоврачебного кресла.

— Глотай не жуя, — она протянула мне блестящий шарик. Я послушно проглотил — увесистый, точь-в-точь шарик от подшипника. Шарик ощутимо тяжело лёг в желудке.

— Теперь садись.

Я послушно сел. Доктор Маша села рядом, разминая руки, встряхивая пальцами.

— А как мать, я очень хочу, чтобы ваш случай стал исключением из правил. И помогу тебе во всём, раз так вышло. Вы же не оставили мне выбора. Но только очень тебя прошу — сделай её счастливой. Иначе ты её убьёшь.

Она приблизила свои глаза к моим. Взяла мою голову в твёрдые, горячие ладони.

— И тогда позавидуешь тем эсэсовцам. Веришь?

Ещё бы не верить!

* * *

Красные, зелёные, жёлтые тени причудливо переплетались, плавали перед глазами. Яркий солнечный свет пронизывал мою голову насквозь, собираясь внутри в упругий, тёплый, пушистый шар. На этот раз шар перекатывался в голове быстро и уверенно, точно громадная ртутная капля.

Яркая вспышка света! Певучие, щебечущие голоса перекликаются, спорят. Я не вижу спорщиков, но знаю — это Мауна (я знаю её полное имя, но не могу произнести) и Иолла (тоже знаю полное имя) спорят не на жизнь, а на смерть. И я понимаю язык. Более того, я вижу и понимаю мыслеобразы, роящиеся в двух головах сразу. Мозги мои трещат с непривычки, но я стараюсь не пропустить ни слова.

«…Абориген с отсталой планеты, представитель иного вида, существо с чуждой физиологией — подумай же наконец! Он же питается трупами животных и рыб!»

«Я тоже могу питаться трупами, и даже сырыми. На курсах выживания нас этому учили»

«Не юродствуй!!! Ты собираешься вместе с ним бороться за выживание, вместо того, чтобы жить?! Будешь сидеть на насесте в ку…курятнике?!!»

«Ну зачем так? У людей есть мягкие и удобные диваны, кровати разные»

«А ты знаешь, чем он занимается? Он обслуживает автомобили, да, вот эти первобытные механизмы. Возможно, у него даже нет дивана»

«У него есть диван, большой и мягкий, я подсмотрела у него в голове. И живёт он не в… да, в курятнике. Большой ячеистый дом, и его ячейка на верхнем этаже. С балконом. И небо над головой. Представляешь, как удобно будет взлетать!»

«Нет, ты серьёзно?! И чем же вы будете заниматься? Он с утра до вечера будет чинить эти древние механизмы, а ты летать и резвиться в восходящих потоках? А вечерами на пару есть варёное мясо? А по ночам вы будете заниматься межвидовым сексом?!»

«Кстати, почему нет? Я видела вблизи — ничего страшного, практически всё как у нас, ну может, чуть побольше. Только зачем-то мех»

«Ты…Ты…Дура! Дура!! Какая дура!!! Нет, это я дура. Ну зачем я тогда вылезла? Надо было стереть им всем память, ничего страшного, и жили бы дальше. Все были бы живы и счастливы»

«Не надо, мама. Может, и были бы живы, но мы двое не были бы счастливы точно»

«А так будете?!»

«Да, мама. Какое-то время — да»

Молчание, долгое, переслоённое бессильным отчаянием с одной стороны, и спокойной уверенностью с другой.

«Нет, тебя надо лечить. Эвакуировать срочно»

«Не обманывай себя, мама. От такого невозможно вылечить, можно только искалечить. И давай не будем. Лучше помоги мне»

«Как?! Как и чем можно помочь такой дуре?!!»

В моём мозгу возникает видение — Ирочка на глазах растёт, вытягивается, крылья уменьшаются и засыхают. Опадают перья, крылья превращаются в розовые култышки, которые постепенно втягиваются в спину, и вот уже остаются только бугорки. Всё. Спина гладкая, крыльев как не было.

«Я стану биоморфом, мама. Превращусь в человека»

Новый взрыв отчаяния.

«Доченька, ну зачем? Я тоже люблю людей, очень люблю. Я всю жизнь за них положила. Но зачем самой становиться человеком? Ну вот люди любят своих животных, собак например, но ведь никто не становится собакой?»

«А я и не собираюсь становиться собакой. Я буду разумной, только иной — всего и делов»

«Да зачем?!!»

«А зачем она стала Жанной Д'Арк?»

«Это совсем другое дело, Это чрезвычайная жертва. Тогда речь шла о судьбе миллионов, о судьбе всего нашего дела, иначе не удалось бы переломить ужас средневековья. Эта жертва для спасения других. А для чего твоя?»

«Для того же самого. Разве что спасу я не миллионы, а одного. Нет, мама, двоих — и себя тоже. И вас с папой — легко ли вам будет каждый день видеть мой ходячий труп?»

Захлёбывающийся плач.

«Я знала, что добро часто наказуемо. Но чтобы так?!»

В моём мозгу видение: Ирочка обнимает горько плачущую мать спереди руками, и крылья обхватывают её поверх, закрывая обоих, как плащом. Я почему-то знаю — именно так обнимают ангелы своих детей.

«Ты поможешь мне, мама?»

Новый взрыв эмоций.

«Чтобы я своими руками — свою собственную дочь?!!»

«Ну а кто больше? К кому мне ещё обращаться? Да и боюсь я, признаться, такого дела. Нет, лучше тебя никто не сможет, ты же заинтересованное лицо»

«Я… в этом… заинтересованное лицо?!!»

«И не убивайся так. Сейчас не средние века, и на костёр меня никто не потащит. Да и вытащите вы меня, если что. Ведь сейчас Жанну спасли бы?»

«Наверно… Телепортировались бы и вытащили… Да и тогда бы спасли, если бы не костёр. Да и быстро всё произошло, плюс роковое стечение обстоятельств».

«Ну вот. Не так со мной всё ужасно, правда. И ещё одно, мама. Как думаешь, можно биоморфу сохранить репродуктивные функции? Это важно»

«Не знаю. Никто не работал над этим, зачем?»

«Ну а всё-таки?»

«Думаю, можно. Не так это трудно. Слушай, ты что, ещё и собираешься рожать человеческих детей?!»

«А каких же? Пойми, мама, я же не год-два с ним прожить собираюсь — десятки лет. Что мне, всё это время жить без детей? Я же зачахну. И ему плохо будет»

Снова рыдающий плач.

«Мои… внуки… за что, за что?!!»

«Ну успокойся, мама. У тебя уже есть внуки, наши. Теперь будут человеческие»

«Почему, ну почему ты такая дура?!! Нет, ты не дура, я знаю. Но почему?»

«Мама, они же не животные, они разумные, как и мы. Ты сама это говорила тысячи раз. И ты была права»

Пауза. Буквально рвущаяся на куски, так силён накал эмоций. И всё же где-то на краю сознания возникает ощущение — ураган стихает, выдыхается.

«Доченька… а нельзя избежать?»

«Зачем, мама? Для полного счастья всегда необходимы дети, ты же знаешь. Успокойся, они вырастут свободными и счастливыми членами общества. Да, именно так. Мы будем их учить и воспитывать»

Мама всхлипывает, затихая — сил больше нет. И я странным образом ощущаю это в своём странном полусне-полубреду.

«И вы вместе отправитесь в первый полёт. Без крыльев. С балкона, с десятого этажа»

«Нет, мама, он будет катать их на спине»

Пауза, переслоённая массой сложных, быстро сменяющихся эмоций.

«Ещё вопрос, дочка. Как тебе известно, люди живут недолго. Ну пусть даже я вмешаюсь — сто лет, от силы сто десять. Из них сорок-пятьдесят он будет старым человеком, как дед Иваныч. И ты будешь стареть, пусть и не так быстро, так как нарушишь генно-физиологическую защиту. Сморщенная кожа, нарушение репродукции и куча других проблем. А потом он умрёт, и ты останешься одна. Об этом ты думала?»

«Думала, мама, хоть это и неприятно. Ну что же, всему на свете приходит конец»

«Но ты могла бы прожить ещё сотни лет! Триста, четыреста! Как можно уходить в самом расцвете, толком не пожив?»

«А кто собирается уходить? Я проживу с ним довольно долгую человеческую жизнь, исчерпав любовь до донышка. А когда он умрёт, старый, усталый и счастливый — что же, может, я и начну другую жизнь. Ведь можно вернуться назад из состояния биоморфа?»

«Вот как…Да, можно. Сейчас уже можно»

«Ну вот видишь! Да, когда-нибудь и наша любовь умрёт — вместе в ним. Но это же совсем другое, нежели убить нашу любовь сейчас»

Отчаяние сменяется спокойствием обречённости.

«Я не прошу тебя ещё раз подумать — думать ты, похоже, уже не в состоянии. Но подождать ты можешь? Не торопись опуститься на землю навсегда»

«Я мыслю ясно, как никогда, мама. И я не собираюсь опускаться. Я собираюсь его поднять. Да, придётся подождать, хоть мне и трудно. Только знай, мама — если это дело сорвётся, я сама призову свою смерть. Ну, может, не сразу, чуть потрепыхаюсь»

Пауза. Долгая, долгая пауза.

«Чего ты в нём нашла?»

Долгий, счастливый смех. Я узнал бы его не то что в гипнотическом полусне — в могиле. Так может смеяться только моя Ирочка.

«Не знаю, мама. Не могу объяснить. Я просто жертва обстоятельств, только я такая жертва, что обстоятельствам придётся туго»

* * *

«Просыпайся уже!»

Я открываю глаза. Передо мной лицо доктора Маши — маленькие губы плотно сжаты, глаза смотрят в упор. Я сразу замечаю ряд изменений — глаза светятся как-то не так. А, вот оно что — я вижу теперь и тепловое излучение. Да, и сквозь тонкую кожу смутно проглядывают светящиеся жилки. Я перевожу взгляд ниже — на груди у неё пульсирует смутное пятно. Сердце. Да, к этому надо привыкнуть.

Но главное не это. В голове у меня полный сумбур, шелестят, кружатся обрывки мыслей. Чужих мыслей. Я вижу лёгкое нетерпение доктора Маши — а, к чертям, моей тёщи! — и умиротворённый сон деда Иваныча.

«Значит, тёщи?» — глаза, как прицелы. Я утвердительно киваю.

— Ну ты и наглец! — она откинулась назад, рассмеялась своим изумительным бархатным контральто. — Как вам обоим везёт, что Уэфа здесь нет. Всё, свободен! Процедура закончена.

Я торопливо сползаю с кресла и, пошатываясь, бреду к двери. Насыщенный день сегодня.

— Штиблеты не забудь, и спасибо!

— Спасибо, мама Маша!

— На здоровье, сынок! Я же заинтересованное лицо. Кому нужен глухой зять?

— До свидания!

— Теперь уже да. Куда деваться?

Я ныряю в люк, привычно стукаюсь макушкой. Шиплю от боли.

«Ты всё понял, что я тебе показала?»

«Всё. Правда всё. Только не обижайтесь — ничего нового для себя я не узнал. Она моя. Я её. Остальное мелкие детали»

«Ну-ну»

* * *

— А, Рома! Гляди-ка, живой! Неужто сумел отбиться?

Дед Иваныч сладко потягивается. Выходит из машины, пересаживается на кресло справа.

— Уступаю, значит, место законному владельцу. Поехали.

Понимание приходит в виде сложного образа — я должен сам научиться управлять ловушкой и шлагбаумом.

— Точно, Рома. Теперь, похоже, ты сюда зачастишь, так что давай без провожатых обходись отныне.

Я долго вожусь с разломанным замком, никак не могу завести мотор. Ну, дед…

Наконец мотор завёлся, и мы тронулись со двора. Ворота бесшумно и плавно распахнулись перед нами, пропустили и тут же сошлись снова.

Дорога-газон сменяется обычной лесной дорогой, и вот уже впереди блестит вода.

«Так, Рома, напрягись» — улавливаю я бесплотную мысль деда. Интересно, как это я понимаю, чья мысль?

«Не отвлекайся. Представляй мокрый асфальт»

Я представил, что мы едем по мокрому, после летнего ливня, асфальту. Машина въехала на асфальт, разбрызгивая воду. Здорово! А где же густая, липкая грязь?

Машина тут же рывком осела, будто проломив тонкую корку льда, заюлила и снова выскочила на твёрдый асфальт.

— Олух и есть. Не думай ни о чём, только об мокром асфальте!

Лужа наконец кончилась, машина выскочила на лесную дорогу.

— Стоп, парень! Давай задний ход. Учись, покуда со мной, а то в другой раз завязнешь насмерть. Будем, значит, кататься, покуда не освоишь.

* * *

«Шестёрка» резво бежит по асфальту, подпрыгивая на колдобинах, и мне кажется, она разделяет мою радость. Мотор пел, ветер пел, и сердце моё пело.

Солнце неудержимо заваливалось на запад, длинные тени пересекали дорогу. Надо же, уже вечер. Нет, наконец-то вечер. Какой день! Как год. И я с утра не видел Ирочки.

Мне вдруг страшно захотелось увидеть мою Ирочку. Или хотя бы услышать.

Да, я же теперь полноценный телепат? Проверим!

«Ира, Ир…»

«Ау! Что случилось, любимый? Второй башмак потерял?»

«Проверка связи. Ты далеко?»

Бесплотный смешок.

«Служебная тайна»

«Представь чего-нибудь»

В мозгу немедленно всплывает образ кота, жмурящегося от удовольствия.

«Не отвлекай по пустякам, я работаю. Кстати, проверяют не так. Работай с посторонними»

С какими посторонними? Кто посторонний? Дед Иваныч посторонний? Или, может, доктор — нет, нет, мама Маша посторонняя? Ау, мама Маша, где вы?

«Здесь мама Маша, если так угодно» — всплывает в голове бесплотный, безликий голос. — «Что-нибудь умное скажешь?»

Я слегка опешил.

«Простите… вырвалось… Всё в порядке, проверка связи»

Шелестящий смешок.

«В следующий раз, когда будешь баловаться, называй меня на «ты», обращение во множественном числе дезориентирует. И представляйся сам. Ладно, пусть для тебя я буду мама Маша. Отбой связи»

Та-ак. Это что же, телепатия навроде сотового телефона работает? А ну-ка!

«Дед, а дед…»

«Здесь Дымов. Ты, что ли, Рома? Представляться надо»

«Я же неучёный. Просвети, Пётр Иваныч»

«То-то. Ладно, делаешь так — когда вызываешь, представь лицо, значит, и позови, тогда будет вызов. А поодинке эти вещи не действуют, и слава богу, а то такой олух, как ты, и спать бы не дал никому. И Ирке в первую голову. Да, и представляйся всегда, значит, голос-то бесплотный трудно понять, чей. Ещё вопросы есть?»

«Есть, Иваныч. Как мыслеобразы эти передавать?»

Передо мной немедленно возник мыслеобраз: чья-то голая задница с прилипшим банным листом. Понятней некуда.

«Вот так, представляешь явственно во время разговора, и всё. Рома, навыки надо набирать на посторонних, тех, значит, кто телепатией не владеет. Приедешь домой, и айда, в Москве народу много, читай мысли направо-налево. Всё у тебя?»

«Спасибо тебе, Иваныч, выручил»

«Бывай здоров. Ночами только без дела не буди, я засыпаю трудно»

Вот оно что. Вот, значит, каких посторонних имела в виду Ирочка. Понятно.

* * *

Ну наконец-то я добрался до своего логова. Сейчас в душ — и спать! И есть не буду — во-первых, некогда, во-вторых, нечего — уезжая, я почистил и отключил холодильник. И спать хочется зверски.

Ключ проворачивается в замке, дверь с лёгким скрипом открывается. В квартире темно, я не включаю света в прихожей, скидываю дарёные дедовы штиблеты и прохожу в комнату. Щёлкает выключатель.

— Ау! Привет, любимый!

Я ошалело таращусь на Ирочку, сидящую на краю дивана. Нет, не может быть!

Меня охватывает буйная радость. Значит, она в Москве. Ну конечно! Она прилетела раньше меня, проникла в квартиру и ждёт меня. Неужели наврала про задание?

Она огорчённо качает головой:

— Как всё-таки ты безобразен. Нет, не внешне. Ты почему так плохо подумал обо мне? Я никогда ещё не лгала родным и близким, да у нас это и невозможно. Сейчас же обними меня, пока я не обиделась!

Я широко шагаю к ней и крепко, порывисто обнимаю. Мои руки захватывают пустоту, и я валюсь сквозь неё на диван. Вскакиваю.

Она смеётся. В моём мозгу возникает образ кота, разочарованно шарящего лапой в пустом горшке.

— А меня, значит, обманывать можно? Я, значит, не родной?

— Ты самый родной, и я больше не буду. Да тебя скоро и невозможно будет обмануть, ты уже улавливаешь эмоции. А это связь, Рома, и я сейчас на базе. Вернулась с задания. Поговорим?

Я смотрел на неё, любуясь. Золотистые кудряшки растрепались. Обросла, и от этого стала ещё красивее. Сидит, склонив голову чуть набок, ноги сложены по-турецки, локти упёрты в колени, и маленький острый подбородок утонул в сплетении тонких пальцев. Крылья сложены за спиной, и она даже не пробует прикрыться. Зачем? Я знаю её тысячу лет. Моя, моя!

— Я удрала утром, вовремя подвернулось одно дело. Мама должна была перекипеть. Очень удачно, что папы нет. Мне было бы много труднее.

Я вдруг ощутил настоящий страх. Запоздалый, как эхо взрыва. Папа вернётся и скажет твёрдое «нет». Не отдаст. Не отпустит. Не позволит Ирочке связать свою судьбу с дикарём, нет, хуже — хищным зверем. Примет меры. Да плевать, в конце концов, что будет со мной — что будет с ней?

«Успокойся. Мама перевела тебе наш разговор, я знаю. Чтобы ты понял — сломать мою судьбу можешь только ты»

Меня охватывает такой прилив нежности, что я перестаю дышать.

— А хищничать ты будешь только в моё отсутствие, — она смеётся, — я тебя буду кормить молоком, сыром и яичницей. Знаю, знаю, ты мечтаешь сейчас о расчленённых трупах животных.

— Я всеядный, правда. Согласен на сыр и яичницу. И на молоко. Я голодный, и дома шаром покати.

Она вдруг настораживается, протягивает руку в пустоту перед собой. Рука почти по локоть исчезает, словно обрезанная невидимым кругом. Наверное, перед ней какой-то пульт, не входящий в объём передаваемого изображения.

— Извини, Рома, потороплюсь. Хорошо, что ты знаешь наш с мамой разговор. Я приду к тебе, приду, но не так скоро. Месяц, два, может, три — мне надо закончить работу, и потом ещё больше месяца из меня будут делать… твою женщину.

Она вдруг отчаянно посмотрела на меня, и в глазах её стояли слёзы. Я перепугался.

— Что, что? Неужели это так опасно? Родная моя, не пугай!

— Нет, Рома, ты не понимаешь. Стать бескрылой, навсегда. Ну почти навсегда.

— Маленькая моя!!!

Чем, ну чем я мог её утешить? Я готов был вырвать из груди сердце, только бы ей стало чуть легче.

Она рассмеялась, смахнула слёзы.

— Вот мне и легче, правда. Нет, Рома, мне мало сердца. Мне нужен ты целиком.

В её глазах опять прыгали искорки смеха.

— Ты купишь мне дельтаплан?

— Маленькая моя… Бедная…

И даже обнять её я не могу.

— Ладно. Без крыльев я смогу, Рома, а вот без тебя — нет.

Мы молчим, и меня душит нежность.

Она вдруг фыркает, смеётся в голос.

— Ничего, скоро я стану большой. Ты хочешь большую и мягкую женщину, Рома?

Я молчу.

«Неужели ты не понимаешь? Я хочу тебя, саму тебя, как бы ты не выглядела. Правда»

Она смотрит мягко, нежно, как тогда, утром.

«Я знаю. И всё-таки, имея возможность выбрать, глупо отказываться»

«Я приму тебя любой»

Она в раздумье. Закусила нижнюю губку, тряхнула кудряшками.

— Ладно. Беру командование на себя.

* * *

Вот уже вторую неделю я живу странной, двойной жизнью. Днём я слоняюсь по московским улицам, всматриваясь в мысли множества прохожих. Нарабатываю навык.

Господи, чего только не роится в головах людей! Поначалу я просто оглох и ослеп от наплыва мыслеобразов множества людей, толпы, заполняющей московские улицы. Это выглядело так, будто смотришь кино, где сумасшедший киномеханик запустил сразу десятки киноаппаратов, заряженных кусками лент — сюжетов из разных фильмов. Ничего невозможно разобрать!

Лишь постепенно я начал выделять из хаоса мыслей отдельные связные отрывки. Вскоре я понял, что надо сосредоточиться на ком-то одном, ведя его глазами и мыслью. Дальше пошло легче. Как езда на велосипеде — стоит только научиться держаться в седле, а дальше мозг сам запомнит, что и как надо делать.

Хуже было с эмоциями. Эмоции у обитателей нашей славной столицы явно преобладали над связными мыслями, часто просто забивая всякую способность мыслить. Оно понятно — жизнь давит, прессует, и на работе нелады, и дома проблемы, инфляция, мафия, коррупция — да мало ли отмазок у человека, не желающего понять, кто он на белом свете, сесть и подумать — зачем это всё?

«…Маринка, сука, так и рвёт за карман. Не баба — акула, ей-богу. И развестись сейчас никак нельзя — тесть сидит в кадрах, он и с директором вась-вась, нагадит, вся карьера псу под хвост…»

«…Да, если Данилов пролезет, всем нам крышка, и тему прикроют. Надо препятствовать, подключить старика, пусть поколышет мозгами…»

«…Хату брали они, это точно. Васька ещё не опросил жильцов, чего тянет? Ладно, пока этого сучонка от…здим, расколется. А может, и ту хату навесим им же…»

«…Ладно, Коленька, я это тебе так не оставлю. Нет, и чего он в ней нашёл? Швабра шваброй. Да нет, и шваброй её не возьмут — та хоть прямая, а у неё ноги кривые — смотреть страшно. И очки на пол-морды…»

На третий день я научился брать мысли людей, не видя их глазами. Это было не труднее, чем езда на велосипеде без рук — привычка брала своё.

Ещё немного погодя я начал различать ауру людей — размытые, переливающиеся прозрачные коконы. Они были разного цвета, и кроме того, в них вспыхивали сполохи сильных эмоций.

Дополняли ощущения инфракрасное и ультрафиолетовое зрение, стараниями доктора — нет, мамы Маши — приобретённое мной. Плюс я видел биение сердец, даже спрятанных под одеждой, такие размытые, пульсирующие пятна.

Я пока не знал, что мне делать с этим внезапно свалившимся на меня богатством ощущений. Да, я видел, но многое понять не мог. Все существа, в сущности, видят не глазами, а мозгом. Вот у совы зрение куда лучше человеческого, а толку? Всё, что может понять сова из бесконечного разнообразия и богатства окружающего мира — определить, где прячется мышь.

Переполненный впечатлениями, я возвращался домой, падал на диван и какое-то время просто глубоко дышал, ни о чём не думая, пытаясь распрямить деформированные мозги. Чужая злоба давила особенно, и я иной раз даже промывал желудок, чтобы как-то избавиться от горькой кислятины, грозившей перекинуться на душу.

А потом у меня начиналась другая жизнь. Главная.

* * *

«Ау, любимый! Как ты?»

«Плохо. Мне без тебя плохо, понимаешь?»

Я ощущаю её эмоции — сострадание и нежность. Одновременно в мозгу всплывает образ: кот, уныло сидящий перед пустой миской.

«Ну потерпи. Я же терплю? Вот и ты терпи»

«Тебе хорошо, ты тренированный агент. Мясо сырое можешь есть. А я плохо переношу пытки»

«Я стараюсь, Рома, делаю всё, что могу. Ещё три дела добью — так сказала? — и буду готовиться. Да, папа вернулся, и ты приготовься, будет визит»

Я чувствую некоторый мандраж, но того страха нет. Я верю моей Ирочке. Она сказала, что сломать нашу любовь можем только мы сами.

«Успокойся, папа очень умный, он считает на много ходов вперёд. Сказать по-правде, я больше боялась мамы»

«А как он нанесёт визит?»

«Я не знаю. Думаю, будет видеосвязь. А может, посетит во плоти — он такой»

«Мне оставить дверь балкона открытой? Или будет телепортация?»

Шелестящий, бесплотный смех.

«Ни о чём не беспокойся, папа сделает всё сам. Больно тебе не будет»

* * *

Я сидел на кухне, чистил картошку. Отпуск кончался, а я всё ещё не решил, как жить дальше. То есть главное я знал — мы с Ирочкой должны быть вместе, всегда вместе, и мы будем вместе. Но вот детали…

Я чувствовал, что не могу больше заниматься такой работой. Не буду. Не хочу тратить свою жизнь на обслуживание бездушных механизмов, когда кругом столько боли и зла. Я должен делать что-то для людей, помочь им избавиться от дерьма. Но как? Я не знаю.

«Роман, здесь Уэф. Могу я посетить твоё жилище?» — раздался в голове бесплотный голос.

Я бросил недочищенную картофелину на стол. Руки неистово дрожали.

«Не слышу ответа»

— Проходите, пожалуйста… — почему-то в голос сказал я.

Прямо посреди кухни из ничего мгновенно возник ангел, сидящий по-турецки в воздухе на какой-то пушистой штуковине. Может, ковёр, или кушетка? Определить точно не представлялось возможным, круг изображения отрезал края.

— Здравствуй, Рома. Это кухня? Очень удачно. Деликатные вопросы удобней всего решать на кухне.

Странно, в тот раз у него был другой голос. Да, точно — переливисто-серебряный голосок, я ещё подумал, что говорит девушка. Сейчас он разговаривал совсем другим голосом — мужественно-уверенный баритон.

— Я могу разговаривать любым голосом, какой понравится. Кстати, и другие тоже. Сейчас такой голос полезней. Тебе проще, психологически.

Он огляделся. Я уловил мелькнувший мыслеобраз — тесная деревянная клетка, пол устелен грязной соломой, на полу сидит по-турецки оборванный лохматый человек — я.

— Здравствуйте, папа Уэф, — я старался держаться. Чего он так сразу, в самом деле? — Вы не правы, солома свежая, и я моюсь каждый день. В остальном — чем могу.

Он усмехнулся.

— Я вижу, ты здорово продвинулся, за такой короткий срок — поздравляю. Давай на ты, раз уж я папа.

Изображение внезапно передвинулось, и он оказался за столом, напротив.

— Так удобнее. Психологически. Ты чисти картошку, это здорово успокаивает. А я, с твоего позволения, возьму чётки.

Он протянул руку куда-то вбок, извлёк из воздуха чётки — связку маленьких разноцветных стеклянных зверюшек необычного вида.

— Пересказывать вашу историю нет необходимости, я всё знаю. Но необходимо прояснить ряд вопросов. Мауна объяснила тебе, и я повторю — невозможно только смотреть в глаза друг другу. Вы должны быть связаны общим делом. Твои соображения?

Да, папа Уэф умеет брать быка за рога.

— Нет соображений, — не дождавшись внятного ответа, заключил Уэф. — Ясно. Ну что же, они есть у меня. Ты помнишь, чем мы все — и я, и Иолла, и Мауна — занимаемся здесь, на Земле?

— Да, папа Уэф. Вы сеете разумное, доброе и вечное. Я только не понимаю деталей.

— Это необязательно. Ты согласен работать вместе с нами?

Я заморгал. Да я… с ней… Да хоть на костёр!

— Безусловно. Если бы было иначе, нашего разговора бы не было.

— Я согласен, — просто ответил я, — что надо делать?

В моей голове сама собой родилась картина: мы с Ирочкой спиной к спине отстреливаемся от террористов, я из автомата, она косит врагов лучом перстня-парализатора. Вот мы освобождаем заложников… Дурачок я.

Пальцы Уэфа вдумчиво перебирали чётки.

— Малость есть, как сказал бы Пётр Иваныч. Я разочарую тебя. Иолла — специально подготовленный оперативный сотрудник. То, чем она занимается, тебе не по зубам, даже умей ты летать. И агентом влияния, как Хруст или Геннадий, ты пока работать не можешь — нет у тебя никакого влияния. Только рядовым исполнителем. Согласен?

— Согласен, — я дочистил последнюю картофелину, бросил в кастрюлю с водой. — Я надеюсь, вы не оставите свою дочь молодой вдовой?

Переливчатый, серебряный смех. Если бы я не знал, подумал бы, что смеётся девушка. И чего ему нравится такой голос? Несолидно же.

— Ты наглец, тебе уже говорили? Ладно, иногда это полезное качество. Гарантирую тебе жизнь. Если, конечно, ты не учудишь какую-нибудь исключительную глупость.

* * *

Я лежу на диване, смотрю в потолок. Свинцовая усталость давит, и хочется только одного — спать, спать не раздеваясь, спать, покуда не скинут с кровати. Нет, надо привести мысли в порядок. Вот уже больше месяца, как я работаю рядовым исполнителем. Исполнителем чего?

Первым шагом в моей новой должности стало увольнение с прежней работы. Моё заявление было подписано молча, мгновенно. Работа «агентов влияния»? Очень возможно.

Мне было предписано устроиться водителем на «скорую помощь». И опять всё прошло на удивление гладко. Я принёс заявление, мне подписали без звука, и уже на следующий день я приступил к работе.

…Машина колесила почти непрерывно третий час, и я начал тупеть. Москва не такой город, где приятно прокатиться на машине в вечерний час пик. Гонщики ралли «Париж-Дакар» просто лохи зелёные по сравнению с водителями московских неотложек и таксистами. Мне приходилось трудно.

«Роман, здесь Аина. Здравствуй. Срочно сверни на Кутузовский, дом…»

«Оттуда нет вызова! Что там?»

«Человек умирает, Рома, он не должен умереть. Быстрее!»

Я разворачиваюсь и включаю мигалки. «Газель» с воем пробирается через назревающую пробку, нет — настоящий завал на дороге. Точно, вот она, авария.

— Ты куда? — врач бригады скорой помощи таращит глаза. — Мы же едем…

— Внимание, вызов на Кутузовском, — оживает рация. — Вероятно, инфаркт. Кто рядом?

— Мы рядом, борт номер… — я вырываю трубку, опережая врача.

— Быстрее, ребята.

Врач, фельдшер и санитар таращатся на меня.

— Ты телепат, ей-богу. Как знал!

Наша машина с воем вырывается на оперативный простор. Да, ещё минута-две, и мы застряли бы здесь намертво. Гляди-ка, какая пробка!

* * *

…«Роман, здесь Мауна. Чем занят?»

«Здрасьте, мама Маша. Лежу, отдыхаю. Устал зверски»

Я чувствую виноватое сочувствие.

«Рома, извини, но тебе придётся ещё напрячься. Срочно езжай в психолечебницу»

«Куда?!»

«В психушку, чего непонятно? Пройдёшь к корпусу номер… Там сядешь на скамейку рядом с женщиной. Молодая такая, красивая. Ты поговори с ней, Рома, пожалуйста»

«О чём?!»

«Да о чём хочешь. Лучше всего о жизни. Задача ясна?»

«Да… Да, мама Маша. Еду. Ей грозит опасность?»

«Да, Рома. Она хочет покончить с собой. Ещё одно — через ворота не въезжай, оставь машину во дворе дома напротив, сам обойди кругом, там дыра в заборе. Всё понял? Обязательно обойди кругом, это важно»

* * *

…В осеннем сквере, вплотную примыкающем к угрюмому корпусу психушки, на скамейке под желтеющим клёном сидела молодая женщина. Сидела неподвижно, глядя перед собой остановившимся, невидящим взглядом.

Я осторожно подошёл к ней.

— Простите, ничего, что я присяду?

Она смотрит безразлично.

— Пожалуйста…

Господи, какая страшная аура, и как холодно у неё в душе — пусто и холодно, как в Антарктиде.

Мы сидим, молчим. С чего начать? И вообще, что с ней стряслось такое, что так вот, вдруг — и привет?

— Вам плохо? — вдруг брякаю я.

Она впервые замечает меня. В глазах стоят слёзы.

— Да, мне плохо…

* * *

— …И не сомневайтесь. Раз любит, вернётся. И вообще, пока человек жив, возможно всё. Не возвращаются никогда только с того света. Всё в ваших руках, только не опускайте их.

Она долго смотрит на меня. Потом вдруг спрашивает:

— Как вас зовут, молодой человек?

— Роман. Можно Рома.

— Рома, вы женаты?

— Да, — и это святая правда. Ну, правда, пока виртуально. Какая разница?

— Повезло вашей жене. Правда.

Она рассмеялась и широким взмахом руки рассеяла что-то белое, мелкое. Ба, да это таблетки. Она, оказывается, всё это время держала их в горсти. Эх я, телепат…

Женщина легко поднялась со скамьи.

— Спасибо тебе, Рома. Ничего, что на «ты»? А меня Катей зовут. Может, где и увидимся.

— Живи долго, Катя. Счастья тебе. И знаешь что?

— Что?

— Один человек сказал мне: если нет больше сил идти — надо просто идти быстрее.

Грубый плагиат, конечно. Но сейчас не до авторских прав.

— До свиданья, Рома. И тебе счастья.

— Спокойной ночи.

* * *

Я возвращаюсь домой по довольно пустынным улицам. Редкие машины рассекают воздух со свистом, радуясь наступившей свободе. Два часа ночи — время, когда на улицах Москвы восстанавливается нормальное уличное движение.

Надо же, как всё просто. Подошёл, поговорил — и человек жив. Не появись я, и она сейчас сидела бы на лавочке холодная, мёртвая. И муж, что её так глупо обидел, он ведь наверняка не простил бы себе.

Однако не заснуть бы за рулём. Но я знаю, что делать.

«Ира, Ир…»

«Рома, здесь Иого. Я понимаю, что ты устал, но выхода нет. Сворачивай сейчас налево, а там в переулок, во двор. Там увидишь компанию, шугни их фарами и сигналом. Двери запри. Из машины не выходи, опасно. Тебе надо продержаться две минуты»

«Еду» — я уже начинаю привыкать к своей работе.

* * *

Во дворе стандартной московской многоэтажки темно, хоть глаз выколи. Окна домов давно спят, и двери подъездов чернеют на еле заметном пепельно-сером фоне стен. Раньше хоть лампочки в подъездах были…

Фары моей «шестёрки» выхватывают из темноты кучку подростков лет шестнадцати-восемнадцати. Человек семь-восемь. Кричала девчонка. Подростки возбуждённо гомонили, размахивая руками и ногами. Так, похоже, кого-то бьют.

Я нажал на сигнал. Ревун у моей «жучки» будь здоров, бьёт по нервам, особенно если не ожидаешь. Компания рассыпалась было, но рослый парень в кожанке что-то крикнул, и они остановились.

Я вышел из машины, прихватив монтировку. Так, ребята…

Они приближались не спеша, медленно. Глаза горели, как у волков.

Главарь в кожанке неспешно вытащил из рукава нунчаки. Ещё у одного я заметил кастет. И наверняка у кого-то из этих подонков был нож.

Топот шагов. Сзади в стаю ночных волков будто врезался «Камаз». Двое отлетели вправо-влево, один рухнул столбом.

— Привет, ур-роды!

Волчата кинулись врассыпную, и только вожак стаи решил оказать сопротивление. Он вдруг выдернул откуда-то — ёкарный бабай! — настоящий наган, но на этом и остановился. В буквальном смысле — как-то нелепо, кособоко присел, однако упасть не успел — мощный удар ноги в живот отправил его в кусты.

— Ты в порядке? — спросил, переводя дыхание, мой неожиданный союзник. Я обалдело стоял, сжимая монтировку в потной ладони. — Ха, какие люди!..

Передо мной стоял собственной персоной не кто иной, как Колян-Хруст.

* * *

— …Тебе же сказали — из машины не выходи. В работе, Рома, указания контролёра надо исполнять в точности.

Колян-Хруст, которого я уже твёрдо звал Колей, прятал в карман сотовый телефон. Его тачка заглохла недалеко, и он кого-то вызвал. Я хотел помочь, как-никак механик, но Коля пресёк — «Ты сегодня, похоже, свой хлеб уже отработал. Сейчас ребята подъедут и разберутся, я им бабки за что плачу? Лучше подкинь до хаты»

По дороге Коля разъяснил ситуацию. В общем-то, банальную. Тот парень, которого били, провожал свою девчонку, нарвались на шакалов. По вызову контролёра ситуации — им оказался Иого — Коля, находившийся недалеко, направился к месту событий, и всё было бы нормально, если бы не тачка. Именно поэтому Иого задействовал меня, благо я проезжал мимо. Моей задачей было распугать волчат, в крайнем случае придержать их до подхода главных сил, то есть Коли-Хруста. Вообще-то у Коли другая работа, но сейчас такая запарка…

Я ехал и думал. Два человека, ещё два. Тот паренёк отделался синяками, а девчонка его и вовсе только испугом. Если бы я не ехал тут случайно, парень был бы уже убит, во всяком случае искалечен, а девчонка…

Ангелы-хранители. Контролёры ситуаций. Вот, значит, как это делается…

— Коля, я с ног валюсь. Поехали ко мне, правда, у меня и заночуешь.

— А пожрать у тебя есть чего?

— Кофе.

Коля-Хруст хмыкнул, прикидывая. Принял решение.

— Тормозни вон там, у ларька.

Он вскоре вернулся, держа большой пакет, полный копчёных кур, широченные карманы оттопыривали двухлитровые пакеты сока.

— Давай, поехали к тебе. Всё равно у тебя в тыкве вопросов куча, будешь пытать, как деда. Ладно, просветить товарища по партии — мой священный долг.

* * *

— …Так и живём. Таких, как ты, в одной Москве сотни три, наверное, только вам не положено знать друг друга — конспирация. Бывают, конечно, исключения — семейные пары, братья-сёстры, то-сё. Ну вот мы с тобой случайно столкнулись.

Мы сидим на моей малогабаритной кухне, поедая купленных Колей кур. Коля сидит в одной водолазке, под которой бугрятся объёмистые мышцы — вылитый Шварцнеггер, что никак не вяжется с добродушным, каким-то детским выражением лица.

— Только ты не думай, что за каждым буквально ангел-хранитель персонально следит, это невозможно. Есть знаковые фигуры, от которых зависит, напрямую или косвенно, дальнейшая судьба множества других — тысяч, или миллионов, или даже всего человечества. Вот ты говоришь, сегодня мужика на Кутузовском откачали. Может быть, он напишет книгу, которая перевернёт мир, откроет людям глаза, и все поймут, как надо жить. Или пацан этот — может быть, он предотвратит ядерную войну. Этих людей вычисляет координатор. Вот за такими ведётся контроль, тихо и незаметно.

Коля-Хруст откинулся, привалясь к холодильнику, закинул руки за голову.

— Всё было бы классно, Рома, если бы мы работали одни («мы» — отметил я). Только «зелёные» здорово мешают. Не то, чтобы напрямую противодействуют, просто гнут свою линию. Я деталей не знаю, мне и не положено, но могу в общих чертах предположить, как это выглядит. Вот ты, к примеру, гнал, чтобы мужика того спасти. Спасли, а завтра свет в клинике погаснет, где он в реанимашке лежит, и все труды коту под хвост — мужик в морге, книга не написана, миллионы людей продолжают прозябать в дерьме, потому что так надо «зелёным».

Я смотрю на его могучие лапы. На безымянном пальце правой руки красуется массивное кольцо, платиновая печатка. Какой-то крылатый божок держит руками и ногами блестящий камешек. Интересно…

Коля-Хруст ухмыляется, широко и добродушно.

— Личный презент от нашего архангела, именное оружие. Уникальная вещь, стилизация под старину. Ихнюю, само собой.

Я вспоминаю — вожак ночной банды не успел вскинуть наган, косо и нелепо осел, ботинок Хруста лишь довершил дело.

— Точно подметил. Я его парализатором и шарахнул, не успевал дотянуться. Умнейшее психотронное оружие, Рома. Вот тебя, к примеру, ошарашить, ты сознание потеряешь на десять-двадцать минут, оклемаешься и пойдёшь себе. А в сочетании с внутренней злобой в человеке происходят быстрые психосоматические деформации. Можешь быть уверен — теперь тот урод будет лечиться, лечиться и лечиться. И через пару месяцев будет ходить с палочкой, через полгода пересядет в каталку, а через год дуба даст. Жаба изнутри задавит, если вовремя не одумается. И так и так для людей он скоро станет неопасен — либо окочурится, либо человеком станет.

Вряд ли такой одумается. Стало быть, ты его убил. Скатертью дорога, конечно, но…

В глазах Хруста зажглись колючие огоньки.

— Никаких «но». На войне как на войне. Конечно, всех гадов не перебьёшь, но я считаю — если есть малейшая возможность, откровенных гадов надо бить. Всегда и везде.

Я полностью с ним согласен.

Коля-Хруст с хрустом потягивается.

— Время четвёртый час, Рома, давай спать. Я с ног валюсь.

— Давай. Ты на диване, я на кресле.

— Душ у тебя где? Мне бы сполоснуться, прёт как от коня.

— Там полотенце чистое, мыло на полке. Я потом.

Коля встаёт, заполняя собой всё пространство маленькой кухни.

— Однако я потрясён, Рома, ты чувак с запросами. Я как узнал от деда, охренел прямо. Не представлял, что такое вообще возможно. Нет, то есть знал я про Жанну Д'Арк, ещё там… Но здесь и сейчас? Везёт же некоторым!

Да, мне везёт, Коля, ты даже не представляешь, как мне везёт. Да разве можно было не полюбить её? Разве ты бы отказался?

— Ещё как бы отказался, — смеётся Коля-Хруст, — у меня Тома есть, наша земная девчонка, лучше неё для меня никого нет. А так, само собой, Ирка — это что-то. Это же надо, как она в тебя… Да уж. Любовь, Рома — самая могучая сила во Вселенной.

Он скрылся в ванной, и я улавливаю его мысль.

«Ты в курсе, что Ирка сегодня тоже на контроле сидит? Меня только два раза гоняла. Наверное, и сейчас ещё работает»

Я чувствую приступ раскаяния. Даже не поговорил сегодня. Как же это я?

* * *

«…Ты очень напугал меня, Рома. Ты хочешь, чтобы я осталась в этом мире одна, без тебя? Или мне нужно плакать, чтобы ты поумнел?»

«Родная моя…»

«Рома, это не шутки. Ситуация всегда просчитывается, поэтому указания контролёра надо выполнять слово в слово — тогда опасности нет. Мы не подставляем своих людей, если ты будешь так себя вести, папа отстранит тебя от работы»

«Ну не буду больше, сказал ведь. Между прочим, кто-то недавно столкнулся с наземной машиной, единственной на всю округу. Помнишь такой несчастный случай?»

«Сдаюсь. Между прочим, я считаю тот случай самым счастливым в моей жизни. Только представь — не урони я тогда перстень, мы бы не встретились»

«От судьбы не уйдёшь»

«Если бы так, Рома. Сколько их, прошедших мимо своей судьбы? Миллионы»

«Ладно, родная. Как у тебя дела?»

«Устала зверски. Мало плановой работы — тут ещё у нас по Москве ситуация усложнилась, папа всех посадил на контроль, только что сам не сел. Вот сейчас посплю четыре часа и снова сяду на контроль, вместо Иого, у него дела поважнее… Да, послезавтра тебе передадут твой персональный перстень, сделали наконец»

«Я не хочу парализаторов. Я хочу тебя увидеть»

«Погоди, Рома. Завтра я покажусь тебе по видео, сегодня правда никак»

«А вживую нельзя?»

Шелестящий бесплотный смех.

«Потрогать хочешь?»

Ну всё видит, всё понимает. Да, я хочу ощущать под своей ладонью твоё горячее тело, и чтобы глаза в глаза. И твой поцелуй — лёгкий, щекотный, будто пёрышком. Или долгий, тягучий, чуть не до крови. Тебе видней.

Я ощущаю её виноватую нежность.

«Это ещё дальше, Рома, даже не завтра. Потерпишь?»

* * *

Будильник надсадно вопит, мигая своим табло. Ну чего ты орёшь, мой ежедневный мучитель? Господи, уже шесть часов…

«Вставай-вставай, работа не волк, сама за тобой бегать не будет»

Коля-Хруст уже одет, только на щеках топорщится щетина. Бритоголовый и в щетине — крутейший пацан.

Коля широко ухмыляется.

— На себя глянь, колдырь натуральный.

Конечно, поспал всего два часа…

Я вскакиваю, бегу в ванную. Сейчас холодной водички…

В двери возникает Коля, боком пытается втиснуться в узкий дверной проём.

— Всё, Рома, мне некогда. Похаваю в дороге. На, это тебе.

Он протягивает сотовый телефон, выглядящий крохотным на его ладони.

— Дарю с номером. Тут ещё сорок баксов на счету, кончаться станут — подкинут ещё, так что не напрягайся и не экономь.

Я растерян.

— Зачем?

— Тебе Ирка велела взять трубу? Указания контролёра, Рома, следует исполнять в точности.

Он уже в прихожей, надевает тяжёлые омоновские ботинки, быстро шнурует.

— Коля, я тебе должен чего-нибудь?

— Обязательно. Поцелуй за меня свою Ирочку, в обе щёчки. Будь здоров! — он хлопает меня по плечу.

Плечо гудит. Лапы у него, как у терминатора.

Коля-Хруст открывает дверь.

— Последний вопрос, Коля.

— Ну?

— Для чего ты работаешь? Вот конкретно ты?

Он даже прикрыл дверь назад. Постоял. Я вижу его мысль, но он отвечает голосом.

— Я хочу жить в светлом и добром мире, Рома. Ну, может, я не успею — мои дети. Такой, как есть, этот мир меня не устраивает.

И я опять полностью с ним согласен.

Он выкатывается на площадку, топочет вниз. Ладно, мне тоже пора.

Пора наконец делать этот мир светлым.

* * *

Листва прилипала к асфальту, превращаясь под бесчисленными колёсами в липкую грязь. Уныло моросил мелкий, еле заметный дождик — не дождь, нет, просто водяная пыль, с которой не справлялись «дворники» моей «шестёрки». Сгущались сумерки. Сентябрь.

Я ехал, отстояв вахту на «скорой помощи». Мотор стал тянуть хуже, явно. Надо бы посмотреть карбюратор, и фильтр пора менять… Да, я же совсем не занимаюсь машиной. Некогда заниматься. Вот сдохнет, тогда…

«Роман, здесь Иолла»

Я вздрогнул. Ещё ни разу она меня так не окликала. И я чувствую её страх, страх и отчаяние.

«Да, родная! Что, что случилось?!»

«Рома, я пропустила его! Быстрее, Рома, езжай прямо!»

Нога уже давит на газ — за время работы я привык выполнять указания контролёров ситуации слово в слово.

«Рома, он маньяк-душитель, а она идёт из школы, уже идёт, я пропустила, Рома!»

Я давлю на газ, едва не проламывая пол. Не тянет мотор, и почему я не занимался машиной, олух, лодырь, ё…й баран!

«Направо, Рома! Вали его парализатором, прямо из кабины, с ходу! Теперь налево. Вот они, Рома!»

Я уже видел. Небритый тщедушный типчик, в китайских тренировочных штанах и чёрной шапочке, уже выходил из кустов, а навстречу ему бежала совсем маленькая девочка — похоже, первоклашка.

Я вдруг похолодел — перстень я оставил дома, в ванной, на полочке. А, ёкарный бабай!

Я направил машину прямо на него, даже не пытаясь тормозить. Удар! Ветровое стекло пошло густыми трещинами, маньяк повис на капоте грудью, выпучив глаза, широко раскинув руки, перебитые ноги ушли под радиатор. Меня будто самого переломило в хребте, так сильна была его боль. Нет, погоди!

Передо мной уже была какая-то глухая стена. Я по-прежнему не пытаюсь тормозить. Удар! Если бы не ремень, я был бы готов. На стекло брызнула красная жижа. Вот теперь всё.

Меня вырвало прямо на колени. В глазах черно.

«Роман, здесь Уэф. Спокойно. Заводи мотор. Давай, Рома, давай!»

Я ничего не вижу, но привычка чётко выполнять инструкции контролёра уже въелась в меня намертво. Я в полубеспамятстве завожу мотор. Странно, он работает как работал. Мир вокруг постепенно светлеет, возвращаются звуки.

«Задний ход. Давай же!»

Я, как под гипнозом, исполняю команды. Машина трогается с хрустом, дребезжа, её ведёт боком. Надо же, и руля слушается немного…

«Так, теперь вперёд. Направо, Рома, не спеши. Так, хорошо, ещё направо, теперь налево»

Я работаю, как автомат. Машина уползает в темноту московских задворок, сквозь разбитое стекло, да ещё залитое кровавой жижей, не видно ни зги — за всеми делами сумерки как-то незаметно кончились, перейдя в раннюю осеннюю ночь. Я рулю, всецело полагаясь на голос свыше.

«Спокойно, Рома. Езжай медленнее, вот так. Стой! Сиди, жди»

Ждать приходится не так уж долго. Наплывает звук мотора, явно грузовик… Свет фар бьёт в глаза, пробиваясь через грязное ветровое стекло, густо покрытое сеткой трещин. На мою искалеченную «жучку» обрушивается поток воды. Надо же, поливальная машина… Чёрт, откуда здесь поливальная машина, уже почти ночью и глубокой осенью? В салон сквозь нарушенное уплотнение стекла проливается струйка воды, но кровавой жижи больше не видно.

Ко мне медленно возвращается способность соображать. Да, всё верно — исковерканный автомобиль, сплошь залитый мозгами и кровью, выглядит чересчур вызывающе.

«Молодец, Рома. Поехали дальше»

Я вдруг чувствую, как напряжён Уэф, как трудно ему по крохам моих убогих впечатлений улавливать дорогу. Теперь я смотрю сквозь расхлёстанное стекло во все глаза — может, так ему будет легче?

«Спасибо, Рома, — я ощущаю, ему и вправду легче, — теперь направо. Налево. Всё. Забирай документы и ключи, дверь оставь открытой. Стой в кустах за гаражами, выйдешь по команде. Я пока на связи»

Дверца открывается крайне неохотно, похоже, кузов прилично повело от удара. Пошатываясь как пьяный, я шагаю в темноту, к сгрудившимся в тёмном углу гаражам. Да, местечко что надо — не видать даже собственного носа. Если бы не тепловое зрение, подарок мамы Маши, я бы тут точно разбил себе лоб. Несло мочой и дерьмом, и я вдруг ощутил страстное желание помочиться.

«Отведи душу, Рома. Две минуты у тебя»

Надо же, я ещё не осознал, насколько дикой была команда, а руки уже сами расстёгивали ширинку. Указания контролёра ситуации следует выполнять безусловно.

Послышался шум подъезжающей машины. Так, похоже, эвакуатор. Какие-то люди без слов сноровисто грузят мою разбитую «шестёрку». Прощай, мой верный конь! Всё, уехали.

«Рома, всё в порядке, выходи из засады, иди во двор. У ближнего подъезда стоит частник, садись сзади водителя. Ты пьяный, назовёшь адрес, тебя отвезут домой, всё оплачено. Машину ты продал завтра, подробности сделки объяснит Иолла, документы передаст она же. Всё у меня. Дальше ситуацию контролирует Иолла»

Я вышел из-за гаражей, направился куда следует. Всё как по нотам — стоит «рекс», дожидается меня, не иначе. Сажусь сзади, нетвёрдым голосом называю адрес. Водитель смотрит на меня с брезгливым сочувствием — надо же, как нажрался мужик, не рассчитал и обрыгался. От меня ощутимо несёт рвотой, это хорошо — добавляет достоверности.

Машина подъезжает к моему дому, и я вдруг вижу милицейский УАЗ. Чёрт, как некстати!

«Рома, милый, это я. Подожди, не вылезай из машины. Через минуту они уедут. Надо было прогнать мальчишек из подъезда. Тебя не должны видеть»

— Постой, мужик, пять секунд — прошу я водителя. Тот ухмыляется — понятно, кому охота в таком виде попасть прямо к ментам в лапы?

Точно. Из подъезда высыпают гуртом пацаны, за ними менты. Заберут? Нет, гляди-ка, разошлись миром.

— Всё, вылезай. Улетели твои архангелы.

Меня вдруг разбирает дикий смех, и я еле сдерживаюсь. Знал бы ты…

* * *

«Рома, прости меня!»

«За что? Это я виноват, что так получилось. Я забыл оружие. Придурок»

«Всё равно, если бы не я — такого бы не было. Я пропустила ситуацию»

«Но девочка жива?»

«Да. Она уже дома, только сильно испугана. Ничего, я смотрела, психического срыва не будет… Только всё равно. Я же подставила тебя!»

«Я сам подставился. Ладно, девочка жива, упырь наоборот. Задача выполнена»

«Роман, Иолла, здесь Уэф. Изложу своё видение вопроса. Оперативный сотрудник Иолла, контролируя довольно спокойную ситуацию, допустила её неуправляемое развитие до грани катастрофы. Пытаясь исправить ситуацию, она посылает на перехват маньяка исполнителя Романа, который забыл дома личное оружие. Недостаток дисциплины и ума исполнитель Роман компенсирует избытком героизма, что позволяет не допустить трагического исхода — гибели девочки, но ставит исполнителя на грань тяжёлого провала. Всей командой вытаскивали!»

Мне стыдно самому, но ещё яснее я вижу слёзы моей Ирочки.

«Вот что, вы оба. Вам надо немного отдохнуть. Отстраняю вас от работы. Вплоть до особого распоряжения. Роман, завтра возьмёшь на работе отгулы до конца недели, тебе дадут. Дальше будет видно. Всё у меня»

* * *

Закат горел багровым огнём на полнеба, обещая на завтра ветреный, дождливый день. Надо же, весь день над городом висело серое мокрое одеяло, а к закату тучи разошлись, на пару минут явив миру солнце.

Я сидел у окна моей единственной комнаты, вяло перелистывая газеты, накопившиеся за всё лето. Я не читал ни одной газеты с того июньского дня — сперва не было желания, потом ни желания, ни времени. Собственно, я и сейчас не собирался их читать, просто надо было чем-то занять руки. Я ждал.

Руки медленно, машинально комкали газету. На моём безымянном пальце поблёскивал камешком серебристый изящный перстень. Никогда больше не буду снимать его с руки, пусть врастёт в палец!

Я смотрел на перстень и думал. Надо же, на вид дешёвая серебряная безделушка с непонятным камешком, явно не драгоценным. И таковой являющаяся для всех, кроме меня. Сложнейшее психотронное оружие, подчиняющееся только мне. Только я могу усилием мысли привести его в действие. Направить в сторону цели, сжав кулак, мгновенное мысленное усилие — и цель нелепо и кособоко осядет, вырубится минут на десять, а то и двадцать. А уж дальнейшее зависит от внутреннего содержания цели. Добрый человек очнётся и пойдёт себе — надо же, обморок, надо всерьёз подлечить нервишки… Человек не добрый, но и не законченный гад — таких, к сожалению, большинство — будет какое-то время страдать головными болями, тем дольше, чем больше в человеке накоплено злобы. А с какого-то предела количество перейдёт в качество, когда процесс внутреннего разрушения, инициированный парализатором, пойдёт уже необратимо, и двуногая тварь — да, уже не человек — начнёт чахнуть, последовательно проходя стадии хромого с палочкой, инвалида на костылях, паралитика в коляске… Покойника. И никакие врачи не помогут, разве только немного замедлят процесс, продлят мучения.

Я положил скомканную газету в блюдце, направил на неё камешек, уже привычно, как на тренировке, сжав руку в кулак. Представил себе, как загорается газета, и она тут же вспыхнула целиком. Это другое действие перстня, не основное. Проникающее термическое воздействие. Можно зажечь костёр, можно взорвать бензин в бензобаке. Если немного потренироваться, можно научиться взрывать патроны в обоймах. Наверное, и снаряды в танке… Хотя нет, сквозь толстую броню не достанет. Для этого нужен специальный прибор, как его — «для поражения быстролетящих и сильно бронированных целей», но мне по роду занятий он, слава богу, пока не нужен. Ну где же моя Ирочка?

«Рома, открой балкон. Я сейчас буду. И отойди на шаг от двери — ты попадёшь под действие маскировочного поля, будет неприятно»

Я секунду смотрю сквозь стекло на улицу, потом торопливо открываю шпингалет балконной двери, распахиваю её настежь. В комнату врывается холодный сентябрьский воздух, пропитанный сыростью с привкусом бензиновой гари.

На балконе сильным порывом ветра взмётывает мелкий мусор, скрипят балконные перильца под тяжестью опустившегося на них груза, над ними дрожит зыбкое марево. Марево перемешается в комнату. Секунда — воздух начинает кипеть, пузыриться, и на пороге балкона возникает Ирочка, складывая за спиной свои невероятные крылья.

— Я пришла.

Я делаю шаг к ней, и она делает шаг навстречу. Обхватывает меня тонкими руками, прижимается всем телом. На этот раз на ней серо-зелёный облегающий комбинезон, из которого торчат только крылья, кисти рук и ступни ног. Да, конечно, осень на дворе.

Я вдруг подхватываю её под мышки, кружу вокруг себя и смеюсь, смеюсь счастливо, долго.

— Ты пришла! Ты моя! Ты здесь!

Она тоже смеётся, и вдруг, распустив крылья, одним взмахом останавливает моё вращение, опрокидывает на пол, и мы валимся под звон чего-то мелкого и стеклянного.

— Я у тебя разбила что-то.

Она поудобнее ложится на меня, как на диван, берёт в твёрдые ладошки моё лицо. Ладошки быстро становятся горячими, прогреваясь с холода, нежат мои щёки. Её глаза занимают всё поле моего зрения. Вот, вот сейчас… будто пёрышком…

— Ай, больно! — я чувствую на губах солоноватый привкус крови — и ты ещё меня обзываешь хищником!

— Слушай, мне же дали отпуск до завтрашнего вечера! Мы будем вместе целые сутки!

— Признайся, ты нарочно подстроила всё это, чтобы нам наконец побыть вместе?

Она вскакивает, как пружинка.

— Нет, какой ты всё-таки безобразный! Как ты мог так обо мне подумать?

Я встаю на колени, обнимая её под крыльями. Под комбинезоном чувствуется упругое тоненькое тело, её сердце бьётся медленно, размеренно.

— Моё сердце приспособлено для полёта, Рома. Сейчас оно работает в четверть силы. Это у тебя оно трепещет от одного моего вида.

— Просто я тебя сильнее люблю.

— Да-а? Сейчас проверим…

Её глаза опять занимают всё моё поле зрения, и я тону в их неистовом сиянии. Долгий, тягучий поцелуй.

* * *

— Я есть хочу вообще-то!

Ирочка деловито обследует содержимое холодильника.

— Ты неисправим, мой хищник. Мясо, мясо и только мясо. А это что?

— Пельмени. Внутри там тоже мясо, во всяком случае теоретически. Там ещё рыба есть и яйца.

— Вижу. Рыбьи трупы ничуть не лучше трупов животных. Ага, есть!

Она сноровисто вытаскивает из недр холодильника помидоры. Про них я и забыл.

Она раскладывает всё извлечённое на две кучки.

— Так, это мне, — она подвигает к себе коробочку-грохотку с десятком яиц, полдюжины крупных помидоров, пачку масла. — Остальное хищному зверю.

Она вдруг вскидывает голову, впивается взглядом в мои глаза:

«У тебя не хватает еды? Отвечай!»

«Да нет, что ты! Мне дома и есть-то некогда, вот я и не стараюсь»

Она смягчается.

— Ладно, из этого получится неплохая яичница. А помидоры я съем сырыми.

* * *

«…Твой папа сказал, что ты притащишь мне документы…»

«Всё есть. Но сегодня никаких дел. Только мы»

Мы лежали на широком диване, я на спине, Ирочка на моей груди. Её крылья развернулись и укрыли нас обоих — сразу стало тепло и уютно.

На этот раз она попросила меня снять всю одежду, и я не возражал. Мы знакомы уже тысячу лет, чего же нам стесняться?

«Всё будет, как ты скажешь. Устала, пока летела?»

«Нет, что ты. Я летела сюда в транспортном коконе, он выпустил меня прямо над вашим домом. Я не могла потерять три часа нашего времени — она фыркнула в голос — да ещё предстать перед тобой в виде мокрой курицы. Дождь же был!»

Она замолчала, но я видел её беспокойство и глубоко укрытую тоску. И страх.

«Что случилось, родная? Не молчи!»

Её глаза рядом.

— Ты в последний раз видишь меня такой, Рома. Завтра вечером мы расстанемся, а послезавтра я ложусь в витализатор. Всё готово, Рома, и дела я сдала полностью. Я и лопухнулась только потому. Расслабилась.

Моё сердце ухнуло в яму. Всё. Больше никогда она не накроет меня своими крыльями…

Она заплакала в голос, и я судорожно стал её ласкать.

— Подожди… дай… мне… поплакать…

Она рыдала, изо всех сил вцепившись в меня твёрдыми пальцами рук и ног. Я гладил её, шептал какую-то бессвязную чушь, целуя куда попало. Рыдания понемногу гасли, она затихала.

— Ну вот мне и легче, — она ещё всхлипывала, потом рассмеялась, ещё сквозь слёзы. — Ещё одно, Рома. Я подумала…

Меня бросило в жар, я уже видел её мысль, но ждал, когда она скажет вслух.

— Глупо лишать тебя такой возможности. Завтра ночью её уже не будет. Хочешь меня, сейчас?

Её ноги вдруг широко раздвинулись, обхватили меня, вцепившись длинными пальцами ступнёй в мои ягодицы. Нечеловеческий жест. Она смотрела на меня в упор, напряжённо и внимательно. Её мысли и чувства роились, клубились. Нет, слишком сложно для меня, не прочесть. Ясно только одно — это не страсть.

«Тебе будет неприятно, даже больно. Эта штука будет слишком велика для тебя»

«Пустяки, не так это страшно. Я потерплю»

«Зачем терпеть?»

«Ну как зачем? Чтобы тебе стало хорошо»

«Глупенькая. Разве может быть хорошо только одному из нас?»

В моей памяти вдруг встал щуплый небритый человечек в чёрной шапочке, идущий навстречу девочке-первокласснице.

Она шумно вздохнула, расслабилась. Длинные пальцы ног отпустили меня.

— Возможно, ты и прав. Раз я собираюсь стать человеком, то и всё должно быть по-человечески.

* * *

Утро. Второе наше утро. Мы сидим на моём диване, и я наблюдаю, как ловко Ирочка уплетает бананы — я уже успел сбегать в магазин внизу. Наверное, у меня был вид буйнопомешанного, гибнущего от авитаминоза — я неистово хватал с полок яблоки, груши, бананы и прочие фрукты, а затем с боем прорывался к кассе, минуя очередь, и никто не посмел возразить. Я боялся упустить каждую лишнюю минуту встречи с моей Ирочкой.

Она улавливает мыслеобраз в моей голове, смеётся. Тоненькие детские пальчики между тем сноровисто чистят грецкие орехи, без видимых усилий щёлкают их по одному. Я наблюдаю, как она берёт их двумя пальчиками — крак! Однако…

— Мы сильные существа, Рома, ты не гляди на рост и внешнюю хрупкость. Понимаешь, это нелетающие существа могут позволить себе таскать кучу рыхлого мяса, жира и тяжеленных костей. А у крылатых эволюция таких беспощадно отсекала — лишний груз за борт! Хочешь орешков? Они питательные, лучше твоего противного мяса. Надо же тебе когда-то начинать отучаться от беспросветного хищничества.

— Ира, Ир… А как тебя зовут по-настоящему? — вдруг неожиданно ляпаю я. Как говорится, лучше поздно…

Она звонко смеётся, чуть закинув голову, и я смеюсь вместе с ней.

— Нет, ты бесподобен. Спрашивать имя любимой только после второй проведённой вместе ночи… Слушай же, моё сокровище, и запоминай.

Она произносит длинное певуче-щебечущее слово, имеющее с «Иоллой» меньше сходства, нежели слово «Аня» с «Аннабель-Ли». Я беспомощно хлопаю глазами.

— Запомнил?

— Мне сроду не выговорить.

Она смотрит весело-укоризненно.

— И как же мы будем вместе, мой хищник, если ты не в состоянии запомнить моё имя?

— Я запомнил тебя. Это главное.

Она вздыхает.

— Не бери на ум, Рома. Меня зовут Ирочка. Ира, Ир… — передразнивает она меня моим голосом. — Коротко и ясно.

* * *

— …Значит, так. Вот это ты продал, держи, а вот — купил. Легенду запомнил?

— Ты же мне внушила. Слушай, если за провал, ну или почти за провал — такая машина…

Действительно. «Ауди-100», почти новый — сроду бы мне не купить!

— Это не за провал, и даже не за всю проделанную работу, хотя на твоём счету уже немало…

— Немало чего? — и за секунду до того, как она ответила, я уже знаю ответ.

— Разумеется, спасённых жизней, чего же ещё? А это… Примитивный механизм, облегчающий передвижение, только и всего.

— А награды в нашем деле бывают?

— Разумеется. Радость и счастье. Радость от дела, которому мы все служим, и обыкновенное счастье — вот как у нас с тобой.

Я обнимаю её поверх крыльев, и перья под моими руками кажутся мне совершенно естественными, даже странно, что у меня перьев нет.

«Не связывай мне крылья, мне так неудобно»

«Потерпи, я так хочу. Потерпишь?»

Шелестящий бесплотный смех.

«Под крыльями же я гораздо приятней на ощупь, разве нет? Хотя свой шанс ты упустил, дикий зверь, добыча сейчас ускользнёт от тебя»

Я вновь чувствую тяжесть расставания. Ну ещё пять минут!..

Она смотрит невыразимым, непередаваемым взглядом, в котором смешалось всё — и тяжесть расставания, и задавленный страх перед неизвестностью, и невероятная нежность.

«Не мелочись, Рома. Зачем тебе пять минут? Я подарю тебе целую жизнь»

* * *

«Роман, здесь Уэф. Здравствуй»

«Да, папа Уэф»

«Ты отдохнул? Работать можешь?»

«Да, я готов. Кстати, спасибо за машину»

«Не за что. Значит, так. Работы тебе прибавится, но я обещаю — в выходной будешь отсыпаться вволю»

«Я готов работать без выходных, папа Уэф. Правда, мне интересно»

«Нет, вот так вот нельзя. Отдыхать необходимо, ты не робот. Да, ещё одно. Тебе некогда заниматься домашними делами, поэтому все твои платежи — квартира, телефон и прочее — будут оплачены без тебя. И машину перегони на стоянку рядом с домом»

«Тут дорого»

«Повторяю, платить ты не будешь. И заправят тебя там же — каждое утро под пробку. Вопросы?»

«Да… Нет вопросов»

«Всё у меня. Держись, Рома»

Интересно. И заправлять меня будут бесплатно, прямо на стоянке. До сих пор я знал, что бензин на стоянках только сливают. Ну что же, это упрощает. Правду сказать, зарплаты водителя «скорой помощи» в последнее время хватает только на еду в забегаловках. Дома я уже почти не готовлю.

* * *

«Ира, Ир…»

Нет ответа. Я вдруг холодею. Всё, значит, процесс пошёл.

«Рома, здесь мама Маша»

Я вздрагиваю. Ещё никогда она сама себя так не называла.

Лёгкий смешок:

«Куда от тебя денешься?»

«Слушаю, мама Маша. Готов к работе»

«Нет, Рома, здесь другое. Нам необходимо встретиться лично. Здесь, у нас»

«Когда?»

«Немедленно»

«Хорошо, еду»

«Нет, это долго. Да и не проедешь ты сейчас на своём новом аппарате, завязнешь в грязи. Выходи на крышу, у тебя же там на площадке пожарный ход. Ключи у тебя есть?»

«Да, есть»

Действительно, не так давно мне в дверь позвонил какой-то пацан, шмыгающий носом, и передал связку ключей, как оказалось, от пожарного хода, запертого решёткой — я же жил на последнем этаже. Ещё там оказались ключи от лифтовой, электрощитовой и подвала, на всякий случай.

«Транспортный кокон уже в стратосфере. Выйдешь на крышу, стой и не двигайся, кокон сам тебя подберёт. Да, решётку не забудь запереть за собой»

«Одеваться тепло?»

Я улавливаю её колебания.

«Нет, пожалуй. Обратно отправишься так же. Всё, выходи»

Я выхожу, торопливо одевая куртку на ходу. Ещё ни разу мне не доводилось пользоваться инопланетным транспортом. Сейчас узнаем, каково это…

На плоской крыше десятиэтажки сыро и ветрено, на сером потрескавшемся рубероиде кое-где блестят лужицы. Я обвожу взглядом небо — где же этот самый транспортный кокон, и как вообще он выглядит?

Над моей головой дрожит знойное марево. По всему телу пробегает неприятно-щекотная волна. Я вдруг чувствую, что падаю вверх, нелепо взмахиваю руками и плюхаюсь в тесное и низенькое прозрачное кресло, впрочем, мгновенно принимающее подобающие моей персоне размеры и форму. Я в некоторой панике шарю руками вокруг — стенок никаких не видно, только пальцы упираются в непреодолимую упругую преграду. А крыша моего дома уже неразличима среди других, Москва проваливается вниз, подёргиваясь мокрой белёсой дымкой, я стремительно поднимаюсь к серому небу, взлетая почти вертикально. И ни малейших перегрузок. Ещё миг — и всё вокруг тонет в серой вязкой мгле, кокон вошёл в облачный слой. Мгла быстро светлеет, и вдруг вокруг раскидывается бескрайний лазурный простор, залитый ослепительным солнечным светом. Я восторженно жмурюсь.

«Спасибо, мама Маша»

Я ощущаю её уважительное сочувствие.

«Нравится, Рома?»

«Да. Определённо да. Раньше я летал только на самолёте, но тут — никакого сравнения»

«А без кокона, в свободном полёте ещё лучше, особенно летом, в восходящих потоках. Только на своих крыльях так высоко не подняться»

А небо над головой уже тёмно-фиолетовое, и на глазах чернеет — кокон выходит в верхнюю стратосферу, плавно переходя в горизонтальный полёт. Солнце режет глаза, как электросварка. Облака внизу, завитые в громадную спираль циклона, теперь движутся обманчиво-медленно, скрадывая ощущение стремительного полёта. Да ведь я, наверное, сейчас лечу быстрее любого истребителя, быстрее артиллерийского снаряда. Вот интересно, почему я не слышал ни звука — я же должен рассекать воздух с воем?

«Во-первых, на такой высоте воздуха уже почти нет, а во-вторых, звуковые колебания принудительно гасятся, это одна из ступеней маскировки. Кокон вообще невидим ни в одном диапазоне спектра»

«А радары?..»

«И радары не видят»

Кокон между тем уже падал, круто заворачивая вниз, облака приближались, сперва лениво, но с каждой секундой всё быстрее и быстрее. Ух! Я ныряю в облачный слой, ещё несколько секунд — и облака расступаются. Под ногами расстилается жёлто-зелёно-багряный лесной массив, прорезанный ниточками дорог, невдалеке виднеется серо-свинцовая водная гладь — Селигер. Я будто падаю без парашюта, только ветер не хлещет в лицо и не рвёт одежду. Кокон проваливается в лес и почти мгновенно останавливается, будто воткнувшись в грунт. Кресло подо мной исчезает, по телу пробегает неприятно щекочущая волна, и я обнаруживаю себя стоящим в нелепо-раскоряченной позе посреди двора, в десяти шагах от знакомого крыльца с врезанным в древнюю бревенчатую стену круглым люком.

* * *

— Садись, Рома. Нет, лучше у стены, и возьми вон ту подушку для спины, так тебе будет удобнее. Разговор будет долгий.

Мы сидим на пушистом ковре, розовом, с блуждающими в глубине голубыми, зелёными и жёлтыми размытыми огоньками. Над головой, как обычно, матово-светящийся белым неярким светом потолок, на стенах развешаны какие-то штуковины. Необычно, но красиво. Впрочем, мне некогда отвлекаться.

Напротив меня сидит по-турецки мама Маша, буквально на расстоянии вытянутой руки, едва не касаясь моих коленей своими. И никакого на этот раз комбинезона. Вот интересно, они вообще никого никогда не стесняются?

— Стесняться можно только уродливого, — она смеётся своим роскошным контральто, — а я вроде ничем таким не страдаю.

Да, это святая правда.

Она наклоняется ко мне, глядя в глаза. В упор. Да, и глазищи у неё что надо — громадные, густо-синие, сияющие, в обрамлении длиннейших густых ресниц. Точь-в-точь как у моей Ирочки.

Я никак не могу разобраться в её мыслях и эмоциях — они клубятся, роятся. Нет, я всё-таки слишком туп для такого дела.

Мои щёки обхватывают горячие ладони, сияющие глаза занимают всё поле зрения, и я вдруг ощущаю на своих губах лёгкий щекочущий поцелуй. Будто пёрышком. Ну и?

Я наконец-то сообразил.

— Мама Маша, вы проверяете, можно ли соблазнить вашего зятя?

Первый раз я вижу её смущённой.

— Ты прав, Рома, это не очень корректная проверка. Видишь ли, меня посетила запоздалая, но дикая мысль — может быть, на месте Иоллы сгодилась бы любая… самка нашего вида? И у тебя просто глубоко спрятанная ксенофилия, которую я не смогла сразу определить?

— Ксено… чего?

— Ксенофилия. Патологическое влечение к самкам чужого разумного вида.

Вот теперь я разъярён.

— А дед Иваныч обвинял меня в зоофилии. Мне шьют новую статью?

— Ну-ну…

— Никаких ну-ну. Мне очень жаль, мама Маша, но свой шанс вы упустили. Надо было вам самой врезаться тогда в УАЗик, может, что и получилось бы. А теперь всё. Заявляю вам официально, что я испытываю патологическое влечение лишь к одной-единственной, как вы выразились, самке вашего вида — к вашей дочери. К моей Ирочке. Более того, я собираюсь и буду испытывать к ней патологическое влечение даже после того, как она перестанет быть самкой вашего вида. Может быть, вы легко справлялись с эсэсовцами, но имейте в виду — я так просто не сдамся.

Она смеётся своим изумительным контральто.

— Да, это будет трудно. Прости меня, дуру, я виновата.

Я медленно остываю, переводя дыхание.

— Должен отметить, у вас семейная склонность к странным психологическим экспериментам. Вы ни за что ни про что пытаетесь соблазнить собственного зятя. А ваша дочь имеет привычку хвататься ногами.

Вот теперь она смеётся по-настоящему, даже голову закинула слегка. И я смеюсь.

— Ладно, забыли… Вы хотели меня видеть зачем-то?

Она перестаёт смеяться.

— Да, Рома, хотела. И называй меня, пожалуйста, на «ты», а то мне всё время кажется, что меня много.

* * *

— …Биоморфы обладают весьма высокой пластичностью, Рома, и можно придать ей любой вид — от высокой тонкой блондинки до могучей негритянки.

— Я уже говорил ей, и вам повторяю — я приму её любой.

— Да-а? И горбатой рябой толстухой, рыжей, беззубой и подслеповатой?

— Вы же не сделаете этого, не станете намеренно уродовать свою дочь?

— Разумеется, нет. А тебе я говорю — не пренебрегай такой возможностью. Редко кто из ваших здешних мужчин имеет такую возможность, получить в жёны свой идеал, не только духовно, но и физически. И я знаю жизнь — красота имеет огромное значение, хотя и не решающее. Мне бы хотелось, чтобы ты не просто принял её, а не отрывал глаз. Так вот, Рома.

Я растерянно молчу. Да, конечно. Но я так привык к её милому личику, с острым подбородком, маленькими розовыми губками и искристыми глазами на пол-лица, что даже не представляю её иной.

— Я не знаю, мама Маша. Я правда не знаю.

Она тяжко вздохнула.

— Ладно, беру командование на себя. На, глотай не жуя.

Опять шарик от подшипника. И пилюли у них не как у людей…

— Не отвлекайся. Смотри мне в глаза…

* * *

Зелёные, жёлтые, красные пятна переплетаются под веками, словно танцуют какой-то исполненный тайного смысла ритуальный танец. Яркий солнечный свет пронизывает мою голову насквозь, как стеклянный аквариум, собираясь внутри в упругий, пушистый, тёплый шар. Шар перемещается в моей голове по-хозяйски уверенно, как громадная капля ртути.

Ярчайшая вспышка света! Я лечу, широко раскинув крылья — нет, не руки, а именно крылья — над незнакомой и одновременно знакомой местностью. Светило уже скрылось за горизонтом. Синий лес остывает, я вижу это. Невдалеке возвышается высоченная причудливая башня — я лечу к ней, домой. В руках и ногах у меня длинный оранжевый плод, что-то вроде огромной дыни — я еле удерживаю его четырьмя конечностями. Я даже знаю, как он называется, только выговорить не могу. Мне тяжело, я ещё маленькая, и внутренние грудные мышцы уже дрожат от усталости. Надо лететь быстрее!..

…Яркая вспышка! Я стремительно скольжу крутыми зигзагами в восходящих потоках, ловко уворачиваясь от преследователя с необыкновенными тёмно-фиолетовыми глазами. Местное светило (я знаю его название) кружится вместе с нами, принимая активное участие в нашей игре. Я загадываю: если вот сейчас догонит — выйду за него замуж ещё до выпуска. Постой-ка, а зачем, собственно, я так стремительно лечу?..

…Яркая вспышка! Мой недавний преследователь, одетый в радужный серебристый комбинезон, держит меня за руки и за ноги крепко-крепко, и мы кружимся, кружимся в воздухе, в свадебном танце. На мне тоже комбинезон, только ещё более радужно переливающийся, прозрачный. Мелькают смеющиеся лица, воздушный хоровод неистово несётся вокруг нас. Какое счастье!..

…Яркая вспышка! Крохотное существо, голенькое, с бугорками вместо крыльев и рудиментарным хвостиком, сосёт мою надувшуюся грудь, цепляясь пальчиками. Царапается, надо уже подрезать ноготки. Оглянуться не успеем, как и зубки прорежутся… «Как вы её хотите назвать?» — это родственники. Уэф сияет, как лазерный прожектор. Длинное, певуче-щебечущее слово, но я понимаю — «Иолла». «Скоро я научу её здорово летать» — смеётся старшая моя дочь…

…Яркая вспышка! Мы стоим на краю огромного поля, покрытого плотной, как ковёр, травой. Я стою слева, Уэф справа, между нами Иолла. Невдалеке стоят в готовности такие же тройки. Звучит музыка. Сегодня Первый полёт.

«Ну, даём разбег?» — Уэф твёрд и весел, от него веет уверенностью, заряжающей лучше стимулятора. Иолла смотрит вперёд, закусив нижнюю губку.

«Нет, папа, я попробую с места»…

…Яркая вспышка! Я стою в большом зале, на краю сооружения, более всего напоминающего вмурованную в пол гигантскую чашу, с толстенными, более метра, стенками из металлически блестящего зелёного материала. Над головой недвижно парит вторая громадная полусфера. Межзвёздный телепорт.

Рядом стоят провожающие меня родственники — отец, мама, дед с бабушкой, свекровь, мои сын и дочь, мой старший брат и тётя. Прощание закончено. Уэф отправился на Землю ещё вчера, и я представляю, как он мается у приёмного телепорта, там, в немыслимой дали…

Я делаю шаг, другой. Сажусь на дне чаши, сжавшись в комок, обхватив руками колени и наклонив голову. Крылья плотно прижаты к спине. Свет меркнет — сверху опускается вторая полусфера. «Ты готова?» «Да» «Удачного перехода!»…

…Яркая вспышка! В воздухе носятся хлопья сажи, ужасная вонь пожара забивает ноздри, жар слепит привыкшие видеть даже слабое тепловое излучение глаза. Вся деревня уже пылает, только почерневший от времени амбар на обочине угрюмо смотрит окнами-отдушинами, словно приготовившийся к страшной смерти, но не просящий у врагов пощады. У стены стоят две канистры с бензином, пока не раскупоренные.

В моей руке маленький круглый предмет, очень напоминающий карманный фонарик, отливающий зелёным металлическим блеском. Я знаю его короткое шипяще-цокающее название на своём языке, но немногие местные аборигены, знакомые с этим прибором, называют его строго-функционально: «прибор для уничтожения быстролетящих и сильнобронированных объектов». Его обычно не применяют против людей. Но я совершенно спокойна — я и не собираюсь убивать им людей. Только этих существ, людьми безусловно не являющихся.

Суетящийся невзрачный человечек. Нет, неправильно — злобный маленький зверёк, очень хитрый и крайне опасный. Это он навёл вот этих крупных кровожадных тварей, одетых в чёрное. С него и следует начинать.

Человечек лопается, как гнилой мешок, валится наземь, нелепо суча ногами. Слабо. Надо усилить разряд.

Здоровенный эсэсовец в расстёгнутом мундире с засученными по локоть рукавами лопается, как бомба, разлетаясь кровавыми шмотьями, и только рука, намертво вцепившаяся в примитивное убивающее оружие («автомат», вспоминаю я местное людское название), почему-то падает на то место, где он только что стоял. Остальные его коллеги палят в белый свет, как в копеечку. Это бессмысленно. Разве можно уловить знойное марево среди раскалённого, струящегося воздуха громадного пожара? Пальба длится лишь несколько секунд, и вот уже возле амбара валяются в беспорядке разрозненные руки, ноги и головы, не считая более мелких фрагментов. Двое успевают нырнуть в люки уродливой варварской машины с толстыми железными стенками. Механизм издаёт громкое рычание, выбросив сзади вонючие чёрные клубы дыма, и с лязгом начинает движение. Но это движение длится всего одну секунду, не больше. Я направляю прибор на дикарский механизм. Мощный взрыв срывает с него и отбрасывает нелепую железную коробку с длинной трубой, облако огня окутывает останки уродливой машины. Очевидно, машина была битком набита горючими и сильновзрывчатыми веществами, усилившими действие прибора.

Невдалеке ещё трещат очереди, гулко хлопают одиночные выстрелы — партизаны добивают уцелевших эсэсовцев. К амбару спешит, спотыкаясь и припадая на раненую ногу, молодой человек с автоматом другой конструкции, с круглой коробкой снизу. Я во сне знаю — это Пётр Иванович Дымов. Он бьёт прикладом по замку, потом припадает к своему оружию — короткая очередь, и замок распадается. Из распахнутых дверей валом валят перепуганные женщины, дети, много, много детей. Я успела… Я успела!

* * *

… — Просыпайся уже!

Я открываю глаза. Лицо мамы Маши поблёскивает от пота. Она явно устала.

— Спасибо, мама Маша… — я тяжело дышу. Голова гудит, как колокол.

Она пытается улыбнуться.

— Я не нарочно, честное слово. Мне пришлось погрузиться в самую глубь твоего подсознания, и это просто обратная ментальная связь. Но ты кое-что понял, и я рада, что так вышло.

* * *

— Как скоро я её увижу?

— Вот тут спешить не надо, Рома. Я буду проверять каждый ген отдельно, и очень тщательно. И процесс превращения торопить не следует. В общем, где-то в конце октября.

Я молчу. Внутри меня уже давно вертится один вопрос, задавать который я не смею — мне страшно. Мама Маша смотрит на меня спокойно, внимательно. Ждёт, когда я соберусь с духом.

«Мама Маша, почему вы так добры, неестественно добры ко мне? Вы же с Уэфом должны меня ненавидеть, по всем законам природы должны»

«Поясни»

«Чего тут неясного? Из-за меня ваша дочь превращается в человека, для вас — в инопланетное животное»

Её глаза сузились и потемнели.

«Моя дочь для тебя тоже инопланетное животное?»

Я ошарашен.

«Ирочка?! Да вы… да ты что?!!»

«Тогда почему ты считаешь, что обратное утверждение верно?»

«Ну хорошо, я не так выразился, не животное — другой вид разумных. Я же отнимаю у неё эти годы, десятилетия…»

Её глаза сузились ещё сильнее.

«Ты действительно собираешься отнять у неё эти годы?! А вот моя мама — а Иолле она бабушка — считает, что ты их ей добавишь — долгие счастливые годы, а хорошо бы и десятилетия Ты не забыл, что мы сами призываем свою смерть, только когда жизнь становится абсолютно бессмысленной?»

«Бабушка?»

«Чему ты удивляешься? Поступок Иоллы так дико необычен, что обсуждался на нашем семейном совете»

Действительно. Я как-то забыл, что у ангелов тоже бывают бабушки и дедушки.

Я смотрел ей в опасно сузившиеся глаза. И не боялся.

«Куда делись твои выдающиеся телепатические способности, мама Маша? Неужели не ясно, о чём я веду речь? Я хочу, чтобы она жила и после моей смерти, снова молодая и красивая, и нашла новое счастье. Мне невыносима мысль, что я утащу её с собой в могилу. Она должна захотеть жить дальше, после меня»

Вот теперь она смотрит грустно-ласково. Так куда лучше.

«Я начинаю верить в тебя, Рома. Возможно даже, что моя мама права — ты её половинка, заброшенная на другую планету»

Я собираюсь с духом, меня мучает ещё один вопрос.

«Мама Маша, скажи, если бы тогда нам стёрли память, ей было бы лучше?»

Её глаза задумчивы.

«Не знаю, Рома. Теперь уже не знаю. Могу лишь сказать — тогда, за столом, процесс ещё был обратим для неё, она бы справилась, забыла тебя. Хотя Уэф сомневается»

«Зачем же вы… ты выступила…»

«Я же объясняла — потому что дура. Так что вы с Иоллой не расстраивайтесь — не вы одни»

«А почему папа Уэф не возразил?»

Она рассмеялась в голос.

— А он просто упустил ситуацию, элементарно упустил, даром что координатор. Нет, Рома, в семейных делах мужчинам доверять опасно!

Она вдруг становится очень серьёзной.

— Ты до сих пор не понял, с чего всё началось?

— Нет, мама Маша. Откуда дурачку?..

— Тогда, за столом, ты единственный из всей вашей компании даже не помыслил: зачем это всё нам надо? Какая нам от вас, людей, польза?

Я смотрю прямо в её глаза. Наверное, сто лет назад она была вылитая Ирочка.

— Я давно догадался, мама Маша. Вы можете нормально жить только в добром и светлом мире. Такой, какой он сейчас, этот мир вас не устраивает.

Она легко проводит ладонью по моим волосам.

— Ты не такой уж дурачок, каким пытаешься казаться, и это даёт мне определённую надежду. Сделай её счастливой!

* * *

Небо сияло выцветшей лазурью, предвещая скорые заморозки. Голые деревья неподвижно стояли, готовые к своему долгому зимнему сну. Октябрь. Да, уже октябрь.

Я смотрел в окно и думал. Выходной. Опять выходной. Зачем они нужны, эти выходные, если я не могу её ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать. Скорей бы!

Я шумно вздохнул. Значит, так. Лучший способ убить время — устроить генеральную уборку. Да и пора уже поменять солому в моём курятнике.

…Надо же, сколько накопилось мусора и грязи, а ведь я, кажется, не так давно делал уборку. Да, точно, вскоре после того, как Ирочка легла в этот их витализатор. Месяца не прошло. И ещё потом два раза я мыл пол в наиболее открытых местах.

Я шурую в закоулках своей холостяцкой квартиры, вышвыривая ненужный хлам на открытое место. В самом деле, скоро сюда явится моя Ирочка, а тут такой бардак. Вот, пожалуйста, какие-то газеты времён застоя… А это что? Не может быть! Как он сохранился?

Я сажусь прямо на пол. Руки раскрывают толстый альбом, школьный альбом для рисования. Привет из того невозвратного времени, когда я ещё не был одиноким холостяком, а был нормальным лопоухим пацаном в пионерском галстуке. С живыми папой и мамой.

Мои руки осторожно листают страницы. Да, когда-то я неплохо рисовал, для средней школы, само собой. А потом жизнь задавила, забила эти мои задатки. Так обычно и бывает. Сколько непроявленных талантов, заложенных в наших генах, гибнет от столкновения с нынешней злобной реальностью? Как самолёты, сбитые на взлёте, а ещё чаще — уничтоженные прямо на земле. Ненаписанные книги. Ненарисованные картины. Непостроенные прекрасные здания. Несделанные открытия.

Непрожитые жизни.

Когда злобная реальность уничтожит всё, человеку не на чем взлетать, и он превращается в двумерно-плоское существо. Например, в устройство для зарабатывания денег. Или ещё хуже — во вьючное животное, волокущее по жизни свой тяжкий груз, чтобы в конце дня получить свою охапку сена. И как крайний вариант — злобная, кровожадная тварь, единственная цель которой мстить другим за свою неудавшуюся жизнь. Живой труп, часто очень и очень опасный.

Я медленно сажусь к столу, держа альбом в руках. Нашариваю карандаш. Ну-ка…

* * *

…Октябрьские сумерки уже сочились в комнату, но я не замечал этого. Время словно остановилось. Рука, державшая карандаш, уже не дрожала. Рука вспомнила, что надо делать, и карандашные штрихи ложились ровно, чётко. Однако вспомнить былое и создать новое — две большие разницы. На полу уже выросла кипа вырванных листов, отражавших мои творческие искания. Дело дополнительно осложнялось тем, что я видел теперь гораздо больше, чем обычные люди — подарок мамы Маши. Как передать?..

Я обессиленно откинулся на стуле. Вот.

С листа школьного альбома на меня глядело лицо, знакомое и незнакомое одновременно. Моя Ирочка. Такой, какой я её хочу. Вот только глаза не похожи — на рисунке они серые.

Я с минуту смотрел на портрет, потом взгляд мой упал на пол. Ё-моё! Вот так уборка! Ладно, полный вперёд…

* * *

«Ау, любимый! Ты где?»

Я вздрогнул. Я знал, я знал!..

«Ты… всё?»

Шелестящий бесплотный смех.

«Я — всё. Ты дома? Нам с тобой осталось потерпеть пару часов. Ну, может, часа два с половиной. Потерпишь?»

«Я плохо переношу пытки. А быстрее нельзя?»

Снова шелестящий смех.

«Рома, имей совесть. Я только три минуты как проснулась, я вся мокрая и скользкая»

«Согласен на мокрую и скользкую»

«Зато я не согласна. Вот помоюсь, приведу себя в порядок… Я же иду на первое свидание, тут не может быть мелочей»

«Я знаю тебя тысячу лет»

Я ощущаю её нежность.

«Всё, Рома. Два часа пошли! Отбой связи»

Я смотрю на часы. Два часа! А в холодильнике у меня шаром покати.

Хватаю куртку, начинаю торопливо одеваться. Хорошо, что магазины теперь работают допоздна. Да, она ведь ест фрукты!..

* * *

…Шаги. Лёгкие, летящие шаги. Она останавливается перед моей дверью. Я, как паралитик, пытаюсь поднять руку. Рука дрожит.

«Я пришла»

«Я знаю»

Я уже нашарил защёлку замка.

«Нет, нет» — вспыхивает испуг, — «секунду, не открывай»

Я чувствую её волнение, и вдруг отчётливо понимаю — она смотрится в зеркальце. Я смеюсь.

«Не смейся, пожалуйста. Погоди… Ага, вот»

В квартире мелодично звякает звонок, но я подпрыгиваю, как от удара колокола над ухом.

«Вот теперь открывай»

Я рывком распахиваю дверь. На площадке стоит невысокая, лёгкая, очень стройная, золотоволосая девушка в светлом осеннем пальто и чёрных полусапожках. Я впиваюсь взглядом в её лицо. Милое, нежно-румяное, с острым маленьким подбородком и маленькими розовыми губками. И огромные, искристые глаза, с длиннющими пушистыми ресницами. Только серые.

Она виновато улыбается:

— Извини, не вышло. Не нравятся?

Вместо ответа я стискиваю её в объятиях, на ощупь захлопываю дверь. Мы стоим на пороге.

— Мама сказала, синие нельзя, будет очень трудно жить. Ваши мужчины не дадут мне прохода. Это правда?

— Пусть попробуют!

Я жадно целую её волосы, вдыхая восхитительный запах.

— Нет, нет, не так, — она высвобождает руки, берёт в ладошки моё лицо. Ладошки твёрдые, прохладные. Почему, должны же быть горячие? Ну да, она же теперь человек.

Всё моё поле зрения занимают её глаза, и я ощущаю на губах лёгкий, щекочущий поцелуй. Будто пёрышком.

— А вот теперь получилось, правда?

Она мягко выскальзывает из моих рук, расстёгивает пальто, неловко стаскивает его. В движениях чувствуется неуверенность. Ясно, не привыкла к человеческой одежде.

— Не смейся, я научусь одеваться. Подумаешь!

Я перехватываю пальто, вешаю на крючок. Она осторожно проходит в комнату, легко ступая и чуть вытянув от любопытства длинную шею. Я любуюсь ею — какая она невесомая, в очень коротком чёрном платье и чёрных колготках, облегающих её тоненькую длинноногую фигурку…

— Между прочим, если бы не мама и Аина, я заявилась бы к тебе в термокостюме. Совершенно не подумала об одежде.

Ирочка остановилась перед своим портретом, приклеенным скотчем к стене. Я медленно подошёл сзади. Она резко обернулась.

— Ты сам нарисовал?

— Конечно…

— Нет, подожди… Где ты мог видеть? Мама не показывала тебе, она так сказала. Как же?..

Я обнимаю её, вновь зарываясь носом в восхитительные пушистые волосы.

— Всё проще, я думаю. Это твоя мама подсмотрела у меня в голове твой облик, покопалась в подсознании и сделала всё, как надо…

Она прижимается ко мне, крепко-крепко.

— А они ещё сомневались. Какая я счастливая!

Нет, всё-таки здорово — её сияющие глаза теперь прямо напротив моих, чуть пониже. И не надо бухаться на колени.

* * *

— Я есть хочу вообще-то!

Ирочка сноровисто потрошит мой холодильник, выкладывая припасы на кухонный стол. Мелькают тонкие руки с длинными, чуткими пальцами. Я любуюсь ей.

— Да ты начал исправляться, мой хищник. Ни следов мяса, зато сколько фруктов!

— Ты вовремя поделилась со мной коркой хлеба, и я осознал.

Да, знала бы ты, что теперь нам обычно придётся выбирать — либо фрукты, либо мясо. Проклятые деньги!

Она смотрит расширенными глазами.

«Так плохо?»

Я виновато улыбаюсь.

«Теперь плохо. Понимаешь, такая работа, как у меня сейчас, у нас ценится дёшево. Но ты не расстраивайся, я заработаю. Если будет надо, стану работать круглыми сутками»

Глаза Ирочки сузились.

«Понятно. Ты полагаешь, я позволю тебе заниматься чем попало, лишь бы пореже бывать дома? Нет, милый, ты будешь заниматься только тем, чем должен, и ещё тем, чего требует твоя душа — я правильно сказала? А всё остальное время отдашь мне. Я многое вынесла, Рома, и вправе требовать ответной жертвы»

Я улыбаюсь ещё виноватей.

«Разумеется, всё будет только так, как ты хочешь. Только боюсь, тогда нам придётся голодать — тебе известно такое слово?»

Она как белка метнулась в комнату, вернулась, тормоша свою сумочку. На кухонный стол посыпались пачки банкнот.

«Здесь пятьдесят тысяч долларов. Для начала должно хватить. Потом сделаем этих фантиков столько, сколько будет надо. Или лучше сделать здешние рубли?»

Я сижу, открыв рот. Она засмеялась.

— Ты думаешь, я соглашусь, чтобы я, и мой муж, и мои дети голодали и жили в курятнике?

В моём мозгу всплывает картина — я, Ирочка и трое детишек сидим нахохлившись на насесте в тёмном сарае, одетые в рваные мешки.

И только тут я замечаю на её пальце перстенёк тонкой работы, с блестящим камушком. Неужели?..

«И я буду продолжать свою работу, Рома. Наши там считают, что я совершила подвиг — внедрилась в самую гущу здешней жизни. Так что я теперь не оперативный сотрудник, а особый агент»

«И чем ты будешь заниматься?»

«Как обычно, Рома. Сеять разумное, доброе и вечное. Как всегда и везде»

Я смотрю в её серые, огромные глаза. Ни следов смеха. Ну конечно, разумное, доброе и вечное. Как же можно иначе?

Она улыбается.

— Давай уже поедим. Я голодная. И спать хочу. Вместе с тобой, на твоём большом мягком диване.

Дыхание у меня перехватывает. Её глаза совсем близко, и я чувствую на затылке крепкие, настойчивые пальцы. В глазах бесится смех.

— Скажи, сегодня я буду наконец истерзана диким зверем?

Вот до чего бесстыдными бывают бывшие ангелочки!

* * *

— …Странно всё же. Я всё время чувствую, что у меня есть крылья. Потрогай, это так или нет?

Ирочка расслабленно засыпает на моей груди. На сегодня хватит, дикий зверь выдохся полностью.

Я глажу её по спине. Спина как спина — гладкая, женская. Никаких крыльев.

— Это одеяло…

Она пытается схватить мою ногу пальцами своей.

— И пальцы на ногах — бесполезные култышки какие-то. Зачем такие?

Я ласкаю её. Какая восхитительная, маленькая, упругая грудь…

— И это тоже… Зачем они торчат, если кормить пока некого?

— Это для меня. Чтобы я получал удовольствие. Правда, правда…

Я глажу её везде, ласкаю. Она вдруг тихонько, очень смущённо шепчет:

— А меха между ног у меня нет, и под мышками…

— Я заметил…

— Забыли внести в генокод. А мама говорит — вовсе необязательный рудимент. Ты расстроен?

Я ласкаю её, целую в самое ухо.

— Ужасно…

Она уже заснула, дышит ровно и легко. А я плавлюсь от счастья. На моей груди спит моё любимое существо, единственное во Вселенной.

* * *

Мы стоим на балконе, продуваемом стылым, мокрым октябрьским ветром. Над нами серое утреннее небо, но нам кажется, что вокруг играет радуга. Так кажется не только мне — краем сознания я улавливаю и её мысли. Она плотнее прижимается ко мне.

«Знаешь, здесь, на Земле, один человек давно выдумал легенду о девяти кругах ада»

«Знаю»

«Многие люди всё время пытаются придумать себе разные варианты ада, и не просто придумать — нередко они работают, чтобы эти кошмарные выдумки стали реальностью. И почему-то почти никто не представляет себе рай, и ещё меньше тех, кто старается сделать рай явью»

«Может быть, потому, что падать легче, чем подниматься?»

Жемчужно-серые глаза смотрят в упор.

«Ты понимаешь. Ты всю меня понимаешь. Какая я счастливая!»

Долгий, тягучий поцелуй. Чуть не до крови.

«Завтра я куплю тебе дельтаплан…»

«Дельтаплан? Мне не нужен дельтаплан. Зачем мне дельтаплан?»

«Но ты так хочешь летать, я же вижу»

«Это правда. Хочу и буду. И, кстати, мне пора размяться»

Она мягко высвобождается, уходит в комнату. Я с интересом смотрю — неужели?..

Она вновь выходит на балкон, одетая в зеленовато-серое облегающее трико с капюшоном. Поправляет на себе широкий, металлически блестящий зелёный пояс, очень похожий на пулемётную ленту. На шее блестят дешёвенькие хрустальные бусы.

— Надо срочно купить разную одежду, вот что. Мне же совершенно нечего надеть — один термокостюм! Завтра ты свободен? Поможешь мне, ладно?

Она легко вспрыгивает на перила, и меня пронзает дикий страх:

— Ты что?!!

Но я уже понимаю — страх глупый.

Она смеётся.

— Вся техника по сути своей протезы, и где можно, надо обходиться без протезов. Но если нельзя обойтись, глупо пренебрегать техникой. Отойди на шаг, ты попадёшь под действие поля, будет неприятно.

Я послушно отступаю.

Она плавно разводит руки. Изображение начинает кипеть, пузыриться, ещё секунда — и над перилами дрожит знойное марево. Всё! И даже ветра на этот раз нет. Антигравитация, левитация или как там?

«Называй как хочешь. Но учти, я скоро вернусь, и буду страшно голодная»

«У меня осталась рыба. Хочешь? Ты теперь человек, привыкай»

«Рыбу хищному зверю. Мне яичницу, из пяти яиц. Нет, из шести»

«Ты не объешься?»

«Ничего, я привыкла. Я же летучая. И тебя сделаю таким, милый мой. А транспортный пояс для тебя будет готов послезавтра. Да, и послезавтра мы летим на базу, все наши хотят пожелать нам обоим счастья. Это же называется свадьба, да?»

Я счастливо улыбаюсь, закинув голову. Мне кажется, что в сером, туманном октябрьском небе играют радуги.

Мы вступаем в первый круг рая.

Глава 3

Неизбежность этого мира

— Чем смеяться, помог бы лучше!

Ирочка крутилась так и этак, но мудрёное вечернее платье не поддавалось. Я наблюдал за ней с весёлым сочувствием.

— Давай-давай, овладевай навыками. Что за женщина, которая не в состоянии надеть платье!

Она выгнула бровки, закусила губку. Изогнулась, как ящерка.

— Ты прав, конечно. Но кто это придумал, вот эти верёвочки? Нет, ты объясни мне — крыльев нету, а спина зачем-то вся голая…

— Это для удовольствия мужчин. В данном конкретном случае — для моего удовольствия.

Ирочка хмыкнула.

— Если для твоего удовольствия, то это дурацкое платье следует и вовсе снять. Я не права?

— Права, как всегда. Но видишь ли, какое дело… если ты его снимешь, мы никуда не пойдём. Только до дивана.

Ирочка рассмеялась. Обернулась от трюмо, белкой подскочила ко мне, взяла меня за щёки ладошками.

— Я только за, мой хищник. Однако работа есть работа.

Я вздохнул. Разумеется. В наше время никто не отправляется на бал — виноват, тусовку — просто веселиться. Только работать. Налаживать контакты и связи. И мой ангел Ирочка тем более. Дело предстояло нешуточное — вербовка очередного агента влияния.

Человек, которого мы должны были привлечь на свою сторону, давно созрел. Более того, он почти перезрел. Ещё немного, и под тяжестью повседневной злобной реальности, лишённый дружеской поддержки, потерявший любимую жену и единственного ребёнка, он перегорел бы, замкнулся, став нелюдимым мрачным типом, каких и без того миллионы. Миллионы погибших заживо.

Папа Уэф вычислил его недавно, и мы стали готовить вербовку. Нет, не так. Не вербовку. Спасение умирающей светлой души человека, в перспективе — спасителя многих других. Обычное дело, цепная реакция добра, как называет это моя ненаглядная.

Строго говоря, основную часть работы проделала моя Ирочка, а как же — она ведь у меня особый агент. У меня работа попроще. Рядовой исполнитель — подай-принеси, съезди, поговори, прикрой.

Спаси и сохрани.

Ирочка между тем окончательно оглядывает себя в зеркалах. Пытается поднять ногу, возмущённо фыркает. Ясно, длинная узкая юбка с непривычки… Плюс туфли на шпильках — изощрённое орудие пытки.

— Нет, Рома, я не могу. Можно, я сниму этот чехол и надену термокостюм?

* * *

Всю зиму мы с Ирочкой прожили странной двойной жизнью.

Днём я колесил на своей потрёпанной «скорой», где продолжал шофёрить. Впрочем, теперь я не особо напрягался, стараясь заработать лишнюю копейку. Зато в нерабочее время меня гоняли теперь в хвост и в гриву, видимо, ввиду возросшей квалификации.

«…Роман, здесь Аина. Надо быстро подъехать в Сверчков переулок»

Стало быть, сегодня она — контролёр ситуации.

«Где это?» — Москва велика, и даже работая водителем на «скорой», трудно изучить её всю. Тем более, это не наш участок.

«Это между Мясницкой и Покровкой»

«А-а, знаю»

«Рома, у тебя всего пять-шесть минут. Успеешь? Если нет, придётся искать обходной вариант»

«Успею, я уже еду туда. Я рядом»

«Отлично. На углу Сверчкова и Девяткина увидишь девушку в рваных колготках»

«С ней беда?»

Бесплотный шелестящий смех.

«Ужасная беда. Споткнулась, упала, порвала колготки. Не отвлекайся. Подъедешь, предложишь подвезти до дому. До её дома не доедешь, свернёшь через дворы, сделаешь вид, что поломался. У дома №…, у второго подъезда по её улице встанешь, ровно в 16–55, плюс-минус полминуты. Справишься?»

«Сделаю, Аня» — как ветеран ангельской службы, позволяю себе небольшую фамильярность. Впрочем, ангелы народ необидчивый, добрый.

Вот и переулок. А вот и девушка в рваных колготках, тянет руку, ловит частника. Я здесь, милая!

«Аня, можно вопрос?»

«Да, Рома»

«Ей грозит опасность?»

Я ощущаю улыбку Аины. Здорово я всё-таки продвинулся в области телепатии.

«Она должна встретить молодого человека, который выйдет из того подъезда. Это очень нужно, Рома. И это самый надёжный и быстрый вариант, просчитано… Вообще-то порвать ей колготки, да ещё так точно, ни раньше, ни позже — вот где была морока»

Надо же. Да, папа Уэф действительно считает на сто ходов вперёд.

Я распахиваю дверцу.

— Девушка, садитесь! Куда вам?..

* * *

А вечером у меня начиналась вторая жизнь. Главная.

«Ира, Ир…Ты уже дома?»

Меня словно обдаёт теплом костра.

«Да, родной мой. И очень жду»

От платной стоянки до дома всего ничего, но эту дистанцию я всегда одолеваю бегом. Рысцой. Охрана на стоянке и соседи так привыкли, что не обращают внимания. Ну бегает чувак, может, спортсмен, или от инфаркта убежать пытается, хотя по возрасту вроде и рановато. Его дело.

А я просто не могу идти пешком. Мне надо её увидеть. Как всё-таки ползёт лифт. Да скорее же!

Мы жили теперь возле Битцевского лесопарка, в «трёшке» на последнем этаже шестнадцатиэтажного дома, с прекрасным видом из окон. Последний этаж — это было обязательное требование Ирочки, и уже через день у нас в прихожей висела связка ключей от пожарного хода на крышу (а заодно подвала, лифтовой и электрощита). Деловая у меня супруга! А в свой старый курятник я не заглядывал уже больше месяца.

Она ждёт меня в глубине прихожей. Тоненькая фигурка маячит в дверном проёме, и я кожей ощущаю, как ей хочется кинуться ко мне. Но Ирочка терпеливо ждёт, пока я сниму такую тяжёлую и нелепую человеческую обувь и верхнюю одежду. Сама она дома никакой одежды категорически не признаёт, только при необходимости. Я не против, скорее за.

«Ну вот ты и пришёл наконец…»

Она уже рядом, и я ощущаю на своём затылке твёрдые тонкие пальчики. Я обнимаю её льнущее ко мне упругое тело. Огромные, сияющие серые глаза занимают всё моё поле зрения. Вот… вот… сейчас… будто пёрышком…

— Ай, больно, — я ощущаю на своих губах привкус крови, — и ты ещё меня обзываешь хищником!

— Ну извини, опять у меня не вышло. Сейчас исправим…

Лёгкое, щекочущее касание маленьких губ. То-то!

* * *

Машина идёт ровно, легко. Талая вода брызжет из-под колёс. Надо же, уже март. Нет, всё-таки новый «Ауди-100» — это вам не убитая «шестёрка»…

Моя жена чуть улыбается, без труда улавливая бегущие в моей голове мысли. Я искоса смотрю на Ирочку. Хороша, ох, до чего хороша! Серьёзно подготовилась. Даже глаза и губки подкрашены, хотя обычно она любую косметику терпеть не может, да и не нуждается в ней. На ней колье из бледно-голубых сапфиров, не затеняющих сияние серых глаз — всё продумано. Это, разумеется, обычный прибор невидимости, но не щеголять же на балу в нитке дешёвеньких хрустальных бус. И шубка в тему. Я чувствую некоторую ущербность, словно сермяжный крестьянин, завладевший сказочной принцессой. За что мне такое чудо, Господи?

Она смеётся.

«За любовь, Рома, за что же ещё? Потому что ты хороший»

А, зараза, опять пробка!

«Рома, я давно тебя хочу спросить» — Ирочка сидит рядом, но мы общаемся мысленно. Так привыкли за последнее время. — «Почему ты всё время думаешь разные слова, не относящиеся к конкретной ситуации? Ну вот, к примеру, где, как и чем ты сейчас можешь заразиться?»

Я в лёгкой растерянности. И на всё-то она смотрит вот так, с неожиданной стороны. Ну как объяснить очевидное?

«Нет, я теоретически учила про ругань» — Ирочка поправляет на плечах меховую шубку, — «но смысла уловить иногда не могу. Ну вот, к примеру, ты говоришь или думаешь про… ну, хулигана — «урод». Это понятно — тяжёлые врождённые отклонения в психике и базовой морали. Понятно, хотя и неверно — чаще всего это элементарные дефекты воспитания, лишь иногда наложенные на генетическую ущербность, врождённую склонность к насилию и жестокости. Или слово «козёл» — тоже понятно, глупое, упрямое и дурно пахнущее животное. То же и «баран». Но при чём тут зараза? Я уже не говорю о других словах, проскальзывающих иногда в твоём сознании в острых ситуациях, которые связаны с половыми сношениями. Ведь секс, это же самое яркое проявление любви, при чём тут ругань?»

Я молчу. Ирочка с интересом наблюдает за мной. Ну виноват, ну не изжил ещё…

«Ясно. Как говорит папа, нет соображений. Изживай, Рома. Я, конечно, потерплю чуть-чуть, но мне это неприятно»

Вот так. И думать не моги…

Она приближает ко мне свои глазищи, в глубине которых пляшет смех.

— Трудно жить с ангелом, Рома?

Бывает. Но без тебя жить просто невозможно.

Она тянется ко мне. Долгий, тягучий поцелуй. Хорошо, что мы стоим в пробке…

* * *

Уже в ноябре Ирочка устроилась преподавателем в школу. Учителем начальных классов. Почему начальных? Именно в этом возрасте легче всего закладывается иммунитет против зла. А почему именно в эту школу?

Она смотрит мне в глаза, и я понимаю.

«И не просто в эту школу, а именно в этот класс, Рома. Именно в этом классе учатся сразу двое ребят и одна девочка, которые скажут своё слово, когда будет решаться судьба этой страны. Ты знаешь, что сейчас здесь идёт негативная селекция? Умные, хорошие дети вырастают и уезжают отсюда, а всякие… да, уроды остаются. Так вот, Рома. Эти трое не должны уехать. Они будут нужны здесь, и только здесь. Надо сделать так, чтобы они это поняли — здесь их дом, здесь призвание всей их жизни. В ином месте они проживут свои жизни зря»

Она сидит, скрестив длинные ноги по-турецки. Золотые кудрявые волосы отросли ещё сильнее, уже ложатся на плечи. Я любуюсь ей, и одновременно чувствую стыд — инопланетянка учит наших детей любить свою Родину. Докатились…

Она сладко потягивается, закинув руки за голову. Чувствует моё любование.

«А когда задача будет выполнена, я, вероятно, перейду в другую школу. Куда? Да откуда мне знать, я же не координатор. Или вообще сменю род деятельности. Буду психиатром в больнице, или вообще какой-нибудь гадалкой-колдуньей, или даже директором международного брачного агентства. Будущее покажет»

Она, как белка, вскакивает с дивана, прыгает мне на колени. Обнимает меня, прижимается.

— Я знаю только одно, Рома. Я буду с тобой рядом всегда.

Господи, как я счастлив!

* * *

— Ха, какие люди!

Я оторопело смотрю, как на заднее сиденье с хрустом вваливается Коля-Хруст.

— Привет, давно не виделись! Откуда ты взялся?

Я растерянно пожимаю его руку, и моя совсем не маленькая ладонь тонет в его лапище. Коля в чёрном костюме и чёрном же длиннополом пальто. Уже не простой рэкет — подымай выше.

— Докладываю. Да не тебе, сявка. Особому агенту. По вашему указанию прибыл. Готов к работе, миледи.

Ирочка смеётся.

— Здравствуй, Коля. Рома, это я его вызвала. Для солидности. На сегодня он наш шофёр и телохранитель. Коля, я тебя просила?..

— Всё исполнено в точности, мадам. Рома, тормозни-ка здесь.

На тротуаре, прямо возле нас, вглядывается в поток машин высокая девушка в шубке, из-под которой виднеется длинное вечернее платье. Коля высовывается из машины, приоткрыв дверцу, машет рукой. Девушка быстро усаживается на заднее сиденье, встряхивает копной чёрных густых волос.

— Познакомься, Тома, я тебе о них рассказывал сто раз. Моя супруга.

— Тамара, — девушка прямо, открыто смотрит на меня и Ирочку. Кареглазая смуглая брюнетка, высокая и стройная, хотя и чересчур крепкая, на мой взгляд. Впрочем, рядом с Колей она выглядит донельзя хрупкой. Интересно, а я, при моих метр семьдесят пять? Скорее всего, смотрюсь худосочным заморышем, интеллигентом в седьмом поколении, а моя Ирочка — и вовсе нереальным бесплотным созданием.

— Ирина, — моя Ирочка так же открыто, дружелюбно смотрит на неё. Я мало-мало разбираюсь в женской психологии, и могу утверждать: подавляющее большинство молодых женщин смотрят друг на друга оценивающе. Здесь — ничего похожего. Такой взгляд могут позволить себе только женщины, абсолютно уверенные в себе и своём спутнике жизни. Женщины, которым в принципе незачем ревновать.

— Рома, давай пересядем. Я же ваш шофёр.

Он пересаживается на водительское сиденье, кряхтя, отодвигает кресло до упора. Всё равно тесновато. Такому малому пристало ездить на КРАЗе. Интересно, что он наговорил своей Тамаре про нас?

«Правду, только правду и ничего, кроме правды, Рома» — улавливаю я Колину мысль, — «как ты ангелу Ирочке крылья обломал и свои штаны утюжить заставил»

Хохот сотрясает кабину. Смеются все. Балбес, ох и балбес!..

Постой-ка. Тамара, выходит, тоже улавливает?

«Да, Рома. Ничего, что на «ты»? Куда деваться… С кем поведёшься. Только я простой исполнитель. И работаю сейчас в милиции, инспектор по малолеткам»

Вот как. Рад познакомиться, коллега.

Мы едем, пробираясь через пробки, сворачивая в переулки и дворы, кое-где не брезгуя тротуарами. Нормально для Москвы.

«Нет, всё-таки не продумано тут у нашего архангела, у папы твоего. Такой даме, да с таким шофёром-телохранителем полагается «мерседес»».

Ирочка смеётся.

«У папы всё продумано до миллиметра, можешь не сомневаться. Если бы был нужен «мерседес», был бы «мерседес». Но это явное излишество. И Тамару я побеспокоила потому же, чтобы твоя выдающаяся личность, Коля, не давила окружающих. Дама с охраной — слишком вызывающе, сегодня тут соберётся народ попроще. А так вроде и ты с дамой, не так явно. Кстати, моя идея»

«Ну ты ж умнесенька дивчина. Вся в папу. Ещё бы мужика тебе умного, да где взять?»

Колин бритый затылок нависает над подголовником. Вот как бы треснуть…

В зеркало заднего вида я наблюдаю широко ухмыляющуюся Колину физиономию.

«Только парализатор в ход не пускай, Рома, я же за рулём. Приедем все в синяках, рванине, на покорёженной тачке. Зачем нам такой имидж?»

Снова все смеются. Ладно, Коля, резвись…

— Так, всем внимание — Ирочка переходит на голос — Подъезжаем к самому крыльцу. Коля, ты высаживаешь меня и Рому, паркуешь машину, через семь-восемь минут — ровно чтобы, глянь на часы — заходите с Тамарой, сразу в гардероб. Мы уже будем в зале, подходите к нам, дальше будет видно. Вопросы?

— Не беспокойтесь, Ира-сан. Всё будет исполнено в точности.

* * *

Хорошо, когда за дело берутся толковые люди. Музыка в зале не гремит, а мягко играет, позволяя партнёрам свободно общаться между собой: друг друга слышно, а посторонних — нет.

Я вспомнил дискотеки, на которых иногда бывал в пору своей студенческой юности. Дикая ополоумевшая толпа, бешеная круговерть разноцветных огней, грохот хэви-металла, истошные вопли «типа певцов», перекрываемые визгом девчонок-малолеток, прыщавые шпанята, косящие под крутых пацанов. Стеклянные глаза обкуренных. Терпеть не могу дискотек.

Нет, это вполне пристойная тусовка. Если бы ещё не мысли окружающих…

Напускная весёлость, вежливые улыбки. Женщины в боевой раскраске, словно танкисты, рассматривающие через свои накрашенные прицелы поле боя, выбирающие потенциальных жертв и цепко отмечающие соперниц. Мужчины, распираемые авторитетом и солидностью, как протухшие консервы. И раздевающие взгляды.

Изображение радости от встречи со старым другом.

— Ба, какие люди! Ты как здесь? Рад тебя видеть!

«Вот сволочь, опять выкрутился. Ничего не берёт. И не сдохнет, бычара, ещё сто лет…»

Так вот она какая, настоящая мужская любовь.

— Представляешь, он мне ещё когда шубу норковую купил, я ему и говорю…

«Да, вот так, киска. И напрасно ты п…ду бреешь, не обломится тебе ничего»

Ну что же, бывает и женская любовь.

Слава Богу, что такие мысли не у всех. У большинства всё же преобладают вполне нейтральные мысли и эмоции, нередки и настоящие тёплые чувства. Нет, определённо за нас, за человеков, стоит побороться.

«…Да, тёлочка ничего. Мелковата только. Нет, определённо ничего. А с виду — типичная училка, под деревню невинную косит. Интересно, сколько возьмёт?..»

Я вздрагиваю. Это о моей Ирочке. Где же ты, сучонок?

«А, уже подцепила какого-то лоха. Может, муж? Точно! Не, такому придурку — и такая тёлка. Несправедливо… Исправим?»

Вот он. С виду вполне состоятельный малый, лет под тридцать. Лощёный, успешный. В компашке себе подобных. Слегка выпивший, и от того до невозможности смелый. Вот только от мыслей его несёт, как от помойного ведра. Ладно… Нужен повод…

«Рома, не смей! Рома, не так! Ты завалишь операцию!»

Импозантный малый между тем приближается, с явным намерением.

— Простите, могу я пригласить вашу даму?

— Ни в коем случае! — широко улыбаясь, отвечаю я. Задача упрощается.

— Почему? — похоже, хмель вышиб из малого остатки невеликого умишка. Или он так не привык к отказам, что и мысли не допускает… Задача предельно упрощается.

— Потому что ты скот, — очаровательно улыбаясь, опережает меня моя Ирочка.

Малый косо, нелепо оседает на пол. Обморок от неумеренного употребления. Да, для начала обморок.

— Помогите, тут молодому человеку плохо! — артистка, ну артистка.

«А ты хотел его… ему… да, набить морду. Правильно сказала?»

Правильно, правильно. Почему не дала? Зря.

«Не отвлекайся. Был скот, и нет скота. Теперь либо человек, либо труп. Работаем!»

* * *

Я танцую с Тамарой, хотя мне немного неловко. Она и так выше меня, а на шпильках тем более. Под моей рукой переливаются мускулы голой Тамариной спины. Нет, Тамара, ты красивая, правда, только я хочу танцевать с ней. С моей Ирочкой.

Тамара сочувственно улыбается. Служба.

«Рома, как не стыдно обижать девушку. И вообще, мои команды в ходе операции не подлежат даже мысленному обсуждению. Дома мы с тобой потанцуем, правда. Вот приедем домой, я сниму этот дурацкий чехол, прижмусь…»

«Тогда наш танец будет очень коротким. Нет, родная. Сперва мы будем танцевать как есть сейчас, потом ты снимешь свой чехол и станцуешь для меня одна, а я буду смотреть и любоваться. И чтобы на шпильках. Можно?»

Шелестящий бесплотный смех.

«Ты здорово развратился за последнее время, мой хищник»

«Это Хруст. Тысяча извинений, пани, что я прерываю ваше воркование. Объект здесь»

Ага, всё верно. Объект уже здесь. Ничего мужик, среднего роста, довольно симпатичной внешности. Вот он разговаривает с дамами, мужчинами. Смеётся, шутит. Да, плохо, очень плохо. Я-то чувствую, какая Антарктида у него внутри. Пусто и холодно, на тысячи километров пусто и смертельно холодно. И то, что он смеётся и шутит, самый дурной признак. Сильный мужик, умеет держаться на людях. Душевная рана затянута толстой коркой, стала незаметна для посторонних. Но внутри идёт разрушительный процесс. Да он уже почти завершился. Я же вижу, что его, в сущности, уже не интересуют окружающие. Эх, папа Уэф, вычислил бы ты его раньше, когда его рана была свежей, когда он ещё мучился, а значит — был жив… Справится ли моя Ирочка?

«Так, шутки побоку. Работаем. Рома, танец кончается, верни партнёршу Коле. И немедленно забери меня. Идём на контакт»

Возле объекта я замечаю ещё одну знакомую личность. Да никак это Геннадий Александрович Меньшиков, акула бизнеса собственной персоной. Серьёзная выходит операция, только папы Уэфа не хватает. Я даже поискал глазами — не видать ли где лёгкого струящегося марева.

* * *

— …Простите, Виталий, но вы не правы и ещё раз не правы. Человек действительно очень живучее существо, но то, что мучения и страдания закаляют — полная чушь. Можно сколько угодно твердить про суровую школу жизни, про то, что шрамы только украшают мужчину, однако никто по своей воле не желал бы ходить с лицом, обезображенным рубцами, и в тюрьму по своей воле никто не сядет. Чтобы растение расцвело и дало максимальный урожай, надо за ним ухаживать, поливать, удобрять. Точно так же и человек. Если вы хотите, чтобы человек расцвёл и дал максимальную отдачу, человек должен быть счастлив, непременно и обязательно. Любые невзгоды, беды, несчастья приносят только вред и ничего кроме вреда, снижая конечный урожай. Да вы и сами в душе думаете так, только спорите из вредности, стараясь защитить уже явно проваленную идею.

Моя Ирочка добивает оппонента, сверкая своими глазищами. Эх, ей бы сейчас синие, для усиления поражающего воздействия…

Объект смеётся, поднимая руки вверх.

— Всё, сдаюсь. Роман Романович, я потрясён и раздавлен вашей супругой. Не ожидал…

— Всё нормально, Виталий Александрович. Если бы вы знали мою супругу чуть больше, вы бы капитулировали заранее, избежав тем самым бессмысленных жертв.

Плохо, ох, плохо. Не знаю, что там видит Ирочка (она и в душах людских видит куда глубже меня), но я вижу — не достало его. Ледяной панцирь Антарктиды лишь чуть подтаял под неистовым сиянием Ирочкиных глаз, покрывшись сверху хрустящей корочкой напускного весёлого добродушия, но промороженная толща льда незыблема. Ему всё равно.

«Не отвлекайся. Работаем пока по прежнему плану, там будет видно»

В моём кармане звонит сотовый телефон. Я неспешно достаю его, всем видом изображая делового.

— Да, слушаю. Почему сейчас? Договаривались на завтра. Хорошо, еду.

Чистая игра на публику. Типа пристали деловые партнёры, без меня разрулить не могут.

— Ириша, там без меня никак. Прошу прощения, господа-товарищи. Я вынужден вас покинуть.

Я ищу глазами по залу.

— Гена, можно тебя!..

Фамильярность, необходимая для дела. Типа я из той же колоды, или где-то рядом.

К нашей компании подходит Геннадий.

— Чем могу, Рома?

— Гена, мы с Колей мало-мало крутнёмся, боюсь, назад сюда уже не успеем, ты наших дам подкинь до дому, ладно?

— Лично я собираюсь веселиться и танцевать до конца. И Тамару не отпущу, нечего ей в окошко смотреть, когда её ненаглядный вернётся, — Ирочка смотрит на меня, и в глубине глаз пляшет смех. Артистка, ох, артистка…

Геннадий в раздумье чешет нос.

— Я так не успею к утру, ребята. Это отсюда в Химки, а потом, считай, в Бутово, а потом ещё домой…

— Не напрягайся, Геночка. Ты забирай Тамару, а меня отвезёт Виталий. Как?

Виталий вопросительно смотрит на меня.

— Виталий Александрович, вручаю вам своё бесценное сокровище.

— Будьте спокойны. Ни один волос не упадёт. Костьми лягу.

Я киваю Хрусту, иду вперёд, мы направляемся к выходу. Мой номер отработан, дальше разруливает Ирочка.

Вот ещё малость поработаю с моей ненаглядной, и подамся в театр, буду учить разных там Станиславских актёрскому мастерству.

* * *

Я лежу на диване, глядя в потолок. Дико и непривычно. Отвык ничего не делать. И даже с Ирочкой поговорить не могу, нельзя отвлекать, пусть спокойно работает. А я пока подумаю за жизнь, раз такое дело. А может… А ну-ка!

Встаю, ищу в мебельной стенке. Где же он был, мой школьный альбом? Ведь Ирочка лично переправила его сюда, я точно помню… Ага, вот он!

Поудобнее усаживаюсь на диван — родного брата, точную копию того, оставшегося в моём курятнике. Он не совсем гармонирует с остальной обстановкой, но Ирочка, крайне придирчивая в устройстве семейного гнёздышка, тонко чувствующая красоту и не любящая аляповатости, захотела именно такой.

Я осторожно раскрываю альбом. Надо же, какое удивительное разнообразие сюжетов наблюдается у художника. Ирочка, стоящая у окна, задумчиво глядящая сквозь залитое водой стекло в пелену осеннего дождя. Ирочка, смеющаяся в окружении падающих искрящихся снежинок. Ирочка, томно возлежащая на вот этом диване, мановением руки призывающая своего зверя. Ирочка… Ирочка… Ирочка…

Моя рука сама берёт карандаш, засунутый в стальную спираль альбомного переплёта. Перед глазами стоит она. Моя Ирочка. Ещё в прежнем обличии, ещё не знающая, как поступить, ещё пытающаяся отшить меня, остановить колесо судьбы. Я вижу её, как на объёмной фотографии — сидящую в неловкой позе, подтянув длинные тонкие ноги, обхватив их руками, веером развёрнутых бело-радужных крыльев закрывшуюся от меня. Да, перед той невероятной нашей первой ночью в глухом лесу…

Штрихи ложатся ровно, рука сама знает, что делать. Рука не мешает мне думать…

* * *

— … А как ты сам полагаешь?

— А я полагаю, что свадебный наряд — глубоко личное дело невесты, и даже жених не вправе вмешиваться в него.

Мы бродим по залу какого-то очередного не то салона, не то бутика. Глаза Ирочки блестят любопытством, и я отлично просматриваю её чувства, весьма схожие с чувствами современного европейского туриста, посетившего базар где-нибудь в Тимбукту — резные деревянные маски, статуэтки и масса прочих ярких, непонятных вещей. Однако надо же купить ей одежду, в том числе и тёплую. Ноябрь на носу, не ходить же ей в термоизолирующем костюме, в самом деле.

Сперва я почувствовал некоторую неловкость, глядя на то, как Ирочка быстро отсчитывает бумажки. Но так было лишь при первой покупке. Она почувствовала мою неловкость, пристально всмотрелась в мои глаза и мгновенно решила задачу.

— На, Рома, — толстая пачка стодолларовых купюр, перетянутая резинкой, легла мне в руку, — и будешь платить за меня. Так лучше?

Хозяйка салона с продавщицами уже ходят за Ирочкой по пятам — почуяли щедрого покупателя. Ирочка в раздумьи перебирает тряпки, примеривает их. Мне смешно глядеть, как хозяйка салона сдаётся, оставляет попытки впаривать дорогие вещицы, не подходящие клиентке. Откуда ей знать, что у Ирочки не абсолютный вкус — ангелы же совершенно не разбираются в нарядах, она просто читает её мысли, одевая себя при помощи хозяйки и её девушек, разглядывая себя со стороны глазами опытных, искушённых в нарядах женщин. К тому же она уже внушила им симпатию, и все потеют на совесть, стараясь нарядить мою ненаглядную.

— Рома… Погляди. Нормально?

Я потрясённо смотрю на Ирочку, несмело улыбающуюся мне. Вот это да-а!.. Я чувствую себя зачуханным пролетарием, разнорабочим со стройки, в робе, рядом с царевной.

«Нет, правда?» — улыбка смелеет — «Тебе нравится? А мне всё кажется — ворох ветоши…»

«Ты у меня самая красивая. И тебе очень идёт. Но без всех этих тряпок ты всё-таки лучше»

«Ты меня понимаешь» — в глазах бесится смех, — «Но если я сейчас сниму с себя всё, мне кажется, будет скандал. Так что потерпи, Рома. И вот ещё… Дабы ликвидировать твой комплекс неполноценности, предлагаю тебе одеться соответственно»

«Мне? Вчера речь шла о тебе…»

«Это команда, Рома. И я сейчас контролёр этой ситуации. Исполняй!»

Ну что же… Команды контролёра полагается исполнять точно и быстро.

— Заверните всё! — я решительно поворачиваюсь к хозяйке салона. — И скажите, пожалуйста, где я могу одеться сам, дабы соответствовать моей принцессе?

— Но, молодой человек… — у хозяйки даже губа оттопырилась от обиды, — где же ещё, как не у нас?!

Да, мой вопрос сформулирован неверно. И когда я отучусь ляпать?

* * *

…Я никак не мог смириться, что не запас обручальные кольца. Какая же это свадьба? Я так не хочу.

Тщательно обшариваю все сусеки, выгребаю даже мелочь из карманов. Блин горелый, у меня же совсем не осталось денег. Как быть? Я в растерянности озираю свои владения. Взгляд падает на пачки стодолларовых купюр — они так и валяются на столе. Может быть?..

Я усмехаюсь. Как это — всех кругом перехитрит умный доктор Айболит? Раз-два, и в дамки. Невеста с приданым, и кольца за её счёт. Презренный металл за презренные бумажки, к тому же фальшивые.

«Что тебя смущает?» — Ирочка глядит с недоумением, — «Бумажки эти очень хорошие, даже лучше настоящих. Кио уверяет, их примут где угодно, ни малейшей опасности»

Ага, по повышенному курсу. Да нет, моя родная, дело не в том. Я так не хочу, понимаешь?

Ирочка с интересом наблюдает за моими терзаниями.

«Ладно, Рома. Раз так, решай свою проблему сам. А не решишь — значит, и нет такой проблемы»

Но я уже понял, что надо сделать. Где же они? Ага, вот!

Я открываю коробочку. Кольца мягко поблёскивают, одно побольше, другое поменьше. Они лежат на чёрном бархате, касаясь друг друга, и мне кажется, что я слышу голоса отца и матери:

«Можно, сынок. Давай, не робей. Храни вас Бог»

Эх, если бы не та глупая автокатастрофа…

Я оборачиваюсь к Ирочке. Она стоит передо мной потерянная, и в огромных глазах боль и слёзы. Прости, родная, что расстроил тебя…

— Возьми, пожалуйста. Это мамино кольцо. Теперь оно твоё.

Она смотрит на меня с непонятным выражением. Потрясённо? Отчаянно? Не то, не то!..

— Спасибо, Рома. Ты не понимаешь, но всё равно спасибо. Значит, так тому и быть. Ладно. Я принимаю этот твой подарок. Ты потом поймёшь.

Ирочка надевает на палец кольцо, задумчиво рассматривает его. Кольцо ей великовато. Я чувствую, насколько глубоко взволновал её мой подарок. Её мысли клубятся, роятся… Нет, не могу прочитать. Слишком сложно для меня.

— Ничего сложного, — её глаза блестят. — У нас, если женщина надевает сплошное кольцо, это значит, что она будет иметь детей только от дарителя, это неписаный закон. У нас ведь детей нужно заслужить, Рома, это здесь, на вашей дикой планете, рожают когда попало, кого попало и от кого попало. Если женщина надела сплошное кольцо — всё. Если с мужем что-то случится, она больше не будет иметь детей, никогда. Если хотят, чтобы было иначе, дарят кольцо с разрезом. Моя мама сама спаяла своё кольцо, папин подарок, только после рождения Иуны, и папа её ругал. А уж если дарят кольцо погибшей матери…

Я в ужасе смотрю на неё. Что я наделал!

— Всё. Ты подарил, а я взяла. Решение принято, Рома!..

* * *

Транспортный кокон стремительно поднимается, и небо на глазах темнеет, приобретая густо-фиолетовый цвет. Слева ко мне прижимается моя Ирочка, я обнимаю её, а прозрачное, почти невидимое кресло мягко обнимает нас обоих. Я на седьмом небе.

Кокон переходит в горизонтальный полёт. Второй раз я удостоен чести летать на такой штуковине. Мы с Ирочкой летим на собственную свадьбу. Да, вот такую свадьбу. Не в ЗАГСе, не в церкви, не в ресторане. В затерянном старинном скиту, уже давно приспособленном под базу инопланетными миссионерами. Ангелами.

Второй раз я имею возможность наслаждаться красотами стратосферного, почти уже космического полёта. Но мне не до того. Ирочка смотрит на меня сияющими глазами, и это гораздо интереснее.

Счастье. Безоблачное счастье на всю жизнь.

И только в где-то в самой глубине души тлеет страх. Будто неслышно тикает адская машина. И я не пытаюсь себя обманывать.

Кольцо. Она взяла кольцо. И если со мной, дурнем…

«Рома, не порти мне праздник своим нытьём. Что, ну что с нами может случиться? Мы могучая, гуманная цивилизация, с огромными техническими возможностями, и всё просчитывается. Мы не подставляем своих»

Да, действительно. Папа Уэф считает на сто ходов вперёд, ему помогает неслыханная по земным меркам вычислительная техника, дающая возможность заглянуть в толщу грядущего на многие годы. За спиной у хрупкой девушки вся мощь космической цивилизации. Что может случиться?

Тикает, тикает механизм адской машины. Всё может случиться.

— Нет, это неслыханно, — Ирочка переходит на голос, глаза её сузились, — если ты сейчас же не прекратишь… Спать будешь сегодня один, понятно?

— Уже прекратил. Нет, правда. Сегодня я буду думать только о прекрасном, разумном, добром и вечном. То есть о тебе.

— Давно бы так, — она смеётся, — немедленно поцелуй меня, пока я не обиделась.

Долгий, тягучий поцелуй.

«Скажи, родная, ты и в самом деле способна на такую жестокость? Я слишком долго был без тебя»

Она прижимается крепче.

«Разумеется, нет. Но должен же ты хоть чего-то бояться?»

«Бояться? Тебя?! Это немыслимо. Я могу бояться только за тебя»

«Действительно. Это я ляпнула — правильно сказала? Прости меня, дуру»

«Ты заразилась от меня»

Она звонко хохочет, и я весело смеюсь вместе с ней. Кокон начинает снижение, переходя в крутое пике, мы меняем положение, и неистовое заходящее солнце верхней стратосферы окутывает голову Ирочки сияющим нимбом. Это правильно — у ангелов нимб положен по штату. Впереди у нас целая жизнь. Счастье, только счастье. И не сам ли я не так давно говорил маме Маше — всё, что имеет начало, имеет и конец. Но между началом и концом обычно бывает долгая, долгая середина… На наш век счастья хватит!

Хватит врать. На мой век — да, возможно. А на её?

Механизм адской машины запущен. Тик… тик…

* * *

Нас встречают во дворе. Господи, какое разноцветье красок! На потемневших стенах древнего скита играют сполохи, в воздухе носятся, кружатся целые рои разноцветных искр. А над головой — настоящее северное сияние, забивающее сгущающиеся октябрьские сумерки. Наверное, нас видно за двадцать вёрст…

Ирочка смеётся, и в моём мозгу возникает картина — кот, с умным видом разглядывающий какую-то сложную установку, на панели которой мелькают цветные значки.

— Нас не видно за сто метров. И не слышно.

Это хорошо. Можно гулять без оглядки!

Встречают нас всей командой. Впервые я вижу столько одетых ангелов разом. На Иого и Кио серебристые радужные глухие комбинезоны, я уже знаю — это торжественно-официальные костюмы, навроде наших человеческих фраков. На Аине тоже глухой комбинезон, только прозрачный, ярко переливающийся, как невиданная мыльная плёнка. Из этого ангельского ряда выделяются двое. На моём тесте — ярко-оранжевый комбинезон, по которому пробегают вереницы огней, и я невольно сдерживаю смех — до того похож на спасателя, обмотанного ёлочными гирляндами. Такой же оранжевый комбинезон, с бегающими огнями, только прозрачный, на моей тёще. Она улыбается мне.

«Так мы и есть спасатели, Рома. А насчёт костюма… Скажешь, некрасиво?»

Да нет, этого не скажешь. Необычно, да. Но красиво, и даже очень!

А вот и человечий персонал базы. Люди, допущенные в святая святых тайны. Все трое. Дед Иваныч щеголяет в шикарном костюме-тройке, он подстриг бороду и очень похож на дореволюционного купца. Геннадий изменился не очень — дипломат, он и в Африке дипломат. Как был от кутюр, так и остался. Зато Коля-Хруст… Нет, какой там рэкет! Это даже не начальник секьюрити — минимум шеф агентства национальной безопасности. Только улыбка портит имидж — такая широкая, что уши сдвинулись на затылок. А где твоя Тамара?

Улыбка уже не стала, но я улавливаю его огорчение.

«Нет допуска сюда, Рома. Жаль, но сегодня придётся гулять холостяком!»

Мне тоже жаль. И ещё жаль, что здесь нет моих старых друзей… и папы с мамой…

Волна сострадания и нежности пронизывает меня. Это Ирочка. Опять я огорчил тебя, родная…

«У меня тоже здесь нет ни сестры, ни брата. Никого из родственников, даже дедушки и бабушки, не говоря о прочих. У нас так не положено. Но я потерплю, Рома. У меня есть главное — ты»

Грянула музыка. Самый обыкновенный марш Мендельсона, и я улавливаю: это специально для меня. Тронут, тронут… Радужные нимбы вспыхивают над нами, и я ощущаю, как Ирочка ведёт меня. К высокому крыльцу, с которого спускаются под руку мама Маша и папа Уэф.

— Мама Маша и папа Уэф. Благословите нас на счастье, — слышу я свой хриплый от волнения голос. Правильно сказал?

«Абсолютно правильно»

Ирочка внезапно встаёт на колени, я бухаюсь рядом с ней. Смотри-ка, и за сотни парсек похожий обычай…

Мои тесть и тёща кладут руки на наши плечи — одна рука на моё плечо, другая на Ирочкино. Крест-накрест. И говорят, оба разом, слитно и торжественно. Певучая, слегка щебечущая речь, я не знаю их языка, но улавливаю смысл очень чётко. Преимущество телепатии.

«Пусть вам дадут право на пять детей. И пусть все они получат такое право»

Древняя формула, я уже в курсе. У них там получить возможность родить пятерых — всё равно, что здесь, на Земле, получить нобелевскую премию.

Отвечает Ирочка, причём также поёт и щебечет по-ангельски, невзирая на то, что человеческий голосовой аппарат не слишком приспособлен к подобным звукам. Я понимаю смысл посредством телепатии, но повторить фразу, естественно, не могу. Ритуальный ответ.

«Вам не будет стыдно за нас и ваших внуков»

— Это правда, — снова слышу я свой голос, — и пятерыми дело не ограничится. Здесь дикая планета, и сколько детей мы будем иметь, решает только моя жена. А я помогу, не сомневайтесь.

Хохот, обвальный хохот. Смеются все, и даже в фиолетовых глазах Уэфа прыгают озорные огоньки. И откуда оно что берётся?

Вот только в ярко-синих глазах мамы Маши веселья нет. Почувствовала?

Мы поднимаемся с колен. Нас окружают, меня хлопают по плечам. Твёрдые пальчики, способные легко колоть орехи, щиплют мочки моих ушей — это Аина. Больно же!

«Терпи, жених. Такой обычай. Твоё счастье, что из её подруг я здесь одна»

Да уж. Странный обычай. Хорошо, что у них хоть за нос не кусают…

Маша с Уэфом идут впереди, мы с Ирочкой следом. Странно, она легко проскальзывает в люк, а я опять пребольно ударяюсь макушкой. Видимо, не в одном росте дело… Я вижу Ирочкины смеющиеся глаза.

Счастье. Вот оно какое, счастье!

Но где-то глубоко, глубоко в подсознании я ощущаю, как беспощадный механизм адской машины крадёт наше счастье, секунда за секундой.

Тик… тик…

* * *

Мягкий, пушистый ковёр под ногами. Непонятно-красивые штуковины на стенах.

— Мама Маша, беда. Может, сядем?

Она садится по-турецки. Я напротив, в такой же позе. Как же ей сказать-то…

Мама Маша не собирается облегчать мне задачу. Она вполне могла бы прочитать в моей бестолковке всё, что я собираюсь сказать, но я чувствую — она не хочет. Просто боится. Значит, надо-таки говорить…

— Мама Маша. Я подарил Ирочке кольцо. Кольцо своей погибшей матери. Сплошное кольцо, мама Маша.

Её взгляд страшен.

— Она взяла?

— Взяла.

Удар по голове. Как будто палкой с тупыми гвоздями. Я успеваю заметить тоненькую детскую руку с растопыренными в «тигровую лапу» пальчиками. Пальчиками, которые без труда щёлкают грецкие орехи.

Меня бросает в сторону, но упасть я не успеваю. Мелькает развёрнутое радужное крыло. Вот это уже серьёзно. Удар, как будто доской наотмашь. И доска ребром. И мне по рёбрам.

Сознания я почему-то не потерял. Я лежал, стараясь осторожно дышать, пересиливая боль в сломанных рёбрах. И кровищи из моей тупой башки на ковёр накапало, кстати. Бедная мама Маша. И откуда я свалился на её голову?

Мама Маша сидит с закрытыми глазами, тяжело и часто дыша. Я пытаюсь встать и подползти к ней.

— Лучше бы вы бросили её тогда. Витализатор способен оживлять даже умерших, если нет механического разрушения мозга. Мы бы нашли её, и всё было бы хорошо.

Я всё-таки добираюсь до неё. Глажу по голове. Она вдруг бессильно падает мне на плечо, её тоненькое тело сотрясают рыдания. Смертельно и несправедливо обиженная девчонка-третьеклассница.

— Я чуть не убила тебя, Рома. Я же сломала тебе рёбра, и едва не пробила голову. А если бы я повредила твой мозг?

— Успокойся, мама Маша. Сама сломала, сама починишь. Что касается головы, то это не опасно. Никакого мозга там нет.

— Что тут происходит?

У люка стоит моя Ирочка, ошеломлённо озирая поле битвы.

— Ничего страшного, любимая моя. Маленькая семейная сцена. Я виноват. Я слишком долго испытывал терпение моей тёщи, но даже ангельскому терпению, видимо, есть предел.

Вот. Теперь ревут обе. Я, кряхтя, встаю по стенке.

— Мама Маша, за какое время меня можно починить? Два часа, всего-то? Значит, свадьба-таки состоится, родная.

А голова-то гудит!.. Между прочим, мама Маша, в голову следует бить не «тигровой лапой», а кулаком. Так эффективнее.

Моя ангельская тёща всхлипывает.

— Если бы я хотела нанести тебе вред… Прости меня. Это просто инстинкт, доставшийся от диких предков. Инстинкт неразумной самки нашего вида, защищающей своего детёныша.

* * *

— …Документы? Тебе недостаточно того, что я твоя душой и телом, и ты требуешь подкрепить мою любовь кусочками раскрашенного картона?

Её глаза смеются.

— Ты можешь надо мной смеяться, родная. Но на нашей дикой планете, в этой вот конкретно дикой стране раскрашенные кусочки картона имеют значение. Не для меня, для властей и чиновников. Ну людей, которые всё контролируют…

— На вашей дикой планете, Рома, и в этой вот конкретно дикой стране особенно они ничего не контролируют. Более того, они в принципе не способны ничего контролировать, так как не обладают ни необходимой информацией, ни прогностическими машинами, ни знаниями, а зачастую даже зачатками интеллекта. Всё, на что они способны — присваивать какие-нибудь материальные ценности, до которых в состоянии дотянуться. Да ещё мешать жить другим людям, пытаясь запрещать то одно, то другое, и объявляя преступниками тех, кто не хочет выполнять их правила, которые они имеют наглость называть законами.

Её глаза уже не смеются.

— «Зелёные» здорово поработали над человечеством, Рома. Они появились здесь давно, но пальцем не двинули, чтобы вытащить вас из кровавой грязи первобытного рабовладения и мглы средневековья. Возрождение, Рома, это наша заслуга, и погасшие огни инквизиции тоже. А они наблюдали. У них это принято — являться к накрытому столу, ничего не вложив. Они начали активно действовать, когда стало ясно, что человечество выберется. Форсирование технического прогресса, максимально быстрое, чтобы как можно скорее пошла отдача. Полное игнорирование духовного развития человечества, которое для нас является основной целью. И подготовка соответствующей структуры общества — глобальной иерархической чиновничьей пирамиды, позволяющей влиять на миллионы и миллиарды путём подкупа кучки ублюдков, вознесённых к вершинам власти. Я тут разбиралась с некоторыми историческими документами, и наткнулась на одно любопытное утверждение — «всякая власть от Бога». Это же надо такое придумать, связать воедино Создателя Вселенной и аппарат общественного принуждения! Так вот, Рома, знай — всё как раз наоборот. Любая власть зло, только на ранних этапах развития общества это необходимое зло, как зло наименьшее. И чем более развито общество, тем менее нужна власть. Так должно развиваться общество в норме. Ну вот как с детьми — маленького несмышлёныша приходится ограничивать в его неразумных желаниях, а иногда и наказывать. Но взрослый человек ограничивает себя сам.

Я любуюсь ей. Не агитируй меня, родная. Я давно знаю — всякая власть уродует и развращает, абсолютная власть развращает и уродует абсолютно. Кроме той власти, что даёт нам любовь.

Она глядит на меня сияющими глазами.

«Ты всю меня понимаешь. Какая я счастливая!»

Долгий, тягучий поцелуй. Она вдруг вскакивает.

— Мы отвлеклись от начальной темы. Ты жаждал проверить мои документы?

Она белкой метнулась в другую комнату, возвращается, тормоша свою сумочку.

— Прошу!

Та-ак. Я листаю паспорт — Ирина Ульриховна Ангел. С чувством юмора всё в порядке.

— Ульриховна. Так ты у меня немка?

— Я-то? — Ирочка смеётся, шевелит пальцами ног. Осталась привычка. — Да, пожалуй, немка…

Где-то я уже слышал такую фразу. Или читал?..

Переворачиваю страницы. Та-ак, гражданка России… год рождения… московская прописка… зарегистрирован брак…

— Я хотела сделать тебе приятное. Тебе приятно?

— Мне наплевать на бумажки, родная. Это только для чинуш, чтобы они не мешали нам жить. Я надеюсь, копаться в этой фальшивке никто не будет…

Она смеётся.

— Какой ты всё-таки безобразный. Это самый подлинный документ из всех возможных, даже у вашего… ну да, президента, нет такого.

Ирочка становится до невозможности серьёзной, только в глубине её глазищ притаился смех. Ещё что-то выдумала?

— Я не могу тебя больше обманывать, Рома. Я американская подданная.

Паспорт в моей руке шевельнулся. Я взглянул на него, и меня бросило в дрожь — в руке у меня находился совсем другой документ. Другой цвет, другой размер. Только фотография та же — прекрасный светлый ангельский лик. Как? Ирэн Эйнджел?

— Что-то не так? Опять не нравится? До чего же ты капризен, радость моя. Ну хорошо…

Паспорт в моих руках снова меняет размер и цвет. В глазах рябит от затейливой арабской вязи. Ну, Шехерезада…

— Это универсальный документ. Кио трудился на совесть. Есть и другие, не менее подлинные…

Она протягивает мне пачку документов. Красный диплом МГУ… а это вот Гарвардского университета. Трудовая книжка… свидетельство о браке… водительские права…

Трудовая книжка шевелится на столе, превращаясь в военный билет, водительские права — в какой-то заводской пропуск, свидетельство о браке — в партбилет члена КПСС, ныне почившей. Элитный диплом Гарварда превращается в диплом какого-то кулинарного техникума. Призрачно всё в этом мире бушующем…

— И самое интересное, Рома, все они подлинные, — смеётся Ирочка. — В соответствующих документах соответствующих ведомств в случае нужды произойдут некие изменения, подтверждающие подлинность моих… ну да, ксив. Правильно сказала? Более того, в случае особой необходимости возможно вкрапление ложной памяти в сознание ряда людей, которые лично подтвердят, что я сидела с ними на одной скамье в Гарвардском университете.

Я смотрю на её паспорт, самый подлинный из всех возможных. Иероглифы, сплошные иероглифы. Китаянка? Кореянка? Подданная Страны Восходящего Солнца?

— И как же мне теперь тебя называть?

Она складывает в сумку стопку безликих белых карточек, с виду не то картон, не то пластик. Естественный вид универсальных документов в выключенном состоянии, понимаю-улавливаю я её мысль.

— Неужели забыл? Меня зовут Ирочка. «Ира, Ир…» — передразнивает она меня моим голосом, — напрягись, солнце моё, ты должен меня вспомнить. Мы когда-то встречались с тобой, ну?

— Мой слабый ум поколеблен. И ты моя жена?

В бездонных глазищах искрится смех, но лицо донельзя серьёзно. Она обнимает меня, прижимается.

— Я понимаю твои сомнения. Критерием истины является практика, и только она. Хочешь вывести меня на чистую воду? Диван рядом…

* * *

— … Это очень просто, Рома. Нет, руки разводить необязательно — просто представь, как становишься невесомым, отрываешься от земли. Чего не получается? Нет, не так. Представь, что падаешь вверх. Тебя захватывал транспортный кокон? Ну вот, представь.

Я стою посреди обширного поля, покрытого припорошённой снегом ржавой стернёй. Из одежды на мне только термокостюм — мягкий комбинезон, облегающий, похожий на спортивный, с глухим капюшоном, оставляющим открытым только лицо. Я учусь пользоваться моим личным транспортным поясом — тяжёлым, очень похожим на заряженную пулемётную ленту, отливающую зелёным металлом. Пояс слушается моих мысленных команд, только моих, и Ирочка выступает лишь в качестве консультанта.

Да, слушается. Где там слушается! Я тужусь, как роженица, но стою на земле незыблемо, словно чугунный памятник. Да не получается у меня, ну!

Ирочка мягко, ласково, необидно смеётся.

— Нет, ты опять не так, мой нелетучий. Хорошо, попробуем иначе. Закинь голову.

Я послушно закидываю голову.

— Руки за спину, в замок!

Сделано. Ну и?

Ирочка вдруг легко взмывает над землёй, зависает надо мной. Смеющиеся серые глаза в каком-то полуметре. Ближе. Ещё ближе. Совсем рядом.

— Ну-ка, поцелуй меня! Без рук, без рук!

Я тянусь к ней, и вдруг чувствую, как ноги мои отрываются от земли. Смеющиеся глаза вдруг начинают удаляться, и я в панике тянусь к моей Ирочке руками, пытаясь схватить её, не отпустить.

— Ты летишь, Рома! Ты летишь!

Ух ты! Я же лечу! Я смотрю вниз, подо мной уже добрых десять-двенадцать метров. Я не брякнусь?

Меня швыряет к земле, словно неуместное сомнение выбило невидимую подпорку. И тут же инстинктивный страх перед падением резко подбрасывает меня вверх. Ещё пара секунд, и мой мозг вдруг понимает, что и как надо делать. Господи, да это же не сложнее, чем ходить!

Земля уходит вниз. Я медленно, неуклюже поднимаюсь по широкой спирали. Подо мной сереет унылый ноябрьский лес, далее — широкое поле, с которого я взлетал. Сверху виднеется маленькая коробочка моей машины, приткнувшаяся к обочине глухого просёлка. Для обучения полётам Ирочка выбрала абсолютно безлюдное место — ведь я ещё не умею пользоваться маскировкой.

«Это твой Первый полёт, Рома. Ты не понимаешь, чего достиг — существо, генетически не приспособленное к полётам. Я горжусь тобой, родной мой, правда! Нет, больше, гораздо больше — я люблю тебя»

* * *

Закат отгорел. Сумерки незаметно сгущаются, мягко скрадывая очертания предметов, мрак копит силы в тёмных углах комнаты. Включить уже свет, что ли?

Нет, не хочу. Яркий свет враз расставит всё по местам, вернёт меня в реальность грубо и бесцеремонно, оборвав поток воспоминаний. Да и рисунок уже закончен.

С белеющего альбомного листа на меня смотрит моя Ирочка. Такая, какой она ещё недавно была, пока ей не встретился на пути хищный и не совсем разумный абориген дикой планеты, не имеющий ничего, кроме любви.

Я вздыхаю. Не обманывай себя, хищник, не так уж ты глуп, чтобы не понять. Любовь станет для тебя оправданием в том, и только в том случае, если ты сможешь спасти и сохранить свою любимую. Любовь должна удлинять жизнь, а не укорачивать.

Всё тихо в квартире. И только где-то в самых глубинах моего подсознания выбирает отпущенное нам двоим время невидимая адская машина.

Тик… тик…

Ну когда же она вернётся, наконец! Мне без неё плохо…

* * *

«Ау, любимый! Ты дома?»

«Конечно, родная. Ты где?»

Шелестящий бесплотный смех.

«Меня везут домой, в твои объятия. Этот Виталий — человек слова. Я сейчас позвоню тебе по сотовому, ты выйди к подъезду, встреть меня, пожалуйста»

«Зачем звонить? Я и так выйду, встречу»

В моём мозгу возникает картина — кот, рассматривающий толстый учебник по высшей математике. Намёк ясен.

«Тогда это будет выглядеть так, будто ты всё это время торчал в тёмном подъезде, моё счастье. Или мне сейчас начать лекцию про телепатию? Соображать надо. И вообще, с каких пор ты стал обсуждать команды в ходе операции? Разболтался, никакой дисциплины»

«Виноват, сэр. Больше не повторится, сэр. Жду звонка, сэр»

«Другое дело. Всё, не отвлекай. Я продолжаю работу с клиентом»

В груди у меня тепло, и я знаю, отчего. Ведь она же вполне могла избежать этой беседы, лишнее нервное напряжение, отвлекающее внимание во время сложной работы. Но если есть у неё хоть малейшая возможность — всегда поговорит, хоть о пустяке, хоть парой слов. Потому что ей без меня плохо. Маленькая моя!

* * *

— …Уф, денёк!

Ирочка скидывает ненавистные туфли на шпильках, с наслаждением зашвыривает их в дальний угол прихожей. Проходит в комнату, расстёгивая на ходу застёжки своего платья, змейкой выскальзывает из него. Летят на диван колготки, вместе с трусиками. Обычное дело. Свобода, свобода!

— Удалось?

— Сейчас, сейчас. Вот только смою с себя все эти взгляды… Гадость, хуже сырого мяса!

Она уже в ванной. Можно ловить мысли, но я хочу её видеть. Топаю следом, дурнем торчу в дверном проёме, наблюдая, как она моется в душе.

— Панцирь Антарктиды треснул. Для полного таяния льдов времени было маловато, но начало есть. Ладно. Ему нужна женщина, Рома. Такая, которая смогла бы заменить…

Я в недоумении. Как, и эту проблему решать моей Ирочке?

Она даже перестала плескаться.

— А кому же? Это же моя работа — спасать и сохранять. Взялся — ходи. Правильно сказала?

* * *

— Рома, давай обсудим кое-что. Вот ты сегодня собирался слегка повоевать…

— Нет, родная. Я собирался поправить рыло и мозги одному типу, оскорбившему мою жену.

— А если бы он тебя побил? Крупный, здоровый самец…

— Война без потерь не бывает. Но я бы справился, будь уверена.

— Да верю, верю. Особенно в таком состоянии… Плюс перстень, плюс Коля в резерве. Плюс я.

— Чего ты добиваешься?

— Пойми, Рома. Всех гадов не перебьёшь, как точно выражается Коля-Хруст. Вот ты вполне мог сегодня сорвать операцию, которая долго и тщательно готовилась. И из-за чего? Из-за какого-то скота? Да ведь он не представлял для меня ни малейшей опасности. И если хочешь знать, про меня сегодня думали примерно то же ещё пять или шесть скотов, я уловила. Это не считая просто раздевающих взглядов, которых вообще миллион.

— Чего ты хочешь? Чтобы всякая сволочь тебя оскорбляла, а я смотрел на это с олимпийским спокойствием? Верно, всех гадов не перебьёшь. Но если есть хоть малейшая возможность, их следует бить. Это тоже слова твоего любимого Коли, между прочим.

Она мягко гладит меня по лицу, лаская взглядом.

— Любимый у меня только один, и он сидит передо мной. Ну хорошо, попробую иначе. Вот у вас есть такая профессия — старатели. Люди, которые добывают золото или алмазы. Они целыми днями копаются в грязи, им холодно и неуютно. Но добыча стоит того. Так вот, Рома. Я — старатель человеческих душ, и я не боюсь грязи. И все, кто работает на вашей дикой планете, грязи не боятся. Добыча стоит того. А кто не любит грязи, в миссионеры не идёт. Мало ли других, более чистых профессий.

Она смотрит почти умоляюще.

— Обещай мне, Рома, без команды не стрелять. Ну пожалуйста!

Ну что ей ответить? Я тяжко вздыхаю.

— Не могу обещать тебе этого. Даже с риском тебя обидеть. Всё верно — я глуп, я могу сорвать тщательно продуманную операцию из-за какого-то никчёмного скота. Но я перестану себя уважать, если буду спокойно смотреть и слушать, как оскорбляют мою жену. А это, родная, гораздо опаснее. Правильно сказал?

Она смотрит строго, но в глубине глаз я угадываю притаившийся смех.

— Это бунт? Отказ выполнять команды карается и у нас, Рома.

— Надеюсь, ты не поставишь меня к стенке?

— К стенке? Ах, да… Нет, Рома. У нас даже нет трибуналов.

— Весьма сожалею, что не смог быть вам полезен, мэм. Готов понести наказание.

Она в задумчивости прикусила губку.

— Ладно. Придётся исключить твоё участие в подобных случаях. Пусть папа решает.

Ирочка встаёт, потягивается, и вдруг прыгает мне на колени. Сияющие глаза рядом.

— Ты здорово осложнил мне работу, но знаешь — я почему-то довольна.

Долгий, тягучий поцелуй.

— Нет, какая я всё-таки счастливая. Найти такой алмаз на дикой планете!

— Ну ещё бы. Между прочим, во мне почти четыреста тысяч каратов!

И мы валимся от хохота.

* * *

— Ты как хочешь, а мне надо размяться. Иначе я не усну. Слишком много всего. Полетели?

— Ты же только что помылась, даже волосы не до конца просохли. Простудишься!

— Кто, я? Биоморфы не простывают от такого пустяка, к тому же на мне термокостюм.

Ирочка стоит у балконной двери, одетая в серо-зелёный термокостюм, поправляя на себе металлически блестящий зелёный пояс, похожий на пулемётную ленту. Вылитая Анка-пулемётчица.

«Мне не нравится твоё сравнение, Рома. Я знаю, что такое пулемёт — примитивное дикарское оружие, предназначенное для массового убийства людей. Пулемётчица — оператор этого оружия. Что во мне общего с ней?»

«Ну виноват, опять не то ляпнул. Между прочим, кто-то обещал заниматься со мной, чтобы я поумнел. Не вижу результатов. Что ты можешь сказать в своё оправдание?»

Ирочка рассмеялась так, что аж присела.

— Ну ты и наха-ал!.. Ладно, урок первый. Одевайся!

Она бросает мне свёрток, я ловлю его на лету. Мой термокостюм.

Второй бросок. Я ловлю на лету зелёную змею пулемётной ленты. Мой транспортный пояс.

Ирочка натягивает на голову капюшон.

— Значит, так. Поймаешь меня, я буду танцевать для тебя на шпильках. Танец живота. Нет, больше — изображу для тебя на столе женщину-змею. И вообще, ты всю ночь будешь делать со мной всё, что захочешь.

— Здорово. А если не поймаю?

Она берёт меня за щёки ладошками. В глазах бесится смех.

— Тогда ты будешь делать со мной всё, что захочу я. И попробуй только отлынивать!

* * *

Воздух свистит, обжигая щёки холодом. Март в Москве в сущности месяц зимний, и после захода солнца недобитый мороз выползает из своего убежища, пытаясь восстановить утраченные позиции. Не обморозиться бы!

Передо мной маячит, мечется размытое тепловое пятно. Ирочка специально ослабила уровень маскировки, чтобы я мог её обнаружить в полёте. То же сделал и я — состязание должно быть честным. Но обнаружить её и поймать — две большие разницы. Если не три.

Я стараюсь изо всех сил, преследую её, как зенитная ракета вражеский самолёт, парируя все попытки оторваться или уйти вбок. У меня преимущество в скорости: я гораздо тяжелее Ирочки, а пояс устроен так, что более тяжёлый перемещаемый объект может развить большую скорость, подобно тому, как быстрее падает более тяжёлый парашютист в затяжном прыжке. Что-то вроде поляризации гравитационного поля, или как-то там ещё — нет пока таких точных терминов в земных языках. И невесомость, будто в космическом полёте — ни малейших перегрузок. Только такое дикое управление отнимает немало сил.

Тепловое пятно совсем близко, в десяти шагах. Вот… вот… сейчас! Сейчас по телу пройдёт неприятно — щекочущая волна, когда я пройду сквозь маскирующее поле, и на расстоянии вытянутой руки передо мной возникнет моя ненаглядная, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, желанная. Сработает защита «от дурака» на наших поясах, уравнивая скорости, предотвращая опасное столкновение, и я заключу в объятия свою жертву. Нет, теперь не уйдёшь! Значит, так. Сперва танец живота, да-да, на шпильках, а затем — женщина-змея на столе…

Пятно делает резкий финт, я не успеваю притормозить. Рывок! Нет, бесполезно…

«Не поймал, не поймал! Что, сила есть — ума не надо?»

«При чём тут ум, ты просто легче, и потому маневреннее. Ну, погоди!»

«Даю ещё попытку! Хочешь женщину-змею на столе? Лови!»

Тяжёлая пулемётная лента пояса нагрелась, начинает тихонько жужжать — перегрузка. Мои шансы стремительно тают…

* * *

— Я есть хочу вообще-то!

Ирочка деловито шмонает холодильник. Нет, нет — обыскивает, она же не любит таких слов. Я любуюсь её точными, лёгкими, стремительными движениями. Тонкие руки с длинными чуткими пальцами сноровисто выкладывают на стол сыр, масло в обьёмистой прозрачной маслёнке, фрукты — симпатичную дыньку, крупные яблоки, груши, гроздь бананов. И само собой, виноград. Очень редко наши трапезы обходятся без бананов и винограда.

— Завари какао, пожалуйста. И побольше сливок!

Я включаю электрочайник и плиту. Шмыгаю носом, наблюдая за сервировкой стола. Там ещё была ветчина…

На тарелку мягко плюхается толстый шмат ветчины.

— Ладно, ешь, мой неисправимый хищник. Набирайся сил. Уговор помнишь?

Она приближает свои глаза к моим. Голос глубокий, таинственный.

— Сегодня тебе понадобится вся твоя мощь.

Нет, до чего всё-таки бесстыдными могут быть бывшие ангелочки!

* * *

Я моюсь долго, тщательно. Пропотел, не так это просто — летать.

Дверь ванной неслышно отворяется, и в проёме двери возникает моя Ирочка. Я кожей ощущаю её откровенный, спокойно-рассматривающий взгляд.

Я вылезаю из ванной, обтираюсь полотенцем. Вот, теперь её постепенно охватывает нетерпение. Придётся отдавать свой проигрыш. Господи, помоги!

«Рома, я опять тебя спрошу. Ты всё время повторяешь… Почему ты полагаешь, что сам Создатель Вселенной будет заниматься твоими делами?»

«Ни в коем случае. Я имею понятие об иерархии и субординации. Дело обстоит так. Господь Бог направил на Землю архангела, папу Уэфа, а уже он — моего личного ангела-хранителя, мою любимую Ирочку. Правильно я представляю устройство Вселенной?»

Она звонко хохочет.

— Интересная гипотеза. Но не заговаривай мне зубы — правильно сказала? Брей скорее свою рудиментарную щетину на лице. Близится час расплаты!

— Да будет тебе известно, родная, что как истинный джентльмен, я всегда держу своё слово. Жду ваших приказаний, моя принцесса.

В её глазах прыгает смех, но лицо совершенно серьёзно. Ох и артистка!

— Значит, так. Я тут разбиралась с вашей человеческой историей, и случайно наткнулась на любопытный труд — называется «Камасутра». Некоторые пункты мне показались весьма и весьма спорными. Необходимо проверить экспериментально…

* * *

Ирочка дышит ровно, легко. Уснула на моей груди, прижавшись ко мне всем телом. Спи, моя родная. Самое дорогое моё существо во Вселенной. А у меня осталось одно деликатное дело.

Я осторожно, очень осторожно высвобождаюсь, сползаю с дивана (диван в зале — это пунктик. Ирочка почему-то упорно желает спать со мной на диване, хотя теперь мы имеем в спальне широченную кровать). Только бы не проснулась!

Нет, не проснулась. Спит, как сурок. Умаялась.

Я тихонько прокрадываюсь в ванную. Она не должна знать. Это очень трудно, утаить что-либо от существа, способного читать даже ещё неоформившиеся мысли. Но сейчас она крепко спит, и услышать меня не должна.

«Мама Маша, отзовись. Это Роман»

«Здесь мама Маша. Что-нибудь умное скажешь? Ночь на дворе»

«Скажу. А умное или нет, судить не мне. Нам необходимо поговорить»

«Слушаю тебя внимательно»

«Нет, так не пойдёт. Я прошу личной аудиенции, причём желательно присутствие папы Уэфа. Можно прислать за мной транспортный кокон?»

«Прямо сейчас?»

«Крайне было бы желательно. Пока Ирочка спит»

Я улавливаю её колебания, и одновременно чувствую — она советуется с Уэфом. Я даже различаю бесплотно-шелестящее щебетание и певучее посвистывание, но смысл их беседы уловить не успеваю. Быстро очень, не разобрать.

«Роман, здесь Уэф. Одевайся, выходи на крышу. Кокон будет через десять минут»

* * *

Светло-зелёный пушистый ковёр, с бегающими в толще размытыми огоньками — сиреневыми, жёлто-оранжевыми, малиновыми. У стены необычного вида установка, с яркими деталями, над ней вертикально светящаяся зелёная нить, уходящая в потолок. Сам потолок, как обычно, мягко светится голубовато-молочным светом. Плюс разноцветные штуковины на стенах. Очень красиво, но мне некогда любоваться инопланетным дизайном.

Мы сидим втроём на пушистом ковре — я у стены, привалясь к ней спиной, напротив меня мама Маша. Уэф сидит возле установки, время от времени бросая на неё взгляды — на скошенной панели мелькают какие-то разноцветные причудливые значки.

— Мама Маша, у меня только два вопроса. Вопрос первый — можно ли из человека сделать биоморфа, если не практически, то хотя бы в принципе?

Они переглядываются. В моём мозгу возникает видение — я уменьшаюсь, на глазах превращаясь в большеглазого худенького мальчонку, даже ещё не подростка. Одновременно у меня из спины, как ростки картофеля, выпирают култышки, растут, вытягиваются, обрастают перьями. Огромные крылья складываются за спиной.

— Ты это имел в виду?

Да уж… Общаться с телепатами одно удовольствие, а с моей умнейшей тёщей — так даже два. Уэф усмехается одними глазами, и я улавливаю: «Взялся — ходи»

— Отвечаю. Никто такой цели особо не ставил, поэтому и работы в этом направлении почти не велись. Возможно ли в принципе? Безусловно. И не только в принципе. Но вот конкретно с тобой?

— Тогда второй вопрос. Вы согласны?

Не стоит продолжать. Умные, сами поймут.

— А ты сам?

Я вздыхаю. А ещё телепаты. Всё-то им разжуй…

— Мама Маша и папа Уэф. Это я встретился ей на пути. Это я самим своим существованием вынудил её превратиться в человека. Это я подарил ей кольцо. Я не хочу и не могу допустить, чтобы она трепыхалась после моей смерти, призывая свою. Она должна жить долго и счастливо, очень долго, иной вариант для меня неприемлем. А так как по отдельности мы жить не можем, то нам придётся прожить вместе все её сотни лет.

Они молчат. Долго, очень долго. Мысли роятся, клубятся. Нет, не понять мне, слишком сложно.

— Оказывается, ангелы тоже могут врать, и даже самым родным. Она врёт, что будет жить после моей смерти. Врёт себе, врёт мне, врёт вам. Она выдала себя, взяв кольцо. Она не будет жить после меня.

Я перевожу дух. Они молчат. И Уэф больше не кидает взгляды на свою установку. Они оба теперь смотрят только на меня, даже не мигая.

— У всех нас нет выбора. Мама Маша, ты мне поможешь?

Она протягивает тонкую руку, проводит кончиками пальцев по моей щеке. Какая лёгкая у неё рука. Ничего похожего на «тигровую лапу»

— Я буду работать. Но это долго, возможно, не один год.

— Пятидесяти лет хватит? Я вполне могу продержаться столько.

Она чуть улыбается.

— Пятидесяти лет хватит точно. И вы вдвоём уж продержитесь, пожалуйста.

* * *

Транспортный кокон несётся над спящей Землёй, невидимый и неслышимый. Подо мной расстилаются призрачно белеющие в лунном свете облака, сквозь разрывы в них просвечивают россыпью сказочных алмазов огни городов и посёлков. А над головой сияет невероятное звёздное небо, с острыми, немигающими иглами бесчисленных звёзд, которые не в состоянии затмить Луна. Небо верхней стратосферы, уже почти космоса.

Мои чувства передать невозможно. Я ощущаю, как меня переполняет любовь ко всему сущему. Спите спокойно, люди! Живите долго и счастливо. Я лечу, охраняя ваш сон. И всё у нас получится!

Мама Маша — крупный учёный, ксенобиолог, замечательный доктор, к тому же заинтересованное лицо. Она сделает всё, как надо. Я уже почти ощущаю крылья за своей спиной, и могучие маховые мускулы стягивают изнутри грудную клетку, от нетерпения. И впереди у нас с Ирочкой долгая-долгая, по человеческим меркам почти бесконечная жизнь. Да, я тоже не против прожить сотни лет, но при одном условии — если рядом всё время будет она. Моя Ирочка. А без неё и одного дня много.

Где-то в недрах подсознания всё ещё тикает адская машина, но мне уже не так страшно. Ты не успеешь, безжалостная слепая машина, мы опередим тебя. Остановим беспощадную смерть. Ты будешь униженно ждать, когда мы тебя позовём, и ждать тебе придётся очень, очень долго. Вот так-то.

Кокон уже перешёл в горизонтальный полёт, и я лечу меж звёзд.

* * *

«Рома, отзовись! Рома, ты где?! Рома, ты жив?!!»

Я чувствую её страх. Нет, не просто страх — дикий, слепой ужас.

«Я здесь, родная. Жив и здоров. И лечу к тебе, любуясь звёздным небом»

Страх гаснет, будто задутая свеча. Облегчение. Огромное облегчение.

«Ох, Рома. Я проснулась, а тебя нет. И мне вдруг показалось, что никогда и не было. Что ты мне только приснился. Так страшно, Рома, так страшно!»

«Ну что ты, маленькая моя. Я есть. Я был с тобой всегда, и буду всегда»

Гамма её ощущений снова меняется. Теперь это изумление.

«Стоп. Подожди. Ты летишь? Что значит летишь, зачем, куда и откуда?»

«Я гостил у твоих родителей. Ничего дурного, даже водку не пили»

«Не заговаривай мне зубы. Колись! Что ты задумал?»

Ага, не можешь прочитать мои неоформившиеся, скрытые мысли на таком расстоянии! Полезно запомнить.

«Через пять минут я буду в твоих объятиях. Сама прочитаешь. Дай насладиться ночным полётом»

Пауза.

«Хорошо, жду»

Я усмехаюсь. Ничего. Да, я олух, да, вы там все умнее. Но я спасу тебя, моя любимая. Спасу и сохраню.

* * *

Апрельское солнце бьёт в глаза, и я невольно закрываю их. Но апрельское солнце упрямо. Оно решительно пробивается сквозь преграду, норовя заглянуть мне в глаза, и под закрытыми веками плавают, переплетаются, танцуют сложный танец размытые цветные пятна — красные, зелёные, коричневые…

Я стою на балконе, вдыхая полной грудью влажный весенний воздух. Южный ветер доносит до меня запах весенней хвои из недалёкого Битцевского лесопарка. Весна!

Подумать только — и прошлой весной вот так же светило солнце, и я даже вот так же стоял на балконе, в своём старом курятнике. А её со мной не было. Не было Ирочки. Глупость какая! Как такое могло быть?

— Рома, ты где?

Я открываю глаза, возвращаюсь в комнату, оставляя за собой открытую дверь, чтобы в квартиру потоком вливался весенний воздух, Ирочке это нравится. И простуды она не боится, железное здоровье.

— Да, родная.

Она сидит на полу, на мягком пушистом ковре от стены до стены, поджав ноги, и чего-то колдует. В воздухе перед ней висят прозрачные сложные фигуры, напоминающие конструкции детского конструктора «Лего», она лёгкими, неуловимо-быстрыми движениями длинных чутких пальцев поправляет в них что-то. Работает на компьютере, а это вот голограмма. Как выглядит сам компьютер, мне неизвестно, он не здесь, здесь только виртуальный дисплей. Я уже привык к необычному виду ангельской техники — ничего нет, и всё работает. Я даже знаю, что это висит перед ней — графическое изображение психофизических и прочих параметров человека. Да будем говорить прямо — схема человеческой души. Во как! Я вглядываюсь: нет, не одной души. Двух. Вот они, разного цвета конструкции, и Ирочка пытается их совместить.

— Рома, глянь. Как ты находишь эту женщину?

Я смотрю на возникшее в воздухе изображение. Одетая в домашний халатик невысокая женщина средних лет. Мягкий овал лица, глубокие карие глаза. Рот большеват… Вот нос в порядке. И брови густые, чёрные, только что не срослись на переносице. М-да, фигура полновата. А так ничего. Нет, фигура всё равно…

Ирочка вздыхает, делает в воздухе неуловимое движение пальцами, и халатик исчезает. Изображение голой женщины медленно вращается. Да, теперь явно видно — полные груди отвисли, талия заплыла, живот выпирает… Откормилась девушка…

— Слушай, кто это? Ты зачем показываешь мне эту эротику?

Ирочка удивлённо смотрит на меня.

— Какую эротику? При чём тут эротика? Эту женщину зовут Нина, и её необходимо познакомить с моим подопечным. Ну, Виталием, ты же помнишь. Я вот и думаю, как она ему понравится? Нет, родство душ налицо, ты посмотри, — она показывает мне сложные фигуры тёмно-красного и ярко-зелёного цвета, тесно сплётшиеся в одну, — посмотри, как входят, почти без зазоров. Но вы, мужчины, народ бестолковый, смотрите сперва глазами, а уж потом… Словом, можно её в таком виде познакомить?

— В таком, безусловно, нет. Ты будешь знакомить их в бане?

Ирочка валится на пол от хохота, и я смеюсь вместе с ней. Опять ляпнул…

— Ой, не могу… Интересная идея. Ты у меня просто фонтан оригинальных идей. Но хватит придуриваться. Мне важно знать, можно ли их свести вместе прямо сейчас. Ведь первый контакт — дело очень тонкое и хрупкое. Пока нет ничего общего, пока связь между людьми ещё тоньше паутинки… Вот не положит он глаз, ну не понравится она ему, и всё. В подсознании у него возникнет стереотип — «чужая». И она почувствует его холодность, женщины обычно это чувствуют, они и у вас не так эмоционально глухи, как мужчины. И обидится, отстранится. И вся моя работа насмарку, из-за каких-то отвисших грудей. Что скажешь?

Да уж. Всё нередко так и бывает. Ну что поделаешь, если мужики часто клюют на красивых глупых куколок, а добрые, умные, но некрасивые пользуются ограниченным спросом?

— Слушай, Ир… Ты будешь их знакомить где, если не секрет?

— Да не секрет. Тут у них в одном ресторане рабочая… ну, вечеринка. Тусовка, да. И в этом же ресторане окажется и Виталий, я позабочусь о наличии повода. Всё будет сделано аккуратно и незаметно для обоих, детали я продумываю сейчас.

— В ресторане… Ладно. Вот что я тебе скажу. Это вы там у себя привыкли — совершенство тела, совершенство духа. Разгуливаете нагишом, где хотите и когда хотите, как наши земные папуасы, и если я правильно понял — никогда особо одеждой не занимались. А у нас на Земле женщины выдумали массу разных тряпок и прочих хитростей, чтобы скрывать природные и благоприобретённые недостатки своего тела. Твоя задачка решается очень просто — ей просто не следует одеваться в глубокое декольте и платье в обтяжку, вот и всё. И более того — я полагаю, эта женщина и сама оденется так, как надо, без твоего участия. Если не дура, конечно…

— Нет, Рома, не дура. Определённо не дура. Значит, ты полагаешь…

— Я полагаю, что когда у них дойдёт дело до разглядывания её голых грудей, их некоторая отвислость уже не будет иметь решающего значения. Решающее значение будет иметь родство душ.

Ирочка сладко потягивается.

— Ты умница. Нет, ты умник… Словом, ты снял камень с моей души. Быть по сему. Послезавтра начнём операцию, сперва предварительные ходы… а в пятницу — прямой контакт! От лица командования объявляю тебе благодарность. Ты заслуживаешь награды, мой хищник.

— Вот этот пунктик подробнее, пожалуйста.

В её глазах пляшет смех, и она переходит на мысль.

«А что бы ты желал?»

Я улыбаюсь. А то тебе неизвестно…

«Прямо сейчас?»

Она в раздумье закусила губку, и я понимаю — ещё осталась кой-какая работа. Ничего, работа не волк…

«Прошу выдать мне причитающееся. Немедленно»

Она ещё колеблется, и чтобы окончательно взять данную ситуацию под свой полный контроль, я кладу руку на её бедро, медленно веду вверх, вверх…трогаю её за…

Я чувствую дрожь её тела. Всё. Сейчас я получу всё, что мне причитается…

* * *

Она уже спит, легко дыша мне в шею, отчего мне чуть щекотно. Самое родное моё существо… Спи, спи…

А меня сон не берёт. Я думаю. Я уже привык, что все мои мысли становятся достоянием моей ненаглядной, и ничуть не отягощён этим. Ведь и её мысли все мои, и нам ещё ни разу не было стыдно друг за друга. Но сейчас, когда она спит, у меня есть свои, единоличные мысли. Это, конечно, особой практической ценности не имеет, но иногда приятно.

Как это здорово у них — раз-раз, и подобрал суженую. Как сложить конструктор «Лего». И не надо мучиться сомнениями. А если ошибка компьютера? Картинка совпадёт, а в жизни…

«Так не бывает, Рома. Этим проблемам у нас уделяют столько времени и сил… Больше, чем вопросам телепортации, и почти столько же, сколько проблемам воспитания детей. Это же крайне важно — найти свою половину, без этого о каком счастье может идти речь?»

Она открывает глаза. Подслушала, да?

«Конечно. Я любопытная. Ты не спишь, и я не сплю… А хочешь, я покажу, как это у нас с тобой?»

Я растерянно моргаю. Как? И на нас есть?

«Естественно, Рома»

Она садится на диване. Делает неуловимое движение бровью. В воздухе вспыхивает яркая объёмная картинка — сложная фигура красно-зелёного цвета. Объёмное изображение наших душ, сложенных вместе.

«Вот смотри. Видишь, как входят? Ни одного зазора. Но это не всё. Присмотрись внимательнее. Понял?»

Я всматриваюсь. Что-то здесь… Чутьё механика мне подсказывает, что-то не так…

Ага, понял. Это неразъёмная деталь, её нельзя разобрать, не сломав.

«Точно, Рома. Видишь вот эти выступы? И здесь, и здесь. Вот так. И ещё добавлю — процесс срастания всё углубляется. Когда мама впервые составила эту карту, эти вот выступы были мельче. Тогда нас ещё можно было разъединить, разлучить навсегда, правда, непоправимо искалечив. Сейчас — только убив»

Я сглатываю слюну. Выходит, мама Маша уже тогда, при первом разговоре…

— Да, Рома, — Ирочка переходит на звук. — Уже тогда она поняла необратимость случившегося с нами.

Она вдруг коротко рассмеялась.

— Если бы хотя чуть-чуть… Ты сейчас сидел бы в своём курятнике, днём чинил дикарские механические повозки, а вечерами готовил удочки в предвкушении рыбной ловли. И ничего не помнил бы обо мне.

Меня пробирает дрожь.

— Да, Рома, да. Моя мама очень добрая, но не до такой степени, чтобы принести меня в жертву бескрылому аборигену дикой планеты. Просто у неё не осталось выбора. А ты думал, это просто слова?

* * *

Закат уже отгорел, и сумерки медленно вползают в комнату, незаметно съедая краски. На город опускается дымка смога. Днём солнце не позволяло всякой гадости опуститься вниз, вышвыривая её с московских улиц мощными восходящими потоками весеннего воздуха. Но как только солнце прекратило свою работу, вся гадость, витавшая над Москвой весь день, тут же ринулась вниз, стремясь затопить весь город. Так всегда бывает — вся мерзость и гадость любит ночь.

Сегодня мы с Ирочкой поменялись местами. Обычно я прихожу домой позже, ведь меня гоняют по городу в хвост и в гриву, как и положено гонять рядового исполнителя. У Ирочки работа более умственная, чаще кабинетная — то есть она может обдумывать свои хитроумные ходы-комбинации и дома. Но и «в поле» ей приходится работать нередко, она всё-таки не координатор, как папа Уэф. Вот сегодня как раз такой случай.

Я уже не знаю, чем заняться. Пылесос? Вчера было. Ужин готовить? Да вот он, накрыт полотенцем на столе — уходя, Ирочка успела-таки соорудить что-то, чтобы вечером не возиться. Взять, что ли, альбом? Возможно…

«Ау, любимый! Ты соскучился?»

Меня словно обдаёт теплом костра.

«Соскучился — не то слово. Плюс проголодался»

«Там же на столе…»

«Без тебя я не возьму в рот ни крошки. В знак протеста против жестокого обращения»

Шелестящий бесплотный смех.

«Ладно, мой хороший. Мне уже недолго, ну ещё полчаса-час. Ты знаешь что? Ты займись, пожалуйста, освоением нашего компьютера, а то у тебя всё отговорки. Я тебе показала, как? Вот и займись. А то так и будешь всё время работать на этом вашем… да, арифмометре»

И то дело. Действительно, заняться сейчас — и время пройдёт чуть веселее…

* * *

Я сижу прямо на полу, вглядываясь в зависшую передо мной в воздухе геометрическую фигуру. Простенькая фигура — куб. Подчиняясь моим мыслеприказам, он вращается, изменяется, наполняется цветом — «заливка»…

Нет, я себе льщу. Куб вращается сам по себе, нимало не реагируя на мои мысленные команды. И цвет я хотел не тот… Стой, скотина!

Куб останавливает вращение, изменяется на глазах, принимая размытые очертания какого-то животного. Свинья!

Очертания животного приобретают чёткость. Толстая самодовольная хрюшка, правда, несколько схематично-плакатная, ярко-розовая… Ну, зараза!

Шелестящий бесплотный голос в моей голове:

«Программа выполнила недопустимую операцию и будет свёрнута»

Слава Богу, первое человеческое объяснение…

Изображение исчезает, как не было. Я сижу пару секунд неподвижно, потом встаю. Мой взгляд падает на лежащий на столе ноутбук, и я вздыхаю. Ладно… Успею. Ангельский компьютер, это для продвинутых пользователей. Для дикого тупого аборигена — вот этот арифмометр. Пока перебьюсь.

Однако, мне следует уже начинать умнеть. А лучший способ для этого — думать. И почаще. И не о каких-то глупостях… А ещё лучше — набираться ума в беседе с умным собеседником.

Кстати, меня давно уже мучает одна мысль. И всё никак не могу добраться до разъяснений — то одно, то другое. И Ирочки нет… Уэфа спросить, что ли? Ау, папа Уэф!

«Здесь Уэф. Что такое, Рома? Что тебя мучает?»

Я оробел. Папа Уэф, прости, пожалуйста. Ты всегда так занят… В общем, будем считать этот вызов ложным.

«Ну и напрасно. И, кстати, я сейчас совсем не занят. Сижу, ем дыню. А Мауна занята. И знаешь, в голову лезет от скуки… Так что если у тебя есть вопросы… Я слушаю»

Ну что же…

«Папа Уэф. Я хочу спросить… Почему вы не уничтожаете разных гадов, почему позволяете им плодиться и размножаться, топтать и уничтожать ваши посевы, разумное, доброе и вечное? Почему зло так часто безнаказанно, а добро наказуемо? Почему добрые, хорошие люди мучаются, а всякая сволочь живёт в своё удовольствие? Разве это справедливо? Ведь у вас такая сила! Почему вы позволяете?»

Уэф молчит. Долго молчит.

«Вот что, Рома… Могу я посетить ваше с Иоллой жилище? Такой разговор…»

«Да, конечно»

* * *

Я сижу на кухне, катая перед собой по столу грецкий орех. Помогает при разговоре. А Уэф, как обычно, перебирает свои чётки. Разумеется, это видеосвязь.

— Ты спрашиваешь, почему так? — мой ангельский тесть, учитывая специфику общения с зятьком-аборигеном, разговаривает голосом, ровным чётким баритоном — Почему злодеи живут припеваючи, а добрые люди мучаются?

Уэф вздохнул.

— Когда я только начал работать здесь, на Земле, простым оперативным сотрудником, я тоже не мог понять. Нет, не так… Не мог принять существующего здесь положения вещей. И этот вопрос задавали мне все без исключения твои соплеменники. Люди. И дед Иваныч, и даже Геннадий. А уж Коля-Хруст… На войне как на войне. Бритвой по горлу — и в колодец. В общем, мочить гадов, пока не исчезнет последний. И вот тогда и наступит царствие небесное. Признайся, тебя ведь тоже терзали такие мысли?

— Ну, не так, конечно. Но в общем… да.

— Вот. И меня поначалу тоже терзали сомнения — не слишком ли мы пассивны? И мой шеф, тогдашний координатор — он тогда уже был очень стар, он ведь начинал ещё при Петре Первом! — не мог меня убедить. И только когда я сам стал координатором, заменив старика, я понял, как он был прав.

Уэф снова вздыхает. Чётки неспешно перекатываются в его руках, забавные стеклянные зверюшки.

— Ты хорошо помнишь вашу историю?

— Ну, в общем, да. Неплохо.

— Вспомни историю открытия Америки. Дикая людоедская империя ацтеков, зверские, нет, хуже — дьявольские законы. Гигантские пирамиды, на вершинах которых из живых людей каждый день вырывают сердца. Империя Ужаса. Именно поэтому Кортес и его солдаты — а их и было-то всего шестьсот, горсть людей против целой империи! — победили. Ты думаешь, решающую роль сыграли пушки и мушкеты? Нет, Рома. Кортес нёс дикарям цивилизацию. Это сейчас вы, с высоты своей теперешней культуры, осуждаете Кортеса и его соратников, они кажутся вам грубыми и жестокими, злобными религиозными фанатиками и просто разбойниками, алчущими золота. И это действительно так. Но по сравнению с дикарями-людоедами, тогдашним населением империи ацтеков, они были настоящими ангелами. Они даже не ели сердца, вынутые из груди живых людей!

Уэф грустно усмехнулся.

— Как мы теперь по сравнению с вами. Именно поэтому за ними пошли толпы аборигенов, которые, в общем, и сокрушили империю.

Но что принесло это народам бывшей империи ацтеков? Гибель и разрушение всего уклада жизни. Собственно, и сам народ ацтеков перестал существовать. Исчезло всё — культура, обычаи, даже сам язык.

И так происходит всегда, Рома. Прямой контакт между цивилизациями, сильно отличающимся по уровню развития, всегда приводит к разрушению и гибели более отсталой. Да, конечно, без вмешательства испанцев индейцы ещё добрых две тысячи лет шли бы по тропе первичной цивилизации, скользкой от крови. А тут — сразу тебе эпоха Возрождения, христианская цивилизация, письменность и культура. Но служило ли это утешением для тех, разорванных на куски ядрами испанских пушек, погибших в огне горящего Теночтитлана и на кострах инквизиции, умерших от голода и оспы?

— Но вы же не конкистадоры! Вы же не станете…

— А как ты это себе представляешь, прямое силовое вмешательство в историю?

Перед глазами у меня всплывает мыслеобраз — воздух буквально пропитан фашистскими самолётами, уверенно ползущими к своим целям в светлеющем небе. Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года…

Внезапно что-то меняется. Самолёты сходят с курса, закручиваются в невероятную гигантскую воронку, смерчем упирающуюся в землю. Там, где воронка упирается в землю, бушует чудовищный непрерывный взрыв, растянутый во времени. Всё! Вместо армады люфтваффе над землёй поднимается гигантский гриб, как от атомного взрыва.

А вот и столица «тысячелетнего рейха». Над ней тоже поднимается гриб — гораздо больше предыдущего. На этот раз настоящий, без дураков, ядерный гриб.

— Признайся, ты представлял что-то похожее?

— Нет. Не так. Зачем так грубо…

Я посылаю Уэфу ответный мыслеобраз. На трибуне жестикулирует, вопит, как полоумный, маленький ефрейтор с маленькими усиками. Толпа добрых немцев стоит, разинув рты от восторга. Величие и мощь Германии… Жизненное пространство… Истинные арийцы — ха, это же мы! Хайль!

Маленький человечек валится с трибуны мешком. Кругом суетятся фашистские бонзы поменьше. А что делать? Инфаркт… Вот горе-то!

— Понятно. Это называется точечное вмешательство. Ну, во-первых, мы такие приёмы действительно практикуем, где это необходимо. Но вот что получилось бы в данном конкретном случае…

В моём мозгу снова всплывает картина. Из грязного дымного смога, окутавшего город, торчит Эйфелева башня. Париж? Точно!

По грязной, загаженной улице среди чёрных обшарпанных домов медленно едет пятнистый броневик с фашистскими крестами на бортах. Из броневика торчат каски солдат. Броневик останавливается, солдаты высыпают наружу, растягиваются по улице. Понятно, очередная облава…

А прямо на стене красуется плакат. Какой-то эсэсовец с орлиным взором. И дата — 1985 год.

— Если бы не авантюризм Гитлера… Ведь ни один другой фашистский главарь не рискнул бы напасть на СССР, не имея ядерного оружия. И фашистский режим законсервировался бы, похоронив под собой Европу на десятилетия, если не на века.

— Но десятки миллионов людей не погибли бы в той страшной войне. Мой дед не погиб бы!

— Это ты так думаешь. Они погибли бы, Рома, только немного позже. И погибли бы совершенно бесславно, в лагерях сталинского и послесталинского режима. Ваша страна, не совершившая своего великого подвига, стала бы вторым Мировым Оплотом Зла, зеркальным отражением своего соседа — «тысячелетнего Рейха». Я уже не говорю про вариант, когда Рейх получил бы оружие ядерного распада… атомную бомбу, да… раньше СССР, а такой вариант был достаточно вероятен, несмотря на наше точечное вмешательство. Вот так-то.

Орех, хрустнув, распадается у меня в пальцах. Сколько можно… Не выдержал орешек.

— Ну хорошо. Хотя чего тут хорошего… Ну а если?..

Я снова посылаю мыслеобраз. Удобная всё-таки штука — телепатия.

Снова трибуна, и снова на ней маленький человечек, только на этот раз лысый. Толпа расхристанных матросов и солдат. Долой Временное правительство! Даёшь!..

(Дадут, ох, дадут… Век не прожуётесь!)

А не так далеко, в тёмной ноябрьской ночи на тёмной воде Финского залива поднимает длинные стволы орудий линкор. В подслеповатом свете слабых электролампочек в башнях линкора сосредоточенно и быстро работают господа офицеры. Морские асы, честь и гордость ещё недавно могучего российского флота. На полу башни валяется труп революционного матроса, куски мяса разбросаны под ногами. Некогда, некогда!

Орудия линкора разом выпыхивают огонь. Грохот залпа заглушает пронзительный, быстро удаляющийся вой тяжёлых снарядов.

Точка обзора мгновенно переносится назад, к Смольному. Вернее, тому, что от него осталось. А осталось не так много — пара обломанных колонн, груды дымящегося щебня, освещаемые заревом неохотно занимающегося пожара. Здравствуй и прощай, Великая Октябрьская Социалистическая революция…

Уэф тяжело смотрит на меня. В моём мозгу всплывает ответ — группа разноцветных генералов — русских, французских, английских, американских и разных прочих румынских, увешанных цацками, яростно спорят, хлопая по разложенной на столе громадной карте бывшей Российской Империи. Ясно. Идёт раздел имущества…

— Именно так. Если бы не этот маленький лысый человечек, ваша страна давно бы перестала существовать. Бывшая здесь тогда Российская Империя прогнила насквозь, что бы сейчас ни говорили. Здоровое государство разрушить изнутри практически невозможно. Оно должно предварительно хорошенько прогнить.

Я в растерянности. А если бы…

— А если бы, а если бы… не жизнь была б, а песня бы. Правильно сказал?

Вот уж не ожидал… и поговорками сыплет папа Уэф…

В моей голове возникает следующая картина — здоровенный голый детина, волосатый и бородатый, сучит ногами в кровати, ревёт басом, пуская слюни. А вокруг суетятся ангелы. Один кормит детину с ложечки, другой вытирает попу — обкакался, сердешный… Очень смешно.

— Вот именно. Никто за вас жить не будет. Вы, люди, должны сделать свою жизнь сами. Мы можем только помочь.

Уэф смотрит на меня уже устало.

— Предвосхищая твои дальнейшие попытки пересмотра истории, скажу сразу — если бы не Чингис-хан, вы сейчас здесь жили бы по законам шариата. Причём такого шариата, что теперешние исламские режимы в Поясе Зла показались бы тебе верхом либерализма. Да и не вы бы здесь жили-то… Именно Чингис-хан и его последователи сокрушили могучие мусульманские державы, затормозили развитие всего исламского мира. И Китая. Ну и вашей страны тоже… А то, что монголы не дошли до Последнего моря и Европа уцелела — так это вовремя умер хан Угедэй. Ни раньше, ни позже. Обычное точечное вмешательство.

Я смотрю на Уэфа немигающими глазами. В глазах у меня стоит видение — пламя древней Рязани… Златоглавый Киев… и триста лет монгольского ига…

— И не смотри так! — вдруг взвивается Уэф. — Нельзя было раньше, понимаешь?

Он чуть не плачет. Мудрый, добрый ребёнок…

Я чувствую раскаяние. Ведь сотни лет прошло с тех пор. Ну кто из наших соотечественников сегодня будет плакать из-за монгольского ига?

— Ты балбес, Рома, — Уэф овладел собой, — как подавляющее большинство людей. Но я хочу сказать, чтобы ты сам понял. Вот в разных странах в разное время к власти приходили жестокие правители, насаждавшие бесчеловечные законы. Зло свирепствовало повсюду. Так почему же зло до сих пор не победило во всём мире, окончательно и бесповоротно? И почему эти правители чаще всего погибали и погибают насильственной смертью, а если не они, то их дети, в крайнем случае внуки?

Так вот, Рома. Добро имеет свойство самовоспроизводиться. Цепная реакция добра — обычное дело. А зло всегда требует насильственного насаждения, сознательных и немалых усилий. Это как держать над головой штангу — против тебя работает закон всемирного тяготения, а твои силы не бесконечны. И как бы ты ни был силён, рано или поздно штанга всё равно рухнет тебе на голову. Такова уж неизбежность этого мира.

— Так что теперь, — не выдерживаю я, — как у нас тут недавно любили талдычить, «победа коммунизма неизбежна»? И можно чесать пузо, а всякая сволочь пусть жирует?

Уэф морщится так, будто разжевал лимон. Хотя нет, лимоны-то они как раз едят не морщась… Сколько времени потратил на деревенского дурня…

— А ты не жалей времени, папа Уэф. Надо же мне начинать умнеть.

Он заливисто смеётся.

— А ты и так понемногу умнеешь. Общение с Иоллой явно тебе на пользу. Так что лекция на сегодня закончена. До остального дойдёшь сам. Дойдёшь, дойдёшь, я уже разобрался в твоей голове немного.

Вот сейчас он скажет: «Всё у меня»

— Нет, не всё. Ты помнишь вашу древнюю сказку про некую тварь… Да, гидру. У неё вместо одной отрубленной головы вырастали две. Это очень точный образ зла. Так вот, Рома. Бессмысленно рубить гидре головы, бессмысленно пытаться одолеть гидру зла только нахрапом, прямой и грубой силой. Гораздо лучше уморить её голодом, пусть она жрёт сама себя. Надо просто не позволять обрывать цепочки великой цепной реакции добра, и постоянно запускать всё новые и новые. Сеять разумное, доброе и вечное. Вот так вот.

— Что тут происходит? — Ирочка стоит на пороге кухни, глядя на нас. Мы так увлеклись беседой, что я даже не заметил, как она вошла. Даже не почувствовал — во дела!

— Родная, прости, что не встретил, — я чувствую раскаяние, — но тут такая беседа… В общем, твой папа пытался сделать так, чтобы я поумнел. По-моему, у него ни фига не вышло.

Обвальный хохот. Ирочка смеётся взахлёб, аж присела. Уэф заливается серебряным колокольчиком. И мама Маша смеётся своим роскошным контральто, откуда-то сбоку, вне круга изображения — она, похоже, незаметно наблюдала за нашей дискуссией.

— Вот теперь точно — всё у меня! Спокойной ночи!

* * *

В воздухе витают пряные, дурманящие, неповторимые ароматы, против которых бессильны и бензиновая гарь, и тысячи других запахов большого города. Весне надоело ждать, и она наконец перешла к решительным действиям. Враз подёрнулись зелёной дымкой тополя, дружно полезла трава на чахлых замусоренных городских газонах. Здравствуй, май!

Я резво взбегаю на щербатое крыльцо нашей станции «скорой помощи». Сегодня моё дежурство, последнее. Папа Уэф счёл, что я буду полезнее на другом посту.

* * *

«Роман, это Уэф. Здравствуй. Есть разговор. Ты засиделся в шофёрах»

Да, всё как обычно. Папа Уэф сразу берёт быка за рога. Оно и понятно. Когда ему, бедолаге, рассусоливать с каждым исполнителем, при его-то загруженности…

Шелестящий бесплотный смешок.

«Я тронут твоим сочувствием. Слушай дальше. Я видел твои рисунки — нет, прямо скажем, картины. У тебя талант. У меня предложение. Ты будешь работать в художественной школе…»

«Можно вопрос? Это предложение или приказ?»

Лёгкое недоумение.

«Это предложение, разве ты не уловил мою мысль? Ты можешь отказаться, и мы будем искать обходной вариант»

Я в нерешительности. Я никогда даже не представлял себя в роли учителя рисования.

«У меня нет диплома. Меня не возьмут…» — мой ум подсознательно ищет отмазку.

Я чувствую его досаду. И когда я отучусь ляпать, не думая?

«У тебя есть диплом, и тебя возьмут»

В мозгу всплывает картина — безликие белые квадратики не то картона, не то пластика. Ясно. Универсальные документы, гораздо более подлинные, чем настоящие.

«Документы тебе передаст Иолла. Ты согласен работать?»

«Да, я согласен. Хотя и не готов»

Я чувствую его лёгкое замешательство.

«Может, я неправильно… Да нет, всё верно, и ты меня не путай. У меня получается, что ты справишься»

«Я верю тебе, папа Уэф. Раз ты сказал, я справлюсь — так и будет. Когда приступать?»

«Уже с понедельника. И не переживай, что в конце учебного года — так надо. Заявление на увольнение подашь завтра, тебя отпустят без проблем»

«Будет сделано»

Меня колебают самые разнообразные чувства. Учитель рисования, надо же! И если совсем уж честно — жаль эту работу, такую порой выматывающую, жаль расставаться с бригадой, к которой привык. Кто будет спасать и сохранять?..

В моём мозгу всплывает картина — лупоглазый крылатый зверёк таращится на разобранный сложный прибор, детали которого густо разложены на столе. Грубо, очень грубо, папа Уэф. Между прочим, даже моя Ирочка никогда себе такого не позволяла — сравнивать меня с какой-то вашей летающей макакой. Она всегда представляла меня в образе нашего земного кота, древнего и благородного животного.

Я вдруг непроизвольно посылаю Уэфу мыслеобраз — надутый индюк, важно расхаживающий по столу перед включённым компьютерным дисплеем. Хамлю начальству.

В моём мозгу долго не утихает бесплотный, шелестящий смех, и мне кажется, что я даже улавливаю знакомые переливчато-серебряные интонации. Разумеется, это иллюзия.

«Ладно, Рома. Обмен любезностями закончен. Но чтобы тебя не терзали опасения за судьбу оставленного дела, скажу — мы передаём эту точку другим. Другой команде. Ещё вопросы?»

«Нет вопросов, папа Уэф» — я немного смущён своей выходкой. Так вообще-то нельзя… Вот сейчас он скажет — всё у меня…

«Нет, Рома, не всё. Я ведь не посылал тебе тот мыслеобраз. Ты знаешь, что ты только что, вот сейчас взял мою неоформившуюся мысль? Взял на огромном расстоянии, что даже я не всегда могу. Я поздравляю тебя, Рома. Общение с Иоллой тебе явно на пользу. Хотя ты, разумеется, временами наглец. Вот теперь всё у меня»

* * *

— … И всё-таки жаль, что ты от нас уходишь. И Вадик вот уходит. Эх, распалась бригада…

Мы пьём чай в дежурке. Небольшой передых между вызовами.

— А ты чего, Вадик? — спрашиваю я нашего дежурного врача.

— Да ухожу в клинику, Рома. Жена достала — крутишься, вертишься, дома почти не бываешь, а денег так себе. В клинике работа поспокойнее, и тугриков мало-мало больше.

Однако… Я смотрю на своего преемника, сидящего на кушетке. Посылаю ему мысленный оклик — глухо. Ясно, что он не из наших, хотя судя по ауре и другим косвенным признакам парень вроде ничего. Кому же Уэф собирается передать точку?

— Здравствуйте. Извините, в кадрах задержали…

Высокая, симпатичная — да что там, очень даже красивая молодая женщина оглядывает нас всех блестящими глазами, и я ощущаю её волнение. Понятно, новая работа, новые люди…

— Проходите, проходите. Вот, познакомьтесь — наша новая коллега, так сказать. Будет работать вместо Вадима. Екатерина Дмитриевна, я не перепутал? — шеф сама доброжелательность.

— Можно просто Катя, — она улыбается открыто. Мы тоже улыбаемся, называем себя. Я чувствую эмоции окружающих — любопытство, чью-то лёгкую ревность, кто-то делает стойку. Нормальная реакция на вторжение в коллектив незнакомой, молодой и красивой женщины.

Постой-постой…

Мёртвый, неподвижный взгляд, медленно оживающий под воздействием моей болтовни. Рука, широким веером рассеивающая мелкие белые таблетки. Катя?!

Она разом останавливает взгляд на моём лице, и я слышу мысленно её изумление.

«Роман? Рома?»

«Ты меня слышишь?»

«Да. Да, слышу. Вот мы и встретились, Рома. Выходит, Земля и правда круглая?»

Значит, вот оно как… Значит, она теперь наша. И сама готова спасать и сохранять.

Цепная реакция добра — обычное дело.

* * *

— Ты даже не представлешь, Рома, как я рада тебя видеть. Нет, правда. И знаешь, если бы не ты…

— Не надо, Кать. Это же была минутная слабость…

— Скромность, достойная героя — она смеётся — Как поживает твоя жена?

Мы сидим прямо на нагретых выщербленных ступеньках крыльца, подложив газеты. Жмуримся от яркого солнца. Май на дворе!

«Моя Ирочка? — я перехожу на мысль. — Я стараюсь, чтобы она поживала хорошо. И вроде как иногда получается. А твой муж?»

Она улыбается. Какая светлая у неё улыбка. Меня вдруг пробирает дрожь. Белые таблетки, разлетающиеся широким веером… А если бы я не успел?

«Пишет книгу. Почти написал уже. И не хочет, чтобы я работала врачом на «скорой», хочет, чтобы рожала»

«Будешь?» — я как-то незаметно отвык стесняться своих. Никогда бы не задал этот вопрос посторонней женщине.

«Обязательно. Только мне нужно время. Как ни старайся, быстрее, чем через девять месяцев не получится»

Мы смеёмся в голос. Если бы кто-то увидел нас сейчас, наверняка принял бы за полудурков — сидят, не разговаривают, только смеются.

«Так что немного поработаю здесь. Так надо»

Нет, Катя. Ты не просто красивая — ты очень красивая, плюс очевидно умная, плюс очень добрая, плюс… плюс. Да миллионы мужиков могут только в своих безнадёжных снах мечтать о такой. И твой муж, наверное, не до конца понимает, какое выудил сокровище из мутной круговерти нашей серой жизни…

«Он понимает, Рома» — она смеётся — «Он осознал»

Ну и хорошо. Да только не обижайся — куда тебе до моей Ирочки. Ну вот, к примеру, я могу свободно отвести взгляд от твоего лица, а от её ангельского лика — с огромным трудом, да и то лишь в случае крайней необходимости…

«Да я и не претендую. И что я тебе скажу… Ты парень хоть куда, Рома, и множество женщин могут лишь мечтать о таком. Да только куда тебе до моего мужа!»

Мы хохочем. Хорошо, что никто не видит!

* * *

— … Рома, нам просто необходимо сегодня быть на базе. Все дела побоку, не такие уж они у нас сейчас срочные.

Ирочка быстро перебирает вещи в шкафу. Ага, достаёт одежду на выход. Постой-постой… Это же её парадный ангельский костюм, прозрачный глухой комбинезон, переливающийся всеми цветами радуги, как мыльный пузырь. Только сделан на её теперешний рост. Одна из немногих вещей, напоминающая о прошлой жизни.

— Что случилось?

— Ещё не случилось. Но случится через какой-то час. К нам прибывает супруга Иого.

— В гости?

Ирочка смеётся.

— Если Магомет не идёт к горе, гора вынуждена идти к Магомету. Не в гости, Рома, работать. Я же говорила тебе, что папа ещё осенью запросил нового оперативного сотрудника, мне на замену. Они же там без меня просто зашиваются — правильно сказала? Иого даже отпуск не может взять.

Она сладко потягивается, искоса прищурив на меня глаз — надо ли продолжать? Да я догадался уже. Как долго любящие друг друга могут находиться в разлуке? Любовь может быть очень прочной и верной, но всему есть предел. Нельзя бесконечно питаться одними воспоминаниями. Я уж не говорю о нравственных муках… И физических, да.

— Я и то удивляюсь, как она так долго терпела. Да, там у нас она занималась важной и интересной работой, она у Иого специалист по сверхдальней телепортации. Но любовь, Рома, важнее любой работы. Вот она и пошла в миссионеры, как только подвернулась вакансия. Она уже с … да, с ноября проходила подготовку на курсах. И вот сегодня телепортируется сюда. Телепорт, должно быть, уже готов к работе.

Ирочка приближает к моим глазам свои глазищи, понижает голос. Лицо её донельзя серьёзно, но в глазах пляшет смех.

— В конце концов, вопросами сверхдальней телепортации можно заниматься и здесь, теоретически. Любовь же, Рома, требует систематических практических занятий, и самое главное — всю практическую работу надо проводить лично. Не доверяя никому.

* * *

Белоснежный пушистый ковёр на полу, в толще которого бегают размытые цветные огни. На ковре стоит в одну шеренгу вся наша небольшая команда — ангелы Мауна, Аина, Кио, и человеческий персонал, дед Иваныч и я. И моя Ирочка, как переходное звено. Очень жаль, что нет Геннадия и Коли-Хруста, они на заданиях.

Напротив нашей шеренги стоят наш архангел, папа Уэф, Иого и невысокий ангел женского пола, с белоснежными искрящимися волосами, странным образом не производящими впечатления седины — просто белоснежные, с едва заметным радужным отливом, роскошные космы до плеч. И ярко-синие лучистые глаза, обычные для ангелов. Новоприбывшая открыто, лишь чуть несмело улыбается, разглядывая нас. Мы отвечаем дружелюбными улыбками, и я чувствую, как в воздухе будто прокатываются волны ободрения, смешанного с любопытством — общий эмоциональный фон.

— Внимание всем! Сегодня наш маленький коллектив пополнился новым членом, взамен Иоллы. Новый оперативный сотрудник — длинное, переливчатое слово — короче, Юайя. Как всем уже известно, супруга Иого, — объявляет Уэф.

Иого сияет, как сварочная электродуга.

— Познакомьтесь, моя половина. Прибыла наконец. Конец моим страданиям!

Юайя… интересное имя. Из одних гласных букв, надо же. Необычно.

— Стало быть, Юля, — авторитетно изрекает дед Иваныч, тоном церковного попа, нарекающего новорождённого младенца. Окрестил Юлей, значит.

Она немного недоумённо смотрит на деда.

— Он нас всех переименовал, Юайя, — это папа Уэф, — меня только пока опасается, хотя исподтишка про себя уже начал обзывать Ульрихом.

Все смеются, весело и беззлобно. Дети, мудрые дети…

Я будто споткнулся. Как раньше не допёр? Точно. Как точно, лучше и не скажешь. В этом и есть вся их суть. Мудрые, всесильные, добрые и счастливые дети — вот что такое ангелы.

Я вижу прищуренные глаза папы Уэфа.

«Ты явно умнеешь. Общение с Иоллой тебе на пользу. Одна мудрая мысль за другой»

«Эта мысль неверна? Что не так?»

«Всё так, Рома, всё так. И всё-таки ты, как обычно, сильно упрощаешь. Ладно. Важно понимание сути, детали придут позднее. Слушай, давай сегодня не будем, а? У меня уже голова трещит, всё время думать, думать, думать…»

«Это твоя работа, папа Уэф. Ты же координатор»

«Сегодня я беру выходной. В конце концов, имею право. Праздник! Вот так. Сейчас будет общий воздушный хоровод, в честь вступления в нашу команду нового члена. Иолла будет участвовать, и ты потолкайся, пояс ты освоил, вреда не будет, зато весело. А потом праздничный ужин. А потом…»

Сзади неслышно возникает мама Маша. Осторожно, незаметно берёт его длинными пальцами босой ноги за пятку. Нечеловеческий жест, и в то же время понятный.

«А потом я забираю свою ненаглядную, и мы ночуем в майском лесу» — папа Уэф смотрит строго, как и положено большому начальству — «и пусть кто-нибудь попробует меня или её побеспокоить. Враз уволю! Касается всех. Вопросы?»

Он оглядывает нашу команду.

«Вопросов нет, шеф. Давно бы так, шеф. А то мы распустились, шеф»

«Вот так вот. А теперь — хоровод»

* * *

Шелест бело-радужных крыльев, рои голографических искр, свист рассекаемого воздуха, весёлый смех. И взвивающаяся музыка, непривычная, но красивая. Воздушные танцы — одно из любимых развлечений, вот только здесь они не очень… Размаху нет. И народу немного, и купол маскирующего поля не позволяет подняться высоко. Не танцевать же с включённой индивидуальной маскировкой!

Я вдруг вижу, что моя ненаглядная незаметно покинула хоровод, и ощущаю её резко упавшее настроение. Я немедленно спешу за ней.

«Где ты?»

Тихий, шелестящий плач в моей голове. Да, и плач передаётся… Маленькая моя!

«Нет, Рома, не сейчас… Уйди, уйди, я прошу! Не подходи, слишишь!!»

Она сидит в полной темноте, на лавочке-завалинке возле той самой бани, где не так давно дед Иваныч просвещал нас. Надо же, он и сейчас здесь. А Ирочка взахлёб рыдает, повиснув на нём, и дед гладит её заскорузлой крестьянской ладонью. Я ясно вижу лишь шевелящийся тепловой контур обоих, слившийся воедино, да её ауру, деформированную сильнейшими переживаниями. Маскировка, настроенная Кио, безупречна — здесь не только темно, но и тихо, музыка, гремящая в неполной сотне метров, почти не слышна.

И я слышу её. Отчаянный, детский плач, градом катящиеся слёзы.

— Дед… Какой же… танец… без крыльев! Я же калека, калека, понимаешь ты или нет!!

Маленькая моя!!!

«Рома, Христа ради… дай ей поплакать. Надо ей! Ну что ты, что ты, внученька…»

Я стою, как памятник самому себе. В натуральную величину.

Да. Да, всё так. Это я виноват… Это из-за меня…

Плач становится тише, выдыхается. Вот уже только всхлипывания.

«Нет, Рома. Твоей вины тут всего ничего. Прости меня, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть. Ты сильно огорчился, да? Сильно, я же вижу»

Тепловое пятно распадается, и я вижу приближающуюся ко мне Ирочку. Она прижимается ко мне. Глаза светятся в темноте.

«Ну вот. Как нехорошо вышло… Всё, Рома, я уже в порядке. Крылья что — проживу как-нибудь. Зато взамен у меня теперь две лишних руки, две лишних ноги, и ещё одна голова»

Да, голова. Пустая…

«Неправда. И хватит себя обзывать, Рома, а то ты скоро и сам поверишь, что дурак. Я никогда не связала бы свою судьбу с дураком. Ты такой же разумный, как и мы, ничуть не меньше. Это главное. А знания, информация — дело наживное»

Я глажу её, ласкаю, и чувствую, как она отмякает. Всё, она уже успокоилась.

А где же дед Иваныч? Тепловое пятно на лавке как-то незаметно исчезло. Ясно. Смылся, утешитель, из деликатности.

* * *

— Папа Уэф, можно спросить, пока вы с мамой Машей не отбыли на заслуженный отдых?

Он вздыхает с огорчённым видом.

— Нет. Ты всё-таки наглец. Я же тебе сказал? Чего лезешь к начальству с разными глупостями?

Я смотрю ему в глаза. Я, конечно, изрядная свинья, да только когда ещё я сюда попаду… Словом, эксплуатирую и злоупотребляю.

— Папа Уэф, тут такое дело…

Я молчу. Прочитает сам. Мне, конечно, следует обратиться к маме Маше, но я почему-то стесняюсь. Ну неловко мне, понимаешь?

Уэф прищуривается.

— Жадная до этого дела?

Я киваю. Мало-мало есть.

Уэф смеётся своим переливчато-серебряным голоском. Вот интересно, со мной он обычно разговаривает уверенно-мужественным баритоном, а смеётся всегда вот этим своим девичьим серебряным смехом. Нет, хоть как — несолидно для его возраста и должности.

— В мать. Она тоже, бывало… Потерпи, Рома. Лет семьдесят, восемьдесят, а там станет полегче, поутихнет, пообвыкнет…

Да мне это нравится, даже очень, только я в последнее время так выматываюсь, а хотелось бы…

— Понятно. И ты, стало быть, временами чувствуешь за собой… хм, неполное служебное соответствие?

Да уж. Папа Уэф, как обычно, берёт быка за рога. Неполное служебное соответствие — в самую точку.

— Не получится, Рома, без Мауны никак. И знаешь, ты прав — нечего откладывать. Я думаю, всё… хм, мероприятие займёт от силы полчаса. Не будем терять времени.

Вот как бы только поделикатней… Я прошу…

В фиолетовых глазах Уэфа прыгают огоньки.

«Какой разговор, Рома. Никто даже не поймёт, о чём шла речь. Милая, можно тебя отвлечь?»

В проёме люка неслышно возникает мама Маша, вопросительно смотрит на нас.

Папа Уэф вдруг издаёт вслух длинную певуче-щебечущую фразу, и я легко улавливаю её смысл.

«Твоему горячо любимому зятю требуется медицинская помощь. Он уже не в состоянии удовлетворять нашу дочь. Ему надо срочно и сильно увеличить потенцию»

И почему я, дурень, не обратился прямо к маме Маше?

* * *

— …Хочешь орешков?

Выходной. У нас выходной, что случается в последнее время нечасто. Настоящий выходной — сегодня ни меня, ни её не вызовет контролёр ситуации, дабы в очередной раз выправить какой-нибудь вывих нашей извращённой злобной реальности, вывести кого-либо из-под удара. Спасти и сохранить. И запустить тем самым очередную цепочку реакции добра. Или не дать ей оборваться.

У меня такие дни в последнее время редкость, а уж у Ирочки тем более — она особый агент, и загружена поболее моего, да и работа куда сложнее, это тебе не съезди-подай-принеси.

Мы завтракаем в постели — моя супруга переняла этот варварский обычай в числе немногих, понравившихся ей на нашей дикой планете. Я полулежу, наслаждаясь покоем и великолепным видом, открытым моему взору. Ирочка сидит по-турецки, как обычно, без малейших признаков одежды, нимало меня не стесняясь. Рядом с диваном стоит низкий столик, уставленный снедью.

— Ты у меня не растолстеешь? Мне не нужна большая и мягкая женщина.

— Кто, я? Ты имеешь дело с биоморфом, мой милый. Кстати… Я тут разбиралась кое с какими документами. Это правда, что у вас идеалом женской фигуры считаются параметры девяносто-шестьдесят-девяносто? Ну, ты понял…

— Правда. Только у меня ощущение, что у тебя и нету шестидесяти.

Ирочка скромно вздыхает.

— Увы. Это так. Еле-еле пятьдесят пять, и то после обеда…

— Так и знал, что твоя мама меня обвесит!

Она звонко хохочет, и я смеюсь вместе с ней.

— Но зато тут и тут вот — строго по девяносто, так что обман не так ужасен.

Я наблюдаю, как моя Ирочка сноровисто, будто белка, щёлкает грецкие орехи: берёт двумя пальчиками — крак! И невозможно представить это, когда её пальчики нежно гладят моё лицо.

— Чем ты удивлён? При формировании биоморфа все полезные биологические функции стараются не просто сохранить, а и по возможности ещё усилить. Я стала ещё сильнее, Рома, чем когда была крылатой — я же теперь гораздо крупнее, и мышечная масса рук и ног больше.

— Ты, наверное, легко справишься со мной?

Она смотрит с недоумением.

— Справлюсь чего? Ах, да… Видишь ли, Рома, я никогда не рассматривала такую возможность. Мне просто не приходило в голову, что можно сражаться с тобой.

Я встаю с постели. Интересно…

— Я в который раз обманут — под личиной хрупкой беззащитной девушки кроется боевик. Честь воина требует разобраться в этом деле. Защищайтесь, миледи!

Она мгновенно ложится на спину, принимая крайне соблазнительную позу.

— Я хрупкая и беззащитная, я докажу. Ты можешь всю истерзать меня, прямо сейчас, не получив ни малейшего отпора.

Нет, так не пойдёт. Должен же я знать, хотя бы приблизительно, на что способна моя супруга. Я натягиваю штаны.

— Значит, так, родная. Если победишь, я буду делать с тобой всё, что ты захочешь, прямо сейчас. Нет, больше — сегодня и завтра. Если нет, моешь посуду и делаешь уборку, без всякой моральной компенсации. Ультиматум!

Она смотрит с прищуром.

«А ты не боишься? Могут быть травмы»

«Это важно, родная. Я должен знать, насколько мне за тебя опасаться. Здесь дикая, жестокая планета. И потом, не так уж это легко — справиться со мной. Я долго ходил в секцию полузабытого сейчас самбо, а не так давно целый год занимался каратэ и у-шу. И травмы — пустяк. В конце концов, есть мама Маша»

Она всё ещё в нерешительности.

— Нет, Рома, я не могу. Ты обидишься, подсознательно обидишься и будешь меньше меня любить. Так устроены здешние мужчины — им важно чувство физического превосходства над женщиной, разве нет?

— Разве да. Итак, ты сейчас моешь посуду и пылесосишь свои ковры, а я отдыхаю. Один отдыхаю, на диване. Нет, больше — с соседкой…

Ирочка вскакивает, как пружинка.

— Ты сам напросился. Пришедший с мечом от меча и погибнет — правильно сказала?

* * *

Мы кружим по залу — самой большой комнате нашей квартиры, принимая боевые стойки, я в одних штанах-трико, Ирочка обходится и без этого.

Ни фига себе! Я прыгаю, как голодный тигр, пытаюсь схватить мою супругу, но Ирочка ускользает неуловимо-стремительными движениями. Суй-но-ката, стиль текучей воды, доведённый до совершенства. Плюс совсем уже неизвестные мне приёмы. Быстрая, как белка, нет, быстрее белки. И мне никак не удаётся загнать её в угол.

«Нет, это не бой» — Ирочка даже не сбила дыхания, дышит легко, ровно. «В бою бьют, Рома, или ты забыл? Если ты хочешь меня обнять, так и скажи, я постою смирно»

«И лишишься уникальной возможности, повелевать мужем целых два дня» — моё дыхание оставляет желать лучшего. — «Я вовсе не собираюсь избивать тебя. Мне важно знать, на что ты способна. Если будешь придуриваться, я лягу спать с соседкой»

«Тогда держи»

Она неуловимо-стремительно атакует. Я отбиваю крепкие удары, ставлю блоки. Ого! Рука-нога-нога-рука, и ещё, и ещё. Я пропускаю удар в корпус, теряю равновесие, получаю второй удар. Пытаюсь уйти с перекатом, но она вдруг мгновенно оказывается рядом — когда успела? — и я ловлю третий, завершающий удар в голову. Брызги из глаз!

Я прихожу в себя, лёжа на ковре. Нокдаун, хорошо не нокаут. Ирочка рыдает на моей груди.

— Я дура, Рома, я дура!.. Никогда больше не поддамся на твои дурацкие провокации. Ты обиделся, да?

Я ощущаю её боль — нет, это же моя боль… Нет, не то. Это наша общая боль.

Я глажу её, она меня. Маленькая моя… Ну вот, нам уже и легче. И даже моя голова уже не гудит. Правда, правда…

— Но ты сам виноват, Рома, — она смахнула слёзы, рассмеялась, — никогда больше не смей даже думать о соседке. Сама подобная мысль, даже высказанная в шутку, для меня нестерпима.

— Слушай. Я потрясён и раздавлен. Откуда у тебя такое умение? Ведь ты… Ведь ты не была человеком!

Она смотрит на меня с иронией.

— Ах, человек, вершина эволюции и всё такое… Ты думаешь, я хожу обучаться только танцам? Почаще нужно интересоваться мыслями родной жены вообще-то, телепат…

— Всё равно. Такому нужно учиться много лет!

— Это вам, людям. У вас же как: повторение — мать учения. Стократное повторение… бедная мать! А мне нужно один раз посмотреть, и всё.

Она вдруг вскакивает, легко наступает мне на грудь босой ногой.

— Не заговаривай мне зубы. Ты повержен, мой хищник. Какую же кару придумать, чтобы ты больше не помышлял о соседке?

Я тоже поднимаюсь с пола. Молча иду к дивану, подняв руки вверх, как военнопленный. А то я не знаю…

Ирочка смешливо фыркает.

— До чего ты догадлив. Что значит телепат… Одно удовольствие. Нет, больше — целых два.

Она приближается ко мне, легко и осторожно ступая, глядя беспомощно-доверчиво, и у меня перехватывает дыхание. Опять, как в первый раз. Всегда, как в первый раз.

Гибкое, упругое тело прижимается ко мне. Сияющие глаза занимают всё моё поле зрения, и я ощущаю на своих губах лёгкий, щекочущий поцелуй. Будто пёрышком.

Всё. Я уже готов понести заслуженную кару…

* * *

— Ира, Ир… Почему ты мне никогда не рассказываешь про вашу планету? Это секретные сведения?

Мы лежим, тесно обнявшись. У нас впереди ещё большая часть дня, долгого майского дня, и целая ночь в запасе.

— Ну какие могут быть секреты у меня от тебя? Ведь ты — моя половина, и даже мысли наши всё сильнее перемешиваются, я порой ощущаю себя частью некоего странного четвероногого и четверорукого существа, способного временно разделяться надвое…

А я думал, что только у меня такие ощущения…

— Мне интересно. Расскажи.

— Что бы ты хотел узнать, мой родной?

— Начни с вашей истории. Как вы достигли…

— Показать фильм?

— У тебя есть видеокассеты?

Она фыркает, насмешливо глядя на меня. В моём мозгу всплывает картина — кот, с умным видом глядящий в хрустальный магический шар. И когда я отучусь ляпать, не думая?

— Будешь смотреть? Я вызову видео. Хороший фильм, подробный.

— Не хочу, — я нахально капризничаю. — Покажи сама. Можно?

Она в задумчивости прикусила губку.

— Я попробую. Но я не мама, предупреждаю, и у меня не всё может получиться.

Она устраивается на мне поудобнее, берёт мою голову в ладошки.

— Смотри мне в глаза. И расслабься, пожалуйста, мне же трудно…

* * *

Упругий, тёплый, пушистый шар перекатывается у меня в голове, медленно и осторожно. Под веками плавают красные, зелёные, жёлто-оранжевые пятна, переплетаются, танцуя сложный танец.

Яркая вспышка! Громадный шар планеты растёт, наплывая. Я будто бы опускаюсь из космоса, пронизываю толщу атмосферы, ныряю в облака. Я странным образом понимаю, откуда взялись мои видения — это смесь ощущений Ирочки от школьной космической экскурсии, плюс её же впечатления от учебного фильма.

Как называется ваша планета? Я слышу короткое певучее слово, несложное, я даже мог бы его повторить своим неуклюжим человечьим языком, но в мозгу почему-то всплывает — «Рай». Телепатия — это вам не сотовый телефон, она всегда передаёт истинный смысл вещей и явлений.

Всё. Я уже стою на поверхности планеты, на берегу моря, покрытого мелкими барашками пены. Над головой несутся клочковатые мглистые облака, и я вдруг ощущаю банную духоту и нехватку кислорода. Вокруг расстилается унылый безжизненный пейзаж — низкие холмы, размытые дождями, с выпирающими там и сям валунами и зубьями скальных выходов. Жизнь ещё только зародилась на планете, в виде одноклеточных водорослей и бактерий.

«Да, Рома. Жизнь везде начинается одинаково, на всех живых планетах, известных нам, всё начиналось так и только так. Генетический код на основе нуклеиновых кислот, белковая жизнь, левые и только левые изомеры… Вы ещё не дошли до этого открытия — везде, где для этого существуют подходящие условия, возникает белковая жизнь. Условия для возникновения жизни довольно критичны, но если они есть на планете — жизнь возникает практически мгновенно и неотвратимо, как взрывается кусок плутония, превысивший критическую массу. Такие условия заложены изначально в Единую формулу Вселенной её Создателем»

Так это правда? Вселенную создал Бог? Она не сама возникла?

Я ощущаю нетерпение Ирочки, и сквозь призрачный пейзаж морока, наведённого внушением, я вижу её близкое лицо.

«Само собой ничего, нигде и никогда не происходит, Рома, на всё в мире есть причины. Вселенная создана из первичной сингулярности путём изменения её параметров, а как — этого и мы не знаем. Не доросли ещё. И не сбивай меня, я устаю»

* * *

Яркая вспышка! Гладкая полоса песка, размытая и перемешанная прибоем. Вдоль полосы прибоя торчат из грунта какие-то хилые растения — жизнь уже вышла на сушу. Над головой — ярко-голубое небо, сияющее светило в зените. Как оно называется? Я слышу певуче-щебечущее слово, но в мозгу автоматически всплывает — «Солнце». Понятно…

На сушу тяжело, неуклюже выползает громадная панцирная рыба. Первое позвоночное, выбравшееся на сушу. Шесть опорных плавников упираются, тянут тушу.

Вот. Вот оно откуда пошло. Я вспоминаю нашу, земную историю. Первые кистепёрые рыбы, выползшие на сушу, имели четыре опорных плавника. Поэтому почти все позвоночные на нашей грешной Земле имеют четыре конечности.

«Точно, Рома. У нас почти все позвоночные имеют шесть конечностей»

* * *

Яркая вспышка! Густой, синий лес от горизонта до горизонта, с редкими проплешинами полян. Над лесом возвышается высокий скалистый утёс, невдалеке виднеются другие, постепенно переходящие в отроги передового горного хребта, за которым вздымаются к небу снежные вершины.

На утёсе свиты гнёзда, похожие на громадные закрытые корзины, круглые, с круглым отверстием входа. Из большинства корзин выглядывают лохматые головы большеглазых крылатых существ, покрытых мехом, только лицо безволосое. Из одной корзины выбирается маленький, топает к обрыву, неуклюже махая покрытыми пухом култышками. Мать начеку — бросается к нему, как белка, хватает, тащит в гнездо, шлёпая на ходу. Малыш пронзительно визжит, брыкается, усугубляя своё и без того незавидное положение — мать добавляет ему плюх. Вся колония пересвистывается, щебечет, но смысла я не улавливаю. Его ещё нет, особого смысла, это ещё не речь, только сигнальные крики.

На утёс опускается крылатое существо побольше. В руках и ногах у него зажат крупный оранжевый плод, похожий на длинную дыню. Из гнезда к нему спешит самка, груди её налиты — кормящая мать. Она держит в руке острый камень — рубило, надо разделать плод. Надо же, и у них всё началось с рубила…

«Да, Рома. Всё так и началось — долгий, долгий путь от животного до хозяина Вселенной. Мы идём по нему вот уже почти полмиллиона ваших лет»

Только-то? Да мы тут уже полтора миллиона лет назад обтёсывали булыжники, дабы разбивать ими черепа животных, а при нужде — и собственных коллег…

«Вот именно. Переход к хищному образу жизни всегда приводит к таким результатам — вначале вроде бы всё отлично, ведь мясо — высококалорийный корм. Да вот беда — хищники всегда жестоки, они вынуждены быть жестокими. Поэтому убийства себе подобных и каннибализм — обязательные спутники начального этапа становления общества разумных хищников, ведь мясо коллег ничуть не хуже мяса других животных. Масса мозгов, нужных для прогресса, была с чавканьем съедена у костров. Вы, люди, ещё легко отделались. Сэнсэи выбирались из кровавой ямы три миллиона лет»

Сэнсэи? Кто такие?

«Не отвлекай меня. Расскажу по порядку»

Тот же утёс. Или не тот? Да, тот же самый, только теперь ночь. На утёсе царит страшная суматоха. В воздухе кипит бой — какие-то крылатые чёрные твари, очень похожие на грифонов, атакуют колонию, возникая из темноты, как овеществлённый ужас. Мелькают оскаленные клыкастые пасти, страшные когтистые лапы, громадные крылья со свистом рассекают воздух. Счастье ещё, что хищные твари невелики, они не слишком превосходят предков ангелов размерами, и это мне как раз понятно — более крупное существо просто не поднимется в воздух. Обороняющиеся не располагают ни когтями, ни клыками, зато в их руках длинные, острые палки, прообраз копья. Пламя костров освещает эту невероятную картину, которую я вижу ясно, объёмно, даже ощущаю запахи дыма и крови. И ещё яснее ощущаю ярость и страх.

«Вот они, Рома. Демоны, которые преследовали наш вид с древнейших времён. Ночной ужас тысяч поколений наших предков. Они вполне могли стать хозяевами планеты, это доказано нашими учёными, так как обладали зачатками разума. Но они были беспалыми хищниками, и они отстали в развитии. А в таком деле, в борьбе за выживание вида, кто не успел — тот опоздал. И кто знает, если бы не такая борьба, мы и сейчас ещё искали бы среди ветвей дикие плоды, яйца и насекомых. Ведь климат нашей планеты очень мягкий и ровный, у нас не было ледниковых эпох, и эти вот хищные демоны были главным стимулом развития нашего общества на раннем этапе»

Бой закончен. Пронзительно плачут самки, одна в исступлении тормошит гнездо — у неё утащили детёныша. Кругом валяются раненые и убитые, как самцы, так и самки, в отражении ночного налёта участвовали все, способные держать оружие. Но и нападавшие понесли потери — валяются трупы грифонов. На сей раз добыча обошлась летучим хищникам непомерно дорого.

* * *

Яркая вспышка! Синий лес объят пламенем, и всё живое спасается бегством. В вихрях горячего воздуха, над пылающим лесом кружатся ангелы.

Да, ангелы. Уже нет шерсти на теле, и сверкают в лучах солнца радужно-белые перья. Вид полностью сформировался биологически.

В руках у ангелочков луки, за спиной меж крыльев приторочены колчаны со стрелами. Я почему-то знаю — стрелы отравлены. Такие вот купидоны. И опять идёт бой.

А вот и противники — из горящего леса, подожжённого ангелочками, вылетают разъярённые грифоны. Ночной ужас тысяч поколений Ирочкиных предков. Только ситуация в корне изменилась. Теперь ангелы являются дневным ужасом и проклятием этих демонов, и уже давно ни один грифон не рискует подняться в воздух днём.

Звенят тетивы луков, и грифоны падают в лес, объятый огнём, где отчаянно верещат их отпрыски, гибнущие в пламени прямо в гнёздах. Нет, это не бой — бойня. Воздушная схватка гражданских самолётов, не имеющих оружия, с боевыми истребителями. Ни один из летучих хищников так и не сумел пустить в ход свои страшные зубы и когти.

Бой закончен. Стихли истошные крики из горящего леса. Очередная колония демонов уничтожена. Скоро, очень скоро на планете их не станет совсем.

* * *

Яркая вспышка! В лучах заходящего светила высится на отвесной скале неприступная башня. Неприступная даже для ангелов, сужающаяся на конус, с острым шпилем, похожая на минарет. Ни одного выступа, гладко оштукатуренные стены не позволяют зацепиться крепкими ангельскими пальчиками рук и ног. Стены башни густо усеяны коваными узорчатыми железными люками, с узкими прорезями бойниц в каждом из люков.

Только эта неприступность мало помогает обитателям башни. Над башней настоящим роем кружатся ангелочки, вооружённые луками, как те истребители демонов тысячи лет назад. Вся и разница, что теперь на концах стрел поблёскивает сталь, да между лопаток, рядом с колчаном в связке приторочены длинные узкие шпаги — оружие для рукопашного боя. Доспехов нет, в тяжёлой броне не взлетишь.

Из узких бойниц в круглых железных люках градом сыплются стрелы, нападающие отвечают им. Успехи местной ПВО несомненны — у подножия скалы валяются в беспорядке убитые, их много. Но нападающих ещё больше. Они бросают бутылки, да, натуральные бутылки с зажигательной смесью — разбиваясь, они ярко вспыхивают. Отбомбившиеся улетают и тут же возвращаются с новыми бутылками. Пламя быстро охватывает башню, она становится похожей на гигантский огненный столб. В воздухе носятся пронзительные боевые крики. Вдруг все люки башни разом открываются, и из башни, как ласточки из обрыва над рекой, вылетают защитники. Допекло, видать.

Пронзительные вопли взвиваются, достигают апогея — орут и нападающие, и осаждённые. Замысел защитников башни становится предельно ясен. Сбившись в тугой клин, они идут на прорыв. В середине клина самки — нет, нет, уже женщины с детьми, привязанными к груди, чтобы не мешали стрелять из лука. Воздух кипит от мельтешения огромных бело-радужных крыльев и свиста стрел. Кажется, будто затея удалась — беглецы пронзают строй противника, и усталые враги не в состоянии их догнать. Но из леса навстречу взлетает новый рой — свежие, отдохнувшие воины, и среди них я замечаю немало ангелов-женщин. Ясно, это резерв.

Теперь бой напоминает роение пчёл. Но это недолго. Численный перевес нападающих абсолютен. Рой распадается, и только перья ещё носятся в воздухе, взвиваемые ветром, как будто распороли гигантскую подушку. Всё, бой закончен. Защитники башни уничтожены до единого.

«Такое тоже было, Рома, из песни слова не выкинешь. Только это справедливая победа. В таких вот башнях норовили обосноваться тираны, пытавшиеся организовать у нас рабовладение. Вдумайся, они похищали других, отрубали им крылья, чтобы те работали на них, добывая руду, выплавляя железо и строя вот эти проклятые башни! Бр-р, какая мерзость… Ты заметил, никого из сидевших в башне не взяли в плен, даже беременных и кормящих? Уже тогда у большинства наших… да, ещё племён, был закон — таких вот рабовладельцев уничтожать до голой земли, чтобы не осталось потомства, праха и имени. И башню эту обрушат со скалы, так что я всё это видела только в фильмах — ни одной башни не уцелело от той эпохи»

Хм, надо же. А у нас этим тиранам во многих странах вполне удалась их затея, и рабовладение продержалось чуть ли не до наших дней. И мы даже гордимся своими древними замками, бывшими оплотами зла. Выходит, вы изначально были гуманнее нас…

«Конечно, Рома, ведь вы же хищники, и уровень жестокости у вас изначально гораздо выше, а врождённое чувство справедливости и доброта соответственно меньше. Но я устала, заканчиваю»

* * *

Яркая вспышка! В сумраке грота, в странном оранжевом свете, исходящем от светящихся вертикальных столбов, сидят на странных сиденьях, напоминающих ворох шкур поверх низкого пенька, с десяток ангелов и несколько ещё невиданных мной существ. Ещё два существа стоят, держат речь. Они отдалённо похожи на бесхвостых чёрных, серых и коричневых пантер, стоящих на задних лапах. Нет, непохожи. Во-первых, стоят они непринуждённо и естественно, сразу видно — прямоходящие существа. Во-вторых, у них лица, нимало не похожие на звериные морды. Огромные глаза с кошачьими зрачками да острые ушки на макушке — вот и всё сходство с семейством кошачьих. А так — высокий крутой лоб, узкий нос, маленький узкогубый рот. И полное отсутствие шерсти на лице, которое я даже назвал бы красивым. Вот только во время разговора (они разговаривают голосом, оживлённо жестикулируя четырёхпалыми руками с длинными, гибкими пальцами) видны маленькие острые клыки — наследие хищных предков.

«Вот они, Рома — я слышу щебечущее слово, но мозг упрямо переводит — сэнсэи. Они прибыли к нам в то время, когда началась Эпоха Проклятых Башен, которую ты видел. И они помогли нам это безобразие прекратить. Но их миссионерам было легче работать, чем нам здесь — ведь до нас не добрались «зелёные»»

Опять эти «зелёные»… Да кто они, в самом деле?

«Ладно… Попробую показать»

* * *

Яркая вспышка! На матовом полу, выложенном в шахматном порядке квадратными плитками неизвестного материала — пластик? керамика? — стоят, разговаривают несколько существ. Невысокие, пожалуй, даже меньше ангелов, одетые в комбинезоны. На одном из них одеяние яркого синего цвета, чистый ультрамарин, на двух других одеяния более блёклые, сине-зелёные. Лысые, матово блестящие черепа, объёмистые для таких небольших существ. Узкий безгубый рот, носа нет, глаза — чёрные блестящие штуки, без белков. И зеленоватая кожа, гладкая и безволосая. Не скажешь, что уроды, но… Обладатель ярко-синего костюма выговаривает что-то двум другим, те слушают молча, я бы сказал — с почтением. Повелительное мановение начальственной руки (пальцы длинные, гибкие) — и двое в блёклых комбинезонах пятятся, склонившись, исчезают из поля зрения. Ясно, аудиенция закончена.

«Вот они, «зелёные», в их натуральном виде. Это перехват какой-то их служебной телепередачи. А может, и не служебной — я не сотрудник службы внешней безопасности, особо не интересовалась. Что видела, то и показала»

Я понимаю-ощущаю: это Ирочкины впечатления от учебного фильма, и это ей неприятно.

«Когда сэнсэи уже работали у нас на планете, «зелёные» ещё только-только начали осваивать космос, и они ещё не были конченными — закон Элу-Лао только начал работать, и в ту эпоху у «зелёных» ещё сохранялось некое подобие семьи, правда, более смахивающей на гарем. С гаремов-то у них всё и началось, Рома. Когда тугая петля необузданного технического прогресса, раскрученная ими, захлестнула общество, стало не до гаремных утех. А про любовь они к тому времени прочно забыли — какая может быть любовь, когда у тебя полный загон безропотных овец? Ну и вот. Гаремы стали непозволительной роскошью для абсолютного большинства, и даже те немногие, что могли позволить себе такую роскошь, сильно проигрывали конкурентам, не тратившим время на сексуальные утехи. Секс стал явным тормозом прогресса, помехой для бизнеса. Значит, долой секс! Кто не успел осознать, оказался на… да, на помойке. Правильно сказала? А новых членов общества стали получать сперва путём искусственного оплодотворения самок — да, уже не женщин разумного вида, уже просто самок, сосудов для вынашивания потомства. А позже изобрели способ искусственного выращивания в инкубаторах, и самки стали не нужны. Их и не стало. Теперь все «зелёные» — это просто биороботы. Вот до каких высот прогресса может дойти ничем не сдерживаемый холодный, могучий и бесстрастный разум!»

Я уже дрожал. И это грозит нам?

«И это грозит вам, Рома, вполне реально. Закон Элу-Лао работает, и никто не доказал… Вспомни, сколько у вас брошенных детей в этих ваших жутких интернатах!»

* * *

Яркая вспышка! Я открываю глаза, в которых ещё плавают цветные пятна. Передо мной маячит усталое, блестящее от пота лицо моей Ирочки.

— Всё, Рома. Я устала, я тебе не видеоплеер. Хочешь подробностей — смотри фильмы, я вызову. Там есть всё и про Эпоху Немеряной Жадности, и про Эпоху Ложных Пророков — мы прошли и через это. Но я есть хочу вообще-то. Обед сегодня делаешь ты, ладно?

Но я молчу. Перевариваю увиденное и услышанное.

Мир, в котором нет даже такого слова — «любовь». Какое-то время в нём ещё сохраняется секс, всё более и более животный и грязный, а потом исчезает и он, как пережиток дикости. И по улицам жутких городов бессмысленного мира целеустремлённо катят толпы никому не нужных членов никому не нужного общества, по своим никому не нужным делам. Мир ходячих трупов, не желающих признавать свою смерть.

Я чувствую, как меня нежно обнимают руки моей Ирочки. Я судорожно прижимаю её к себе.

— Ты испугался?

— Да, — мой голос сел, — я испугался. Разве можно не испугаться такого?

Она целует меня, крепко, долго, разрушая мой страх.

— Пока здесь есть такие, как ты, этому не бывать.

Я встряхиваюсь. Нет, мы ещё повоюем!

— Ира, Ир… Можно ещё вопрос? Что с ними стало?

— С кем, с сэнсэями? А что с ними может статься? У них здоровое, устоявшееся общество, и упадок им пока не грозит. Только миссии их у нас давно закрыты, за ненадобностью. Мы теперь сами с усами — правильно сказала? Мы теперь вам помогаем, вот. А с ними ведём научный и культурный обмен, взаимовыгодный и обоюдоприятный, между прочим. Я как-нибудь дам тебе посмотреть произведения их авторов. Какая глубина мысли, и какая глубина чувств! Знаешь, когда я читала, порой чувствовала себя древней пожирательницей диких орехов и насекомых.

Она вдруг вскакивает.

— Не заговаривай мне зубы! Ты будешь готовить обед или нет? Между прочим, утренний уговор остаётся в силе…

* * *

Нет, сегодня я не взял машину. Я просто вышел на час раньше, это полезно, чтобы собраться с мыслями.

Я шагаю по весенней Москве, щурясь от яркого солнца, вдыхая полной грудью. Сердце моё поёт. Пора бы уже привыкнуть, что оно поёт. Да, с того самого момента, как она вошла в мой старый курятник… Нет, раньше. С того момента, как она сказала: «Вот клыков нету. Ты расстроен?» «Ужасно…». И мы валимся от хохота, в самый первый раз.

А может быть, ещё раньше?

«Но ты-то веришь, что я найду гнездо кукушки?»

Я чувствую, как настроение моё резко портится. Нет, это была не просто красивая фраза. Я дурачок, я и сейчас ещё изрядный дурачок, но общение с Ирочкой идёт мне на пользу, и я постепенно начинаю понимать… Да, только сейчас начинаю понимать всю непомерную тяжесть груза, который пытаются поднять вот эти хрупкие крылатые создания. «Горсть их на Земле, и такую ношу тянут…»

Жуткие города на планете, утратившей само понятие «любовь». Бессмысленные толпы, спешащие по своим бессмысленным делам, которые они полагают нужными и важными. Не какие-то там «маленькие зелёные человечки» — люди Земли, превращённые уродливо однобоким, форсированным техническим прогрессом в биороботов, умершие заживо, и даже не понявшие того, что случилось. Благополучие вместо счастья. Полезные члены общества вместо настоящих людей.

Как там — закон Элу-Лао? Когда не нужны дети. Когда заполняются интернаты, когда нормальные счастливые семьи становятся всё большей редкостью. Ну уж х…й вам!

У нас есть оружие. Цепная реакция добра, когда один хороший человек помогает другому, делится с ним теплом своей души. Нет, это совсем не то же самое, что принцип выгодного бизнеса: «Ты мне — я тебе». Если у тебя есть товар, и у меня есть товар, мы можем обменяться, и тогда у тебя будет мой товар, а у меня твой. Если же у меня есть мысль, и у тебя есть мысль, мы можем обменяться — и у каждого из нас будет по две мысли. Идеи. Мечты. Всё очень просто.

До сих пор я только и делал, что прикрывал, отвлекал, выводил из-под удара. Спасал и сохранял, не позволяя оборвать цепочки цепной реакции добра. Теперь я должен буду попробовать сам запускать эту реакцию в душах людей. А вот и место, где я должен буду это делать. Художественная школа.

Конечно, я верю папе Уэфу. Раз он сказал, я справлюсь — я справлюсь. И всё-таки…

Я нащупываю маленький серебряный крестик на цепочке. Специально надетый сегодня. Конечно, я не так глуп, чтобы полагать, что сам Создатель Вселенной бросит все свои дела, чтобы заняться устройством дел моих. И всё-таки…

Господи, помоги!

…

— Познакомьтесь, ваш новый учитель. Роман Романович Белясов.

Директор настроен благодушно. И кажется, класс тоже. Я чувствую общий эмоциональный фон — в нём нет злобы, а это главное. Насчёт мыслей пока погодим, читать не будем. Глаза подростков, обычно такие недоверчивые и едко-придирчивые, блестят любопытством. Ну да, я же забыл, это не обычные дети — это одарённые, духовно продвинутые дети. Большинство, разумеется, девочки, но есть и мальчики. Будущие художники. Вполне возможно, что и будущие поэты. Будущее этой страны.

— Здравствуйте. Ну что, давайте знакомиться…

Вот так, ребята. Мы поработаем над тем, чтобы цепная реакция добра пошла. Вместе поработаем.

* * *

Уф, ну и денёк!

Я иду домой, и меня даже слегка пошатывает, будто я вручную, в одиночку разгрузил целый железнодорожный вагон. Такси взять, что ли?

Точно! Вот сейчас, в эту самую минуту моя Ирочка должна выйти из школы, она сегодня там задерживается, занимается с ребятами танцами, она же теперь ведёт танцкласс, помимо обычных уроков со своими первоклашками. Она у меня такая — жадная и до работы, и до развлечений. И до дивана… Жадная до жизни. Но особенно — до людей. Рядом с ней я иногда чувствую себя неким ископаемым мамонтом, неторопливо и размеренно жующим свою жвачку.

Я улыбаюсь, жмурясь на заходящее солнце. Всего ничего она в этом мире, и уже многим невозможно представить его иным, без неё. Ребятишки её класса бегают за ней, как цыплята, и не хотят уходить из школы домой. Родители их боготворят новую учительницу, Ирину Ульриховну, что весьма необычно в наше время, когда принято считать учителя чем-то вроде сантехника из ЖЭКа. Директор школы чуть не кланяется, безоговорочно исполняя все её просьбы. Даже надутые спесью инспектора местного РОНО никогда не перечат Ирочке. Я не знаю, как ей это удаётся. Личное обаяние? Разумеется. Гипноз? Вполне возможно. Да мало ли профессиональных приёмов у старателя человеческих душ!

Она целыми днями работает, как и положено старателю, не боясь труда, душевного холода и человечьей грязи. Никакая грязь к ней не пристаёт. И как она радуется, откопав в мути нашей жизни очередную светлую душу — как будто алмаз нашла, в самом деле!

Решено. Я встречу её возле её гимназии, и мы вместе будем гулять до самой ночи по улицам вечерней Москвы, невыразимо прекрасным в час заката, в погожий майский вечер, когда золото уходящей зари сияет на полнеба, а внизу, на улицах уже сгущаются синие сумерки, и огоньки вспыхивают в окнах один за другим.

А вот и «рекс», тормозит, видя мою протянутую руку. Поехали, шеф!

* * *

«Рома, ты где?»

«Я уже близко, маленькая моя. Подъезжаю, можешь выходить»

Я вдруг чувствую, как она расстроена, обижена. До слёз. Что, что случилось?!

«Да, я расстроена, Рома. Тут скопилась кучка… мелких мерзавцев. Они собираются меня… ну, изнасиловать, специально ждут. И подумай только, двое из них — ученики этой вот школы. Каждый день здороваются, Рома! Как понять людей? Меня тошнит слушать мысли этих подонков…»

Зато меня нет. Я чувствую, как меня охватывает бешеная, смертельная ярость. Значит, так…

«Ох, Рома. Зря я пожаловалась… Надо было мне самой их просто отправить отдыхать парализатором. Только не убей!»

Вот и школа. Я сую «рексу» какую-то крупную купюру, не дожидаясь сдачи, выскакиваю из машины.

«Само собой, родная. Никаких убийств. Всего лишь небольшие телесные повреждения, абсолютно несовместимые с жизнью»

«Рома, не надо!»

«Надо, маленькая моя. На этот раз решаю я. И не вздумай вмешиваться, ты сорвёшь операцию»

* * *

Пятеро мелких зверёнышей лет по четырнадцать стоят, курят в тени сквера. Место для засады хорошее — тихое, укромное. И жертва мимо не пройдёт, вот она, тропинка. Я ясно вижу гнусные мыслишки, копошащиеся в их куриных головёнках — встать на дороге, окружить. Приказать идти в кусты, раздеться… Если нет — навалиться впятером, и верёвочка у одного в кармане… А чё нам будет? Ничё не будет, мы малолетки-несмышлёныши, и училка будет молчать, побоится…

Рука сжимается в кулак, но перстень молчит. Странно. Неужели отказал? Никогда не слышал о таком, но техника — она и есть техника. Сломался, значит… Обойдусь.

Так. Нужен повод… Да на кой ляд мне повод?

Я подхожу к ним, улыбаясь широко и радостно. Бью в пах ногой одного, с размаху, от души бью кулаком в переносицу второму. Я вижу широко открытый от изумления рот, и мой кулак въезжает в него, как танк в тесный гараж, с хрустом выламывая зубы. Двое пока уцелевших очнулись, пытаются удрать, но телячий, слепой страх толкает их друг на друга. Я бью в ухо одного, делаю подсечку другому. Добиваю лежачих — хорошо, что я сегодня надел ботинки, в мягких мокасинах я, наверное, сломал бы себе пальцы на ногах. Один из подонков пытается встать, но я пресекаю его попытку новым ударом — ногой в голову. Конечно, будет тяжёлое сотрясение, ну да таким мозгам любое сотрясение на пользу, улучшается структура. Остальные поняли урок, лежат смирно. Правильно, ребята. Мертвяки должны лежать смирно, не мешая жить живым.

Гнев медленно покидает меня, я оглядываю поле боя. Трое без сознания, двое ворочаются, хнычут — больно-то как. Странно… Мне даже вдруг становится их жалко. Я читаю их спутанные мысли, похожие на мысли шакала, подстреленного охотником — за что? Меня-то за что, я же в этот раз ещё ничего не сделал! Плохой дядька ни за что избил малышей…

Однако, что же с перстнем? Я направляю его на одного из потерпевших, ещё сохраняющего признаки жизни, и тот мгновенно обмякает. Всё нормально, работает… Странно…

Я обсасываю сбитые в кровь суставы. И перстень в крови, даже клочок кожи застрял… Однако мне пора встречать мою Ирочку.

— Слышь, малый. Я забыл спросить. Закурить не найдётся?

* * *

— …Давай поговорим с тобой, Рома.

— Давай поговорим, Ирина Ульриховна, — она вздрагивает. — Сейчас ты скажешь, что я превысил пределы необходимой обороны, что эти шакалы не представляли для тебя ни малейшей угрозы… Так?

Ирочка смотрит слегка растерянно.

— Но это же правда. Эти… ну да, шакалы действительно не представляли для меня ни малейшей угрозы. Я могла сделать с ними что угодно — парализовать, дабы превратить в людей или… Я могла включить режим невидимости, и просто пройти мимо. Я могла заставить их стоять там до утра, и даже сидеть в кустах тихо, как мышь — я же обладаю даром гипноза, ты забыл? Я, наконец, могла их просто побить. Но самое простое — я вышла бы через другой выход и сделала крюк.

— Не трудись, родная. Скажу сразу — я не признаю себя виновным. И не считаю нужным оправдываться.

Она смотрит мягко, нежно. Её рука гладит меня по руке.

— Ты разве видишь где-то моё осуждение?

Пар из меня выходит. Действительно… Глупо срывать остатки злости на своей любимой жене.

— Правильно, Рома. Остатки ярости слепят тебя, мешают увидеть мои чувства и мысли. Я просто боюсь за тебя, Рома. Может быть, тебе это и обидно, но я скажу вслух — ты в нашей паре более слабое звено. Более слабая половина того четвероногого и четверорукого существа, способного ненадолго разделяться надвое. Да, эти вот мелкие подонки не представляли особой опасности и для тебя, но я вижу — ты бросишься защищать меня в любом случае не раздумывая, даже пойдя на смерть. Ведь правда?

— Правда.

— Ну вот. А что потом буду делать я?

Я молчу. Беспредметный разговор. Ведь ты гордишься мной, я вижу. Зачем же?..

Она вздыхает.

— Да, Рома. Я чувствую себя знаешь кем?

В моём мозгу возникает картина — в корзинообразном гнезде сидит Ирочка, а над ней кипит воздушный бой — я с острой длинной палкой яростно отбиваюсь от стаи чёрных грифонов.

— У нас так не принято. Ещё у наших диких предков он и она вместе защищали своё гнездо. Жизнь вместе и смерть вместе.

Она вдруг опускается на ковёр у моих ног, обнимает их, уткнувшись в мои колени лицом. Я в растерянности глажу её волосы.

— Я действительно горжусь тобой, Рома. Нет, больше, гораздо больше — я люблю тебя. Но только ты знай: моя жизнь — ты. И не рискуй ей по пустякам. Ладно? Вспомни про кольцо.

Я только глажу и глажу её по голове. Горячий комок стоит в горле.

Она поднимает лицо, её глаза ласкают меня, но в них уже пляшут смешинки.

— Ладно, мой защитник. Ты заслужил награды. Чем же мне наградить тебя?

Я тоже стараюсь сохранять серьёзный вид. А то мы с тобой не знаем.

Ирочка прижимается ко мне, сильнее и сильнее. Её глаза занимают всё моё поле зрения. Долгий, тягучий поцелуй.

Всё. Я уже дрожу от нетерпения, скорее получить свою награду…

* * *

— Ира, Ир…

— М-м?

Она уже почти заснула, расслабленная, умиротворённая. Но меня мучает один пунктик. Нет, два. Причём второй уже давно…

«Почему он не сработал?»

Она открывает глаза.

«Перстень?»

«Ну да»

«Это значит вот что. Перстень подчиняется твоим мыслеприказам, и его отказ свидетельствует о том, что мысль в твоём приказе в тот момент отсутствовала. Одна только ярость. Это сделано специально, чтобы неконтролируемая вспышка гнева не могла запустить оружие. Предохранитель, ясно?»

«Понятно. Мне кажется это неразумным. Оружие должно быть готовым к использованию, даже если его владелец находится в полубессознательном состояннии. Мало ли что может случиться в бою!»

«Всё верно. Твой парализатор будет тебя слушаться, если ты даже окажешься полуоглушённым. Но только не злость, Рома! Злость блокирует его при отсутствии ясной мысли. Учись драться спокойно и отрешённо. Вот так»

Я глажу её. Ладно, это всё мелочи… Есть и другой вопрос, более важный.

«Скажи, родная. За всё время, пока мы вместе, я ни разу не видел у тебя ни женских прокладок, ни каких-либо других штуковин … У тебя бывают месячные?»

Она приподнимается на локте.

«Тебе это надо?»

«Само по себе нет. Но меня интересует…»

«Понятно. Отвечаю по порядку. Я же не совсем человек, Рома, я биоморф, существо с искусственно изменённым генотипом. Нет, месячных у меня не бывает. Но если тебе это надо, будут. Хоть два раза в месяц, хоть три. Сделать?»

«Пустяки. А вторая часть вопроса?»

«Отвечаю. Я могу забеременеть в любой момент, когда станет нужно. Но только придётся чуть погодить»

«Сколько погодить? Зачем?»

Она придвигается вплотную. Глаза смотрят в глаза.

«Ты так хочешь?»

«Я так хочу»

— Ай, больно! Да больно же, губу откусишь!

— Всё, Рома. Через неполный месяц процесс пойдёт. Если, конечно, ты не будешь отлынивать!

* * *

Она уже спит, уткнувшись мне в плечо, дышит легко и ровно. Спи, моя любимая. А меня сон не берёт.

Как я сказал тогда маме Маше? Любое счастье имеет свой конец, это неизбежно. Но перед этим бывает счастливое начало, а потом — долгая, долгая середина. И избежать конца можно только одним способом — отказавшись от начала. Так уж устроен этот мир. И эта неизбежность, наверное, изначально заложена в Единую Формулу Вселенной её Создателем.

Я улыбаюсь. Ну что, Роман Романович. Готовы ли вы вступить в новый круг рая?

Глава 4

День гнева

Тёплый воздух врывается в раскрытое окно машины, ерошит волосы, щекотно обдувает моё левое ухо — я непроизвольно мотаю головой, как лошадь. В кабину залетел невесть откуда взявшийся белый лепесток яблони, и не хочет покидать меня, летает и резвится в ветровых потоках. Хорошо!

Май кончается. Сегодня последний урок, и впереди целое лето. Как там — «лето — это маленькая жизнь?» Хорошо сказано. В самую точку. Второе лето моей второй жизни.

А вот и моё место службы, наша высокохудожественная школа. И мои подопечные в числе прочих толпятся на свежем воздухе, не спеша в класс. Май, май!

— Здравствуйте, Роман Романыч!

— Привет, ребята!

Да, «Роман Романыч». Но меж собой мои ученики кличут меня не иначе как «Рома», особенно девчонки. Молод я для Роман Романыча. И это ещё ничего — «Рома», у некоторых преподавателей кликухи куда как покруче. Дети, и особенно подростки, очень точно подмечают недостатки взрослых, и кличка часто вычленяет самую суть.

— Поздравляю вас, однако. Как там: «темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа…»

— Ура, ура!

Смеются. Рады окончанию учебного года. Нет, куда мне до моей Ирочки. У неё в классе малыши прямо ревут — не желают расставаться с обожаемой Ириной Ульриховной. Три месяца разлуки — как вынести! И я очень хорошо их понимаю.

— Ну что, пошли? Хотя и последний, но урок. Давайте ударим напоследок по бескультурью и разгильдяйству!

— Ха-ха-ха!

Вообще-то я опять ляпнул. Но ничего — под такое настроение прошла шуточка…

* * *

«Рома, ты где?! Рома, отзовись!!»

Я ощущаю, как меня буквально топит отчаяние Ирочки.

«Что случилось?!»

«Рома, всё напрасно. Они убили его, Рома!»

«Кого?!»

«Они убили его. «Зелёные», это их рук дело. Виталий погиб, ты помнишь его?»

Ещё бы не помнить.

«Роман, здесь Уэф. Иолла сейчас отправится домой. Ты тоже выбирайся на улицу»

«Сделаю. Урок закончить?»

Привычка точно и чётко выполнять команды контролёра въелась в меня намертво. Если сейчас Уэф мне скажет, я просто покину класс, не прощаясь и не говоря ни слова. Или выпрыгну в окно второго этажа, разбив стекло. Надо, значит надо.

Я ощущаю его колебания. Колебания у папы Уэфа… Впервые наблюдаю.

«Пожалуй, нет. Время есть, но лучше перестраховаться. Попрощайся с ребятами. И не садись в свою машину, даже не подходи, понял? Сразу на другую улицу, и лови такси!»

В моём кармане звонит сотовый телефон, я вынимаю его. Удобная штука, можно лепить отмазки любого размера.

— Да. Что?! Когда?! Еду!

Я оглядываю класс, делая потрясённое лицо.

— Простите, ребята. Я должен ехать. Случилось несчастье.

Не говоря более ни слова, выхожу из класса быстрыми шагами. Самое интересное, я не вру.

* * *

Я стою на обочине, голосую. Такси! Проехал мимо, странно. Пустой, а проехал мимо. Это же не советские времена, сейчас на каждого пассажира по десять таксёров, не считая частников, зубами рвут друг у друга клиентов. Ладно, сейчас на маршрутке…

«Никаких маршруток! Рома, бегом назад, во двор! Быстрее!»

Ноги сами выполняют команду, и уже на бегу я ощущаю, как встревожен Уэф. Да что случилось такое?!

«Пошло движение, Рома! Некогда объяснять! За дерево!»

Я стремительно ныряю за ствол старого тополя. Не все ещё спилили… Во двор на скорости вкатывается милицейский УАЗик.

«Бей!»

Рука сжимается в кулак, согнувшись в локте. Указания контролёра следует выполнять немедленно и точно. Тем более такие.

УАЗик с ходу врезается в тополь. Дерево сотрясается от удара, капот машины встаёт дыбом, сверху на меня сыплется мусор. Теперь к обмороку от парализатора ребятам добавится сотрясение мозга… Конечно, у ППСников головы крепкие… Но всё равно жалко.

«Все они живы, и никто не покалечен. К дому. Пожарную лестницу видишь? Влезай на крышу, быстрее!»

Я подпрыгиваю, подтягиваюсь и быстро, как обезьяна, влезаю по лестнице, гремя ржавыми перекладинами. Да что ж такое творится, в самом деле…

Крыша дома ещё грязнее. Я весь в грязи и ржавчине, но лишних вопросов не задаю. Потому как уже сообразил, что меня сейчас возьмёт на борт транспортный кокон. Неслабо, совсем неслабо… Да что происходит, если вдруг такие меры?!

«Ложись!»

Я послушно ложусь на плоскую крышу. Слышно, как внизу тормозит машина. Ого, да ещё не одна!

По ступенькам пожарной лестницы дробно стучат тяжёлые ментовские ботинки. Лезут сюда… И стрелять будут на поражение, вдруг понимаю я, без всяких там «стой», молча и сразу. В голову…

«Нет, не в голову. Голову тебе потом распотрошат. Всё, кокон над тобой. Успели, Рома!»

Я успеваю краем глаза заметить лёгкое марево над головой. Ничего особенного, воздух над нагретой майским солнцем крышей…

Меня рывком поднимает с крыши, и я оказываюсь лежащим плашмя на трёхметровой высоте над крышей. Вовремя. Над ограждением крыши появляется голова и рука с пистолетом. Но деталей разглядеть не успеваю. Крыша дома, а за ним и вся Москва проваливаются вниз. Я лечу, и прозрачное, почти невидимое силовое кресло подо мной послушно выдерживает форму лежанки, поскольку пассажир не торопится менять позу. Оказывается, летать в коконе можно и лёжа…

Я вскакиваю как ужаленный, теряю равновесие и плюхаюсь назад. Ирочка, где моя Ирочка?!

«Успокойся, Рома. Она летит, как и ты, на базу. Мы успели. Подробности на месте. Всё у меня»

Я чувствую его огромное облегчение, но оно не идёт ни в какое сравнение с моим. Папа Уэф… Какими словами мне на тебя молиться?

* * *

Мягкий пушистый ковёр на сей раз бледно-зелёный, а огоньки ярко-белые и фиолетовые. Мы все сидим кому как удобнее — кто привалившись к стене, кто подложив круглую пушистую подушку, их немало валяется на полу. Идёт военный совет. Да, именно так — военный совет.

«Плохие дела — Уэф на этот раз не использует свой замечательный серебряный голосок, весь разговор идёт мысленно — Изложу своё видение ситуации. Сегодня, в тринадцать ноль-семь по местному времени дежурившая на контроле Юайя, следившая за подопечным Иоллы Виталием… в общем, Юайя обнаружила странные вещи: ситуация быстро становилась ей неподконтрольна. Все попытки поправить дело пресекались, что говорило о встречном контроле неких сил. Мне кажется, подробнее разьяснять не надо. Надо отдать должное Юайе — она мгновенно оценила степень опасности и запросила помощи у меня. Через две минуты работала уже вся команда, но было поздно — человек погиб. Был убит, будем называть вещи своими именами. У тебя вопрос, Иолла?»

«Как это случилось?»

«Типичный несчастный случай, не придерёшься. Лист железа оторвался с крыши, удар пришёлся по голове. Полчерепа снесло, и мозг необратимо разрушен. Сволочи!»

Я впервые видел Уэфа таким. Какая там невозмутимость! Его буквально трясло.

«Я ничего не смог. Мы отбили две попытки, это была третья. И наверняка ещё у них были резервные варианты. Но это не всё»

Я чувствую гнев Уэфа. Гнев и тревогу.

«Сразу после акции пошло движение. Мы не успевали нигде, и стало ясно — операция «зелёных» продолжается, а предыдущая акция — побочная, как и ряд других, одновременно проводимых в разных местах. Обычные отвлекающие операции, маскирующие главную — захват особого агента»

Я впился в ковёр пальцами так, что выступила кровь из-под ногтей. Захват… моей Ирочки?

Глаза Уэфа смотрят пронзительно.

«Нет, Рома. Захват тебя. Или твоей головы, им достаточно»

«Я не понял»

«Всё просто. Они ошиблись, Рома. Они считают агентом тебя, а Иоллу — просто твоей женщиной. Сработал психологический стереотип. У них же женщины были низведены до положения домашних животных, и они не могут взять в толк, что главным в паре может быть женщина. Так что на острие удара оказался ты, и надо признать — у них едва не получилось»

Я чувствую облегчение… Не Ирочку хотели захватить, только меня. Лопухнулись ребята. Меня — это не так страшно…

— Рома…ты…ты… дурак! — это Ирочка. Глаза её расширены. Ещё никогда я не видел у неё таких глаз.

— А ну тихо всем! — Уэф тоже переходит на голос, и я с запозданием понимаю, что он поёт и щебечет. Это мой мозг автоматически переводит, выделяет смысл сказанного. Преимущество телепатии.

«Оценка эмоциональная и в основном неверная. Но следует признать — Иолле значительно проще противостоять захвату. Ты, Рома, в вашей паре более слабое звено»

Уэф глядит на меня странно — не то печально, не то… Нет, не разобрать.

«Ну вот видишь. В общем, так. Я считаю ситуацию критической. И я вызвал сюда службу внешней безопасности, так как «зелёные» теперь не дадут нам работать. А при малейшей нашей ошибке выловят тебя, Рома, и выудят из тебя всё, что ты знаешь. А знаешь ты не так уж мало, и главное — ты знаешь, где база. Если они захватят наш телепорт…»

Уэф замолкает. Я чувствую общий эмоциональный фон — тревога, напряжённое внимание, холодная спокойная решимость. Но страха ни у кого нет. Нет страха!

Я смотрю на мою Ирочку. Нет страха, и у меня тоже. Я пытаюсь улыбнуться.

«Может, раскусим твоё кольцо? У меня есть пассатижи»

«Ну уж х…й!» — я вздрагиваю. Общение со мной не идёт Ирочке на пользу. Переливчатый, серебряный смех Уэфа. Ужасно несолидно в такой ситуации.

«Мы их сделаем, хорошие вы мои, теперь точно сделаем. До сих пор «зелёные» работали крайне осторожно, избегая прямого контакта. Они же грубо подставились, по сути. Эта акция дорого им обойдётся, вот увидите»

Он обводит всех взглядом.

«Сотрудники службы внешней безопасности прибудут через два часа, надо готовить телепорт. Этим займутся Кио и Юайя, как специалисты по телепортации. Прямо сейчас. Остальным следует подкрепиться, неизвестно, когда ещё…»

Он замолк, но я чувствую — ему надо договорить.

«Они хотят войны — они её получат»

* * *

«Роман, нам надо обсудить ряд вопросов»

Папа Уэф собирается брать быка за рога. Давай, Смотрящий из поднебесья…

Я будто споткнулся. И самое интересное — он тоже.

— Как ты меня назвал? А ну, повтори вслух!

Я сжимаюсь, как котёнок. А чего я такого сказал… Ничего обидного вроде…

— Рома, очнись! Повтори вслух, русским языком!

— Смотрящий из поднебесья. Чего, неправильно?

— А вот это?

Длинное, щебечущее слово. Ясно, Рассеивающая мрак… Постой-постой, это кто, Аина-Аня?

— Точно. А ну-ка ещё…

Белая молния… Ха, это же мама Маша!

Уэф смотрит на меня странно, но я ясно вижу его неоформленную мысль «неужели… сам, без помощи… существо с природным даром… не может быть!»

Может, может.

Папа Уэф шумно вздыхает.

— Сказать, что я поздравляю тебя — ничего не сказать. Понимаешь, Рома, наши имена очень древние, и изначальный их смысл ныне скрыт, ну вот как у вас «Анастасия» значит «Утоляющая боль» на древнем языке. Ты проник в самую суть слов и понятий.

Он смеётся своим несолидным переливчато-серебряным смехом.

— Если так пойдёт и дальше, Рома, мне скоро придётся уступить тебе свою должность. Станешь координатором, а я подамся в рядовые исполнители. Будешь гонять меня, как голубя!

Уэф вдруг становится очень серьёзным.

— Только сперва закончим с «зелёными», Рома.

Папа Уэф… Скажи-ка ещё…

Он понимает мгновенно, но отвечает спустя пару секунд. Длинное, певучее слово, похожее на «Иолла» не более, чем слово «Аня» на «Аннабель-Ли». Ещё пара секунд уходит на то, чтобы мой мозг разобрался, проник в суть древнего имени, произнесённого на сроду мне неизвестном языке.

Летящая под дождём…

* * *

— …Не надо прыгать, Рома. Просто сделай шаг, как будто перед тобой ровный пол, и всё.

Привычка выполнять команды мгновенно делает своё дело, и я благополучно проваливаюсь в люк, врезанный в пол в углу прихожей. Той самой, где почти год назад… Свободное падение продолжается секунды три, затем невидимая сила мягко тормозит меня, и я обнаруживаю себя стоящим на гладком полу. Мягкий толчок в спину, я делаю два быстрых шага вперёд, чтобы не упасть. Надо же, у них и лифт умный — не позволяет стоять в створе, разинув варежку…

Сзади легко приземляется моя Ирочка, делает быстрые шаги, наталкиваясь на меня, обнимает. Я глазею, открыв рот. Вот он какой, телепорт… Машина для мгновенного перемещения на невообразимые расстояния, которые даже луч света преодолевает сотни лет.

Я упросил Ирочку показать мне прибытие. Когда ещё я смогу увидеть такое? И папа Уэф разрешил. Вреда не будет.

Стены подземного зала уходят вверх, сходясь куполом. Пол зала покрыт плотной массой, вроде упругой резины. Сейчас она тёмно-синяя, но я уже знаю — как и здешние ковры, это покрытие может менять цвет.

Посреди зала возвышается круглый трёхметровый шар металлически-зелёного цвета, до половины ушедший в землю. Кио и Юайя колдуют чего-то, перед ними висит в воздухе прозрачная цветная панель управления — голограмма, конечно. Танцуют, бегают разноцветные значки.

Обычно в зале межзвёздного телепорта при прибытии очередного члена команды — просто гостей здесь не бывает — собираются все. Но сегодня в зале пусто, только Кио и Юайя, специалисты, готовящие телепорт к работе. Даже папа Уэф не смог, сейчас у него ни одной свободной минуты. Так что мы с Ирочкой в тему, какой-никакой эскорт.

«Всё готово» «Принимаем?» «Да» — улавливаю я.

Слабый неясный звук, на пределе слышимости. Верхняя половина шара поднимается вверх. Ого, какие толстые стенки, добрый метр! Место соединения половинок шара не гладкое — мелкая спираль, лабиринтное уплотнение.

В углублении гигантского расколотого ореха свёрнут плотный бело-радужный комок. Комок распадается, и из телепорта выбираются сразу двое ангелов, одетых как обычно — в костюм, выданный при рождении. Вот и всё? Не впечатляет…

«А ты чего ожидал?» — это Ирочка.

«Ну… Не знаю… Чего-то космического, грандиозного…»

«Например, взрыва сверхновой. Ясно, Рома. Тебе бы на вашу здешнюю дискотеку — вот там полно спецэффектов»

Кио делает шаг вперёд, и я слышу его певуче-щебечущую речь. Мозг уверенно переводит: «Вэлком…» Вычленяет суть сказанного, стало быть.

Новоприбывшие быстро окидывают взглядом наш маленький эскорт — меня, Ирочку, Юлю-Юайю и Кио. Как будто тяжёлая капля ртути быстро пробежалась по моим мозгам… Особисты, видать, везде особисты. Эй, эй, гражданин начальник, я же вам не «зелёный»! И вообще, где ордер на обыск?

Они разом весело, добродушно смеются, им вторят наши. И моя Ирочка смеётся.

— Будем знакомы, — длинное, певучее слово, и мозг уже привычно переводит: «Резвящийся в восходящих потоках». А по-русски говорит с заметным акцентом, не то что наши…

— Как ты меня назвал? Точно… Рад познакомиться. Значит, это ты и есть, тот самый знаменитый Роман?

Во как. Нет, я человек по сути не тщеславный, но всё-таки… А вы, сударь?..

— А я — короткое, шипяще-цокающее слово. «Бьющий крылом». Вот это другое дело, имечко для особиста в самый раз.

Но смеха на этот раз нет. Они уже становятся на одно колено, как перед королевой, перед моей Ирочкой. Знак предельного восхищения и уважения.

— Мы рады увидеть тебя, живая легенда будущего…

Меня распирает от чувств. Нет, хоть как, нравятся мне эти ребята. Это вам не наши грубые менты.

— Кушать хотите? — это Юля-Юайя.

— Обязательно — смеётся «Резвящийся» — мы же не ели перед переходом. Только сперва оценим оперативную обстановку. Где координатор? Ну понятно… Пошли.

* * *

— Ты, Рома, не встревай. Ты, само собой, теперь уже не тот, что о прошлом годе, и меня обскакал по всем статьям. Да только тут задачка не по твоим мозгам — вон даже Уэф подмогу вызвал.

Мы сидим возле баньки, как год назад. До утра нам с Ирочкой следует быть здесь, пока не разработан план контроперации. В целях безопасности.

— Не боись, Рома. Решат они и эту задачу. Сейчас они, Чук и Гек, значит, вместе с Уэфом…

Да, дед Иваныч, как всегда, в своём репертуаре. Враз окрестил новоприбывших. Только на этот раз и вовсе непохоже.

«Нормально, нормально» — слышу я бесплотный голос, — «Коротко и ясно. В бою в самый раз»

Так, значит. Контролируют особисты ход наших мыслей…

«Нет. Просто слышим»

* * *

В стрельчатые окна с переплётами цветных витражей бьёт солнце, придавая трапезной необыкновенно праздничный вид. Всё, как год назад.

За столом сидит наша усиленная команда. Да, именно так — наша команда. Горсть ангелов и людей, и я в том числе. Плюс Ирочка, уникальное моё, любимое существо.

— Для удобства общения предлагаю перейти на звук — заявляет Уэф — как вам?

— Нет возражений.

Уэф оглядывает нашу команду.

— Мою точку зрения на происходящее я уже изложил. Сейчас, после предварительных прикидок, свою точку зрения изложат сотрудники службы внешней безопасности. Прошу!

«Резвящийся» — Чук, как окрестил его дед Иваныч, сложил тонкие цепкие пальчики в замок, руки на столе.

— Значит, так. Цель проводимой «зелёными» операции ясна — захват особого агента, биоморфа, работающего среди людей. Получение информации, в первую очередь о местонахождении базы, неважно как — можно с живого, можно с трупа, они это умеют. Далее — операция захвата этой базы, ликвидация всей вашей команды и опять-таки получение информации, теми же методами. Затем следует зачистка, уничтожение агентов влияния, контролируемых этой командой, и рядовых исполнителей, а при особой удаче — выход на другие команды, другие базы. И самое главное — захват телепорта. Такие вот грандиозные планы. Именно размер добычи заставил их утратить обычную крайнюю осторожность.

— Можно вопрос? — неожиданно встреваю я. — Как и кто всё это будет осуществлять? Ведь для проведения такой акции нужна масса народу. Плюс мощная техника.

Чук и Гек переглядываются, я улавливаю их недоумение. Опять ляпнул? Но я хотел бы знать возможности врага.

— Ну что же. Операцию по твоему захвату — да, да, именно так — провели бы силами местных… ну, скажем так, правоохранительных органов, используемых втёмную под контролем их внедрённого агента. Плюс резервная команда из настоящих боевых человекообразных биороботов, на случай активного твоего сопротивления. Ты же видел всё сам!

Да уж. Трудно было не заметить.

— Для разгрома этой базы у «зелёных» имеются более мощные средства. По нашим данным, у них здесь имеется тяжёлый корабль, плюс немалое количество лёгких суборбитальных аппаратов — «летающих тарелок», если использовать местные термины. Техника старая и довольно примитивная, но тем не менее… Во всяком случае, тяжёлый корабль располагает мощью, достаточной для преодоления защиты базы.

Чук замолчал. Некоторое время я переваривал сказанное.

— Операция по зачистке — самая простая. Она проводилась бы силами местных бандитов и милиции, опять-таки используемых втёмную. Лишённые поддержки, ваши люди были бы перебиты или захвачены. И затем замучены.

Я уже тяжело дышал. Вот как, значит… Перед моими глазами возникла картина — отрезанная голова Геннадия в зажимах какого-то аппарата. Коля-Хруст на операционном столе. Катя, растерзанная слюнявыми шакалятами… Ну уж х. й!

— Как? — Чук и Гек переглянулись — При чём тут этот орган?

Я хлопаю глазами. Ну как бы объяснить…

— Я объясню, попозже, — это Уэф, — не надо отвлекаться.

— Хорошо. При проведении операции захвата агента «зелёные» допустили ряд ошибок, в том числе грубейшую — они ошиблись в выборе цели. Мы имеем уникальную возможность разгромить местную сеть, а при удаче — взять их резидентуру, найти и захватить их телепорт. И может даже не один. Общий замысел контроперации изложит…

Короткое шипяще-цокающее слово. Я понимаю, что он «Бьющий крылом», но мозг уже перестроился, и поправляет — «Гек»

— Ладно. Гек так Гек, я не против, — смеётся Гек. Акцент ещё заметнее, и слова выходят с некоторой запинкой. Недостаточно владеет языком… — Продолжу мысль моего коллеги. Необходимо использовать заблуждение «зелёных», поддерживая его всеми силами. И в то же время вселять в них веру в успех, чтобы они не свернулись и не порубили концы. Пусть атакуют, пусть повторят попытку захвата. Мы возьмём их агента-биоморфа, выйдем на их резидентуру…

Они смотрят на меня. Общение с Ирочкой всё-таки здорово продвинуло меня в области ума. Лишних вопросов я не задаю. Ловля на «живца», всё понимаю…

— То есть ты согласен?

— Безусловно, — слышу я сам себя, как будто со стороны.

Словно сумерки сгустились в комнате, даже яркие витражи кажутся грязно-серыми. Светятся только расширенные глаза моей Ирочки, сияют нестерпимым светом.

«Нет. Нет! Нет!!! Они возьмут тебя, Рома. Они тебя возьмут, а это страшнее смерти. Гораздо страшнее. Я не хочу!!!»

«Успокойся, родная»

— Они его не возьмут. Ни при каких условиях. Мы отвечаем — вмешался Чук, и Гек согласно кивает.

Ирочка смотрит на них. Голос хриплый, низкий.

— А тогда они его просто убьют.

Особисты опускают глаза. Молчат какое-то время.

— Это может случиться. Гарантии нет.

Я встаю.

— Как и когда начинать?

Нестерпимо сияют громадные серые глаза, но я выдерживаю её взгляд.

«Так надо, родная. Если не я, то кто же? Пора наконец делать этот мир светлым»

* * *

Потолок светится пепельно-жемчужным светом ночного освещения, и размытые цветные огоньки на сей раз не бегают в толще пушистого ковра. Ночь на дворе.

Я лежу на этом ковре, заложив руки за голову. Сегодня мы с Ирочкой ночуем здесь. В старом скиту, замаскированном в дебрях селигерских лесов, базе инопланетных миссионеров. Ангелов. Здесь мы пока в безопасности.

Для ночлега нам отвели уютную отдельную комнату. Необычно-красивые штуковины на стенах, я не знаю их названия и назначения. Если бы кто-то произнёс их названия, хотя бы про себя, я бы понял, что это. Но никого нет.

Легко можно уловить, как совсем рядом, за две стены, разговаривают Ирочка и мама Маша. Голоса перекликаются певуче, щебечут. Я без труда улавливаю смысл.

«Мама, зачем они так! Ведь есть же другие варианты, разве нет?»

«Есть. Срочная эвакуация базы. Отступление перед врагом. Нет, больше — бегство, будем называть вещи своими именами»

Пауза, буквально рвущаяся на куски, так силён накал эмоций. Я чувствую щемящую жалость. Маленькая моя… И ещё это кольцо…

«Вот именно» — Ирочка даже не заметила, чью мысль взяла, — «Мама, ты же знаешь «зелёных». Они убьют его, просто убьют, если не смогут взять!»

В моём мозгу всплывает картина — Ирочка горько плачет, прижавшись к матери, которая рядом с ней выглядит младшей сестрёнкой. Крылья мамы Маши распускаются, обхватывают её, закрывают. Так всегда обнимают своих детей их матери.

«Помнишь, ты недавно запустила процесс…Ты уже готова забеременеть» — это мама Маша.

«Да… Мама, при чём здесь?! Когда?!»

«Сейчас. Вот сегодня. И рожай, по крайней мере, от тебя останется что-то, если… Хоть что-то. Хоть такой…»

* * *

Люк, закрывающий проход, растаял, как не было. На пороге неслышно возникает Ирочка. Стоит неподвижно.

«Рома, ты же не спишь. Встань, пожалуйста»

Я раздумываю. Уж если просит встать — разговор будет очень серьёзным, вопросы попроще Ирочка легко решает в любом положении.

«Нет, родная. Лучше ты ложись ко мне. Видишь ли, если я встану, мне от тебя не отбиться, а лежачего, я надеюсь, ты колотить не станешь»

Разумеется, шутка так себе, но всё-таки лучше, чем…

Она вздыхает. Медленно идёт ко мне, ложится рядом. Я чувствую некоторый дискомфорт — одни мохнатые подушки, ни одеяла, ни даже простыни — не сообразил попросить простынь… Непривычно спать на полу в таком виде. Ладно хоть, здесь очень тепло. И ковёр мягкий, стерильно чистый.

Ирочка прижимается ко мне. Крепко, ещё крепче. Я глажу её, ласкаю, чувствуя дрожь её тела.

«Рома, научи меня — как мне жить?»

«Родная, не порти мне настроение своим нытьём. Ваши ребята обещали — меня не сдадут ни при каких обстоятельствах. Ты им веришь?»

«Не сдадут, верно. Но ты не ответил на вопрос — как мне жить, если тебя убьют?»

«Я же предлагал тебе — давай раскусим кольцо»

В мозгу мелькает образ: рука Ирочки с растопыренными в «тигровую лапу» пальчиками. Я зажмуриваюсь. Уф, пронесло…

Ирочка глухо, страшно застонала так, что я судорожно прижал её к себе. Пошутил, дуболом… И когда я наконец отучусь ляпать, не думая?

— Ну прости меня, прости… Маленькая моя…

Я ощущаю, как она твердеет, принимая решение. Какое такое решение?

— Нет, Рома. Ты думаешь, я позволю тебе заниматься таким делом одному? Я буду рядом, хоть как.

Что? Что?! Что?!!

— Да, да. Рома, это наилучший выход. Они не знают, кто я, они же меня в грош не ставят. Обычная самочка для сексуальных утех, свойственных дикарям.

Она коротко рассмеялась.

— Я же у тебя красивенькая блондинка. «Скажите, это второй этаж?» «Нет, третий» «А где второй?». Вот и пусть так думают. Когда поймут, будет поздно. Если, конечно, вообще успеют понять.

Я смотрю ей в глаза, судорожно стискивая, как удав. В её глазах ещё плавает задавленный страх, но на дне уже зажглись знакомые огоньки.

«Рома, если ты хочешь меня задушить, то так не получится»

— Я. Тебе. Не. Позволю. Ясно тебе?

— Позволишь, Рома, никуда ты не денешься. Во-первых, я старше по должности. Во-вторых, ты же видел нашу с тобой диаграмму? Зачем вся эта болтовня? Или ты и в самом деле хочешь, чтобы я бродила в смертной тоске, как эта… ну… да, тень отца Гамлета? И сама призывала свою смерть?

— Но…

— Всё, Рома. Решение принято!

Её глаза занимают всё моё поле зрения.

«Мама права — мы с тобой теряем наше время. Ты обещал мне минимум пятерых детей, и прошло уже больше полугода, а где?.. Хватит отлынивать!»

Долгий, тягучий поцелуй, чуть не до крови. Мне немного обидно. Я ли не стараюсь? Ладно!..

* * *

— М-м… Ещё!

Я глажу её везде, ласкаю жадно и бесстыдно. Нежно и ласково, как только могу. Нет, не только я — и она сама ласкает себя моими руками, жадно раскрываясь, бесстыдно подставляя себя моим ладоням. Мы — странное существо, так долго бывшее разорванным надвое.

— А-а… Ещё!

Мои губы лопнули уже по всем швам, но я не обращаю никакого внимания. Правда, на сей раз досталось и губкам моей Ирочки. И ей это тоже всё равно.

— О-ох… Ещё!

И никого и ничего нет на тысячи световых лет вокруг — только мы. Я без труда могу читать её мысли, так же, как и она мои, но зачем? Зачем читать свои мысли?

Вот интересно — я ничуть не выдохся. Мама Маша к работе относится очень серьёзно. Мама Маша, спасибо. Хотя ты и заинтересованное лицо.

— Х-хах-х… Ещё!

Я чувствую, как в мои ноги вцепляются пальчики её ног — научилась-таки щипаться ногами… Сквозь густеющий туман приближающегося оргазма Ирочка выглядит светящейся. Как и положено ангелу.

Взрыв в голове! Я не попадал под ядерный удар, поэтому сравнивать мне не с чем.

* * *

Нет никаких цветных размытых пятен, танцующих сложный танец, исполненный скрытого смысла. Всё поле зрения занимают жемчужно-серые сияющие глаза. И упругий пушистый шар не перекатывается в моей голове. Но я вижу и понимаю всё.

«Я люблю тебя»

«Я люблю тебя»

Конечно. Конечно. Как же может быть иначе? Я знаю тебя тысячу лет, и все эти годы я люблю тебя.

«И у нас никто не живёт тысячу лет. Но я знаю — мы будем первые»

Да, мы будем первые. И неважно, что все, кто были до нас, умерли. Мы будем первые. Мы будем всегда. Мы будем вместе.

Мои чувства передать невозможно. Я вижу всё, как сквозь текучую прозрачную воду. Я вижу, как через две стены от нас укладываются спать Белая молния и Смотрящий из поднебесья. Как и положено у них, женщина сверху, укрывшись её распущенными крыльями. Странный обычай. Я мог бы прочитать их мысли, даже неоформленные, смутно проплывающие в сознании, но я не хочу. Не надо тревожить их. Я же вижу, как они устали, особенно он. Спите спокойно, мои мама Маша и папа Уэф.

Я вижу, как всё ещё работают Чук и Гек, особисты — они и там особисты. Да, не всем удаётся сеять разумное, доброе и вечное, кому-то приходится и полоть. Уничтожать зло в лице его абсолютных носителей. Я мог бы прочитать в их мозгах немало проработанных деталей предстоящей операции, но я не хочу. Не стоит их отвлекать. Я верю вам, ребята, вы меня не сдадите. И они не убьют никого, просто не смогут, маленькие зелёные человечки, возомнившие себя сверхчеловеками.

Я вижу, как укладывается спать дед Иваныч. Он не отправился сегодня на свой кордон — усиленную команду следует кормить как следует, и вообще — завтра с утра будет много работы. Всем хватит. Спокойной ночи, дед.

Я будто расширяюсь, как ударная волна, стремительным широким кольцом. В поле моего зрения теперь уже жители ближайших деревень, маленького симпатичного городка Осташкова. Я вижу сотнями, тысячами своих глаз, я ощущаю их мысли и чувства. Я мог бы даже прочитать их сны, особенно детские, яркие и светлые, но я не стану этого делать. Не надо тревожить их сон. Спите спокойно, люди!

Я расширяюсь всё дальше и дальше. Я поднимаюсь над землёй, и сквозь ночную мглу ясно вижу уже не тысячи — миллионы людей. Ночная Москва кипит, бурлит — это вам не Осташков. Я вижу мерцание чёрной злобы, жирный блеск алчности, похоть и глупое тщеславие. Мёртвые пепелища душ наркоманов. Металлические склепы душ профессиональных убийц. Да, Москва — это вам не Осташков…

Но больше, гораздо больше всё-таки других. Я вижу светлые детские сны, я вижу сны их матерей и отцов, здорово измятых злобной реальностью, но живых, да, всё ещё живых людей. Потому что у них есть любовь. Хоть какая.

Я поднимаюсь выше и выше. Подо мной круглится бок планеты, планеты людей. Я вижу, как на освещённой стороне планеты кипит жизнь, и уже не миллионы — миллиарды людей спешат по своим делам, которые они считают нужными и важными, и среди этих дел действительно немало нужных и важных. Спасти кого-то, сохранить. Живые люди живой планеты, на которой есть много чего ненужного, но есть и главное — любовь. Живите долго и счастливо, люди! Я сделаю всё возможное, всё, что смогу, чтобы спасти и сохранить всех вас.

А надо мной сияет невероятное звёздное небо, с острыми иглами немерцающих звёзд. Небо огромного открытого космоса, и среди мириад звёзд где-то живут ангелы, и многие, многие другие. Живите долго и счастливо, все мои братья по разуму! Я сделаю всё, что смогу.

«Спи спокойно, Рома. Завтра у нас будет трудный день»

«Спокойной ночи, родная»

Всю Вселенную занимают сияющие глаза, и я ощущаю на своих разлохмаченных губах лёгкий, щекочущий поцелуй — будто пёрышком.

* * *

Она уже уснула, дышит ровно, легко, прижавшись ко мне. Спи, спи, моя любимая. Самое родное моё существо во Вселенной. Я сделаю всё, что смогу.

* * *

…Красные, коричневые, оранжевые, зелёные размытые пятна танцуют свой таинственный танец, исполненный скрытого смысла. Я сплю, веки мои закрыты. Но я по-прежнему чувствую и вижу всё.

«…Вот он. Старая развалина, старше нас всех. Он уже был старым, когда попал сюда. Жадные до омерзения»

Гек сидит на широкой лавке в трапезной по-турецки, держа в ногах большую деревянную миску с творогом, ест деревянной ложкой прямо из неё. Над столом висит объёмное изображение. Круглая штуковина, линза диаметром более метра, с многочисленными мелкими деталями.

«Да, старая развалина… Смотри, вот и вот, и здесь ещё… Генераторы ихнего «всевидящего глаза»»

Из изображения исходят лучи зелёного света. Лучи проходят сквозь стол, зелёные пятна света ложатся на пол, и доски пола становятся будто зелёное мутное стекло.

«Кто делал модель? Хорошая работа…»

«Ребята старались. Ты учти, они увидят сквозь маскировку, если что»

«Если только выйдут на базу. Но они не выйдут»

Чук отрезает толстый пласт сыра от лежащей на большом блюде целой головки, щедро намазывает маслом из маслёнки, сверху кладёт другой пласт. Откусывает от своего шикарного бутерброда изрядный кусок. Очередное преимущество телепатии — можно свободно разговаривать с набитым ртом.

«Вкусно… Прямо как наш» — певучее слово, и мой мозг уверенно переводит: «сыр»

«Уэф говорит — его делают из молока местных животных. Ну ты видел фильмы — такие, с рогами. Большущие звери. И вот это тоже из их молока»

«Не отвлекайся»

«Ладно, ладно. Таким образом, что он имеет. Двигатели бесшумные, но при их работе у окружающих, находящихся вблизи, возникает чувство жужжания в голове, иногда тонкий свист. Побочный эффект, от которого они так и не смогли избавится»

«Да они в последние века что-то вообще ничего не могут, только хапать. Никакого развития»

«А как ты хотел? Мёртвый труп гниёт с головы. Голова у них прогнила напрочь. Их владыки. Ты когда-нибудь видел растущий труп?»

Гек тянется к самовару, наливает кипятку. Кладёт варенья.

«Нет, тут ещё ничего. Что значит всеядные существа. Я когда-то представлял, что люди всё время едят мясо, и только мясо, такими большими кусками»

«Тебе бы только лопать. Давай уже заканчивать, я спать хочу, неизвестно, как оно завтра…»

«Да-да. Диаметр почти… неуловимая запинка, и мой мозг переводит — километр. Силовая защита отражает предметы, летящие со скоростью до восьми километров в секунду. Броневая защита — четыре метра комбинированной многослойной брони, устойчива к действию оптических и рентгеновских лазеров. Оптическая маскировка неполная, в дальнем инфракрасном диапазоне корабль отлично виден. Поэтому применены дополнительные размыватели, скрадывающие контур. И, естественно, поглотители радиоволн. Так что аборигенам увидеть его трудно, практически невозможно»

«А нам легко?»

«Нам легче. Только он всё время где-то в толще океана. Знать бы ещё, какого»

«Ничего. Демоны вылетают из укрытий, когда хотят есть. Скоро мы будем иметь счастье лицезреть это чудо техники»

«Надо было его тогда не выпускать, над этим… да, Петрозаводском. Когда у них отказала маскировка, их видел весь город. Надо было их тогда грохнуть, как тот. Ну, над этой… ну… Над рекой Тунгуской, вот»

«Легко сказать! Там был дикий необитаемый лес… да, тайга, а тут — город. Они, гады, знали, что делать. Висели над городом, покуда не починились. А мы только зубами скрипели. Да я там сам был, успел к концу представления. Пришлось дать уйти»

«В этот раз бы только не ушёл»

«Не должен. Слушай, сколько можно болтать?»

«Да-да… Значит, силовая установка — кварк-генератор. Вот это, смотри, мощность в длительном режиме. В пике раз в двадцать больше»

«Они не боятся летать на такой штуке?»

«А кто их спрашивает? Рабов никто никогда не спрашивает. Теперь вооружение. Бортовые излучатели оптического и рентгеновского диапазонов. Мощные. Гравитационый ударный генератор, до ста сорока «же». Электромагнитные излучатели, могут работать и как парализаторы. Смотри характеристики…»

«Н-да. Грубо как»

«У них всё грубо. Теперь ловушки. Слабенькие, но поднять небольшой объект, человека или механическую повозку могут свободно»

«Механические повозки здесь называются «автомобиль». Учись применять коренные термины»

«Ладно, ладно. Это ты у нас лингвист-самоучка. Главное вот тут, смотри — бортовой телепорт»

«Рабочий?»

«А кто его знает. Ты же спец по этому делу, как сам думаешь?»

«М-да. Мощность кварк-генератора достаточная. Может быть рабочим, вполне может»

«Ну что ещё? Да, собственно, ничего. Ничего, кроме размеров, больше которых только их жадность и амбиции»

Они молчат. Изображение гигантского корабля медленно поворачивается.

«Только бы не ушёл»

«Слушай, ты прямо зациклен на этом тазике. Есть вещи поважнее. У них три телепорта в Поясе Зла, а ты толкуешь…»

«Вот ты и изложи, а я, глупый, пока поем»

Изображение корабля «зелёных» исчезает. Гек наливает себе кипятку, задумчиво смотрит на вазу с земляничным вареньем. Вздыхает, решительно пододвигает вазу к себе. Ест ложкой.

«Объешься, будет аллергия»

«Я потерплю. Когда ещё удастся попробовать инопланетного варенья? Я и дома без варенья есть не сажусь, ты в курсе»

«Лопай, обжора. Значит, так. Телепортов у «зелёных» на Земле — по пальцам пересчитать. Ты же в курсе, до чего у них громоздкая техника. Струну держат непрерывно, что требует мощного источника энергии. Непрерывно держат потому, что не умеют нормально формировать канал. Иначе при каждом перемещении в районе установки происходило бы сильное землетрясение. Местной телепортации нет, тем более с открытым выходом, и уж тем более с плавающим. Каналы приёма и передачи разделены. Старт-камера, финиш-камера. Могут перемещать довольно тяжёлые грузы — примерно до тонны»

«Негусто для такой громадины. А всё вспомогательное оборудование они не завозят?»

«Делают здесь, естественно»

Чук снова делает себе солидный бутерброд — два пласта сыра, переложенные слоем масла.

«Кто из нас обжора?»

«С кем поведёшься… Значит, так. По косвенным данным, три телепорта работают в Поясе Зла, это к югу отсюда, в горных районах. Там им раздолье. На территории этой страны действующих телепортов нет, во всяком случае, не было до недавнего времени. Но могут быть законсервированные, с погашенной струной»

* * *

Размытые цветные пятна танцуют свой таинственный танец. Я слышу и вижу всё. И одновременно. Вот, например, совсем рядом с нами, пока особисты Чук и Гек сидят за столом, идёт другой разговор.

«Почему ты не спишь? Ты очень устала сегодня. А завтра будет трудный день»

«Ты устал не меньше. И завтра тебе будет ещё труднее. Но я знаю, почему ты не спишь. Вижу и чувствую»

«Да. Завтра мы можем их потерять. Обоих сразу»

Я ощущаю, как Белая молния — нет, нет, мама Маша — гладит его, успокаивает. Нет, опять не так — она больше успокаивает себя.

«Я сказала Иолле, чтобы она рожала. Чтобы зачала сегодня, если сможет. Может быть…»

«Не может быть, не обманывай себя. Она не выносит ребёнка, если его не станет. Умрёт раньше, и ты ничего не сможешь. Если бы сразу, ещё в ноябре, тогда… Да и этому не бывать. Ты в курсе, что затеяла наша дочь?»

Мама Маша вполне могла бы прочитать мысли Уэфа, но она не хочет. Просто боится.

«Она завтра будет рядом с ним»

Вспышка эмоций. Мама Маша вскакивает, как стальная пружина.

«И ты… разрешил? Ты же координатор, ты…»

«Я разрешил. И оставь нытьё — это лучший вариант. Так у него гораздо больше шансов. Стало быть, и у неё. Жизнь вместе и смерть вместе. Вот так вот»

Уэф тоже садится. Пауза, рвущаяся на куски от накала эмоций. Безнадёжное отчаяние. И отчаянная надежда.

«Сколько протянула Светлая Радуга, когда стала Жанной Д'Арк?»

«Примерно столько же»

Мама Маша не плачет. Нет слёз. Она раскачивается, медленно, медленно.

«Он тогда ещё мыслил верно — любое счастье имеет конец, но перед концом бывают ещё счастливое начало и середина. Неужели это всё? Только неполный год?»

«Нет. Нет! Нет и нет!!» — Уэф встаёт во весь рост. — «Теперь не те времена, и мы совсем не те, и «зелёные» почти сдохли. Но главное — стали другими люди. Вот эти дикие аборигены этой вот дикой планеты стали совсем другими. Так что всё было не зря, вся наша работа. И наплевать мне на этот закон Элу-Лао. Ни Элу, ни Лао не работали на Земле, откуда им знать?..»

Он вдруг прислушивается. Я знаю, к чему. Он почувствовал. Папа Уэф очень сильный телепат.

«Родная, ты ничего не чувствуешь?»

«Что?»

«Прислушайся. К твоему любимому зятю. Он нас слышит!»

Тяжёлый упругий шар касается моей головы, бессильно соскальзывает огромной каплей ртути.

«Он спит, чего ты?»

«Вот именно. Ну неужели ты не понимаешь?!»

Пауза. Ярко выраженное недоверие сменяется сомнением, сомнение сменяется изумлением.

«Роман… Великий Спящий?.. Он?..»

«Не знаю. Но я чувствую»

Мама Маша тоже встаёт во весь рост. Медленно идёт к Уэфу, прижимается, обхватывает руками и крыльями.

«Ты иди. Иди к ним. Ты умный, ты у меня очень умный. Твои мозги нужны этим ребятам. Всё равно мы теперь не уснём. Иди же!»

* * *

Люк трапезной тает мгновенно. На пороге Уэф.

«Не спится, координатор?»

«Уснёшь тут. Давайте лучше думать»

«Не выспимся. Завтра будет трудный день»

«Вот именно. Поэтому нужно продумать все детали. Вы уже прикинули ход событий?»

«Да. Всё должно закончиться завтра»

«Это понятно. Подробнее, пожалуйста»

Они переглядываются. Смотрят на Уэфа.

«Ну что же. Завтра с утра ваш Роман должен вернуться в Москву. Следует оказать «зелёным» сильное прямое противодействие, сила на силу. Твоя команда должна продолжать работу по контролю ситуаций, преодолевая их встречный контроль. У них не должно быть подозрений о подвохе. Сильное сопротивление вынудит их действовать быстро, бросив все силы для достижения основной цели. Нам известно, что вблизи дома, где проживают Роман и Иолла, уже установлены системы дистанционного наблюдения. К утру мы их ликвидируем»

«Смысл?»

«Пусть знают, что мы знаем. Мы не боимся, уповая на свою силу, не считаем их угрозу смертельно опасной — недооцениваем их. Разработана «легенда», почему Роману надо быть там — надо забрать одну вешь, и это для «зелёных» дополнительная приманка. Мы полагаем, они клюнут. Операция по его захвату будет проведена не позднее чем через десять-двенадцать минут после появления в квартире. До этого времени его необходимо задержать. Думаю, будут имитированы переговоры»

«Откуда такая уверенность? Я не вижу высокой вероятности»

«Не сердись, ты кое-чего не знаешь. Переговоры будут. Они клюнут»

«Дальше»

«В операции захвата Романа будут участвовать двое агентов влияния — это как минимум. Один с бригадой здешних… да, милиции. Второй с группой боевых биороботов. Возможно, третий будет вести переговоры. Плюс «летающая тарелка». Её экипаж — «зелёные» в натуральном виде. «Тарелка» будет контролировать воздух, пресекая попытку уйти на транспортном поясе, или даже на коконе. И в случае чего может использоваться для вывоза трофея»

««Тарелка» может справиться с нашим новым коконом?»

«Нет, но они этого не знают»

«Дальше»

«Всё просто. Переговоры будет вести боевик, камикадзе-шахид, не приспособленный для философии. Поэтому он постоянно должен быть на связи с кем-то поумнее, скорее всего, с самим главным резидентом, или его помощником. Надо сделать так, чтобы разговор был интересным, чтобы они поддерживали связь как можно чаще, задавали вопросы. Мы его найдём»

«Ясно»

«Мы возьмём его, можешь не сомневаться»

«Как быть с кораблём?»

Гек вздыхает. С сожалением отодвигает пустую вазу из-под варенья, облизывает ложку. Вылитый пацан, даже ещё не подросток.

«Точный вопрос. Корабль должен выйти на цель, на вашу базу то есть, не позже чем через четверть часа после захвата особого агента — как раз хватит, чтобы скачать информацию, с живого или с трупа. А так как движется он неспешно, во всяком случае, скорость будет не выше орбитальной, то к моменту захвата он уже будет в пути. И мы его грохнем. Вот буквально сейчас в Солнечную систему переносится наш звездолёт, он им и займётся»

«А если он пойдёт над густонаселённой местностью?»

«Мы его грохнем. Я отвечаю. Он не уйдёт. К себе домой не уйдёт, и здесь обратно не спрячется»

«Дальше»

«Дальше — проще. Резидент сдаст нам телепорты, он обязан знать. Сдаст, сдаст»

«Когда вызываете ликвидаторов?»

«Утром. Ещё раньше следует начать доставку грузов. Собственно, это надо уже…»

«Понятно. А ты говоришь, спать… Пойду будить Юайю. А Кио пусть спит, его работа будет днём»

Уэф встаёт, медленно идёт к люку. Теперь видно, что ему уже сто с лишним лет, и он устал тянуть непосильную ношу.

«Уэф, можно вопрос?» — это Чук — «Он кто?»

Уэф останавливается, взявшись за край люка. Думает.

«Я не знаю. Теперь не знаю, правда. Ещё год назад он был диким аборигеном, ничего особенного. И абсолютно глухим, даже эмоции не чувствовал. Тогда я считал, что мою дочь постигло несчастье»

«А теперь? Это важно. Завтра он будет на острие»

«А теперь не знаю, я же сказал. Ты в курсе, что он нас сейчас слышит?»

Изумлённое недоверие. Я чувствую, как меня касается тяжёлая капля ртути, бессильно стекает с мозгов.

«Ты ошибаешься. Он спит»

«Вот именно. Спит и слышит, и не только нас. Ты так можешь?»

«Да ну… Нет, не может быть. Неужели он?..»

«Завтра станет ясно»

Уэф обводит их взглядом.

«Он сильно изменился за год. Вырос. И он не только черпал, но и давал»

Пауза.

«Моя дочь взяла его подарок — сплошное кольцо. Кольцо его погибшей матери. И самое странное — я сейчас уже не уверен, что он принесёт ей несчастье. Вполне возможно, наоборот»

Уэф уже перешагнул комингс люка, но остановился. Маячит в проёме.

«Моя дочь будет завтра с ним. И я вас прошу, ребята — сделайте всё возможное…»

Чук и Гек молчат. Думают.

«Мы сделаем. Если их двое — «зелёным» делать нечего»

Чук вдруг смеётся в голос.

«А если ты прав, и он действительно Великий Спящий, ясно— и дальновидящий, то у резидента «зелёных» осталось совсем мало времени, чтобы застрелиться»

* * *

— …Вставай, засоня! Проспишь всё на свете!

Я с трудом раздираю глаза. Пепельно-жемчужное освещение скрадывает темноту, но окно уже спорит с ним. Рассветает.

Ирочка уже встала. Она стоит у трюмо, примеряя белый закрытый купальник. Я в изумлении — с каких пор?..

— Это не купальник — и я уже сам понимаю. Да, это спецкостюм, внутренний защитный слой. А вот и наружный — Ирочка натягивает облегающий снежно-белый комбинезон, с высоким стоячим воротником, закрывающим шею. А это что?

На спине Ирочки красуется нечто, напоминающее сильно увеличенный сломанный зонтик.

— Это моё холодное оружие, Рома. Понимаешь, у нас самыми сильными конечностями являются не руки-ноги, а именно крылья. И удар крыла — обычный приём. Сейчас у меня крыльев нет, но мозговые центры остались. Так что это протезы. Разрубят что угодно, хоть закалённую сталь. В случае чего лишними не будут.

Она с силой взмахивает своими протезами. Острые тонкие шпаги со свистом рассекают воздух. Здорово!

Её глаза грустны.

«Чего хорошего? Вместо прекрасных крыльев — эти вот пырялки. Может, и вместо моих рук ты предпочёл бы видеть что-нибудь острое и стальное?»

Я порывисто шагаю к ней, рискуя напороться на «пырялки», Ирочка едва успела убрать их, сложить за спиной. Я обнимаю её, прижимаю к себе. Опять обидел, опять не то ляпнул…

Она мягко отстраняется. Берёт висящий на стенном крюке прозрачный шар, очень похожий на аквариум, надевает на голову.

— Не надо, Рома, я раскисну. Смотри, как я тебе нравлюсь?

Да, картинка впечатляет. Многочисленные значки вспомогательных устройств напоминают мне парадный мундир тяжёлого стратегического орденоносца Леонида Ильича Брежнева.

— Потом я попрошу тебя позировать в твоих доспехах. Будет потрясающий комикс.

Ирочка вертится, осматривая себя.

— Но есть и плюс. Крылья же намного увеличивают площадь поражения, так что может, и хорошо, что их у меня нет.

Она проверяет, касается устройств мыслью, и я понимаю мгновенно. Это вот устройства невидимости. Это — силовой отражатель, никакая пуля не достанет. Гравитационный ударно-импульсный генератор, расплющит в лепёшку слона. Так, гаситель электромагнитных волн… вшитый транспортный пояс… А это что, на рукаве?

Ирочка сгибает руку в локте. На рукаве красуется вшитая штуковина — не то миниатюрный китайский фонарик, не то толстая стилизованная авторучка.

— Это прибор для поражения…

Ясно. Перед глазами стоит картина — здоровенный эсэсовец, разлетающийся на куски, как бомба. Мощный взрыв срывает башню с танка…

— Как работает эта штука?

— Очень просто. В поражаемом объекте развиваются внутренние разрушающие усилия, заведомо превышающие прочность материала. Чем прочнее, тем хуже объекту. Например, в человеке внутреннее давление будет всего несколько десятков атмосфер, а в монокристаллической вольфрамовой броне — несколько миллионов. Если в поражаемом объекте есть внутренние источники энергии — их энергия мгновенно высвобождается, дополнительно усиливая взрыв.

В моём мозгу возникает сложный мыслеобраз. Я силюсь понять, но он мгновенно сменяется образом кота, рассматривающего кипу чертежей. Кот листает их, зажав в зубах карандаш, с ужасно умным видом. Очень смешно.

— Ладно, мой хищник, — Ирочка смеётся, снимает защитный шлем. — Не бери на ум. Как работает? Очень хорошо работает. «Зелёные» будут в восторге, если дойдёт до него.

Она стягивает свои боевые доспехи.

— Твои доспехи вон, на полу.

Действительно. У самого изголовья в круглом аквариуме шлема лежит свёрток. Когда успели?

— Давно ещё. Сделали на всякий случай. И случай не замедлил явиться.

Я тянусь к свёртку. Да с такими прибабахами… Что вообще может противостоять такой мощи?

«Может, Рома. Очень даже может. Ты не знаешь «зелёных». Они очень хорошо умеют убивать. По сути, только это они по-настоящему и умеют. Ты не видел, как работает их плазменный разрядник? И скажи спасибо, что не видел»

Я хочу развернуть свёрток, но Ирочка вдруг перехватывает мою руку.

— Погоди, успеешь. Он подойдёт, не сомневайся. И курс обучения займёт полчаса, не больше. Давай сейчас знаешь что? До озера тут всего ничего…

Я в изумлении. Сейчас?

Её глаза смотрят в упор. Выражение лица донельзя серьёзно, но в глазах бесится смех, гася тревогу.

«Я так хочу. И, может так случиться, это моё последнее желание. Так что исполняйте!»

«Дурацкая шутка. Я не взял свой пояс»

«Я дотащу тебя, это же не на крыльях. У нас есть полчаса»

А, будь что будет!..

* * *

Ух! Вот это водичка!

Я выскакиваю из воды, как ощпаренный. Над озером густой предрассветный туман, как молоко, и я не вижу Ирочки, которая всё ещё плещется. На несколько вёрст кругом ни души, я чувствую это, вижу внутренним зрением. Только мы. Я и она.

Она выскакивает из тумана, прыгая на одной ноге. Вытряхивает из уха воду.

— Всё-таки вода тепловата. Сейчас бы в прорубь! У нас там такого удовольствия нету, вода никогда не застывает даже на полюсах.

Я перехватываю её, и она тут же послушно замирает, прижимается ко мне. Я обнимаю её скользкое мокрое тело, глажу. Так. Уже теплее. Нет, правда, мне уже гораздо теплее.

«Я ночью хотела от тебя ребёнка»

«Я старался»

«А кого бы ты хотел? Ну, мальчика или девочку?»

«Всё равно. Лучше обоих сразу»

«Значит, будут оба сразу. Ты имеешь дело с биоморфом!»

«А можно трёх?»

Она смеётся, гладит меня по лицу.

«Тебе бы только отлынивать. Нет, Рома. Захочешь ещё — будешь трудиться на совесть»

Мы вздрагиваем одновременно.

«Роман, Иолла, это Уэф. Где вы?»

Я съёживаюсь. И Ирочка оробела.

«Мы, это… купаемся, папа. На озере. Мы тут рядом, правда, и кругом никого нет»

«Что?! Вы… Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Вам обоим бы только трахаться! С тобой, Роман, всё ясно. Но ты-то, Иолла?»

Я чувствую, как разьярён Уэф. Никогда бы не подумал: у ангела — и такие выражения…

«Всё-всё! Всё, мы уже…»

«Стоять на месте. Нет, в лес! Пояс на тебе?»

«Да — она торопливо застёгивает пояс — уже на мне»

«Вас заберёт кокон. Взлетите по команде. Всё у меня!»

* * *

Мы входим в трапезную робко, я боком пролезаю в люк. Нет, я по натуре человек не пугливый, но всё-таки…

Ух ты! В глазах у меня зарябило — за столом сидят ангелочки в два ряда, и все одеты, как недавно моя Ирочка. Сверкают разнообразные устройства на боевых защитных скафандрах, будто нашивки, ордена и медали. Прямо слёт ветеранов войны.

— Познакомьтесь. Это Роман, объект охоты. Иолла, его напарник в сегодняшнем деле.

Ясно. Вот они какие, ликвидаторы. Среди них я замечаю наших знакомых особистов, одетых точно так же, в скафандры. Привет, ребята!..

Чук и Гек усмехаются.

«Привет, объект охоты. Ну вы и молодцы — в такой момент сбежать купаться!.. Нервы что надо. Ты нам нравишься, правда. И твоя живая легенда тоже»

«Бардак в сарае!» — это Уэф, ещё не остыл, значит. Вообще, систематическое общение с людьми дурно влияет… Особенно со мной.

Тут я замечаю множество других предметов, занимающих пространство трапезной, враз утратившей свой простор. Какие-то округлые камни-не-камни, тёмные цилиндры, что-то похожее на пылесос со многими шлангами. И рядом с нами — ящики со ржавыми болтами. Болты-то им зачем?!

Они не успевают ответить. Я мгновенно понимаю — это не болты. Устройства для поражения, и так далее… Сами летают, сами стреляют, сами ищут цели, по мысленной команде оператора. Замаскированы под ржавые болты, так как часть устройств наверняка будет выведена из строя боевыми автоматами, защищающими объекты «зелёных», и не все их удастся найти. Поэтому они не должны привлекать внимания — валяется себе ржавый болт, ну и ладно.

Уэф наконец остыл. Взял в руки горсть «болтов», где-то на М16. «Болты» вспорхнули с ладони, повисли в воздухе. Стайкой пролетели по комнате, и вдруг разом исчезли. Ха, они ещё и могут быть невидимы!

— Операция начнётся через два часа. Обсудим окончательно…

«Болты» возникают над ящиком из ниоткуда, со стуком сыплются, смешиваясь со своими собратьями.

«А тебе, Иолла, я поручаю обучение Романа обращению со скафандром. И чтобы через час были готовы, ясно?»

Он смотрит грустно, тревожно.

«Ещё час назад я был почти уверен… Теперь нет. Уж вы постарайтесь, мои родные, без вывертов. Ну останьтесь в живых, я вас очень прошу!»

Он чуть улыбается.

«Как очень заинтересованное лицо»

* * *

Всё тихо в квартире, оставленной только вчера. Всё, как обычно. Но это только кажется.

Я чувствую, как вокруг копится зло. Как чужие мысли, холодные, беспощадные, именно чужие, приклеиваются ко мне.

«Жучки» в подъезде и вокруг дома утром сняли, все до единого, продемонстрировав врагу нашу осведомлённость и бдительность. Мы не боимся, ясно? Сила у нас.

Главное, не переиграть. Не дать почувствовать ловушку, не насторожить. Мы не боимся, уповая на свою силу. Добыча нелёгкая, да, но тем более…

Для выяснения отношений была «забита стрелка». Да, на моей хате. Или хазе? Нет, я не боюсь, но бережёного бог бережёт. В общем, съезжаю я. В другое место, а куда — не скажу. Вот сегодня, только захвачу кое-что, и с вами перетолкую за жизнь. Изложите ваши претензии.

Квартира за вчерашний вечер и ночь была превращена в крепость, и это правильно. Бережёного Бог бережёт. Нет вам доверия, граждане.

Силовые отражатели, установленные перед всеми окнами, способные отразить удар артиллерийского снаряда. Дверь из сплава с памятью формы — не ангельский люк, конечно, но в сочетании с другими средствами — ого-го. Защита периметра, не позволяющая пробить стены кувалдой там или динамитом. А если что — так у меня транспортный пояс есть, плюс прибор невидимости. Нет, ребята, я вам не по зубам. Так что изложите вкратце ваше дело.

Вот. Вот он идёт, парламентёр-убийца. Он будет тянуть время, пока не приготовятся группы захвата, основная и резервная.

Первая — наши земные менты, слегка загипнотизированные, под командой их человека. Да, натурального земного человека, агента, завербованного «зелёными». Пошедшего на вербовку в трезвом уме и ясной памяти. Наверное, есть люди, готовые сотрудничать даже с дьяволом.

«Сейчас возьмём этого чмо, и в баньку. Шеф обещал банкет, за службу. Кто он был, интересно?»

Это я, малый. Только не чмо, как вы изволили выразиться — человек я. И не был, а есть. И не возьмёте. И не банкет в баньке, а капельница в реанимации, если, конечно, повезёт. Всё остальное верно.

А вот и вторая группа. С оружием, достаточным для подавления сопротивления. Я долго пытаюсь прочитать их мысли, но безуспешно. И я вдруг с дрожью понимаю, что никаких мыслей у них нет. Только рефлексы, быстрые и безотказные, как у паука или таракана. Боевые биороботы, имеющие внешний облик людей, но выращенные где-то в тайных лабораториях «зелёных». Только их командир — биоморф, способный мыслить. Вот это уже натуральный «зелёный», правда, низшей касты. Представители высших каст не станут уродовать себя, опускаясь до человека. Чёрная работа для чёрных.

Ого, а вот и «тарелка». Да, это совсем серьёзно. Нет, я не вижу её, но улавливаю движение мысли. Читать их мысли мне не особо интересно — это просто мысли определённого сорта аборигенов моей родной планеты, слегка переиначенные.

«Шеф обещал подкинуть бабок, — мой мозг переводит без запинки, настолько просты мысли и понятия. — Нагреет, как всегда, конечно. Всё себе загребёт. Ну, может, сунет мелочь какую-то. Вот если бы сам господин Носящий Имя лично…»

«Нет, до чего надоело смотреть каждый день на эти жуткие рыла. Живут же другие — дома, в тепле и уюте. Утром на службу, вечером домой. Каждый день свежая каша!»

Нет, ребята. Не будет вам каши. И самих поминок, наверное, не будет. Или я не прав?

Киллер-парламентёр уже в лифте. Интересно, о чём он думает, вступая в логово врага, сильного и непонятного? Страшно ли ему?

Я вздрагиваю, и тут же ко мне прижимается моя Ирочка.

«Рома, это робот! Рома, не открывай!»

Да, это правда. Мыслей никаких нет. Ни одной. Ни ненависти, ни злобы. Мозг существа, очень похожего на человека внешне, лишён каких-либо эмоций. Может ли компьютер мыслить? Нет, конечно. Он может только имитировать процесс мышления, более или менее удачно.

«Спокойно, Рома. Это Чук. Ты на контроле, мы работаем все. Впускай его»

Я открываю новенькую дверь мысленным усилием. Замки срабатывают бесшумно. Отличная дверь, такой только в банке стоять. Пыль в глаза клиенту.

«Это хорошо, что робот. Значит, разговаривать с тобой будет сам резидент, или помощник. А это… существо — просто ретранслятор»

— Здравствуйте. Вы позволите?

— Проходите, пожалуйста.

Что значит воспитание. Я уже ненавижу эту тварь от всей души, а я ему просто до… Потому что души у него нет. Не предусмотрена конструкцией.

— Рома, кто пришёл?

Ирочка заглядывает в комнату, изображает смущение. На ней короткий шёлковый халатик, золотые кудряшки обрамляют милое глупенькое личико.

— Ох, извините, у нас не прибрано… Я переоденусь. Рома, вам подать чего-нибудь?

Артистка, ну артистка.

— Не беспокойтесь, хозяюшка. Позвольте представится — Иван.

— Ирина, — и детски-наивный взор.

Н-да. Ну пусть будет Иван. Это же ненадолго.

— Роман, — я включаюсь в спектакль. Плохо, когда нет мыслей. И подумать только — всего год назад я считал такое вот общение вполне нормальным!

— Рад познакомиться, Роман Романович. У вас ко мне были какие-то вопросы? Я готов прояснить любые недоразумения. Это в наших общих интересах.

— Ириша, сделай нам кофе, лапа.

— Сейчас, милый.

Робот, именующий себя Иваном, безразлично скользит по ней взглядом своих телекамер. Красивая самочка, необходимая для отправления половых функций дикарям с низким уровнем развития. Когда «зелёные» наведут здесь порядок, с этим будет покончено.

«Рома, плохая новость. В нём стоит бомба. При прекращении связи с резидентом она взорвётся. Или взорвётся по команде»

Меня пробирает дрожь. Вот сейчас мне страшно. По-настоящему страшно. В моём мозгу раздаётся знакомое тиканье, про которое я уже начал забывать. Адская машина… Ирочка, моя маленькая…

«Рома, он работает только на передачу. Мы теряем время, разговаривай с ним, пусть резидент отвечает, мы должны его засечь!»

— Скажите, любезный, — вдруг ляпаю я, — зачем вы явились на эту планету? В чём смысл вашей миссии?

Лицо робота совершенно бесстрастно, он вежливо улыбается. Но сквозь его маску я вижу изумление кукловода.

— Ну что же, Роман Романович. На прямой вопрос — прямой ответ. Мы хотим сделать людей счастливыми.

Теперь я изумлён. Да уж!

— Милая, иди к себе. Тебе же будет неинтересно.

— Иван, вы не обидитесь? Меня Рома всегда гонит, едва речь заходит о всяком бизнесе.

Личико глупенькое. «Скажите, это второй этаж?» «Нет, третий» «А где второй?»

— Ну что вы, хозяюшка.

Ирочка легко поднимается, уходит. Может, там её не достанет…

«Достанет, Рома. Бомба мощная. Мы теряем время, говори!»

— Так что, Иван? Что есть счастье, по вашему? И как вы собираетесь достичь своих благородных целей?

Лик робота вежливо улыбается.

— Вы задаёте очень необычные вопросы. Что есть счастье? Очень просто. Это отсутствие несчастья, только и всего.

Да уж. Логика у них железная.

— А подробнее можно?

— Можно. Чувство несчастья исходит от внутренней неудовлетворённости, от несоответствия притязаний реальным возможностям разумного существа, и даже не только разумного. Если привести эти две функции в полное соответствие, данный индивид будет счастлив.

И снова железная логика.

— И как же вы собираетесь привести их в соответствие?

— Это довольно пространный вопрос, но я попробую на него ответить. У любого существа есть потребности — у одних больше, у других меньше. Больше всех потребности у существ разумных, или я не прав?

— Пока правы.

«Роман, это Чук. В общем, так. Единственный способ избежать взрыва — включить поглотитель энергии. Гаситель»

Я с облегчением перевожу дух. Я знал, ребята, вы найдёте выход…

«Не спеши. Как только гаситель заработает, любые технические средства станут нерабочими. Не только их оружие — и ваше тоже. Вам придётся драться с этим монстром подручными средствами, только холодным оружием. И защита периметра перестанет действовать, так что… Держитесь, вы оба!»

Чем и за что держаться?! Резать этого Ивана кухонным ножом?!

— Так что?

— Да. Так вот, есть потребности естественные — пища, одежда, безопасность, комфорт и прочее. А есть неестественные, внушённые нам инстинктами, имеющими значение для животных, но ненужные для разумного существа. Ну вот взять сексуальные инстинкты. Для животных это важно, иначе невозможно продолжать род. А как животное узнаёт, что ему надо продолжать род? Очень просто — инстинкт связывает эти функции с чувством удовольствия. Поэтому разумное существо, являясь носителем древних инстинктов, продолжает нуждаться в сексе, хотя уже в состоянии регулировать деторождение по-настоящему разумным, искусственным способом. Инстинкт теряет смысл, но сохраняется ещё долго, принося разумному существу различные страдания и муки, абсолютно ему ненужные, если оно не в состоянии вовремя удовлетворить свой инстинкт.

— У себя там, как я понимаю, вы с этим пережитком полностью покончили.

— Да, вы правы. И вот что любопытно: сразу отпала масса неестественных потребностей второго порядка. Например, у вас есть такие занятия, как балет, цирк, театр…

— Вы и от этого избавились?

— Не так. Эти занятия изжили сами себя. Ну какое разумное существо будет смотреть на бесполезные телодвижения, именуемые танцами? Информации ноль, пользы тоже.

— А картины, фильмы?

— Фильмы, разумеется, есть. Это же самый доходчивый и наглядный способ передачи информации. Наши фильмотеки гораздо богаче ваших, между прочим, в смысле содержания. Или взять кулинарию, царицу наук. Одних только научных трудов по приготовлению вкусной каши у нас тысячи!

«Рома, я сейчас. Сейчас будет холодное оружие» — и я ощущаю, как Ирочка откручивает острые клинки — протезы крыльев.

— Но простите, Иван, — я вежливо улыбаюсь, хотя у меня в душе… лёд и пламя, иначе не скажешь. Спокойная, ледяная ярость, которую ни один перстень-парализатор не сочтёт слепой. — Вы сильно упрощаете, вам не кажется? Нельзя же всё сводить к голой физиологии, еде и комфорту. Разумному существу этого недостаточно.

— На этот раз правы вы, Роман Романович, — лик робота по-прежнему бесстрастен, но мне кажется, что я улавливаю: резидент забавляется, беседуя со мной. Видно, давно не отводил душу в философской беседе. — Разумному существу надо больше. Есть одна достойная уважения страсть — жажда власти.

Взор робота абсолютно бесстрастен. Взгляд трупа.

— Да, да. Только одна. Только жажда власти по-настоящему отличает разумное существо от псевдоразумного. Вся жизнь — борьба, разве нет? Проигравший платит. Победителя не судят.

Мой взгляд, наверное, уже приобрёл разрушительную силу, сравнимую с прибором для уничтожения… и так далее. Но робот встречает мой взгляд безмятежно. Трупу всё равно.

Я вижу, как по лестнице поднимается группа захвата, это пока менты. А с двух сторон к дому подходят и роботы. Входят в подъезд. Моё время вышло.

«Всё, Рома. Мы его засекли. Сейчас включаем гашение. Но вам придётся этого кончать немедленно. Только холодным оружием, Рома!»

Да хоть голыми руками — до того он достал…

Словно повеяло холодком. Невидимый гигантский пузырь накрывает весь дом, и я неизвестно как чувствую-понимаю: мы в поле гасителя. На кухне отключился холодильник, и я опять понимаю — нет света. Энергия в проводах съедена гасящим полем.

Ирочка входит в комнату, очаровательно улыбаясь. Она действительно переоделась — на ней боевые доспехи. Вот только вся эта чудо-техника сейчас столь же смертоносна, как и ордена товарища Брежнева. И две шпаги в руках.

— Простите, Иван, но ваше дальнейшее существование абсолютно недопустимо.

Фраза ещё звучала, а острые шпаги — обломки Ирочкиных протезов-крыльев — уже свистели, распарывая воздух. Всё верно — убогий мозг биоробота, отключённый от хозяина, обрабатывая поступающую словесную информацию, потерял драгоценные доли секунды.

Руки и ноги биоробота отвалились, как отклееные. Ни капли крови. Но в следующую секунду началось такое…

Ноги Ивана дрыгались, как оторванные лапы паука-«косиноги», беспорядочно и бессмысленно. Но вот руки — иное дело. Одна рука устремилась ко мне, быстрыми рывками перекидываясь по полу, а вторая вцепилась в ногу Ирочки, как бультерьер, неуловимо-быстро перебирая пальцами, поднимаясь выше и выше.

«Рома, за борт её, за балкон! Хватай за локоть! Его когти отравлены, осторожно!»

Я ощущаю, как стремительно раскручивается пружина событий. По лестнице птичками взлетают вверх боевые роботы, на ходу ударами пудовых кулаков убивая попавшихся на дороге несчастных сотрудников несчастных правоохранительных органов. Кто-то успевает направить автомат, но «калашников» издаёт лишь щелчок. Щелчки издают и пистолеты ПМ. Никакие взрывные процессы в поле гасителя невозможны, и порох не исключение.

Я хватаю отрубленную руку за локоть, стараясь не коснуться хватающих воздух скрюченных пальцев, из которых торчат острые стальные когти, выпущенные по-кошачьи. Звон битого стекла, и рука вылетает наружу, через окно, за балкон. И откуда у меня такая сила?

Ирочка уже отрубила пальцы, червяками извивающиеся на полу. Вторая рука летит следом.

Тяжкий удар сотрясает броневую дверь. Я вижу: одного из сотрудников правоохранительных органов роботы используют как таран — точь-в-точь Вицына в фильме «Кавказская пленница». Ещё, ещё! Всё правильно — плазменные разрядники «зелёных» тоже не работают — чем же им ломать дверь…

— Этого за борт! — я ещё ни разу не видел такого лица у моей Ирочки.

Мы хватаем извивающегося Ивана, обрубок без рук и ног, тащим к балконной двери. Да в нём не меньше ста килограммов!

Шея Ивана вдруг выдвигается из тела, как у черепахи из панциря. Широко разевается пасть с острыми стальными иглами вместо клыков.

— Бросай! — крик Ирочки. Намертво въевшаяся за время несения службы привычка мгновенно исполнять команды делает своё дело — я разжимаю руки, и это спасает мне жизнь. Острые отравленные клыки сверкают в каких-то двух сантиметрах от моей руки.

Пронзительный зелёный свет озаряет всё вокруг. Стены, пол, потолок и всё остальное становятся прозрачными, как бутылочное стекло. Я вижу, уже глазами вижу, не мысленно — роботы отбросили расплющенный труп омоновца (слишком мягкий для тарана) и со страшной скоростью бьют кулаками в бетонную стену, по четыре кулака в одну точку, поочерёдно. Как отбойный молоток. Всё верно — защита периметра ведь не работает, как и всё остальное, и хлипкий бетон новостройки — не толстый металл с памятью формы, как на двери.

Свист Ирочкиных шпаг-«пырялок». Голова Ивана отлетает, как мяч. Ирочка хватает её двумя руками, швыряет за балкон.

«Да бросайте вы эту бомбу за борт!!!» — кто это, Уэф или Чук?

Время будто растянулось. Мы вдвоём тащим неподъёмную тушу Ивана к балконной двери. В стене появляются трещины, сыплется штукатурка. Медленно вываливается кусок бетона, падает на пол, как чаинка в стакане. Мои жилы трещат от натуги, но Иван всё-таки переваливается через перила балкона. Неохотно начинает движение, свой последний полёт. Прощай, Иван, мы будем помнить тебя всю жизнь.

А в тридцати метрах от нас, чуть выше, из кипения воздуха возникает силуэт, очень напоминающий громадный транзистор. И кто, интересно, назвал эту штуку «летающей тарелкой?»

«Назад!!!» — и уже некогда определять, чья это мысль.

Мои кости гнутся от неимоверных усилий, как резина, но я успеваю уйти внутрь, в спасительное нутро квартиры. Выиграть ещё пару секунд.

А моя Ирочка уже там. Когда успела?

И, как в фильме «Вий», из стены лезут твари, отдалённо напоминающие людей. Рука одного сломана у запястья, торчит металлокерамическая кость, но товарищу всё равно.

— За спину!!! — я никогда не слышал у Ирочки такого голоса. Рвущий уши и душу крик.

Привычка мгновенно исполнять команды опять срабатывает железно. Мимо меня пролетает, вращаясь, острая квадратная пластина. Две другие Ирочка на лету отбивает своими «пырялками». Она стоит, оскаленная, с занесёнными для перекрёстного удара клинками. Сияющая леди Смерть.

И в этот момент всё разом изменилось. Как будто лопнула невидимая мыльная плёнка, громадным пузырём охватывавшая всех нас. Выключился гаситель, понимаю я. Откуда и как я всё понимаю?

Зелёный колдовской свет, полыхнув, погас. Белые куски мяса — как варёная курица — и обломки матово блестящих металлокерамических костей разлетаются во все стороны.

«Уходим, уходим!!!» — ловлю я паническую мысль кого-то из «зелёных». Коротко полыхает за окном неяркая фиолетовая вспышка, и мысль обрывается. Всё, ребята. Не будет вам каши, я же сразу понял. И только тут по ушам бьёт тяжкий грохот взрыва — последний привет от Ивана.

Слепящий огненный шнур бьёт в стену, с пронзительным шипением извивается — уцелевшие биороботы, опомнившись, открыли ответный огонь.

В зале вспыхивает радужной плёнкой оболочки яркий огненный шар. Плавающий вход телепорта, понимаю-улавливаю я.

— Туда! — Ирочкин звенящий голос. И одновременно я слышу мысль Уэфа (а может, Чука или Гека?) — «туда!» И моё тело исполняет двойную команду с двойной скоростью. Я рыбкой ныряю в огонь шара, но никакого огня не чувствую. В глазах вспыхивает ослепительный свет, и я ныряю будто в светящийся туннель. Невесомость, полная и окончательная.

И тут мой мозг, поняв, что всё позади, отключился. Всё, ребята. Антракт…

* * *

Вода холодная, бодрящая. Я пью её, захлёбываясь от жажды. Я так давно не пил…

Сознание возвращается рывком, будто я выныриваю из-под толщи воды, из непроглядной душной мути. Открываю глаза.

Ирочка сидит рядом, уже без доспехов, поит меня из стакана. Искры солнечного света играют в воде, вспыхивают на ободке круглого высокого стакана.

«Спасибо тебе, Рома»

«?..»

«Знаешь, больше всего я боялась, что ты кинешься на этих… монстров, чтобы защитить меня. И глупо погиб бы. Нет, не так. И тогда мы погибли бы оба»

Она вдруг начинает говорить вслух, как в трансе, полузакрыв глаза и медленно, медленно раскачиваясь. Певуче-щебечущая речь, но всё понятно.

«Они не смогли. Они не убили тебя, Рома. Теперь мы будем жить долго, очень долго. И счастливо. Мы будем вместе всегда и везде. По крайней мере ближайшую тысячу лет»

Я судорожно нащупываю её бедро, Ирочка морщится от боли, но терпит. А в глазах уже пляшут такие знакомые огоньки. Любимая моя…

— Этот Иван всю меня облапал. Вот, смотри, какие синяки, — она показывает мне ногу. — Между прочим, у тебя на глазах. Зовёшь в гости кого попало!

«Защита скафандра не работала, но материя выдержала. Если бы не она… Я не знаю, Рома. Я, конечно, биоморф, но уж очень у него был сильный комбинированный яд»

Я судорожно хватаю её, прижимаю к себе. Она покорно замирает, пока я целую её, ищу маленькие губки. Вода из стакана стекает на подушку, я чувствую.

Я наконец нахожу её губы. Вот интересно — мои со вчерашнего вечера ещё разлохмачены, а у неё — как у нецелованной сроду девчонки. Заживает всё, как на биоморфе.

«Рома, не сердись. Я сейчас не в состоянии. Идёт операция, и там ребята… Все там, и наши тоже. И папа вышел полевым игроком, и даже мама»

Я вслушиваюсь своим внутренним чувством. Да, на базе только Юайя и Кио, как операторы телепорта и транспортных коконов, да ещё дед Иваныч — какой-никакой резерв. Плюс мы с Ирочкой. Это Кио извлёк нас телепортацией из разрушенного людоедского вертепа, в который Иван и его товарищи превратили наш дом.

«Там уже прибрались немного» — Ирочка улыбается, — «всё сойдёт за происки этих… да, террористов»

Да уж. Куда всяким там Басаевым до этого Ивана…

Люк тает, как не было. В тесное отверстие медведем пролазит дед Иваныч.

— К-хм… Рома, Иришка, я тут ватрушек настряпал, с творогом, пирогов с капустой, с яйцами… Я так мыслю — через час примерно вся эта братия, значит, крылатая, будет тут, так что вам неизвестно, что останется.

— Взяли резидента?! — мы подскочили вместе.

— Не, пока только помощничка его. Который лично руководил операцией, значит. В Москве был, сволочуга, в катакомбах московских прятался, у вас там нарыто чёрт знает что. Да не это главное — захвачены все три телепорта ихних, в Турции, в Иране и в Афгане. В Поясе зла, значит. Помощничек знал, где, и сдал мигом. И кучу «тарелок» им побили, на счастье — дед смеётся, гудит довольно.

«А корабль?»

Смех гаснет.

«А корабль не вышел, Рома. Не поднялся в воздух, значит, остался в толще моря-океана. Ошиблись малость ребята, Чук с Геком»

Так. Значит, война продолжается, и враг не добит…

— Война войной, а обед по расписанию. Идите обедать, ребята. А я отнесу Юле с Кио, на рабочем месте поедят, нельзя им отрываться.

Ирочка вздыхает, поднимается. Накидывает на себя какой-то шёлковый халатик. Я смотрю на неё с недоумением — что такое?

— Я набралась от людей дурных привычек, — моя жена смеётся, — представляешь, я стала стесняться ходить голой!..

* * *

В довольно обширной трапезной на сей раз тесно, и она чем-то напоминает голубятню — в глазах рябит от мельтешения ангелочков, и они всё прибывают. Нет той сосредоточенной собранности, как утром, царит возбуждённое оживление, то тут, то там вспыхивает смех, голоса поют, щебечут по-ангельски. Ликвидаторы не обязаны знать земные языки, и речь врагов знать тоже необязательно — есть же телепатия!

А вот и Уэф. Размялся, координатор, отвёл душу. Подрался малость, стало быть. И мама Маша рядом. Не согласилась оставить без присмотра своего муженька, увязалась вместе с ним. Выходит, это у Ирочки семейное. Декабристки.

«Балбес ты, Рома, хотя и герой» — Уэф необидно смеётся. — «Не могу же я передать руководство нашей командой кому-то. Тем более в таком деле. А Мауна… Жизнь вместе, Рома, и смерть вместе, если что. Так что где-то ты прав. Но, как обычно, очень сильно упрощаешь»

Я чувствую на себе массу любопытных взглядов, и ещё больше — на Ирочке. Большинство ликвидаторов видело Землю только в фильмах, а наша с Ирочкой история… Надо же, настоящий биоморф, живая легенда будущего о всесильной любви! Я вдруг понимаю, почему Ирочка сегодня одела халатик. Трудно выдерживать на себе такое количество любопытных взглядов. Нет, конечно, никакого грязного скотства, но всё-таки… Ощущать себя живым экспонатом, пусть и достойным восхищения, навроде Венеры Милосской — это надо привыкнуть.

Но что-то гнетёт меня, и я вдруг понимаю. Вот они.

Чук и Гек сидят хмурые. Улавливают мою мысль. Смотрят в мою сторону. Понятно…

— Внимание всем! — это Уэф. Тоже почувствовал, значит — Хочу изложить своё видение ситуации.

Акция «зелёных», начатая с таким размахом, прямо скажем, полностью провалилась. Ни одна из основных целей ими не достигнута. Не удалось им захватить нашего особого агента, роль которого сегодня блестяще сыграл Роман. Не удалось им и уничтожить его. И разумеется, не удалось рассекретить и захватить эту базу, тем более выйти на другие.

В результате наших активных действий захвачен вражеский агент влияния, биоморф, помощник резидента. Он сдал нам сразу три важнейших объекта. Далее, в результате успешных и быстрых действий сразу тремя группами нами захвачены целых три вражеских телепорта. Если учесть громоздкость их оборудования, восстановление этих объектов в других местах займёт многие годы, если вообще произойдёт — вполне может оказаться, что затраты на это дело их владыки сочтут чрезмерными. Кроме того, враги лишились значительной части своих «тарелок» всех типов, а это тоже очень важно. Ведь «тарелки» на Земле они не делают, телепортировать не умеют, и завоз их за многие десятки парсек — сложная проблема.

Я считаю проведённую операцию вполне успешной. Более чем успешной, если учесть отсутствие живых потерь. Но сотрудники службы безопасности имеют особое мнение. Сейчас мы его узнаем. Говорите.

Чук и Гек мгновенно переглядываются — кто скажет? Ага, это Гек.

«Бьющий крылом» не складывает руки в замок, шевеля пальцами, и чёток у него нет. Он пододвигает к себе вазу с вареньем, начинает мешать ложкой.

— Начнём с того, что координатор здорово расхвалил наши успехи. А ведь и «зелёные» поначалу могли хвастаться — лихо мы начали! Между тем наша контроперация идёт совсем не так радужно. Почему? Поясню.

Корабль «зелёных» не вышел на бой, и где он сейчас, неизвестно. Это первая неудача. На корабле имеется свой телепорт, который мы полагаем рабочим. В крайнем случае, законсервированным, и расконсервация его — дело одного-двух дней, а не многих лет. Вторая неудача — захвачен помощник, но сам резидент цел, как и почти вся сеть. Помощнику, «зелёному» низшей касты (ему просто приказали стать биоморфом, превратиться в человека), известно многое, но гораздо больше неизвестно. Например, где находятся законсервированные телепорты на территории этой страны. Конечно, их расконсервация заставит «зелёных» повозиться, ведь при первичном включении их громадины выдадут себя землетрясением, довольно сильным, если с ходу запустить груз. Но при правильном пуске на холостом ходу землетрясение будет небольшим, так что… В общем, потери «зелёных» хотя и велики, но вполне восполнимы, и они их непременно восполнят, если не взять резидента. К тому же вы не забывайте — при принятии решений их владыками решающее значение имеет не объективная необходимость или целесообразность, а субъективный фактор — кто именно проталкивает то или иное решение. Решение может быть глупым и прямо вредным, но это мало кого у них волнует. Здешний резидент, по нашим данным, обладает немалым личным влиянием, и он вполне добьётся увеличения расходов на ведение здешних дел. И работать Роману с Иоллой больше не дадут, придётся им перебираться из Москвы куда-нибудь в глубинку, а то и вообще отсиживаться здесь, на базе.

Гек в задумчивости медленно вращает ложку в вазе с вареньем. И не ест — во дела! И в самом деле здорово озабочен и даже расстроен.

— В общем, так. Мы с коллегой считаем успех всей нашей контроперации относительным. Сегодня и завтра «зелёные» спрячут концы, а резидент уйдёт с Земли, уйдёт через рабочий телепорт корабля, а если нет — через один из стационарных, нам неизвестных. И мы будем ждать ответного удара. Хотя и не сразу.

* * *

«…Роман, это мама Маша. Зайди, пожалуйста, в медпункт. Лучше сейчас»

«Уже иду» — и я действительно уже иду, пока отвечаю. Усмехаюсь про себя — как въелась привычка.

Узорчатый люк зелёного металла тает мгновенно, подчиняясь моему мыслеприказу. В комнате со знакомой кушеткой, она же кресло, она же… да что угодно, находятся мама Маша и моя Ирочка. Ирочка стоит нагишом, закинув руки за голову, вертится, изгибается, даже поднимает ногу, подчиняясь уверенным пальцам матери. Ясно, медосмотр.

— Раздевайся, не стой. Совсем, Рома.

Нет, как хотите, до сих пор не могу до конца привыкнуть к их спокойному, уверенному бесстыдству. Главное, всё вроде бы верно. Ирочка видела меня тысячу раз, и ещё не в таких позах. Мама Маша — доктор, ей по штату положено… Но зачем же при Ирочке!

Они фыркают одновременно, насмешливо… Ангельская семейка…

Ирочка разворачивается ко мне, и я вдруг замечаю, как только что — синяки на левой ноге, вся голень и пол-бедра. Следы Ивановой руки… Маленькая моя!

В глазах вновь стоит — извивающаяся отрубленная рука, перебирающая пальцами с торчащими иглами ядовитых когтей, пытающаяся найти слабину в ткани защитного скафандра, быстро ползущая по Ирочкиной ноге вверх, вверх…

— У тебя крепкая психика, Рома, я даже удивляюсь, до чего крепкая — мама Маша берёт мою руку, начинает внимательно и быстро ощупывать, разглядывать. — Из сотни людей Земли девяносто девять, не меньше, уже нуждались бы в опытном психиатре. Другую руку… Да, и тебе везёт, ты даже не представляешь, как. Ни царапины! Руки за голову…

— Я знаю, мама Маша. Мне дико везёт, мне невероятно везёт. Я нашёл мою ненаглядную. А всё остальное — несущественные детали.

— Ну-ну… Слушай, Иолла, тебе нужен этот рудиментарный волосяной покров на самых таких местах? Может, уберём? И на лице тоже, чем брить каждый день…

— Не надо, мама, пусть будет так, как есть. Знаешь, как шкодно! И я даже загадку сочинила, на здешний манер: «Усатый, бородатый, с двух концов лохматый». Вот.

Я таращу глаза. Ну это уже вообще… Нет, это слишком!

А они уже валятся от хохота, глядя на меня. Ангельская семейка!..

Всё напряжение этого бешеного дня вдруг разом прорвалось, и я валюсь на них сверху, сам помирая от хохота.

* * *

— Иваныч, могу я попросить тебя… — я умолкаю на середине фразы. Привык уже, что телепаты — народ догадливый.

— Баньку-то? Можно, отчего нет. Ты же сегодня герой, как-никак. Да и я попарюсь.

Мы идём к баньке, взяв по два ведра. Водопровода в бане нет, надо натаскать воды, затопить печку…

Сегодня печь растапливаю я. Дед Иваныч сделал герою неслыханную поблажку, он понимает… Огонь всегда успокаивает. Я сижу, глядя на танцующие языки пламени, и мне кажется, что танец пламени исполнен тайного смысла. Так и тянет закрыть глаза…

«Роман, Пётр Иваныч. Здесь Уэф. Смотрите!»

Прямо посреди тёмного предбанника, в нескольких сантиметрах от потемневшей бревенчатой стены возникает большое прямоугольно-плоское изображение, видно, как по нему бегут строки. Понятно. Трансляция здешнего нашего телевидения.

«Сегодня в Турции произошло сильное землетрясение» — хорошо поставленным голосом вещает дикторша — «имеются значительные разрушения и человеческие жертвы. Ещё более сильное землетрясение произошло на территории Ирана, где разрушены тысячи домов. Только что пришло сообщение, что и на территории республики Афганистан произошло землетрясение силой до семи баллов. Размер ущерба, нанесённого стихией, пока не выяснен. Ряд учёных-сейсмологов уже выдвинул предположение, что землетрясения в Иране и Афганистане напрямую связаны с землетрясением в Турции»

«Вот так вот. Надо было сразу поставить защиту от принудительного пробоя канала с той стороны… Могло быть и хуже»

Мы с Иванычем молчим. Что тут скажешь?

««Зелёные» рубят концы. Особисты правы — завтра к вечеру блестящие результаты наших сегодняшних побед будут в основном сведены на нет. Ладно… Отдыхайте пока»

Экран, висящий в воздухе, гаснет. Мы с дедом молчим, медленно переваривая. Я неотрывно и тупо гляжу на огонь. Язычки пламени извиваются, переплетаются, словно танцуют некий танец, исполненный скрытого смысла. Так и хочется закрыть глаза…

* * *

Пепельный свет, сочащийся с потолка, непонятно как создаёт чувство безопасности и уюта, навевая сон. И главное — не мешает думать.

Сегодня я взял у деда Иваныча простыню, но без толку — она смятым комком валяется в ногах. Тепло здесь очень…

Ирочка уже заснула, как обычно, тесно прижавшись ко мне. Она дышит легко и ровно. Она всегда дышит легко и ровно.

Нет, не всегда. В моих глазах стоит видение — Ирочка, оскаленная, как рысь, защищающая своих рысят, с занесёнными для перекрёстного удара клинками, отвинченными от своих боевых протезов-псевдокрыльев… И звенящий жуткий крик: «За спину!!!»

Я глажу её, и она прижимается ещё теснее, чмокая во сне. Чудо моё, невероятное чудо… Я сделаю всё, что смогу. А что я ещё смогу сделать?

Как там меня назвали? Великий Спящий? Ясно — и дальновидящий? Это я-то? Ха-ха…

Но перед глазами опять всплывают видения прошлой ночи. А вдруг?.. Нет, ребята, это вам не ха-ха. Совсем не ха-ха.

«А если ты прав, и он действительно Великий Спящий, то у резидента «зелёных» осталось совсем мало времени, чтобы застрелиться»

Я обещал сделать всё, что смогу. Обещал Ирочке, обещал Уэфу и маме Маше. Обещал людям, спящим в своих домах на своей планете. Обещал мириадам звёзд…

А смогу ли? Ладно, хватит думать. Глаза слипаются. Спать…Спать…

* * *

Красные, зелёные, коричневые пятна сплетаются, танцуя свой исполненный скрытого смысла танец. Я сплю. Я вижу.

«…Так и не нашли. Не высунулся ни разу. Зря вызывали боевой звездолёт»

«Может, всё-таки выманить чем?»

«Да чем теперь?! Нет, он теперь на дне»

«А резидент?»

«А резидент прибудет к нему сам. На «тарелочке». Мы же не всю им посуду перебили, далеко не всю. И отследить «тарелки» очень трудно. Так что нырнёт он, перейдёт на борт этого тазика — и поминай как звали…»

Я расширяюсь, подобно ударной волне от взрыва, широким стремительным кольцом. Как это? Да откуда мне знать! Я же сплю.

Я поднимаюсь над землёй. Всё выше и выше. Огромная вогнутая чаша, в центре которой я, невидимый и неощутимый. Без всякой маскировки невидимый и неощутимый, потому что меня там нет. Только я всё вокруг вижу. Но где?

Я поднимаюсь над Землёй. Круглится подо мной выпуклый бок планеты, громадным шаром плывущей в просторах космоса. Я всматриваюсь до рези в закрытых глазах. Где?

Вот. Вот оно… Излучина громадной реки, изогнувшаяся так круто, что почти свернулась в кольцо. А в центре этого разорванного кольца возвышаются горы, как развалины титанического замка, окружённого рвом с водой, такие древние, что уже почти скрылись в недрах земли, заросли лесом… И россыпь жалких поселений пигмеев, ещё сохранившихся вокруг развалин замка. Одно побольше, на самой излучине, а два других — по обе стороны моста, ведущего в замок, возле разрыва водного кольца…

Мои невидящие глаза видят — в развалинах замка сохранилась какая-то жизнь. Нет, нет не так… в подвалах замка ещё копошатся тени мёртвых… Да. Теперь явно видно — мертвецы что-то затевают, нимало не смущаясь живых.

Я всматриваюсь до рези в затылке. В призрачных катакомбах у какой-то непонятной циклопической установки копошатся маленькие зелёные человечки. Да и не такие уж маленькие, чуть поменьше ангелов ростом. Тёмные глаза без белков на зелёном лице, узкий безгубый рот. Гибкие длинные пальцы колдуют над пультами… Только крыльев нет, и не было никогда. Да, ещё что-то… А, и души нет, хотя когда-то, возможно, она и была.

Я вижу. Я уже почти понял, в чём смысл их уверенных движений. Они делают свою работу, они полагают её нужной и важной, а всё остальное — лабуда. Главное — делать свою работу, делать хорошо, разве нет?

Всё. Я понял. Мои волосы встают дыбом, и это странно — ведь я сплю. Люди, мирно спящие в своих домах, в городах вокруг древних развалин титанического замка, ещё не знают, что в подвале этого замка живые мертвецы будят саму Смерть…

Я выныриваю из водоворота сна, разрывая его путы.

«Папа Уэф! Уэф!! Уэф!!! Да проснись, наконец, ты, Смотрящий из поднебесья!!!»

«Роман, что такое?»

«Папа Уэф, в самом сердце Жигулёвских гор… Там телепорт, и они его запускают!»

Потолок ярко вспыхивает голубовато-белым светом. Пронзительно визжит сирена.

Топот множества ног совсем не слышен. Ещё бы — лёгкие босые ноги по мягкому пушистому ковру. Но когда мы с Ирочкой выскакиваем в прихожую, место общего тревожного сбора, все уже стоят одетые в доспехи, и даже прозрачные пузыри шлемов поблёскивают на головах. Только сейчас замечаю: на ногах и руках у них перчатки, и вдоль верхней кромки крыльев поблёскивает сталью узкая полоска — очевидно, на случай близкой встречи с каким-нибудь «Иваном», имеющим крепкие металлокерамические кости…

«Внимание всем» — Уэф даже не помышляет перейти на звук, сирена всё ещё визжит — «В Жигулёвских горах «зелёные» готовят к работе законсервированный телепорт. Если они сразу отправят груз… то есть резидента… Там города, и в одной только Самаре два миллиона!»

«Где именно?» — это Чук. Уэф молча показывает на меня. Я в растерянности — я же никогда не был в Жигулёвских горах… Да читай же ты, ну!

Словно тяжёлая громадная капля ртути прокатывается по моим мозгам. Давай, начальник, давай!

«Ясно. Вы за мной. Ты — это Геку — ведёшь вторую группу, коконом, и весь остальной груз. Подробности на месте. Кио, Юайя — меня с группой телепортировать куда покажу, время дорого. Уэф?»

«Я на контроле. Если будем нужны, скажешь. Действуйте, ребята»

* * *

— …Ну что, Рома. Вот это и произошло. Я рада. Ты не представляешь, как я рада…

Ирочка смотрит на меня снизу вверх, робко, как маленькая девочка на большого дядю, сильного и непонятного. Конечно, дядя добрый, но…

— Я не понял. Нет, подожди… Ты что, боишься меня?!

— Да нет, Рома, я…

— Да да, родная моя. И вот что я тебе скажу, раз ты не хочешь видеть сама — сильнее ты меня обидеть не могла. Правда.

Я опускаюсь перед ней на колени. Прижимаюсь лицом, крепко обняв. Она стоит смирно. Да что же это такое?!

— Послушай меня. Всмотрись в мои мысли. В мою душу. Если ты сейчас… Я же люблю тебя. Я всегда любил тебя, и всегда буду любить. Ну как ты не видишь!

В её глазах уже пляшут знакомые огоньки, и её ладошки обнимают меня за щёки. Я с огромным облегчением перевожу дух.

— Прости меня, Рома. Это просто…ну…помрачение рассудка, не иначе. Не каждый день видишь перед собой Великого Спящего.

— Ну и шуточки у тебя, родная. Так и Ивана напугать можно!

Она ещё секунду-другую пытается сдержаться, но смех уже рвётся наружу, мелко сотрясая её тело. Всё! Словно рухнула плотина, и мы хохочем, как сумасшедшие…

* * *

Мерцают, вспыхивают разноцветные значки на панелях аппаратов и прямо в воздухе. Мерцают объёмные экраны. Лица Уэфа и всех остальных членов команды сосредоточены, в глазах играют отблески, и мне кажется, что это отблески пожара, охватившего ту древнюю неприступную башню, где засели враги. Враги, которых надо не просто победить — уничтожить до голой земли, чтобы не осталось потомства, праха и имени.

Идёт бой.

Я не успеваю улавливать всё, только отдельные мыслеобразы, перемешанные с мысленными и звуковыми командами, сообщениями и ответами, плюс изображения с экранов. Вот такой винегрет.

Случись я тут ещё позавчера — папа Уэф выпер бы меня мгновенно, туристам на посту контроля делать нечего. Но сегодня он терпит моё присутствие, и я понимаю — он надеется, что я и наяву кой-чего стою. Запас карман не тянет, пусть постоит хлопчик в резерве.

В искусственных тоннелях и природных пещерах, коих немало под известняковыми толщами Жигулей, ещё продолжают оказывать тупое, бессмысленное сопротивление боевые роботы и автоматические системы охраны. Ещё прыгают мячики шаровых молний, с шипением извиваются шнуры плазменных разрядов, ослепительными огненными струнами хлещут лазеры, обвально грохают взрывы. Но это уже агония. Рой невидимых «болтов» уже достиг толстой вольфрамовой плиты, перекрывающей вход в главный зал. От плиты отлетают конические осколки, и в образовавшиеся отверстия уже юрко проскальзывают вездесущие «болты». Вольфрамовая плита отходит в сторону. Вот и они. Хозяева.

Резидент стоит спокойно, и по выражению лица невозможно определить, что и как он чувствует. Но в мыслях его даже на таком расстоянии чувствуется страх.

— Я поздравляю вас, коллега. Вы меня переиграли. — кому это он? Ясно, Чуку. Смотри-ка, и по-русски говорит…

— Мы не играли. Мы работали — это Гек.

— Да, конечно. Хорошая работа.

В руках у Чука я вижу острую узкую полосу стали — шпага? Точно, она…

— Что вы хотите делать? — это уже не просто страх — животный ужас. Но держится…

— Скачать информацию с вашей головы, чего непонятно? Время дорого…

— Подождите… Это же неразумно…

— Почему? Вся информация, которой вы обладаете, находится у вас в голове.

— Подождите… Это же не ваш метод, я знаю. И это совершенно излишне. Я передам вам всю требуемую информацию. Кроме того, я могу быть полезен вам и далее, вы не находите?

Особисты переглядываются. Делают вид, что размышляют.

— Вполне возможно. Ладно… Вызывайте корабль.

— Что?

— Вызывайте корабль. Сюда. Вы можете. Командир корабля не имеет права ослушаться вашего приказа, вы Имперский Маг. Вы собираетесь уйти на нём.

— Хорошо. Но вы даёте мне гарантии?

— Даю. Если вы поторопитесь. Этот ваш шаг — залог нашего дальнейшего сотрудничества, вы же понимаете.

Теперь думает резидент. Только думать ему мешает блеск шпаги, которой поигрывает Чук. И ликвидаторы в боевых скафандрах, уверенно обследующие ещё недавно его владения. И мерзкие пятна слизи — следы недавних его подчинённых.

— Ваши аргументы столь убедительны… Как я уйду отсюда?

— Как хотите, на ваше усмотрение. Условия вашей вербовки обсудим чуть позже. Вызывайте!

— Хорошо.

Резидент «зелёных» извлекает из какого-то кармана своего одеяния — вроде кобинезона — маленькое устройство, точь-в-точь наш земной сотовый телефон. Тычет в него длинными, гибкими пальцами, на концах которых я замечаю что-то вроде присосок. Раздаётся нечеловеческая, скрипяще-клацающая речь, но смысла я не улавливаю. Вот если бы он был поближе… А может, я просто сильно устал сегодня.

Резидент выслушивает ответ.

— Корабль выходит. Будет здесь через двадцать минут. Он в полярном океане, подо льдом.

— Надо же — Уэф отрывается от экрана, оглядывается — А мы его ждали со стороны Атлантики! А ну, связь со звездолётом!

Чук прячет шпагу в ножны, притороченные между крыльев за спиной.

«Уэф, я прошу… Он мой, ладно?» — это Гек — «Ну ты же не занимался этим никогда, координатор, это же мой профиль. Ну дай!»

Словно холодным сквозняком вдруг повеяло. Я не сразу осознаю, что такое — Уэф пригнулся к экрану.

— Повтори! Вслух повтори, что ты сейчас подумал! — это Чук.

Лицо резидента «зелёных» по-прежнему бесстрастно. У него же нет мимических мышц. Но я ощущаю, как он усмехается.

— Да, конечно. Вы же читаете мысли… Ну что же, мой крылатый коллега. Я удивляюсь, как вы не прочли этого раньше. Неужели вы думаете, что я не подстраховался? На борту корабля находится три десятка человеческих детёнышей. Вы же гуманные существа, не так ли? Так вот… Сейчас я взойду на борт корабля, и вы уж мне не мешайте. Договорились? Иначе на вашей… как её… ну… Вот память, забыл… Да, на вашей совести будет гибель этих несчастных.

— Звездолёт на связь! — это Уэф. Никогда ещё я не слышал у него такого голоса — шипящего, как сотня разъярённых кошек. И только спустя пару секунд я осознаю, что это фраза на их языке. Сбило с толку отсутствие певучего щебетания.

«Уэф, ну я прошу… Ну дай!» — улавливаю я отчаянную мысль Гека — «Нельзя тебе!»

«Уэф, он прав» — это Чук — «Тебе здесь работать. Ты же не сможешь потом здесь работать, неужели не ясно!!!»

В окне виртуального экрана, висящего в воздухе, возникает изображение ангела женского рода. Роскошные космы металлически-серебряные, с радужным отливом (как у нашей Аины — мелькает мимолётная мысль).

— Командир звездолёта — певучая фраза, и мой мозг переводит: «Взлетающая в зенит» — слушаю тебя, координатор.

Лицо Уэфа белое, блестящее от пота. И только вконец измученные, тёмно-фиолетовые глаза живут на этом лице.

— Вашими действиями будет руководить сотрудник службы внешней безопасности. Слушай его команду. Вопросы?

— Один вопрос. Что тебя тревожит?.. Нет. Нет. Так нельзя, нельзя!!

— Можно. Слушай его команду. Выполнять! Всё у меня.

Экран гаснет, исчезает, как не было. Уэф пару секунд смотрит в пространство, спохватывается, оглядывает комнату. Все работают, молча и старательно, на него никто не обращает внимания. Очень сильно никто не обращает внимания.

Уэф шумно вздыхает. Экран вновь возникает перед ним, словно протаивает в пустоте окно. Идёт разговор особистов со звездолётом.

«Здесь Бьющий Крылом. Объект засекли?»

«Да»

«Время подхода до берега и до цели, быстрее. И если можно, изображение. Да не надо сюда экран, мыслеобраза хватит!»

Я будто наяву вижу, как толща льда где-то в районе полюса, ближе к Гренландии, вспучивается гигантским горбом, расступается, высвобождая циклопическое дискообразное тело, испещрённое мелкими деталями. Потоки воды, перемешанные со льдом, ещё стекают с исполинской туши, а воздух уже кипит. Ещё миг — и корабль исчезает, как не было. Включён режим невидимости. И только гигантская круглая полынья медленно затягивается ледяным крошевом.

«Взлетающая в зенит, слушай… Его надо уничтожить, как только он поднимется над атмосферой. Там кварк-генератор, и ещё, похоже, работающий телепорт»

«А если не поднимется? Пойдёт на малой высоте? Ты представляешь, что будет, когда произойдёт обрыв струны?»

«Это хуже. Но он поднимется, он спешит. И даже если нет… Он не должен уйти, поняла? Ни при каких условиях. Вопросы?»

«Их два. Это правда, что там тридцать…»

«Правда»

«Тогда второй вопрос. Как мы с тобой будем жить дальше?»

«Это будет потом. А сейчас — исполняй! Он не должен уйти, никак не должен! Время готовности?»

«Две минуты»

«Время пошло»

Я будто наяву вижу, как невидимый звездолёт сходит со своей высокой орбиты, с громадным ускорением приближается к планете. А навстречу ему неспешно поднимается также невидимый для нас, но отлично видимый для экипажа звездолёта гигантский диск корабля «зелёных». Свободно могущий покончить со всеми боевыми кораблями всех земных флотов, а заодно и со всей авиацией, не получив при этом ни малейших повреждений.

«Готова к удару» — это Взлетающая… — «Ты был прав, он спешит. Вышел на орбиту, правда, очень низкую. Сто двадцать…»

Нет, боя не будет, вдруг понимаю я. Как там — «молодец против овец?» Так какой-нибудь броненосец времён Цусимы, громадный и страшный с виду, смог бы легко разгромить в одиночку всю испанскую Великую Армаду, но против современного подводного атомного ракетоносца он совершенно беспомощен — ни уйти, ни отбиться…

«Бей! Взлетающая, бей!»

Где-то высоко в бездонном голубом небе неярко полыхнула сиреневая вспышка, и даже сквозь неистовое сверкание летнего полярного дня видно, как в небесах играют сполохи полярного сияния. Очередной природный феномен, признак глобального потепления…

«Всё. Сняли чисто, весь импульс ушёл в открытый космос. Я исполнила твой приказ, Бьющий крылом. Могу я отключиться?»

«Нет. Тебе плохо, я знаю. Но придётся потерпеть до конца. Уже недолго»

«Ясно. Я на связи»

Тридцать… Тридцать ребятишек… Мне тоже нехорошо.

* * *

— Нет… Как же так? Вы же гуманные, вы не могли так!..

— Мы смогли.

— Но как же… Как я теперь уйду?

— Совершенно не представляю. Скорее всего никак.

— Подождите… Но наш договор остаётся в силе?

— Какой договор?

— Но вы же давали мне гарантию!

— Гарантийные условия нарушены.

— Нет… Подождите… Но я ещё могу принести вам немалую пользу!

— Очень смелое заявление. Ещё ни разу за всю историю ни один «зелёный» не принёс пользы — только вред.

— Не торопитесь. Я обладаю немалым влиянием, весьма немалым. Я вхож к самому Великому и Мудрому Повелителю Вселенной!

— И как вы намерены войти к нему?

— Понимаю… Понимаю ваши сомнения, коллега. Ну что же… Один момент.

Зелёный человечек закрывает глаза — чёрные провалы без белков. Скрежещет, царапает сталь по стеклу: он произносит ключевую фразу. Ключ от гипнотической психоблокады, заперевшей в его мозгу некие особо секретные сведения, недоступные обычному телепатическому прочтению. Предусмотрительные, гады…

— Есть ещё один телепорт, причём не законсервированный — рабочий. Вот тут, на острове… да, Суматра. Видите, я с вами предельно откровенен.

— Слушаю вас.

— Зачем, вы же можете читать мысли? Впрочем, как вам угодно… Вы отпускаете меня, доставляете к телепорту… ну хотя бы вашим этим, как его, транспортным коконом. Я возвращаюсь домой. Как я оправдаюсь перед Великим и Мудрым — моё дело. Главное, я у вас на крючке. Мне кажется, это очень выгодное предложение, разве нет?

— Разумеется. Только вот какое дело…

Чук снова достаёт шпагу, и маленький зелёный человечек, мнящий себя едва ли не богом этой дикой планеты, с животным ужасом следит за ним. Пятится. Некуда пятиться — кругом ненавистные крылатые твари, страшные и непонятные нормальному здравому рассудку. Ужас и проклятие всех маленьких зелёных человечков…

— Да, это так. И даже если бы не эти заложники… Мы обманули вас — снова говорит Чук. — Нас этому специально учили — врать. Это неприятно, но по сравнению с прослушиванием ваших мыслей — просто наслаждение.

Они смотрят на корчащегося от страха Имперского Мага.

— Ваше дальнейшее существование абсолютно недопустимо.

* * *

Над буйной зеленью джунглей поднимается сизый дым, но на настоящий пожар в джунглях это не похоже — недавно прошёл тропический ливень, и джунгли буквально пропитаны водой, как губка. Пламени уже нет, и кругом шипят головни. Огонь сдался, не в силах бороться с живыми, пропитанными соком деревьями.

Не видно дыма и из зева пещеры, укрытого в густой зелени. Но глубоко под землёй огонь всё ещё силён.

Огненными мячиками летают, с треском взрываются шаровые молнии. С пронзительным шипением, от которого сводит скулы, извиваются шнуры плазменных разрядов. Ослепительно вспыхивают, мечутся по стенам лучи боевых лазеров. Ухают взрывы. Охранные системы и роботы продолжают неравный бой, и они не собираются сдаваться, как пчёлы в улье, как муравьи в муравейнике. Они честно исполняют свой долг. Ведь исполнять свой долг должен каждый солдат, разве нет? Предательство — привилегия владык.

На экранах контроля видны последние эпизоды боя. Мощная вольфрамовая плита, продырявленная коническими отверстиями, медленно откатывается в сторону, исчезая в толще гранита. Вход в святая святых, центральный зал телепорта, открыт. На полу валяются беспорядочно разбросанные куски белого мяса, похожего на варёную курятину, обломки металлокерамических костей, а кое-где и тошнотворные пятна слизи — останки хозяев, маленьких зелёных человечков, возомнивших себя Повелителями Вселенной. На этот раз с ними никто не вступал в переговоры. Смысл? Всё, что можно было сдать, сдал сам резидент.

Большинство пультов вдоль стен не пострадало, и на многих экранах мелькают странные символы и диаграммы — телепорт в рабочем режиме, готов в любой момент принять или отправить груз. А вот и стартовая камера. Циклопические челюсти установки, теряющейся во мраке из-за своих размеров, разжаты, и в круглом углублении их, более метра в диаметре, виднеются всё те же тошнотворные слизистые куски. Кто-то из местных начальничков, в отличие от роботов имеющих определённый интеллект и развитое чувство самосохранения, пытался удрать домой, но не успел.

«Надо сейчас же начать ставить защиту. Немедленно, иначе они устроят здесь то же, что и в тех трёх…» — это Гек.

«Сейчас займусь» — Чук уже рассматривает экраны, быстро пробегает пальцами по пульту. Экран перед ним откликается вереницей непонятных значков. Вдруг раздаётся громкий скрежещущий звук, и рябь значков резко ускоряет своё движение.

«Быстро все наверх!» — пальцы Чука бегают по клавиатуре — «Они готовят оттуда ликвидацию телепорта, сейчас будет взрыв!»

«Сколько у нас времени?» — это старший из ликвидаторов.

«Нисколько! Да быстрее же, уводи всех наверх!!»

— Ребята — Уэф наклонился вперёд, оскалив зубы. — У вас есть бомба. Да, да. Её надо отправить туда. Финиш-камера там наверняка рядом со стартовой, так?

«Точно!» — Чук и Гек переглядываются — «Успеем?»

Все ликвидаторы уже покинули зал, быстро, но без суеты выбираются по тоннелям наружу. Дисциплина у них в порядке.

Пальцы Чука бегают по клавишам чужого пульта стремительно и уверенно.

«Бомбу!»

Гек уже тащит тяжёлый тёмный цилиндр. В дальнем конце зала вдруг начинается движение — циклопические челюсти установки, отдалённо похожей на гидравлический пресс, медленно сходятся. Финиш-камера, управляемая оттуда, с того конца…

— Всё, времени у них нет — это Иого, он тоже работает здесь, на посту контроля.

Гек молча, сосредоточенно пристраивает цилиндр в яме, наполненной тошнотворными кусками кого-то из бывших хозяев.

— Здесь Уэф. Выходите оттуда!

Гек молча смотрит из глубины экрана прямо на нас.

«Что будет, когда они пробьют канал с той стороны? Будет очень сильное землетрясение. А потом ещё наверняка цунами. Сколько людей погибнет, координатор?»

«Ты можешь что-то изменить?! Быстро наверх!!»

«Резвящийся… Отправляй груз. Мы остаёмся, Уэф»

Уэф смотрит на них сквозь окно экрана, и кажется, что они вот здесь, в посту контроля. И я отлично ощущаю их мысли.

— Ребята, не надо… Не надо призывать свою смерть так рано.

«Не так. Не так! На мне уже те тридцать… Если будет землетрясение и цунами, на мне будут десятки тысяч, если не сотни тысяч…»

«Он прав, координатор» — пальцы Чука летают по клавиатуре вражеской установки, непривычной для ангелов, но Чук специалист — «Мы не сможем жить дальше, если сейчас просто уйдём. Мы должны попытаться. Настроил бомбу? Вылазь оттуда!»

Гек выбирается из установки. Массивная верхняя челюсть медленно опускается.

— Уэф… Они же погибнут… Сделай что-то…

Уэф смотрит невидяще.

— Они уже погибли. Время упущено. Не уйти.

Челюсти стартовой камеры уже сомкнулись. «Резвящийся» пригнулся к экрану, и пальцы летают по клавиатуре вражеской установки. Да, он специально учился работать с вражеской техникой. Он специалист по телепортации, классный специалист, но сейчас против него на том конце, где-то в десятках парсек отсюда, работает целая команда маленьких зелёных человечков. Холодных и безжалостных. Хорошо знающих свою работу.

Экран вспыхивает и гаснет. Зияющий провал, наполненный чернильным мраком.

Я ощущаю мысли всей команды — Уэфа, Иого, Аины… При всех достоинствах у телепатии есть недостаток. Я чувствую общую боль, и она складывается с моей щемящей тоской.

* * *

Солнце ещё не село, но высокая стена леса, ограждающая скит, уже кажется почти чёрной. И стёкла цветных витражей в старинных переплётах окон тоже кажутся тёмно-бутылочным стеклом. И даже голубовато-белое сияние потолка кажется блёклым, серым.

За столом тихо. Дед Иваныч расстарался, накрывая стол на всю команду. Мёд прямо в сотах, брусника на меду, огурцы и яблоки — когда ещё ребята попадут на Землю! И варенье… Только это всё стоит нетронутое. Перед телепортацией есть вообще нежелательно. И, если откровенно, просто кусок не лезет в горло.

— Ну, в путь — Уэф встаёт первым, за ним разом задвигались ликвидаторы. Молча, без суеты, но быстро рассасываются. До меня долетают их мысли и чувства, но я не вслушиваюсь. Простите, ребята. Хватает своего.

Они исчезают в люке, ведущем вниз, один за другим шагая в пустоту. Мы шагаем следом. Сегодня эскорт провожающих намного представительней, чем при встрече, наверху остался лишь Иого — он сегодня дежурный. Старинная традиция проводов, сохранившаяся с древних времён, когда телепортация ещё была чрезвычайно опасной, когда не все шагнувшие в камеру появлялись на том конце. Так и мы, люди, провожаем своих друзей, родных и близких с вокзалов, в память о тех временах, когда неуклюжие каравеллы отчаливали от пирсов, уходя в просторы океана, и никто не знал — вернутся ли они назад…

Пружинящий пол не изменил цвет — он по-прежнему синий, но кажется, что в подземном зале телепортации намного темнее, чем ещё позавчера. И никто не решается нарушить тяжёлую тишину голосом. Юайя и Кио колдуют у висящих в воздухе пультах-голограммах, круглящаяся крышка-полусфера телепорта плавно взмывает в воздух. Кто первый?

«У «Резвящегося» хотя бы двое детей» — старший из ликвидаторов тоже говорит мысленно — «А у «Бьющего крылом» и детей пока нет — недавно женился… Молодой совсем. Так что живых потерь у нас, я опасаюсь, трое. Вместе с его женой»

Ликвидаторы ныряют в телепорт сразу по трое, тесно обнявшись, сбившись в один бело-радужный комок. Крышка опускается, по виртуальным экранам бегут разноцветные значки.

«Оставляем тебе всё имущество — не стоит оно той энергии, чтобы отправлять его отсюда назад. Только это не всё тебе. Ты уж поделись с коллегами»

«Поделюсь. Только «болты», чур, мои. Ну хорошо, два ящика отдам»

«Не жадничай, как «зелёный»»

«Ты в курсе, какая у меня внешняя охрана? Дендроиды, древний хлам. Давно мечтал заменить»

Слабый, на пределе слышимости звук. Крышка телепорта вновь поднимается — пусто. Такой вот фокус с колпачком…

«Следующие — ты, ты и ты… Ладно, координатор. Я сам расскажу там обо всём. И семьи навещу. Работай спокойно. У тебя здесь сейчас будет очень много работы»

«Слушай… Ты должен. Мы им должны. Ты понял? Живых потерь — двое. Третьей быть не должно»

Я улавливаю раздумье старшего ликвидатора. Сомнение, медленно переходящее в решимость.

«Я сделаю всё, что смогу»

* * *

— Значит, так. Сегодня вы ночуете здесь, а завтра отправитесь домой. Пора возвращаться к работе.

Что?! В глазах у меня стоит видение — Ирочка стоит, оскаленная, с занесёнными для перекрёстного удара клинками, а из пролома в стене лезут жуткие человекообразные твари. Извивающееся четвертованное тело Ивана, шея вытягивается и вытягивается, разевается пасть с блестящими отравленными иглами клыков… Да ноги моей никогда больше не будет на той квартирке!

Уэф смотрит укоризненно, я ощущаю его досаду. И когда этот балбес отучится ляпать, не думая?..

— У тебя остался твой… гм… старая квартира. У вас в Москве масса работы, не могу же я отправлять вас отсюда каждое утро коконом!

Точно. Как я забыл про свой старый курятник. Конечно, комфорт не тот, но всё необходимое на первый раз имеется. Главное — есть диван…

— Ну кто про что… А в той трёхкомнатной квартире вы с Иоллой никогда не бывали, в ней жили лица… да, кавказской национальности. Все соседи подтвердят. И на работе тоже, и у неё и у тебя. Вы всегда жили в твоём… гм… да. Откуда у молодых интеллигентов деньги на трёхкомнатную квартиру в Москве, сам подумай?

Интересно. Когда же вы успели всё провернуть?..

Уэф всё ещё мрачен, но в глазах уже затлели маленькие огоньки.

— Это у вас с Иоллой мысли заняты в основном освоением дивана, а мы с матерью времени не теряли. И вся команда старалась.

— Ещё вопрос можно? Оттуда до моей работы, да потом до её… А у нас только одна машина. Как мы будем успевать?

Уэф смотрит с недоумением.

— У вас две машины, я разве не сказал? Точно, забыл… Привык, понимаешь, к телепатии. Они обе стоят в твоём личном гараже во дворе соседного дома. Это надёжнее, чем на стоянке. Система охраны периметра и всё такое…

— Зачем?

Уэф задумчиво смотрит на меня.

— Понимаешь, какое дело… Вражеская сеть обезглавлена и расчленена, но, умирая, эта тварь особенно опасна, так как почти непредсказуема. Вспомни этого… Ивана! Так что предосторожность не помешает.

— Ясно. А машины-то какие? И гараж во дворе — дорого же…

Насмешливые огоньки в глазах разгораются ярче, и впервые с утра лицо Уэфа трогает слабая улыбка.

— Пришлось потратиться, ну и немного гипноза. А машины… Обе «жучки-восьмёрки», выражаясь твоим языком. Белые, похожи как две капли. Незаметнейшая машина, скромная, разве нет?

Это правда. Но я как-то уже привык к «Ауди-100»…

— А старую свою машину ты продал вчера, разве не помнишь? Чем ты вчера занимался весь день? Неужели подрался с этим… Иваном?

* * *

Костёр, разложенный прямо на траве, горит ярким пламенем. Завтра на этом месте в плотном травяном ковре будет проплешина. И ещё долго глаз будет натыкаться на выжженное пятно, напоминая о погибших.

На самом излёте мая ночи на Селигере светлые, но пламя костра не позволяет увидеть этот пепельный свет, и кажется, что за пределами пространства, вырванного у ночи живым огнём, ворочается, копит силы непроглядный мрак.

Вокруг огня сидит горстка ангелов. Сидят в неловкой позе, подтянув длинные ноги и обхватив их руками. Крылья распущены, прикрывая их вроде плащей. Время от времени то один, то другой подбрасывает в огонь сухие ветки, не прекращая пения. Поминальная песня у поминального костра — ещё один их древний обычай.

Песня, каких я ещё не слышал. Грустная? Жалобная? Щемящая? Не то, не то!

Взвывающий нечеловеческий мотив, голоса переплетаются, дополняя друг друга. Нет, они сами меняют свои голоса. Они же могут петь и разговаривать любым голосом, как я забыл…

Я не знаю их языка, но смысл Поминальной песни всплывает в мозгу чётко и однозначно. Вот только спеть с ними я не могу. Во-первых, корявый и неуклюжий человеческий язык не в силах произносить такие звуки. Во-вторых, мешает комок в горле.

«Тебе лучше уйти, Рома» — Ирочка не прекращает пения, говоря со мной. Она смотрит на меня прямо, в огромных глазах, кажущихся сейчас тёмными, мерцают отблески костра. Я растерянно смотрю на неё. В чём я провинился?

«Тебе лучше уйти, человек» — я вздрагиваю. Они все смотрят на меня, и в глазах пляшет огонь — «Ты ни в чём не виноват. Но сейчас — уходи!»

Я встаю и иду во тьму, как собака, которую прогнали. Я ожидаю, что вот-вот за моей спиной Ирочкин голос окликнет: «Рома!» Или хотя бы бесплотный шелестящий голос… Но нет ни того, ни другого.

Ноги сами принесли меня туда, куда надо. В темноте, на лавочке возле бани, маячит тепловое пятно. И давно он тут сидит?

— Давненько — голос Иваныча хриплый, севший — садись и ты, Рома.

Слышится негромкое бульканье. В руку мне тычется холодная алюминиевая кружка.

— Спирт?

— Спирт. Только чуть развёл. Давай и мы помянем их души, Рома. Как любили говорить в своё время, пали смертью храбрых. За нас, между прочим. За людей.

* * *

— …Ты ни в чём не виноват. На тебя никто не обижается. Но и никаких извинений не жди, Рома. Если ты даже обиделся — тебе придётся молча проглотить свою обиду, значит.

Я молчу. Хмель уже дошёл до мозгов, и мне не так легко разобраться в своих мыслях и ощущениях. Обиделся ли я? Да не то, чтобы…

Не надо врать. Да. Да, я обиделся.

— Скажи, Иваныч. Разве так можно? Ведь мы же ещё вчера… Ведь мы же одна команда! Нет, больше — боевые товарищи. Не по-человечески это!

— Так ведь и они не совсем люди. Ангелы они, Рома. И этим всё сказано.

Я сую деду кружку, которую стискивал всё время. Кружка нагрелась, скользит в ладони от пота.

— Налей ещё, Иваныч!

Дед крякнул. Смотрит на меня, но в темноте я вижу лишь яркие тепловые пятна вместо глаз.

— Тебе Ирка скандал не закатит, герой?

— Не. Она лежачего не бьёт. Налей, Иваныч, хоть ты-то будь человеком!

* * *

Пепельно-жемчужное освещение не пробивается сквозь веки, но в глазах танцуют размытые цветные пятна — красные, зелёные, коричневые… Возможно, их танец и имеет скрытый смысл, но у меня нет ни сил, ни желания разбираться. Во рту у меня вместо языка будто толстый шерстяной носок, к тому же давно не стиранный. И в желудке словно кирпич. Плохо, ох, плохо…

Моего ума — или что там от него осталось — коснулась мысль, но я её не улавливаю. Мне удаётся уловить лишь общий эмоциональный фон — брезгливое любопытство.

Близость моей Ирочки придаёт мне бодрости, и мне удаётся разлепить глаза. Она сидит по-турецки, разглядывая меня, как мумию Рамзеса — любопытная редкая вешь, хотя и противно…

— Скажи, Рома. Это было надо? И кому?

— М-м-м… — толстый шерстяной носок во рту не в состоянии произнести ни одного членораздельного звука. Но какая-то часть моего мозга, не до конца отравленная алкоголем, либо вернее — успевшая освободиться от него, ухитряется сконструировать довольно внятную мысль. Очередное преимущество телепатии.

«Мы с дедом Иванычем поминали погибших. Таков тут обычай»

Брезгливое любопытство сменяется гневом.

— А наестся дерьма ты не пробовал? И ещё измазаться им с ног до головы, а потом блеять и скакать на четырёх конечностях?

— При чём тут?.. — я наконец обрёл голос.

— А при том, что вот эти двое погибли не для того, чтобы люди в их честь травились этиловым спиртом! И я заявляю прямо — мне непонятен и противен этот ваш дикарский обычай! Надо же такое выдумать!

— Этот обычай выдуман не мной…

— Этот обычай выдуман дураками, для которых любой ум, даже самый куцый — тяжёлая обуза. Деду можно простить — над ним довлеет жестокая память войны, проникшая в подсознание. Но даже он постарался спрятаться, чтобы никто не видел. Ты же валяешься здесь, не то что не мывшись — даже не раздевшись! Встань и приведи себя в порядок, немедленно!

Мне обидно, но привычка быстро и чётко выполнять команды въелась так глубоко, что я начинаю вставать помимо воли. У-ух, как штормит!..

Гнев стихает, и я ощущаю даже сквозь алкоголь, как она расстроена.

— Не могу я понять людей, Рома. И даже тебя, как выяснилось. Наверное, я тупая. Вот сегодня утром я смотрела на тебя с восхищением и даже каким-то страхом. Надо же, мой муж — Великий Спящий! А сейчас он же — дурак дураком. Нет, больше — грязное, дурно пахнущее животное.

— Зверь — пытаюсь я пошутить.

— Нет, Рома — она грустно усмехается — именно немытое потное животное. К моему глубокому сожалению.

Её душат слёзы, и мне страстно хочется её обнять, утешить, но какой-то сторожок в медленно проясняющемся мозгу удерживает меня. Будет хуже.

— Ты всё-таки не до конца утратил разум. Если ты меня сейчас коснёшься — тебе потребуется медицинская помощь. Я не шучу.

Я, пошатываясь, бреду к люку. Нет, действительно… Сейчас холодной водички… В душ. Нет, из колодца… Да что такое!

Люк остаётся незыблем, как скала. Я снова посылаю ему мыслеприказ открыться — ни движения.

— Не старайся, Рома. Никаких связных мыслей в твоей голове сейчас нет. Как ты сюда-то попал, я удивляюсь! Наверное, ещё не раскис до конца, пока шёл.

Она легко поводит бровью — люк исчезает.

— Иди и возвращайся, я подожду. Только спать ты сегодня будешь в углу, без меня.

Я неловко пытаюсь перелезть через высокий порог. Или что там у люка — комингс?

— Хочу заявить. Может быть, я и не прав. Нет, точно не прав — перебор… Давно не пил спирт. Но если бы вы не прогнали меня… В общем, если ты ждёшь извинений — их не будет. Пусть даже ты обиделась — тебе придётся проглотить свою обиду. Вот так, родная.

Она смотрит на меня, и её глаза мерцают в полутьме.

— Пусть будет так. Но могу я надеяться — это в последний раз?

— Я обещаю.

— Тогда всё. Забыли. Да иди уже, мойся!

Да, и не только… Я титаническим усилием перебрасываю вторую ногу через порог, пытаюсь ловко и элегантно нырнуть в люк, но мой вестибулярный аппарат наносит мне предательский удар в спину, и я грузно валюсь навзничь, как мешок. Медленно подбираю ноги, снова встаю. Люк уже закрыт — люк безразличен к моим мучениям. Хотите выйти? Пожалуйста! Достаточно небольшого усилия мысли. Да где взять?

Потолок вспыхивает ярким светом. Ирочка берёт меня за руку. За запястье.

— Пошли, моё сокровище. Пошли, пописаешь. И я сейчас подумала…

Она явно посылает мне мысль, но я не в состоянии её расшифровать. Только эмоции…

— Тогда объясняю на словах. Чем так мучиться… Может быть, Великий Спящий сегодня будет спать в туалете?

Всё. Завязал. Нет, правда — я больше не пью. Вот с этой секунды.

* * *

Июньское солнце плавит асфальт. Каникулы в школах, и у нас масса свободного времени. Сегодня и завтра — почти целая вечность. Папа Уэф нынче неслыханно щедр.

Ирочка идёт, держа меня под руку, пританцовывая и что-то мурлыча — так ей весело. И я жмурюсь от яркого солнца, так, что хочется чихнуть.

— Смотри-ка, классы!

Ирочка вырывает руку, ловко прыгает по начерченным мелом классам. Научилась у своих учениц, Ирина Ульриховна. На полукруглом конечном пункте коряво написано — «рай».

— Вот ты и в раю. Как тебе там?

— Отлично. Если бы и в жизни было так просто — раз-раз, и припрыгал…

— Теперь припрыгаем. Кто нам теперь помешает?

Она вновь берёт меня под руку. И этот жест тоже изначально ей несвойствен. Нахваталась от людей…

— Ты недоволен? Отпустить?

— Ни в коем случае — я придерживаю её руку — Не люблю, когда от меня отрывают мою лучшую половину.

Она приближает ко мне свои глазищи. Таинственно понижает голос.

— Знаешь, чего я хочу? Давай, смоемся сегодня из города. С ночёвкой, а?

— К папе на базу?

— Ну… Нет. Давай вот как — мы улетим прямо в лес. Да, точно. На ту поляну, где год назад… Как идея?

— Давай. Только не надо всяких там транспортных коконов. Давай на поясах. И в одних термокостюмах. Мы полетим, как святые духи, невидимые и всевидящие…

— Решено. Только надо знаешь что? Надо запастись едой, и побольше. Со мной будет мой хищник, а голодный хищник — это опасно.

— Точно. Опять же биоморфы — они знаешь, какие прожорливые!..

Она аж присела от хохота, и я вторю ей. Прохожие удивлённо оглядываются, но завидев Ирочку, сами непроизвольно начинают улыбаться. Живите долго и счастливо, люди!

Я ещё смеюсь, но что-то стремительно меняется в мире. Что? Что?! Да что?!!

Понять я не успеваю. Ирочка резко обрывает смех, нелепо и косо оседает на асфальт. Я бросаюсь к ней, хватаю, удерживая от падения. Но она всё равно оседает, и искристые серые глаза становятся бессмысленными. И под рукой у меня тепло и мокро. Весь затылок в крови.

— Не умирай!!!

Я заслоняю её от всего света. Если снайпер решит повторить выстрел — её он уже не достанет. Пусть бьёт в меня.

«Уэф!! Уэф!!! Уэф!!!!!»

«Роман, это Уэф. Что такое? Что?!! Держись, Рома. Держись, и никого не подпускай! Никого, слышишь?! Бей парализатором во всё, что приближается — хоть милиция, хоть «скорая помощь», хоть что! Ты слышишь?!!»

Излишние советы. Я и так никого не подпущу… А вот и милиция. И агент «зелёных» с ними? Мне некогда разбираться.

— Стоять! Руки!

Они с неуклюжим топотом бросаются к нам. Я не делаю ни одного лишнего движения, только поворачиваю в их сторону сжатый правый кулак, придерживая Ирочку левой рукой. И нет во мне ни злобы, ни ярости. Одна спокойная решимость — никто её не заберёт у меня. Ни милиция, ни группа «Альфа», ни дивизия морпехов. Ни сама смерть, пока сам я живой.

Менты летят на асфальт по инерции, на бегу мгновенно потеряв сознание. С лязгом катится по земле чей-то пистолет. Водитель ментовской «Волги» вываливается через открытую дверь, свисая вниз головой.

А Ирочка уже ничего не чувствует. Стеклянные, расширенные последней болью глаза остановились.

— Не умирай!!!

Огненный шар вспыхивает над самой землёй, переливаясь мыльно-радужной оболочкой.

«Туда! Вместе с ней!»

Я подхватываю её на руки, кидаюсь в огненное нутро. Мгновенная невесомость, и только радужно-белый туннель, сходящийся в точку.

Не умирай…

* * *

Голубовато-молочный свет льётся с потолка. Он достаточно ярок, этот свет, но сейчас он кажется мне тусклым, пепельно-серым. И всё вокруг серое, как в сумерках.

Вся наша команда стоит возле меня, и я ощущаю их эмоции. Сочувствие? Сопереживание? Не то, не то!..

Я стою столбом возле сооружения, похожего на громадный саркофаг. Я не уйду отсюда без неё, даже не думайте. И никакие приказы — ни папы Уэфа, ни самого Создателя Вселенной — для меня недействительны.

Сзади подходит мама Маша. Гладит меня по голове. Жест совершенно человеческий и понятный.

Я мог бы прочитать сам, что у неё в голове, но я не хочу. Я боюсь. И никогда в жизни ничего я так не боялся.

— Она жива? — слышу я потусторонний голос. Разве это мой голос?

— Она будет жива. Ты успел.

Я оборачиваюсь к маме Маше. Мама… Какими словами мне на тебя молиться?

Она улыбается грустно.

— Я же заинтересованное лицо.

Вместо ответа я судорожно обхватываю её поверх крыльев, сжимаю в объятиях. Ангелы вообще-то не любят, когда им связывают крылья, но мама Маша терпит.

— Давай сядем, Рома. Уэф, ты нужен здесь, не уходи. Остальные свободны. Идите же!

Мы усаживаемся на пол возле витализатора, в котором сейчас моя Ирочка… да, спит. Спит, и не возражайте. Уэф чуть поодаль, Белая молния рядом со мной. Я не собираюсь облегчать ей задачу, читая мысли.

— Говори…

— В общем, так. Мозг повреждён пулей, и довольно сильно, но большие полушария, все высшие отделы — и главное, память и самосознание — не пострадали. Так что моя дочь будет жить и всё помнить. Всё, до последнего момента.

Она переводит дух.

— Только для такого восстановления потребуется восстановить и первоначальный генный код. Она не будет больше твоей женщиной, Рома. Она вернётся в исходное состояние.

Я улыбаюсь, блаженно и бессмысленно.

— Мама Маша… Она жива. Она будет. Что ещё нужно? Ты прожила сто с лишним лет, ты такая умная — неужели не понимаешь? Мне ничего больше не надо от этого мира.

Мама Маша тихонько гладит меня по щеке, чуть касаясь кончиками пальцев.

— Я не знаю… Рома, скажи — ты святой?

— Нет, мама Маша. Я всего лишь половина того странного существа, о четырёх руках-ногах, о двух головах, вторую половину которого составляет твоя дочь. Моя Ирочка. И потом — неужели не ясно? Если гора не может — Магомет идёт сам. Если она не может быть моей, человеческой женщиной — я же смогу стать её мужчиной? Ну, ангелом? Ты же обещала, мама Маша…

Она тоже улыбается. Чуть-чуть, но улыбается.

— Ты согласен ждать?

— Я согласен ждать сколько нужно. Мне плохо без неё, но я буду ждать. Кстати, сколько?

— Смотря чего. Если того момента, когда она выйдет из этого витализатора, то шесть недель. Если того момента, когда ты сам сюда ляжешь для превращения — не знаю…

— Значит, шесть недель. Это трудно. А дальше будет легче — ведь она будет рядом.

— А как же диван? — она улыбается уже вполне заметно.

— Диван подождёт. Вообще, без дивана я смогу худо-бедно продержаться, и довольно долго. Но без неё самой — самую малость.

Твёрдые пальчики ложатся на мой затылок. Сияющие синие глаза занимают всё моё поле зрения, и я чувствую на своих губах лёгкий, щекочущий поцелуй — будто пёрышком.

— Ты точно святой.

Ага. Блаженный. Дурачок…

— Не говори так. Ты такой же разумный, как мы. А местами и более.

Уэф, не проронивший до сих пор ни слова, встаёт.

— Значит, так. В теперешнем состоянии ты не можешь работать. Ты остаёшься здесь. Будешь заниматься самообразованием и самовоспитанием, да и Петру Иванычу поможешь. Из дому ничего не надо?

— Надо. Альбом. Ну, для…

— Я понял. Я сам заберу. Всё?

— Нет. Кто стрелял?

Уэф смотрит прямо мне в глаза.

— Вот это я должен спросить у тебя. Ты же Великий Спящий! Так что я жду ответа.

* * *

Разноцветные пятна под закрытыми веками переплетаются, танцуют свой танец, исполненный тайного смысла. Я сплю на упругом полу прямо в зале витализаторов, накрывшись простынёй. Уэф только посмотрел на меня, и не стал спорить. Спасибо, папа Уэф. Я всё равно не ушёл бы отсюда. Я должен быть рядом, понимаешь?

«Ладно, Рома. Делай как знаешь. Только учти — за тобой долг»

«Я знаю. Я найду его. Я ночи напролёт спать не буду…»

«Наоборот. Ты будешь спать день и ночь, если понадобится. Ведь эти милиционеры, которых ты… Их использовали втёмную, и никакого агента «зелёных» с на этот раз с ними не было. Это резервная часть сети. Они поняли свою ошибку, Рома, поняли и решили исправить. Только они опять ошиблись. Теперь уже ты — главное звено. Ты должен их найти. И начни с убийцы, если он ещё жив»

Танцуют, переплетаются цветные пятна. Я вижу, как совсем рядом, в недрах удивительного аппарата, идёт процесс восстановления. Уже извлечена пуля, уже удалены сгустки крови. Разрушена стволовая часть мозга, и такое ранение для человека является смертельным. Безусловно смертельным, при нашем уровне медицины. Но витализатор — могучая машина, и Ирочка, к счастью, не совсем человек. Вот если бы пуля попала чуть выше… Или если бы ещё пять минут клинической смерти… Вот для чего вызвали милицию — задержать… И тем самым убить. Тот же контрольный выстрел.

Я будто расширяюсь, подобно ударной волне от взрыва, стремительно и неостановимо. Я поднимаюсь над землёй. Я поднимаюсь над Землёй. Но чувства сегодня совсем иные. Меня вздымает ввысь гнев, холодный и беспощадный. Гнев, который ни один ангельский прибор не сможет посчитать слепым, животным чувством. Это праведный гнев разумного существа, у которого хотели отнять любовь.

Сегодня День гнева.

Где?

Москва поворачивается под моим взглядом, как гигантская сложнейшая игрушка, сложенная из стеклянных деталей. Почему так? Да откуда мне знать! Я просто сплю.

В недрах этого невиданного сооружения вспыхивают, переливаются разноцветные огоньки. Искры радости. Яркие огни удовольствия от секса. Голубое сияние детских снов… Не то, не то!

Ага, вот где надо искать. Жирные пятна скотской похоти, блеск алчности, и злоба, злоба… Ночная Москва переполнена такими эмоциями.

Дальше, дальше. Бурые смрадные болота душ алкашей. Мёртвые пепелища душ наркоманов. Металлические склепы душ бандитов и профессиональных убийц, именуемых новомодным американским словечком «киллеры» — то есть убийцы. Ближе… Ещё ближе… Вот!

Я вижу. Крепкий, уверенный в себе малый в чёрных очках сидит в ночном клубе, разглядывая стриптизёршу, извивающуюся перед ним. Отдыхает после работы. Почему нет? Имеет право человек после нервной работы расслабиться, потратить немного заработанных непосильным трудом денег? Имеет такое право!

«Надо было всё-таки брать «беретту» Хотя «драгунка» тоже неплохо себя показала сегодня. Девку как скосило! А мужик её бегает, хватается — небось «что с тобой, дорогая?», как попка, долдонит. Смешные люди… Можно было и его валить, сверх заказа. Ладно, не моё дело… Вот гильза улетела, нехорошо. Нечистая работа. Нет, это я зря. С восьмисот метров — точно в затылок. Кто бы смог?»

Я выныриваю из мутной толщи сна, как из-под воды. В затылке ломит, как будто и мне влепили пулю. Ладно…

«Папа Уэф! Проснись, Смотрящий из поднебесья. Я нашёл»

«Иду. Я не спал, Рома. Я знал, ты найдёшь»

Боль постепенно проходит, сменяясь ясным пониманием — у убийцы почти не осталось времени, чтобы застрелиться.

«Неправда. Мы предоставим ему такую возможность»

Уэф появляется неслышно. Странно… Я ожидал увидеть его в полном боевом, а не в их обычном костюме, выданном при рождении. А где оружие?

— Это не нужно. Это всего лишь обычный… да, киллер. То есть убийца. И всё, что нужно для убийства, у него есть. Зачем лишнее? Показывай, где.

— Покажу. Только у меня будет одно условие. Строго обязательное. Я должен сам. Понимаешь?

— Нет, это ты не понимаешь. Это он должен сам. Всё, что я тебе могу обещать — ты будешь рядом со мной. Ты всё увидишь. Показывай, где!

* * *

Над входом в ночной клуб (или казино?) россыпь ярких белых вспышек, перебиваемых светом самой вывески. Странно, я не могу прочесть буквы. Переутомился. Нет, не так — сейчас моё восприятие так далеко от нормального, что мне гораздо легче прочитать мысли всех посетителей клуба, чем простенькую надпись.

Мы стоим на кромке проезжей части, между припаркованных машин, Уэф чуть впереди, я сзади. Приборы невидимости включены, и мы стоим совсем рядом, чтобы избежать неприятного взаимного воздействия маскирующего поля.

— Внутрь не входим — Уэф сосредоточен, внешне само спокойствие — Ждём здесь.

Он напрягается, и я чувствую, как у меня шевелятся волосы на самой макушке — такова сила его мысленного приказа. Он вызывает убийцу. Гипноз? Нет, тут дело покруче…

Человек (а что делать? человек…) за столиком чувствует сильную усталость. Пора домой, баиньки. Прямо охота домой.

Бросив несколько купюр на столик, и засунув одну куда-то стриптизёрше, убийца лениво направляется к выходу. Горилла в форме у входа почтительно пропускает его.

Сильный толчок едва не сбивает меня с ног. Пройдя наискосок через улицу, некий гражданин, в явном подпитии, натолкнулся на меня сзади. Гражданин таращится на нас, пытаясь сообразить… Ведь не было никого!

— А никого и нет. Ты чё, мужик, глюков не видел? — ляпаю я.

Мужичок ещё не уверен, и чтобы покончить с его сомнениями, Уэф медленно расправляет свои крылья. Душераздирающее зрелище.

Издавая пронзительные звуки, соперничающие по красоте и силе звучания с милицейской сиреной, мужичок исчезает из поля зрения. Правильно. Не мешай.

Между тем убийца садится в свой скромный «двухсотый» мерседес. Уедет?

— И нас подвезёт. Садись сзади. Мало ли…

Мы подходим к машине. Не заперты двери-то… Впрочем, нам вряд ли что-то может теперь помешать.

Мы садимся одновременно — я сзади, Уэф спереди. Убийца резко оборачивается, сталкиваясь с Уэфом взглядом.

— Поехали.

— Куда? — голос хриплый, севший.

— Ну где у тебя инструмент? Винтовка где? Из которой ты сегодня?..

— Нна-на… на даче… у одного…

— Не надо. Зачем такие подробности? Поехали…

* * *

Крепкая дача. И забор крепкий, в полтора кирпича, если не в два, а высокий… Такая маленькая Великая Китайская стена.

Ворота гаража поднимаются автоматически.

Мы входим внутрь, не встретив ни души. Здесь и нет ни души, и живёт тут только одно тело — нашего конвоируемого.

— Достань винтовку.

Убийца нетвёрдым шагом, прямо переставляя ноги, идёт куда-то. Возвращается с доской, обыкновенной с виду, толстой доской. Доска распадается, как футляр от скрипки — внутри, в углублении, снайперская винтовка Драгунова. Надо же, и глушитель на месте…

— Заряжай.

Убийца медленно, невидяще глядя перед собой, набивает патроны в магазин — один, два, три…

— Достаточно. Магазин на место. Патрон в ствол!

Лязгнул затвор. Инструмент готов к работе.

Уэф смотрит на винтовку, прикидывает. Да, верно — с навёрнутым глушителем очень неудобно…

— Разувайся.

Убийца стягивает мягкие туфли-мокасины, затем носки.

— Возьми в рот дуло. Глушитель!

Нетвёрдые движения загипнотизированного. И глушитель толстый — еле пролез в пасть.

— Ногой наступи. На спуск, большим пальцем.

Киллер, неловко задрав ногу, медленно нашаривает скобу, суёт туда большой палец ноги. Щелчок! Осечка.

В комнате вдруг остро запахло свежей мочой, и под казнимым медленно начала растекаться лужа.

Уэф огорчён, я вижу. Нельзя пытать человека.

— Заряжай. Затвор!

Снова лязгает затвор. Вторая попытка.

— Огонь!

На этот раз киллер спешит. Скорее, скорее, прекратить этот ужас. И оружие не подвело. Голова на темени вдруг всплеснула фонтаном мозгов и крови. Труп киллера-самоубийцы упал навзничь, и винтовка валяется в смеси крови и мочи.

«Добрый ты, папа Уэф»

«Да, я добрый. Даже вот к нему. Можно было просто свалить его парализатором, и через несколько месяцев он умер бы, постепенно разлагаясь. Но это было бы неоправданной жестокостью. Зачем подвергать его мучениям, если нет ни одного шанса? Парализатор — для тех, у кого такой шанс есть»

«Гуманизм?»

«Гуманизм — для людей. Мертвецы должны лежать в могилах, не мешая живым»

«Но я бы предпочёл своей рукой»

«Неверно. Слышал такое — мне возмездие, и аз воздам? Вот так вот»

Уэф хмуро смотрит в пол, но я понимаю…

«Верно. Этот исполнитель — по сути, инструмент. Оператор дикарского оружия — винтовки. И он своё получил. Но про хозяина он ничего не знает»

«Откуда известно?»

Уэф морщится, как будто разжевал лимон. Хотя да, лимоны они едят не морщась…

«Хоть ты и Великий Спящий, а балбес. Пока мы ехали, я у него в голове просмотрел… Короче, не знает он ничего. Заказ принял по телефону. Можно было бы начать раскручивать цепочку, но это долго и ненадёжно»

Уэф пронзительно смотрит мне в глаза.

«Последнее усилие, Рома. Его надо найти. Вся надежда на тебя. Кто?»

* * *

Пепельно-жемчужный свет льётся с потолка, и три громадных саркофага. висящих в воздухе, кажутся почти чёрными. Два из них пусты, и только в крайнем неощутимо теплится жизнь. Там… да, спит заколдованным сном самое дорогое для меня существо во Вселенной. Спит, и не возражайте.

В углу помещения, рядом с витализатором, постелена постель. Нормальная человеческая постель — матрас, заправленный простынёй, подушка в наволочке, сверху — махровая простынь, вместо одеяла. Это я обживаюсь здесь потихоньку. Возможно, я не прав, мог бы спать и в другой комнате, вообще-то это непорядок — здесь не спальня. Но меня никто не трогает, и я благодарен за это. Я хочу быть рядом с ней, понимаете?

Люк исчезает, как не было. Конечно, я уже знаю: никуда он не исчезает, просто втягивается в косяк так быстро, что глаз не успевает заметить. Как затвор фотоаппарата.

— Рома… К-хм… Есть будешь? Слышь, тут пироги с картошкой.

Я благодарно улыбаюсь. Я, конечно, пошёл бы и в трапезную. Но дед меня понимает.

Я завтракаю молча, запивая пирожки молоком прямо из крынки. Да, завтракаю. Мы вернулись уже под утро.

«Спасибо тебе, Рома. Я как вспомню, как я тебя о прошлом годе… Я ведь ни на вот столько не верил в тебя, парень. Я был уверен, что ты её погубишь»

Я молчу, механически пережёвывая еду. И ты чуть не оказался прав…

«Чуть не считается. Сам, значит, и спас. Уже второй раз, Рома. Знаешь, тогда я поверил Уэфу на слово — мол, иначе будет ещё хуже. Хотя и не в моей власти было изменить чего-либо. А теперь вижу — он прав был, когда тебя… в общем, помиловали»

Дед Иваныч вздыхает.

«А нынче, когда вы это дело провернули… когда вернулись живыми, оба, я даже, признаться, уверовал, что могут ангелы жить в человечьем обличье на земле нашей грешной. И даже размечтался, дурень, как Ирка… ну, в общем, родит она тебе ребятишек, и заживёте вы, как люди. Видать, не судьба»

Я молчу, не могу проглотить уже очень тщательно пережёванную пищу. Дед, дед… Зачем так, по свежей ране?

Дед кладёт руку мне на плечо.

«Не обижайся ты на старого дурня. Мне же Ирка заместо внучки. И скажу тебе прямо — вы счастливые. Да, да, Рома. Все прежние случаи кончались куда как хуже. Смертью они все кончались. Так что вы, стало быть, станете исключением из правил»

Дед вдруг переходит на голос.

— А ребятишек она, Рома, похоже, тебе таки родит. Махоньких таких, с хвостиком. Ну, может, не пятерых — но двоих-троих точно. Ну, ежели, конечно, ты не будешь отлынивать.

Я поперхнулся молоком. Ну ладно, моя Ирочка… Ты-то куда ещё, старый хрыч!

* * *

Цветные размытые пятна танцуют свой танец, исполненный скрытого смысла. Я сплю. Такая у меня теперь работа — спать.

Никогда бы не подумал, что может быть так трудно спать. Обычный сон освежает, а после моих снов… как будто я во сне разгружаю вагоны с цементом.

Но я должен. Должен довести работу до конца. Киллер что — инструмент. Оператор дикарского оружия — винтовки, только и всего. И своё он получил. Нужен заказчик. Тот, кто велел убить мою Ирочку.

Я расширяюсь, подобно ударной волне от взрыва, стремительно и неостановимо. Я охватываю пространство всё шире и шире. Я поднимаюсь над землёй — нет, я поднимаюсь над Землёй, хотя в это же время лежу на полу, в углу странной комнаты со странными аппаратами. Как это возможно? Да откуда мне знать, я же сплю.

Где?

Голова начинает ныть, сперва чуть-чуть, постепенно боль усиливается. Нельзя! Не смей болеть! Не смей просыпаться!

Я вижу.

В бассейне с прозрачной, неестественно-голубой водой (подкрашенная, что ли?) плескается грузный немолодой мужик, с начинающими седеть висками. Солидный, уверенный в себе. Время идёт к одиннадцати, но депутату не нужно спешить на работу, толкаясь в трамвае. Депутаты ложатся обычно поздно — фуршеты-банкеты там, разные встречи в саунах, и прочие трудности депутатской жизни. Зато уж утром можно спать сколько влезет.

Я просыпаюсь от нестерпимой головной боли.

«Папа Уэф! Уэф!!..»

«Я здесь. Ты нашёл?»

«Да. Смотри скорее!»

Только бы не потерять сознание. Откуда такая боль?

Лёгкие шаги босых ног. Сквозь боль я чувствую, как на мою голову ложатся маленькие горячие руки. Боль уходит, тает, растворяется. Я открываю глаза.

— Ты переутомился — мама Маша не отнимает рук от моей головы — тебе надо отдохнуть.

Меня разбирает совершенно идиотский смех. Отдохнуть после сна…

— Я не шучу. Уэф слишком тебя эксплуатирует. Между прочим, твой дар ещё только прорезался, и ты вполне можешь его лишиться, такие случаи бывали.

Она протягивает мне маленькую склянку с прозрачной жидкостью.

— Пей. И будешь спать без всяких видений.

Нет, мама Маша, погоди… Я должен увидеть этого гада. Я должен взглянуть ему в глаза.

— Нет, Рома — Уэф уже тоже здесь — тебе это не нужно, я тебя уверяю. Тобой владеет гнев, и я не могу тебя осуждать. Но очень тебя прошу — не надо. Выспись, свою работу ты сделал. Твой дар нужен нам всем — тебе, мне, Иолле. А этот… Ну хорошо, ты сможешь присутствовать на его похоронах. Устроит тебя такой вариант?

* * *

Я просыпаюсь с давно забытым ощущением — выспался. И тут же меня пронзает мысль — где этот?..

… Грузный немолодой мужчина с мужественным, волевым лицом садится на заднее сиденье «мерседеса», холуй-охранник почтительно закрывает за ним дверь. Машина трогается, включает спецсигнал. Попутные машины жмутся к обочине, пропуская VIP-персону, и встречные шарахаются — в любой момент этот может выскочить на встречную полосу, и будет прав. А как же? Права не дают, их берут. Во всяком случае, слуги народа.

Что-то вдруг неуловимо меняется в мире. Что?

На повороте лимузин сильно сбавляет скорость, и это слегка облегчает участь седоков — машина теряет управление, врезается в угол здания, не пытаясь тормозить. Дым коромыслом! А вот и «скорая помощь».

Люди в белых халатах выскакивают из «Газели» с красными крестами на бортах. Возле потерпевших уже суетятся разнообразные заинтересованные лица — менты, какой-то тип с видеокамерой, ещё кто-то. Из разбитой машины извлекают пострадавших в бессознательном состоянии. Депутата грузят в «скорую».

«Куда его, в Кремлёвку?»

«Давай, тут рядом совсем. И нам, если что, не впарят… Да скорее!»

«Скорая» с воем пробивается сквозь мешанину уличного движения. Водители неохотно пропускают её — это же не депутатский «мерседес»…

* * *

В просторной палате лежит один-единственный пациент — бывший депутат какой-то думы. Какой? Да какая разница!

Всё тихо в палате. Попискивает аппарат, на экранчике которого зелёный луч вычерчивает кривую депутатского пульса. Возле аппарата дежурит девица в белом — медсестра? Врач? И это тоже неважно.

У входа в палату зевает вооружённый охранник. Но и он не имеет значения.

Окно палаты интенсивной терапии, слегка приоткрытое по случаю летней погоды, распахивается, и сильнейший порыв ветра проносится по комнате, развевая какие-то занавески. Кажется, будто захлопала крыльями огромная птица. Сестра-сиделка кидается к окну, запирает его.

Пациент лежит смирно, вытянувшись. Голова забинтована. Ага, понятно. Отдыхает после операции.

Операция закончилась всего час назад, и пациент ещё под наркозом. В палате тепло. Возле кровати воздух дрожит, как будто знойное марево над асфальтом.

«Открой глаза. Открывай!»

Бывший депутат (а что делать?) открывает глаза. Вплотную к изголовью стоит какой-то мальчуган, нагишом, только на плечах едва накинут белый больничный халат. Странный халат… и не спадает…

Мальчик наклоняется, и в глаза бывшего депутата смотрят его необыкновенные, фиолетовые глаза. Зрачки депутата расширяются.

«Охрана! Доктор!! Мама!!!»

«Спокойно. Ты не можешь пошевелиться. Ты не можешь сказать ни слова, ни звука. Ты можешь только думать. Думай! Кто. Тебе. Велел»

Уэф смотрит ему в самую душу. Или что там её замещает у бывшего депутата?

«Думай. Кого. Ты. Знаешь»

Тело бывшего депутата бьёт дрожь, пульс учащается. Комбайн медицинского контроля отзывается тревожным учащением сигналов. Сестра-сиделка встрепенулась.

«Спокойно. Дыши ровно, вот так. И пульс в норме. Не надо нервничать. Какой теперь смысл нервничать?»

Теперь пациент дышит ровно, глубоко. И сердце бьётся ровно, как у спящего. Сестра вновь затихает, понемногу клюёт носом. Всё, она спит.

«Ну вот. В общем-то, всё у меня»

Губы пациента шевельнулись, первый раз за весь этот безмолвный разговор.

— Пощади…

«А ты кого-нибудь пощадил?»

«Не-е… Меня нельзя!..»

«Можно»

Невероятный мальчуган наклоняется ещё ближе. И невозможно смотреть ему в фиолетовые глаза. И не смотреть невозможно.

«Твоё дальнейшее существование абсолютно недопустимо»

Комбайн медицинского контроля издаёт длинный, непрерывный писк. По экрану ползёт ровная светящаяся полоса. Но сестра-сиделка спит, и спит охранник у входа в палату. И только стеклянные глаза бывшего депутата неподвижно-бессмысленно смотрят в потолок.

* * *

— Ну вот и всё.

Уэф сидит рядом со мной по-турецки. И я вдруг ощущаю, не то что мозгами — всей кожей и потрохами ощущаю, как смертельно он устал. И мой гнев, владевший мной с того самого момента, как… Мой гнев угас, и осталась только страшная усталость.

— Тебе хорошо, ты Великий Спящий — Уэф чуть улыбается — а мне бы просто поспать.

Он смотрит на тяжёлую громаду витализатора, висящую в воздухе. Там спит его младшая дочь. Разумеется, спит, и не возражайте.

— Операция полностью завершена. Этот… сдал остатки местной сети, всё, что знал. Я прочёл и увидел. Так что Резвящийся и Бьющий крылом могли бы спать спокойно.

Да, они могут спать спокойно.

— Могли бы, Рома, не путай меня. Теперь их просто нет.

Он смотрит мне в глаза.

— И уже вполне могло бы не быть моей дочери. А эти… да, гады вполне могли бы быть. Я не стану говорить тебе спасибо, Рома — это был твой долг. Но я рад за тебя. Нет, не так — я рад за вас с Иоллой.

— Можно вопрос? Этот… был биоморфом? Ну, «зелёным»?

— Почему? Он был рождён здешней земной женщиной.

— Человек? Он был человеком?

Уэф задумался.

— Вполне возможно. Да, наверное, когда-то был человеком. Только это было так давно… Понимаешь, Рома — «зелёные» имеют обыкновение кидать тех, кто перестал быть им полезен. Или просто жертвуют фигуры в своей игре. И как-то само собой так получается, что все, кто связался с ними, все, кто служит злу, рано или поздно гибнут, всегда бесславно и нередко мучительно. И ещё успевают прихватить за собой…

Он встаёт.

— Всё, Рома. Операция закончена. Кого уже нет, не будет, а кто есть, должен жить. И знаешь что… Ты можешь спать здесь и дальше, так и быть. Но с сегодняшнего дня ты поступаешь в распоряжение Петра Иваныча, а дальше будет видно. Незачем тебе пялиться с утра до ночи на витализатор. Это работа Мауны.

Он уже прошёл в люк, но я чувствую — ему надо договорить.

— Гнев, злоба, Рома — чувства бесперспективные. Имеет смысл только любовь.

Люк за ним восстанавливается, мгновенно возникая из ничего. Разумеется, это иллюзия.

Я смотрю ему вслед. Да, он прав. День гнева прошёл, и надо жить дальше. Жить и любить.

Глава 5

День ангела

— …Ты, Рома, не так. Ты меси двумя руками, а то что это… Во-от, другое дело. И муки подсыпь, не жалей.

Дед Иваныч учит меня стряпать. Стряпать ватрушки с творогом, пироги с яйцами и прочие нехитрые деревенские кулинарные изделия, вполне пришедшиеся по вкусу нашим ангелочкам.

Я усмехнулся. Всего год назад — да, ровно год — мы с дедом Иванычем разговаривали совсем недалеко отсюда, на его кордоне. «Кухонный мужик им не нужен, а уж Ирке тем более…».

Дед утробно урчит, смеётся. Уловил мою мысль, значит.

— Ты настырный парень, Рома. Маша с Уэфом не смогли отбиться, куда уж мне. Ты разминай тесто-то, ровнее. Во-от. Счас мы творог сверху… Пробился, значит, в кухонные мужики.

Да, дед. За что боролись, на то и напоролись. Но главного я добился — я буду рядом с ней всегда. И смогу каждый день смотреть в её глаза. По многу раз, вот так вот.

Дед отдувается, поправляет косынку, которой повязана его голова. Это чтобы волосы в тесто не попали — улавливаю я его неоформленную, мимолётную мысль. Здорово я продвинулся в области телепатии.

— Точно, Рома. Ты теперь от того себя так далеко ушёл — только по фотокарточке и похож. А скоро и этого не будет, я чувствую.

Дед смотрит мне в глаза. Переходит на мысль.

«Ты святой, Рома, и как я мыслю, скоро вообще станешь ангелом во плоти. Станешь, станешь, Маша слов на ветер не бросает. Только я хочу тебя спросить — как ты мыслишь себе свою жизнь в новом обличье? Ну вот перенесёшься ты к ним, и будешь жить с Иркой в ихнем Раю. Кем ты там будешь? Понятно, живой легендой о всесильной любви. Навроде статуи в Эрмитаже. Да, ещё Великим Спящим. Не надоест спать всё время? Голова болеть не будет?»

Я улыбаюсь. Дед, дед… Дожил до седых волос, и такие вопросы… Кто из нас олух?

«Я буду рядом с ней, Иваныч. Всё остальное — несущественные детали»

Дед крякнул смущённо.

«Да нет, Рома. Не пытаюсь я тебя отговаривать, упаси Бог. Обратно ты не так меня понял. Само собой, взялся — ходи, теперь тебе только одна дорога. Я к чему — надо тебе готовиться… ну, к перевоплощению. Дальше расти над собой, значит. А не только возле витализатора сидеть, да со мной тут на кухне. Не теряй времени, Рома. Ну вот хотя бы ихний этот виртуальный компьютер ты освоил?»

Я чувствую досаду. Нет, дед, компьютер не освоил. Сложная вещь, это тебе не ватрушки стряпать.

— А чего тут сложного? — дед снова переходит на голос, — делов-то…

Передо мной в воздухе повисает объёмное изображение — мой портрет в полный рост. Изображение медленно поворачивается, плавно перетекает в изображение громадного кота. Котяра косит на меня зелёным глазом, делает приветственный жест лапой. Сморкается, зажав лапой одну ноздрю. Изображение становится стеклянно-прозрачным, тает, как дым. Я таращу глаза, открыв рот до упора. Ну, дед, ты даёшь… Нет, я потрясён и раздавлен.

Дед утробно смеётся в бороду.

— Стыдно, Рома? Так что давай, учись, дабы превзошёл, значит, меня в этом деле так же, как и в телепатии.

* * *

Люк тает, как не было, подчиняясь моему мгновенному мыслеприказу. Я так привык к этому, что не задумываюсь, подобно тому, как у себя дома мы открываем двери. Я содрогаюсь, вспоминая — когда год назад наш славный экипаж рыболовов доставил сюда мою Ирочку, она последним сознательным усилием открыла и заблокировала все люки сразу. Иначе мы бы не смогли пройти сюда.

В зале с тремя громадными висящими в воздухе аппаратами, со странным названием «витализатор» стоит мама Маша, колдуя над висящим в воздухе изображением. Кстати, интересно, откуда такое название?

— Ты растёшь буквально не по дням, а по часам — мама Маша говорит не оборачиваясь, не прекращает своей работы — какой-то год, и уже такой глубокий вопрос. Потрясающее любопытство.

— Не вижу здесь состава преступления, мама Маша. Как всплыло, так и спросил. А раньше у меня хватало других вопросов.

Она смеётся.

— Да нет тут состава преступления. А название это дал сему аппарату один твой… соотечественник. Когда узнал, что этот аппарат способен оживлять даже умерших. Давно ещё назвал, до вашей Великой и Страшной Революции. У многих представителей твоего народа, между прочим, прямо какая-то страсть давать всему подряд непонятные наукообразные названия. Ну и приклеилось это название. А раньше его называли длинно — «универсальное медицинское устройство»

Вот как. Мой соотечественник. Мой предшественник.

— Не твой. Деда Иваныча предшественник.

И что с ним случилось?

— Ничего не случилось, — мама Маша смотрит на меня удивлённо, даже от виртуального дисплея оторвалась наконец. — Мы не подставляем своих, Рома. Вы, люди, живёте недолго. Вот и он прожил свои девяносто восемь лет, и умер в своей постели. Но это давно было, ещё до войны.

Да ой ли? Так-таки никогда и не подставляете? Перед глазами у меня стоит — из пролома в стене лезут твари, похожие на людей, и Ирочка стоит оскаленная, как рысь, с занесёнными для перекрёстного удара клинками…

Меня пронзает такая смесь её эмоций, что всякие мои мыслеобразы напрочь вылетают из головы.

— Ты… Ты же сам… тебя никто не заставлял! И она пошла с тобой только потому, что иначе бы тебя… Как ты можешь?!

Мама Маша дышит глубоко и часто. Меня пронзает глубокое раскаяние. Ну когда я отвыкну ляпать… Вот, довёл тёщу почти до инфаркта…

— Нет, Рома. Инфаркта у меня не будет, ни при каких условиях. Но Иолла права — людей понять невозможно. Даже прожив здесь десятки лет. И даже тех, чью душу, казалось бы, увидел до дна. Взять хоть тебя. То ты святой, живая легенда о всесильной любви — то валяешься пьяным бессмысленным животным, я знаю об одном эпизоде. То ты герой — то циник. Совсем недавно я восхищалась тобой. Такая любовь… И Великий Спящий — не шутка, их и у нас очень мало, а уж среди людей… Кто ты, Рома?

Я стою беспомощно-виновато.

— Мама Маша, прости. Кто я? Вот как раз на эту тему я и хотел поговорить. Кто я? И кем буду? Ведь у вас есть прогностические машины невиданной мощи. Ну да, да, программы. Неужели вы не смотрели нашу судьбу?

Она вздыхает.

— Смотрели. Уэф работал на совесть, он же заинтересованное лицо. Год назад прогноз был неблагоприятным. Очень неблагоприятным, Рома, с вероятностью более девяноста процентов…

— А сейчас?

— А сейчас… — она резко меняет голос, передразнивая кого-то, — «программа выполнила недопустимую операцию и будет закрыта». Извини, мне надо работать. Ты будешь мешать.

Привычка мгновенно выполнять команды так въелась за время моей службы, что мне приходится вцепиться в косяк, чтобы не выйти. Или что там у люка, вместо косяка?

— Ещё вопрос, мама Маша, можно? Когда?

Она смотрит мне прямо в глаза. Какие синие у неё глаза, прямо как были когда-то у моей Ирочки. И скоро будут снова.

— Скоро. Теперь уже очень скоро. Да иди уже, займись каким-нибудь делом!

* * *

Я сижу на пушистом ковре, в толще которого бегают размытые цветные огоньки. Ковёр на этот раз бледно-жёлтый, а огоньки по преимуществу зелёные. Такая настройка.

На стенах висят непонятно-красивые штуковины — некая смесь японской икебаны с африканскими ритуальными амулетами. Очень красиво, но я уже знаю, что это не икебана — это разнообразные технические устройства. Так уж выглядит ихняя ангельская техника. Вот эта, например, абстракционистская конструкция — устройство защиты периметра. А вот этот немного устрашающий с виду защитный тотем — гаситель, в зоне действия которого невозможны ни пожар, ни взрыв. Настоящий защитный тотем, который превращает любое оружие — хоть автомат Калашникова, хоть страшный плазменный разрядник маленьких зелёных человечков в бесполезные безделушки, более или менее красивые.

Однако мне некогда отвлекаться. Передо мной висит простейшая геометрическая фигура — куб. Куб медленно вращается, меняет цвет: «заливка». Слушается меня. Ух ты мой хороший!

«Качество изображения среднее» — раздаётся в голове шелестящий бесплотный голос. Понятно. Компьютер, он и у ангелов компьютер, шутки не его стихия.

Куб трансформируется, подчиняясь моей воле, превращается в призму. В призму-клизму… Что такое?!

Передо мной в воздухе висит объёмное изображение клизмы, литра этак на полтора. Клизма выглядит вполне убедительно, прямо как живая — с толстым чёрным наконечником. Ёкарный бабай!

«Программа выполнила недопустимую операцию и будет закрыта» — вновь шелестит в голове бесплотный голос. В который раз. Ну нет, шалишь, я тебя освою!

Я снова запускаю комп мысленным усилием — хоть это-то научился делать свободно. Ну-ка, обработка изображения…

Голова уже начинает побаливать, с непривычки. Так, давай опять куб.

Передо мной возникает в воздухе объёмное изображение. Ирочка, прыгающая по нарисованным на асфальте классикам.

«Вот ты и в раю. Как тебе там?»

«Отлично. Если бы и в жизни было так просто — раз-раз, и припрыгал…»

«Теперь припрыгаем. Кто нам теперь помешает?»

Я стискиваю зубы до хруста.

«Для обработки динамических изображений такой сложности, со звуковым сопровождением, следует поменять графический редактор и отключить фильтр. Выполнить?» — звучит в голове бесплотный шелестящий голос.

Мои челюсти плотно сжаты, как судорогой.

«Выполнить»

Я закрываю глаза, пытаюсь расслабится. Бесполезно. Перед глазами у меня размытые цветные пятна, они переплетаются, извиваются, танцуют свой танец, исполненный скрытого смысла. Какого?

«Они показывают всё, что было, есть и будет, а также то, чему никогда уже не бывать» — бесстрастно звучит в моей голове. Вот оно что…

Я открываю глаза. Может быть, ты знаешь и другое? Ответь, кто я?

«Прямоходящее млекопитающее отряда приматов…»

«Зачем такие подробности? Ответь самую суть»

Несколько секунд длится молчание. И вновь в моей голове звучит шелестящий бесплотный голос.

«Ты — переходная ступень от обезьяны к Хозяину Вселенной»

«Роман, это Иого. Ты загрузил сервер так, что нарушается работа контролёров. Если у тебя нет конкретной работы… Давай отложим философию, ладно? Понять, кто ты есть, должен ты сам»

«Всё, Игорь, отключаюсь» — я смущён. У них работа, а тут турист балуется…

«Рома, это мама Маша» — врывается в мои мысли шелестящий голос — «Зайди, пожалуйста, в душ. Есть разговор»

«Куда? В душ?»

«Ну да. Я сейчас в душе»

* * *

Люки исчезают передо мной, как не были. И так же мгновенно возникают из ничего за моей спиной. Но я уже знаю, что это иллюзия.

Я усмехаюсь. Наконец-то я научился ходить, не стукаясь головой о каждый люк. Память тела куда эффективней, чем логика. Грубо говоря, через зад всё усваивается гораздо быстрее, чем через голову. Человек не так далеко ушёл от обезьяны, и хорошая плюха порой бывает доходчивей пространных отвлечённых рассуждений. Недаром отцы и матери всех народов, понимающие толк в воспитании, иногда награждают своих отпрысков подзатыльниками.

Вот и душевая. И здесь люк, как и везде. Я снова вспоминаю, как год назад шёл, собирая шишки головой, и гадал, зачем здесь кругом понаставили эти круглые люки. Чем нехороши наши двери, человечьи?

Я снова усмехаюсь. Ничего не делается просто так. Защита периметра действует так, что сохраняется «статус кво» всех стен. Как — я не понимаю, слишком сложно для меня. Но если бы случились невероятное, и на базу, к примеру, вышел танк… Снаряд, выпущенный в упор, не достигнув стены и не разорвавшись, с визгом отрикошетил бы в лес, кувыркаясь, и только эхо далёкого взрыва побеспокоило бы обитателей старого скита. Защита периметра гораздо эффективнее полуметровой брони, но у неё есть ахиллесова пята — двери. Поэтому и люки…

Мама Маша плескалась в обширном пустом помещении под тугими холодными струями, бьющими со всех сторон. Типичный душ Шарко.

— Рома, извини, что так… Уэфа нет, все заняты. И у меня дела. А разговор серьёзный.

Громадные крылья широко развернулись, гулко захлопали, разбрызгивая настоящий водопад.

— Хорошо как… В общем, так. Ваша с Иоллой история, Рома, тронула многих. И когда я попросила помощи… масса народу откликнулось. Чуть не целая академия. И мозговой штурм дал результат. Одна бы я неизвестно, сколько промаялась…

Я привалился спиной к стене, не в силах унять дрожь в ногах. Говори же, ну!..

— Понимаешь, самое трудное в том, что ты нелетающее существо. Хуже того — генетически не приспособленное к полётам. Когда Иолла стала биоморфом, превратилась в человека, было проще — крылья редуцировались, и всё. С тобой всё гораздо сложнее.

Душ выключился мгновенно. Огромные бело-радужные крылья вновь захлопали, стряхивая воду.

— Ну вот если бы тебе ампутировать ноги, или руки — это одно, это просто. И совсем другое — приживить лишнюю пару конечностей, каковыми, по сути, и являются крылья. У тебя в мозгу нет таких центров, у тебя совсем иначе устроены сердце, лёгкие и даже скелет…

— Мама Маша, зачем эти подробности, — не выдерживаю я, — нельзя ли ближе к делу!

— А ты не спеши, Рома, — она стоит в потоке тёплого воздуха, слегка потряхивая полураспущенными крыльями, и одновременно руками встряхивает, перебирает роскошные золотые волосы. Сушится. — Подай расчёску, пожалуйста… Совсем обросла, надо стричься, ты не находишь?

— Мама Маша, родная, — не выдерживаю я, — ты же ангел, как ты можешь так пытать человека?

Она смеётся своим изумительным бархатным контральто.

— Да, действительно… Так я это всё к чему. Тебе предстоит не только перестройка тела — перестройка мозга, очень серьёзная перестройка. Вот Иолла меня тогда спрашивала — можно ли вернуться назад из состояния биоморфа, восстановить прежний генный код и прежний облик. Да, для неё это возможно. Но не для тебя.

Она глядит мне в глаза, напряжённо и внимательно.

— Это дорога в один конец. Ты больше не будешь человеком никогда. Ты понял?

Я тоже смотрю в её глаза напряжённо и внимательно. Я уже достаточно продвинут в телепатии, и я ясно вижу, как она ждёт моего ответа. Правильного ответа. Только бы не ляпнуть!..

— Мама Маша. Разве у нас есть другой выход?

— Есть, — она не отводит глаз. — Вы можете оставить всё, как есть. Ты останешься человеком. Она станет ангелом. Вы будете жить рядом, видеться, когда и сколько захотите. Это, кажется, называется платоническая любовь, так?

Я по-прежнему не отвожу глаза. Есть такая игра — «гляделки»…

— Мама Маша. Ты думаешь, это принесёт счастье твоей дочери? Такая вот виртуальная любовь?

— Не виртуальная, — поправляет она, — платоническая. Виртуальная, это когда любимого… существа вообще нет рядом, ты меня не путай.

Вихрь тёплого воздуха утихает, и только слышно, как где-то капает вода. Кап…кап…

— Ну хорошо, — она в некоторой нерешительности, — я понимаю… Ладно. В конце концов, Иолла права — не так это страшно. Устройство наших половых органов вполне сходно, а размер… это уже совсем несложно. Вы сможете заниматься межвидовым сексом, и даже, я думаю, будете получать удовольствие.

Та-ак… Как там это называется — гемофилия? Нет, зоофилия… Только бы не ляпнуть!

— Мама Маша. Мне не жаль своего могучего пениса. Но разве это выход? Разве только в этом дело? Разве может быть счастье без детей? Вспомни про кольцо! И вообще, эту часть нашей беседы я считаю лишней. Кого ты пытаешься уговорить, меня или себя?

Она кладёт мне руки на плечи, и я еле удерживаюсь от того, чтобы не бухнуться на колени. Гипноз? Возможно…

— Решение принято?

— Решение принято.

Она шумно вздыхает, и я улавливаю её мимолётную мысль — «если бы он стоял на коленях, я бы его расцеловала». Успеется, мама Маша.

Она улыбается, ласково и чуть виновато.

— Всё, Рома. Сейчас я исчезну на четыре дня, есть срочное дело. И Уэфа нет, как назло. А тебе надо учить язык. Наш язык, Рома. И вообще, времени у тебя немного, так быстро пошёл процесс. Я попросила Аину, она же у нас лингвист. Она очень хороший специалист, так что, думаю, всё получится как надо. Скоро будешь петь и щебетать — она снова смеётся — если, конечно, не будешь лениться.

Она уже вышла, но люк не закрыт, и я чувствую — ей надо договорить.

— А в воскресенье, Рома, она выйдет. Воскреснет, можно и так сказать.

Люк закрылся, будто возник из ничего. А я стою столбом. Телепат хренов… Как не прочитал такую мысль?

Шелестящий бесплотный смех.

«Ты же Великий Спящий, Рома. А когда не спишь — всё ещё изрядный балбес»

И только тут меня накрывает, как лавина, дикая необузданная радость.

* * *

Тугие струи контрастного душа бьют со всех сторон, но и они не могут привести меня в чувство. Впрочем, чего я? Чувство у меня сейчас одно — радость. А какое оно ещё может быть?

Четыре дня. Только четыре дня. Ну что такое четыре дня, когда впереди у нас целая жизнь?

Горячая. Ещё горячее. Ещё! А теперь ледяная, вот так. Я ору от резкой смены ощущений и от радости. И, в завершение концерта, встаю на руки и в таком виде выскакиваю из открытой, без дверей, душевой в предбанник.

— Я тоже рада за вас обоих, Рома — голос Аины застаёт меня врасплох. Я теряю равновесие, шлёпаюсь на шершавый упругий пол. Аина стоит, бесстыдно меня разглядывая. Впрочем, я уже привык. Как Миклухо-Маклай среди папуасов.

— Это кто из нас двоих папуас? — она смеётся. Хорошо смеётся, открыто и необидно. Да только куда ей до моей Ирочки, та уже присела бы от хохота. — Но я по делу. Меня Мауна попросила… В общем, сегодня моё дежурство, сдам вечером, и мы можем начать твоё обучение. Ты согласен?

— Согласен — без колебаний отвечаю я. Вот интересно, может быть, сейчас на моих глазах зарождается новая традиция: вести деловые разговоры в душе. Сперва мама Маша, теперь вот Аина…

«Да нет» — она смеётся снова, переходит на мысль — «я просто сполоснуться хочу. Жарко. Так что это чистое совпадение»

* * *

— Итак, Рома, начнём первый урок?

Мы сидим на ковре. Ковёр бледно-зелёный, огни, бегающие в его толще, оранжевые и сиреневые. Так нравится хозяйке комнаты.

— Погоди, Аня — я нахально перебиваю учительницу — Я понимаю, что наглец. Но у меня столько нудных вопросов…

Не стоит продолжать. Телепатия — великая вешь, всё сама поймёт.

Аина вдруг начинает петь и щебетать, и я легко улавливаю смысл.

«Ну что же. Совместим полезное с полезным. Урок языка с уроком… обществоведения, да. И ещё добавим приятного. Знаешь что? Пошли на крышу. В самом деле, лето на дворе, такая теплынь, чего сидеть взаперти?»

«На крышу?» — я слегка озадачен. Крыша у терема крутая, как там сидеть, на коньке, что ли?

«Ну да. Ты что, ни разу не сидел на коньке крыши?»

Нет, есть в них что-то птичье. И у меня будет? Тогда надо привыкать…

* * *

Лёгкий ветерок ласково ерошит мне волосы. Тёплый вечер, на удивление тёплый. И солнце, утратившее свою палящую силу, ласково гладит меня своими лучами. Сегодня такой день, все меня любят, и я отвечаю всем взаимностью. Живите долго и счастливо!

— Ты в состоянии воспринимать реальную действительность? — Аня улыбается — Может быть, перенесём урок?

— Ни в коем случае. Для получения максимальной отдачи, максимального урожая человек должен быть счастлив, непременно и обязательно. И я сейчас в таком состоянии, что урожай должен быть небывалым!

— Ну хорошо, если так, — смеётся Аня. — Только ты мне тоже помоги, я же не наша всеми любимая доктор Маша, это для неё что своя голова, что чужая — без разницы. Но я постараюсь.

Она приближает ко мне глаза вплотную. Берёт мою голову в ладони.

— Расслабься. Вот так… И не бойся упасть, ты сидишь твёрдо, и я подстрахую.

* * *

Красные, жёлтые, оранжевые и зелёные пятна переплетаются, танцуют свой таинственный танец. Глаза мои закрыты, но я вижу. Хотя на сей раз это даже не сон — так, лёгкий морок. Я всё осознаю и понимаю, моя голова работает, как часы.

— Задавай мне вопросы — слышу я певуче-щебечущую речь — на нашем языке. Мысленно спрашивай, так как человеческий язык не приспособлен произносить такие звуки. А я буду отвечать вслух, по-нашему, чтобы ты запоминал не только внутренний смысл, но и звучание слов. Спрашивай!

«Что спрашивать?»

— Неправильно. Ты спросил по-вашему, по-русски.

«Как подумал…»

— Вот именно. Ты должен думать по-нашему, на нашем языке.

Я вдруг понимаю, что от меня требуется. Действительно, их речь я слышал много раз, и все слова отложились в памяти. Человеческий мозг ничего не забывает. Вот только вспомнить порой — что найти нужную вешь среди куч барахла, накопленного старым скрягой. Именно для этой цели и служит сейчас гипноз. Не полный гипноз — так…

Я открываю глаза. Ничего, гипнонастройка держится.

— Расскажи мне про вашу жизнь. Ну, как вы там живёте? Общественный строй, и всё такое… У вас там что, коммунизм во всемирном масштабе?

— Понятно — она поёт и щебечет, но я улавливаю, как ей смешно — ты же этот… бывший марксист-ленинист. Правильно сказала?

Слова «марксист-ленинист» она произнесла по-русски. Из чего я автоматически сделал вывод, что таковых понятий у них нет.

— Самое интересное, что нечто подобное у нас было, в Эпоху Ложных Пророков. Только это было давно, и я не собираюсь читать тебе историческую лекцию на эту тему. Насколько я помню, коммунизм — это когда всё общее, кроме разных личных мелочей. Как там — «от каждого по способности, каждому по потребности?» Очень грубое упрощение. А если способностей никаких, а потребности ого-го? Нет, Рома, это было бы несправедливо. Несправедливо по отношению к тем, кто эти богатства создаёт. И если у тебя нет никаких способностей, то и потребности твои никто в расчёт брать не будет. Сыт, имеешь угол, и скажи спасибо. Ну вот как у вас в ряде стран существует пособие по безработице. Только у нас проще — ты можешь жить тем, что даётся бесплатно.

Она поудобнее умещается на коньке.

— Только у нас таких мало, и с каждым поколением меньше и меньше. Идёт отбор. Если ты никто, то и пары у тебя не будет. А если и найдёшь такого партнёра, то детей вам позволят иметь… в общем, каждая женщина имеет право на одного. А уже второго надо заработать. И потом, это же надоест, в конце концов — ничего не делать. Нельзя же с утра до вечера резвиться в восходящих потоках!

Да, где-то я уже слышал такое…

— Ты опять… Задай вопрос по-нашему! Думай, ну!

«Подожди… А средства производства кому принадлежат? Кто у вас владелец заводов, газет, пароходов и так далее?»

— А где ты видел у нас пароходы? — она окончательно развеселилась, едва не нарушив мой странный гипнотический морок, полусон-полуявь.

«Но погоди… Где-то всё это делается, все эти ваши штуковины? На каких-нибудь заводах, разве нет? И кому они принадлежат, кто всем этим управляет?»

— Видишь ли… Кое-какие общественные производства, конечно, есть. Например, межзвёздный телепорт или звездолёт изготовить не просто так… Но вся бытовая мелочь, и даже не мелочь, изготовляется самим потребителем.

«Как?!»

— Наши средства производства, как ты выразился, это тёмная жидкость или порошок. Слышал что-нибудь о нанороботах? У вас уже появилось такое понятие, правда, пока это чистая абстракция. И сам процесс производства тоже: налил раствор в ванну подходящего размера, добавил тёмную жидкость — взвесь нанороботов, задал компьютеру задание, включил генератор СВЧ, который питает нанороботов энергией — всё! Приходи и бери свой готовый заказ. Процесс не сложнее, чем в вашей прачечной самообслуживания.

«Но тогда выходит… это же натуральное хозяйство, по сути!»

— Верно. Развитие общества идёт по некой спирали, так что это по сути натуральное хозяйство, когда каждый делает себе сам всё, что нужно. Натуральное хозяйство на новом уровне.

«А как же торговля?»

— Нет такой. Ну есть обмен ненужными вещами, чтобы не выбрасывать годную вещь. Но это не торговля. Просто ты сдаёшь ненужную вещь, получая некий бонус, и можешь взять готовую, вместо того чтобы делать новую. Это же дешевле.

«Подожди… Я совсем запутался. Торговли нет, и дешевле? Как это?»

— Ну как ты не понимаешь… На изготовление любой вещи тратится энергия, плюс раствор с элементами, на добычу которых тоже расходуется энергия. Ну как стиральный порошок в машине, если продолжать аналогию с прачечной. Вот это и есть расходы.

«То есть… То есть у вас роль денег выполняет энергия?»

— Нет, не совсем. Ты сильно упрощаешь. Деньги есть деньги, энергия есть энергия. Например, умственный труд должен вознаграждаться? Должен. Значит, эти расходы тоже ложатся… Но где-то ты прав. Скажем так, конечная мера стоимости — информация плюс энергия.

«И кто вам платит?»

— Да когда кто. Вот нам здесь, например, платит общество. Мы же госслужащие, если использовать местные понятия. Кто-то зарабатывает иначе. Например, я не хочу или не умею строить жилых башен, это за меня делают другие. Когда я возьму себе жильё, я отдам им свои деньги. Заплачу.

«А говоришь, нет торговли»

— Нету. Это, по сути, не торговля, а услуга, как у вас пошив пальто в ателье. Можно ведь поступить иначе — составить свой проект, получить разрешение, кстати, тоже бесплатное, и вырастить свой дом. Да хоть целую башню, если такой богатый.

«Ясно. У нас это называется индивидуальный застройщик»

— Ну да, вроде того. А торговля, Рома — это когда купил дёшево, продал дорого, а разницу присвоил. Я же не первый год на вашей дикой планете. У нас такое невозможно. Никогда ты не получишь за сданную вещь — да хоть жильё — той цены, что потратил при покупке или изготовлении. Всегда меньше.

«Ну а вот, к примеру, можно у вас купить транспортный кокон? Или нет?»

Я чувствую её крайнее изумление.

— Ну, в принципе, можно. Только я никогда о таком не слыхала, и даже мысли такой у меня не было. Ты же не станешь покупать железнодорожный вагон? Зачем? Так и кокон. Вызвал, прибыл куда надо, отпустил. А держать дома — глупость какая! Очень разорительно. Это всё равно, как у вас постоянно держать при себе такси с включённым счётчиком.

«У нас здесь голубая мечта многих — иметь собственную машину»

— Понятно. Понимаешь, Рома, это уже вопросы психологии. Вот когда-то здесь, на вашей Земле, одежде придавалось огромное значение. Одежда стоила дорого, и существовала масса ухищрений, чтобы сделать её ещё дороже — всякие там кружева, рюшки, громадные юбки по сорок метров, причём из самого дорогого материала. И каких только специальных терминов не напридумывали, чтобы называть ту или иную тряпку, ту или иную ткань. Потому, что это был вопрос престижа. Как это там — «встречают по одёжке…»? Но когда одежда стала достаточно дешёвой, из предмета роскоши превратилась в утилитарный предмет, к ней сразу изменилось и отношение громадного большинства. В богатых странах теперь обращают внимание лишь на удобство и простоту, и одежда стала простой, функциональной. Так и ваши механические повозки. Пока они дороги, это вопрос престижа. Когда они станут дёшевы, как кусок мыла, на них никто не будет обращать внимания.

«А бесплатное что-либо у вас есть?»

— Разумеется. Ну вот как у нас с едой — она настолько дёшева, что за неё обычно просто нет смысла брать деньги, учёт и распределение обойдутся намного дороже. Сады кругом, лети и бери, всё равно не съешь больше своего веса. Есть и готовая еда, вроде ваших кафе, и тоже бесплатно. Да вот у вас тоже в этих… столовых разных на столах стоит соль, никто ведь её не считает?

«А предметы роскоши? Ну вот к примеру, у нас некоторые покупают личные самолёты»

— Вопрос понятен. У нас тоже была когда-то Эпоха Немеряной Жадности. Такие деньги невозможно заработать, Рома, их можно только присвоить. Украсть или отнять силой, причём у многих. То есть заставить других работать на себя. Как это сделать? Либо так, как это делалось в Эпоху Проклятых Башен — поймать, искалечить, заставить работать под угрозой пыток и мучительной смерти.

«Это называется рабство. Прямое внеэкономическое принуждение»

— Ну ты же марксист-ленинист, тебе виднее. Второй способ — заставить работать под угрозой голодной смерти. Для этого надо прежде всего лишить жертву средств к существованию.

«Это называется экономическое принуждение»

— Ну-ну. Но как заставить работать на себя других, если такой возможности нет, если каждый сыт и имеет жильё, имеет за просто так? Очень просто. Ты должен увлечь их идеей, которая будет им интересна. У нас из-под палки работать никто не будет. Так что у нас тоже можно разбогатеть, Рома. Но для этого нужно быть настоящим талантом, ещё лучше — гением.

«То есть у вас нет никакого принуждения»

— Всё-таки есть. Это моральное принуждение. Да, ты можешь всю жизнь целыми днями резвиться в восходящих потоках, и ничем больше не заниматься. Но тогда на тебя будут смотреть, как на придурка. И с поиском пары у тебя будут большие проблемы, и детей у такой пары будет раз — и обчёлся. Нельзя же допустить, чтобы такие члены общества калечили детей своим примером, заполняя планету никчёмным мусором.

Аина поудобнее устраивается на коньке. Я тоже меняю позу — неудобно для человека сидеть верхом на крыше.

— Когда началась Эпоха Изобилия, это была острейшая проблема. Понимаешь, принудительный труд калечит психику, и работа начинает восприниматься в массовом сознании как тяжкое проклятие. И как только появилась возможность есть и не работать, сразу появилась масса желающих жить по такой схеме. И они при этом ещё активно боролись за свои права. Какие могут быть права, если нет никаких обязанностей? А так как таких в ту пору было довольно много, то опасность была велика. Если бы их стало большинство, они добились бы равного распределения, и придурком воспринимался бы уже тот, кто работает. Проблема мусора усугублялась нередко выраженной агрессивностью этих тунеядцев — борцов за свои права, что порождало ответную реакцию. А когда был принят закон об ограничении и регулировании деторождения — ух, что началось! Слава Создателю Вселенной, что мы уже прошли через это.

А такого, как у вас, когда личное состояние одного превосходит состояние целой страны, когда ничтожная кучка сосредотачивает в своих руках всё богатство общества — такого у нас и не было, даже в Эпоху Немеряной Жадности мы до такого не доходили. Такая, с позволения сказать, структура общества характерна для «зелёных». У них там основная часть общественного состояния принадлежит кучке владык, и прежде всего самому так называемому Великому и Мудрому Повелителю Вселенной. А то, что осталось, присвоили себе прихвостни этих владык. А все остальные, по сути, нищие, огромное большинство. Нищие и бесправные. У низших каст вообще нет никаких прав, одни обязанности. Если разобраться, они все рабы. Такая многоступенчатая пирамида рабов. И не развиваются они по той же причине — рабам же ничего не надо, они только делают вид, что стараются. Фактически источником воли у «зелёных» являются только владыки, и прежде всего сам этот их Великий. Жалкая кучка существ, обладающих свободой воли. А все остальные — просто инструменты. Велели строить — строят, велели разрушать — разрушают. Велели убивать — убивают. Главное — хорошо исполнять порученную тебе работу, тогда без проблем получишь вечером свою кашу.

Я уже вцепился в конёк крыши руками так, что побелели пальцы. И это тоже грозит нам?

— И это тоже грозит вам, вполне реально. «Зелёные» стараются вовсю, готовят нужную им структуру общества. Нужную им структуру вашего общества, Рома.

«Но что им от нас нужно? Золото? Алмазы?»

Я чувствую её изумление.

— При чём тут золото и алмазы? Энергии, затраченной на межзвёздный переброс крохотного алмаза, хватило бы для синтеза целой алмазной глыбы. Правда, «зелёные» не обладают нанороботами — владыкам это не нужно, они и так всё имеют, при традиционных технологиях, а желания остальных никто не спрашивает. К тому же это опасно для владык — ведь нанороботов можно сделать боевыми, дешёвым оружием, от которого очень трудно защититься.

«Что же тогда?..»

— Ну как что? Идеи, мысли. Они надеются, что вы будете двигать за них технический прогресс. Сами-то они уже ни на что не способны. Ведь человечество ещё очень молодо. Разложение общества при такой структуре, которую хотят навязать вам «зелёные», неизбежно, но существует так называемая инерция развития. Вот они и хотят использовать этот «выбег», пока вы не сгнили. Вот почему они так стараются форсировать технический прогресс — им надо, чтобы вы скорее достигли уровня, при котором от вас уже пошла бы отдача. Так что всё у вас будет поначалу вроде как неплохо — и даже «летающие тарелки», вероятно, появятся. Но кончится всё бессмысленным и беспросветным прозябанием, тупой работой за миску каши для подавляющего большинства и бесконечной борьбой за власть для владык.

Солнце село, но отблески зари играют в глазах Аины, они мерцают огнём.

— А когда вы сгниёте и утратите способность двигаться дальше, они бросят вас, как выработанную шахту. И вы станете конченным обществом, мертвецами, не желающими признавать свою смерть.

«А вы?»

— А наших миссий здесь тогда уже не будет. Во-первых, вы их сами изведёте, по подсказке «зелёных». А во-вторых, какой смысл? Мы не занимаемся мертвецами, Рома. Помочь можно только живым.

Мы молчим, и только её глаза чуть мерцают в начинающихся сумерках.

— Однако достаточно. Я наболтала тебе достаточно, и ты всё запомнил. Я полагаю, ты уже вполне освоил семантику и фразеологию нашей речи, плюс немалый словарный запас. Так что теперь ты мне будешь рассказывать, думать по-нашему, а я слушать и поправлять.

«Что рассказывать?»

— Да что хочешь. Лучше всего про своё детство. Это очень интересно!..

* * *

Тихо, как тихо. Громада витализатора работает бесшумно, и других шумов нет. Откуда быть шуму? Толстые пушистые ковры скрадывают лёгкие шаги маленьких ног, люки открываются бесшумно. Да и некому шуметь — Уэфа и мамы Маши нет, дед Иваныч нынче на своём кордоне, так что весь наличный персонал базы на данный момент — четыре ангела, плюс один дикий абориген. Да, ещё моя Ирочка, но она сейчас спит. Конечно, спит, уж теперь-то в этом нет никаких сомнений.

Я ощущаю движение мысли. Иого и Юайя сидят на контроле, следят за нашей славной столицей. По их мысленным командам сейчас где-то там, возможно, катит машина частного извозчика, везя девушку в рваных колготках навстречу её судьбе. А где-то, может быть, вот прямо сейчас какой-то неизвестный мне парень разговаривает с неизвестной мне молодой женщиной, и её мёртвый, неподвижный взгляд медленно оживает. Ещё чуть-чуть, и белые таблетки в её руке разлетятся широким веером, и непоправимое не произойдёт.

Как это часто бывает просто — спасти и сохранить.

Но так, к сожалению, бывает не всегда. И вполне может быть, сейчас кто-то нелепо и косо оседает на землю, чтобы начать новую жизнь, став человеком. Или так и не став, последовательно пройдя стадии хромого с палочкой, инвалида на костылях, паралитика в коляске… Покойника. Всё верно — мёртвые должны лежать в могилах, не мешая жить живым.

А может быть и так, что сейчас кто-то висит на капоте машины, выпучив глаза в предсмертной муке. Или того хуже — пальцем босой ноги нашаривает спусковой крючок винтовки, дабы прекратить свои похождения на этом свете. Зачем мучить разумное существо, если у него нет ни единого шанса стать человеком?

Мне уже давно пора спать, но сон не идёт. Я помню, как год назад выходил отсюда, неловко прикрывшись, стукаясь головой о эти вот люки.

… Они остановились так внезапно, что я чуть не налетел на мою провожатую. Мама Маша обернулась, и глаза у неё были твёрдые, цепко-внимательные. Заглядывающие в самые недра души.

«Что ты знаешь о маленьких зелёных человечках?»

«Да ничего не знаю, я же не уфолог»

Я усмехаюсь. Да, я ничего не знал о них ещё год назад. Но теперь… Теперь я уже кое-что знаю.

…Громадные жуткие города, населённые мертвецами, упорно не желающими признавать этот факт. Бессмысленные толпы, спешащие по своим бессмысленным делам, которые они упорно считают очень нужными и важными. А как же? Главное в жизни — хорошо делать свою работу, тогда всё будет о-кей, разве нет? Какую работу? Да не всё ли равно, главное — делать. И всё у тебя будет, и квартира, и машина… И как закономерный итог — полная миска горячей синтетической каши, вкусной и питательной.

И над всем этим — владыки, великие и мудрые. Страшные беспощадные существа, из всей гаммы человеческих чувств сохранившие только самые мерзкие и отвратительные — ненависть и жажду власти.

Я вновь и вновь перекатываю в своей голове полученные уроки. Разговоры с Аиной, главная цель которых — обучение дикого аборигена ангельскому языку. Главная? Хм…

Я вдруг вспоминаю, как прошлым летом дед Иваныч просвещал наш славный экипаж, отдыхая после баньки.

«…Ладно, попробую тебе ответить и на этот вопрос. Вот мы детишек ростим — для чего? Ну правильно, продолжение рода. Ладно, неудачный пример. Для чего, скажем, старший брат опекает младшего? То-то. Так и цивилизации космические. Уэф да Иого рассказывали мне из ихней истории кое-что. Выходит, им в своё время тоже помогли подняться, когда они ещё гнёзда вили на утёсах, навроде наших ворон. А они нам, значит. Не будь их, мы бы, может, до сих пор друг другу головы дубинами разбивали, в лучшем случае — топорами каменными.

То-то и оно, что нельзя в открытую. Я вот тебе братьев в пример поставил. Ну как старший брат станет младшего силком уму-разуму учить, да подзатыльниками — хорошо ли? Нет, тут дело тонкое. К тому же ангелы-то на Земле не одни. Есть и другие. А ты не знал? Ну да, ясно, откуда. Есть другие, есть, и, как говорит Уэф, «их цели далеко не столь благородны». Потому и конспирация такая. А вот подробнее — уволь, не уполномочен. Спроси у Уэфа, он расскажет, ежели сочтёт нужным. Так-то»

Нет, я уже определённо не тот дикий, глухой абориген, которому надо растолковывать очевидное. И не буду я докучать Уэфу глупыми вопросами, на которые уже в состоянии сам найти ответ.

Сотни миллиардов звёзд светят в Галактике. Почти все они имеют планеты. Огромное большинство планет — безжизненные каменные шары, с атмосферой или без. На них никогда не ступала нога разумного существа, и вряд ли когда-нибудь ступит. Зачем? Такие планеты изучают дистанционно, с помощью телескопов, максимум роботов. Есть те, кому это интересно, но таких немного. И изучение безжизненных планет ведётся лишь для того, чтобы лучше понять свою родную планету — и в общем, ни для чего больше. Никакие «полезные ископаемые» никогда не будут «искапываться» на этих планетах — затраты на их извлечение в миллиарды, триллионы раз превысят их реальную стоимость.

Есть другие планеты. Планеты, на которых создались условия, необходимые для появления жизни, и жизнь возникла на них, подобно взрыву куска плутония, превысившего критическую массу. Их немного, но и не так уж мало — во всяком случае, в Галактике счёт идёт на миллионы. Жизнь — это интересно, часто очень интересно. На такие планеты организуют экспедиции, а при достатке сил и средств бывает, даже строят постоянные базы. Но и здесь всё изучение ведётся с одной, в сущности, целью — понять, как развивается жизнь, дабы приложить знания к себе, к своей родной планете. И ни для чего больше.

А есть такие планеты, где жизнь уже осознала себя. Их совсем уже немного, таких планет. Ведь цивилизация — краткий миг в истории любой обитаемой планеты. Ну что такое несколько десятков, пусть сотен тысячелетий по сравнению с миллиардами лет существования планеты? И встретить ныне живущую и здравствующую цивилизацию — немыслимая удача.

Для чего они здесь? Глупейший вопрос. А для чего вообще жизнь?

Да, именно так. Для чего мы собираемся с друзьями? Для чего поём песни у костра? Для чего встречаем рассвет в горах? Если кто-то скажет, что для обмена информацией, я буду долго и обидно хохотать ему в лицо.

Цель жизни — поддержание жизни. Это верно для любой формы жизни, от амёбы до Хозяина Вселенной. Но если для амёбы это всё, то для разумного существа — только начало.

Главная цель разумного существа — поиск Счастья. Главная и единственная. А всё остальное: красивые вещи, книги, могучие машины, наука и полёты в космос — только средства для достижения этой цели.

Оно приходит не сразу, понимание этой цели. Но любое разумное существо, едва осознав себя, инстинктивно ищет своё счастье. И чем разумнее и выше существо, тем шире круг поиска. Для себя лично. Для своей семьи. Для родных и близких. Для своего племени. Для своего народа. Для всех.

Да, поначалу дикари, особенно если предками у них были хищные обезьяны, пытаются строить своё счастье за счёт других. И вот на шикарных виллах в мозаичных бассейнах нежатся римские патриции, в то время как миллионы рабов медленно умирают от непосильной работы, голода и плетей. И пируют на развалинах златого Киева грязные монголы. И гогочут, алчно перебирая золото, карибские пираты, не обращая внимания на валяющиеся на палубе трупы. И пьют коньяк бравые эсэсовцы, глядя на лениво ползущий из трубы крематория дым.

Только так не получится. Не получится счастья на крови. Максимум, чего можно достичь таким путём — временного благополучия. Угол падения всегда равен углу отражения. И хрипит, кончаясь в муках, римский патриций, казнимый по приказу Нерона. И воет, катаясь по снегу, монгольский нукер, пытаясь удержать внутренности, выпадающие из распоротого мечом живота. И дрыгается, высунув язык, висящий на рее пират. И булькает кровью прошитый очередью эсэсовец, глядя на наползающую на него гусеницу танка.

И рано или поздно настаёт момент, когда все — или хотя бы большинство — понимают наконец очевидное. Чтобы получить от разумного существа настоящую отдачу, обществу необходимо, чтобы это разумное было счастливым. Иначе двигаться дальше нельзя.

Для чего ангелы тратят свои силы, время и немалые даже по меркам могучей космической цивилизации средства? Глупый вопрос. Просто глупый.

Я усмехаюсь. Разумная жизнь — высшая ценность во Вселенной. Даже «зелёные» понимают это. Только понимают по своему.

Можно взять на воспитание ребёнка, чтобы вырастить из него умного, здорового и счастливого члена общества, чтобы получать радость от общения с ним. А можно, чтобы вырастить бессловесного раба, который гнул бы на тебя спину всю жизнь. Улавливаете разницу?

Я чувствую, как во мне медленно, но неотвратимо выкристаллизовывается, твердеет решение. Да, ребята. Не всем в жизни удаётся сеять разумное, доброе и вечное. Должен же кто-то и полоть.

Однако пора спать. Завтра я дежурный по кухне, дед Иваныч вернётся только к обеду. Ишь ты, «кухонный мужик им не нужен…». Вот останетесь все голодными, тогда посмотрим!

* * *

Солнце бьёт в цветные стёкла витражей так, будто хочет их расплавить. И всё пространство трапезной старинного скита залито этим ярким, радостным светом. Но даже этот солнечный свет не идёт ни в какое сравнение с тем, что у меня внутри.

Мы сидим за столом. Весь персонал базы, люди и ангелы. На этот раз собрались все, бросив свои дела, такие нужные и важные.

Прямо напротив меня сидит папа Уэф. Сидит неподвижно, слегка распустив крылья — жарко сегодня — как статуя, полузакрыв свои фиолетовые глаза. В руках у него мелькают, переливаются забавные стеклянные зверюшки — чётки.

Чуть левее меня сидит Геннадий. Сегодня он не очень похож на дипломата — пиджака нет, рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть, воротник расстёгнут. И галстука нет — неслыханно! В руках он вертит чайную ложечку, за неимением чёток.

Справа сидит Коля-Хруст. Пёстрая гавайка, летние брюки. Из нагрудного кармана высовываются чёрные пластиковые очки. И голова бритая. Отъявленный рэкет. А руки на столе, сцеплены в замок. Это правильно — если Коля начнёт гнуть ложки… где набраться?

А в самом углу неподвижно сидит дед Иваныч. Губы чуть шевелятся в бороде. Молится.

И только мамы Маши нет за столом. Она там. Сейчас идёт процесс пробуждения моей Ирочки. Нет, не так — рождения заново. Это уже её третье рождение.

Я судорожно сжимаю в обеих руках кружку с молоком. Или нет, с остывшим чаем… Я мог бы прочитать в голове мамы Маши, что творится сейчас там, в недрах удивительной машины со странным названием «витализатор», но я не буду этого делать. И не то чтобы боюсь… Но на этот раз мама Маша была непреклонна — туриста в трюм, иначе я не дам ей нормально работать своими дикими необузданными эмоциями.

Я ощущаю на себе взгляды. Я ощущаю эмоции и мысли. Дружелюбные, понимающие, ничуть не насмешливые. Все рады за меня. Нет, не так — все рады за нас с ней. И даже не так — все просто ужасно рады, за нас всех рады… И все волнуются. Да когда же, наконец!

«Всё, Рома. Теперь можешь войти. Всем прочим — подождёте. Уэф, извини, ты тоже подожди»

Я срываюсь с места, едва не своротив тяжеленную дубовую лавку. Люки едва успевают исчезать передо мной. В голове гудит — вроде я опять ударился? Какая ерунда!

В обширной комнате неподвижно висят в воздухе, ни на что не опираясь, три громадных мыльницы. И ничего похожего на саркофаг. В саркофаге покоятся мёртвые. В витализаторе мёртвые оживают.

Мама Маша стоит возле крайнего аппарата, колдуя над висящим в воздухе изображением — виртуальный дисплей… Крышка витализатора, дрогнув, медленно всплывает вверх.

Вот странно, досюда я пролетел птичкой, а теперь… Ноги весят минимум тонну каждая. Шаг… Ещё шаг. Ещё.

Она лежит на спине, мокрая, блестящая. Её глаза закрыты, но она дышит, глубоко и ровно. Дышит! Она живая!

Щупальца фиксаторов, удерживающие её, исчезают, извиваясь, как змеи. Ирочка беспокойно завозилась и открыла глаза. Ярко-синие, сияющие.

— Рома…

Она вдруг садится, ошеломлённо озираясь вокруг.

— Мама? Что-то не получилось? Мне приснился удивительный сон… Будто всё получилось, и я уже стала человеком…

Она встречает мой взгляд и осекается. Маленькая моя…

Я тянусь к ней, руками вынимаю из ванны витализатора, и она тянется ко мне, обхватывает меня руками, ногами. Двадцать пальчиков, способных шутя колоть орехи, вцепляются в меня мёртвой хваткой. Громадные мокрые крылья разворачиваются, обхватывают меня, накрывают…

«Я люблю тебя»

Чья это мысль — моя или её? Да какая разница! Это наша мысль.

Всё пространство Вселенной занимают её глаза, и я ощущаю на своих губах вкус крови. Больно? Какие мелочи…

* * *

Белоснежный ковёр искрится мириадами разноцветных огоньков. И потолок, обычно молочно-белый, с лёгкой голубизной, сейчас сверкает всеми цветами радуги — Кио постарался. И в довершение к этому в окна бьёт неистовое летнее солнце.

Мы все стоим, разбившись на две группы. Четверо — Уэф, мама Маша, я и Ирочка. Напротив все остальные.

— Друзья мои! — на сей раз Уэф говорит звенящим, могучим, торжественным голосом, от которого чуть вибрируют сами стены. — Моя дочь вернулась. Вернулась к прежнему облику. Вернулась к жизни. И вернулась она благодаря ему, вот этому человеку.

Они вдруг все разом встают на одно колено. Все, кроме Ирочки, которая цепко держит меня за руку.

— Мы рады видеть вас обоих, живая легенда будущего.

Репетировали они, что ли?

— На этом торжественную часть считаю закрытой.

Словно плотина прорвалась. Хлопают крылья, меня по плечам хлопают руки всех размеров, от детских до могучей лапы Коли-Хруста. Хохочет Геннадий, утратив весь свой дипломатический лоск. Ирочка визжит, повиснув на деде Иваныче, а тот только утробно хрюкает от избытка чувств.

— Обед будет позже, а сейчас — ну что, хоровод?

* * *

Солнце поднялось уже в самый зенит, прокаливая землю неистовым полуденным жаром. Но это не помеха нашему празднику.

Второй раз я вижу их хоровод. Только тогда была ночь, и над головой вместо солнца сияла призрачная иллюминация.

«Дед… Какой же… танец… без крыльев! Я же калека, калека, понимаешь ты или нет!!»

Маленькие цепкие пальчики сильнее сжимают мою ладонь. Я встречаюсь с ней взглядом, тону в неистовом синем сиянии. Опять они синие. Господи, хорошо-то как!

— А серые, значит, всё-таки не нравились? — смеётся Ирочка.

«Ты вернулась. Ты вернулась с того света, откуда никто не возвращался»

«Как же я могла тебя оставить?»

«Мне было плохо без тебя»

«И мне без тебя. Мне было больно, темно и сыро. Хотя я и была без сознания»

Я прижимаю её к себе. Маленькая моя…

«Тебе было больно, потому что пуля попала в голову»

«Не только. Мне было больно, потому что не было тебя»

Она мягко отстраняется.

— Можно, я потанцую? Я так давно не имела крыльев, соскучилась по хороводу.

— Само собой, иди.

— А может, и ты потолкаешься? Пояс при тебе? Будет весело, правда…

Я посылаю ей мыслеобраз — дрессированный медведь неуклюже топчется среди толпы кувыркающихся цирковых акробатов. Ирочка смешливо фыркает.

— Ну уж прямо так…

— Иди, родная. Я подожду, когда у меня будут крылья. Ну какой танец без крыльев?

Она смотрит мягко, нежно. Гладит меня по лицу.

— Ты прав. Когда они у тебя будут…

— Да иди уже, всё пропустишь!

Мы, четверо людей, сидим на лавочке, врытой в землю под деревом. Очень удобно, и солнце не печёт, и обзор неплохой. Видно, как в небе кружатся стремительные радуги, сплетая кольца и восьмёрки. Красиво!

«Ну что ты, разве это хоровод, Рома» — улавливаю я мысль. Вроде, Аина? — «Это так, школьная разминка. И народу мало, и маскирующий купол на семидесяти метрах. Несерьёзно!»

— Ну ладно, Рома, — на мою руку ложится ладонь Геннадия, — Мы с Колей, пожалуй, поедем. Счастливо вам обоим.

— Как? А обед?

— Похаваем в дороге — встревает Коля-Хруст — Слушай, я и не предполагал, что так может быть. Так, как у вас. Посмотришь, и умирать не страшно, правда.

— Тебе и умирать… Тебя из танковой пушки не вдруг завалишь!

Коля довольно хохочет, и Геннадий тоже смеётся, вставая.

— Поехали, Коля. До Москвы путь неблизкий.

— А разве вы не коконом прибыли?

— Не, мы на тачке, — Коля тоже поднялся, — у нас ещё дела, туда-сюда заехать надо. Кокон, Рома, конечно, штука отличная. Но есть один минус — всё время надо лазать на крышу, или искать самые тёмные углы. Внезапное появление из ничего, из летнего марева, посреди улицы может вызвать массу ненужных слухов и кривотолков.

— А поясами почему?.. — я осекаюсь. Опять ляпнул. Проблемы-то те же, вся и разница, что вместо десяти минут уйдёт два часа.

— Вот именно. До свидания! — это Геннадий.

— Будь здоров, живая легенда! — плечо гудит от Колиного щедрого хлопка. Лапы, как у термина… В общем, как у того Ивана.

Теперь хохочут двое — дед Иваныч и Геннадий, а Коля стоит с разинутым ртом.

— Ух, блин… Ну и сравнил… Ладно, я без обид. Пока!

— Погодите, — дед Иваныч тоже встаёт, — я вам на дорожку соберу поесть-то…

Они уходят, и я остаюсь один. В небе невысоко играют белые радуги. Ну хватит вам танцевать… Пора бы перекусить, вообще-то!

* * *

Я вхожу в комнату, наполненную сумраком. На улице ещё светло, но подслеповатые окна бывшей кельи смотрят на восток, и мрак уже копит силы по углам, готовясь затопить помещение.

— Чего сидишь без света?

Ирочка сидит на полу, перед ней в воздухе висит большое прямоугольное изображение, видно, как бегут строки. Ясно, смотрит передачу нашего телевидения.

— Помылся? Полотенце повесь на крюк… Ну вон, на тот, на устройство контроля эфира… Смотри, Рома, это про нас. Видеозапись.

— … Таким образом, погоня за дешёвыми сенсациями в последнее время стала массовым явлением, и многие журналисты, и репортёры сделали погоню за сенсациями основой своей работы, если такое занятие вообще можно назвать работой.

С экрана на меня смотрит Геннадий Александрович Меньшиков. Адвокат и акула бизнеса.

— Такой подход очень опасен, потому что в принципе подрывает доверие к телевидению и прессе. Конечно, есть категория людей, которым нравятся сказки, но большинство населения просто отвернутся в конце концов от наших экранов.

— Но позвольте, — энергично возражает ведущий, — мы сейчас обсуждаем конкретный случай. Люди видели своими глазами, имеется ряд свидетельских показаний!

— И где же они, эти ваши свидетели, почему их нет в студии?

— Ну, у людей могут быть разные причины. Кому-то некогда, кто-то стесняется…

— Стесняется врать перед камерами, скажем прямо.

— Но что-то ведь было?

— Разумеется. Взрыв безоболочечного взрывного устройства, предположительно самодельного. Сотрудники милиции были оглушены этим взрывом.

— Но показания свидетелей сходятся. Огненный шар, молодой человек с раненой девушкой на руках… Такого не придумаешь, не договорившись, вы не находите?

— Бросьте! Один сказал, другие подхватили. Послушайте, ведь все опрошенные свидетели отказались от своих первоначальных показаний. Всё гораздо проще. Этот молодой человек решил похвастаться перед девушкой своим изделием, толовой шашкой или чем там… Произошёл взрыв, девушка получила ранение…

— Да, на земле были следы крови…

— Возможно, хотя и этого экспертиза не подтверждает. Далее, опасаясь уголовного наказания за содеянное, очнувшийся первым парень хватает бесчувственную подругу и скрывается, покуда наша славная милиция не пришла в себя. Вот и всё, я думаю.

— Я так понял, вы в принципе не верите…

— Послушайте. В принципе верить можно во всё, что угодно, но моя профессия приучила меня опираться на факты. Этот случай, на который вы сегодня так упорно ссылаетесь, относится к уголовной практике, но никак не к астрологии и хиромантии, извините.

— Ну что же. По крайней мере, вы чётко и последовательно отстаивали свою позицию. Наша передача подходит к концу. Присылайте ваши вопросы…

Экран гаснет. Вспыхивает молочно-белый потолок.

— Геннадий молодец. За неполные сутки обработать всех свидетелей, и самому остаться в тени… Учись, Рома, как надо работать!

— Я же тебе не агент влияния. Простой исполнитель — сбегай, подай-принеси…

— Неправда, — она смеётся, — ты Великий Спящий. Ясно— и дальновидящий.

— Вот именно. И я хочу спать с тобой, прямо сейчас. На полу, так как дивана нету.

Она закусила губку. В глазах бесится, пляшет смех. Милая моя…

— А я не буду истерзана диким зверем?

— Никаких гарантий. Но в принципе, ты можешь спать без меня, в углу…

— Ну уж нет. Лучше стать жертвой дикого зверя!

* * *

Пепельное ночное освещение — отличная штука. Спать не мешает, и в то же время не позволяет мраку затопить комнату, загоняя его в тёмные углы. И главное — я вижу её глаза, мерцающие в полумраке.

Она лежит на мне, укрыв нас обоих полураспущенными крыльями. Я ласкаю её жадно, бесстыдно, как будто она всё ещё моя женщина… Нет, не так. Как будто она всё ещё человек.

Мои пальцы привычно уже нащупывают её грудь, но вместо восхитительной упругости — маленький тугой сосок.

— Не нравится? — она улыбается виновато. — Ты расстроен, я же вижу!

— Пустяки, я потерплю. Не так это страшно. Страшно было тогда…

«Страшно было, когда я думал, что тебя больше не будет. Никогда. Ты даже представить не можешь, как страшно»

«Могу» — её пальчики гладят меня по лицу, — «я же вижу всё в твоей голове. И даже если бы не видела, догадалась бы, правда. Просто поставив себя на твоё место»

Её ноги обхватывают меня, вцепляясь длинными ловкими пальцами. Нечеловеческий жест. И я чувствую, как меня помимо воли охватывает острое желание. Как бы там ни было, она моя. Моя женщина, моя жена.

Ирочка закусила губку. Я вижу её колебания — любопытство, смешанное с некоторой опаской.

— Ты прав. Одну редкую возможность мы уже упустили, тогда, помнишь? Судьба решила дать нам ещё шанс, и я не намерена более упускать ничего.

Но я ещё колебаюсь туда-обратно. Как там — гемофилия? Нет, зоофилия…

«Слушай. Программа твоего перевоплощения почти рассчитана, придёт со дня на день. А ты не знал? Так что неизвестно, сколько ещё ночей ты будешь человеком»

«Тебе будет больно»

«Глупости. Больно — это когда рядом нет тебя, долго нет. А это… Короче, я хочу быть истерзана диким зверем. Хватит отлынивать!»

Я вздыхаю.

— Ты сама напросилась. Всё, решение принято. Переворачивайся!

В её глазах мгновенный испуг.

— Н-не… Ты такой огромный… Чур, я сверху!

— Это только усугубит твои мучения, так как тебе придётся всё делать самой. И вообще, здесь решает дикий зверь, а жертва должна быть смирной…

* * *

— Поду-умаешь! И совсем не больно, ни капельки. А я-то боялась…

Она по-прежнему лежит на спине, лишь слегка распустив крылья. Я слышу, как у неё бьётся сердце — медленно, размеренно. Совсем не то, что моё.

— Не ври мне. Не надо, я всё вижу. Тебе было неприятно.

Мои слова будто прорвали какую-то плотину. Она рыдает взахлёб, судорожно вцепившись в меня всеми имеющимися пальчиками. Я растерянно и беспорядочно целую её куда попало. Правду сказал, дуболом… Кому нужна такая правда?

— Да, Рома. Иногда правда бывает очень больной. Но у нас солгать практически невозможно. И тем более, нам с тобой.

Она поднимает глаза, в которых стоят слёзы.

— Если бы не эти «зелёные»… Сейчас бы уже тут, — она провела ладонью по животу, — зрел маленький человечек. А спустя несколько лет ты уже катал бы его на спине…

Я судорожно стискиваю её, как удав.

— Мне больно, Рома, я же теперь маленькая, — я поспешно-виновато ослабляю хватку, — И ещё мне больно, что нам так рано приходится уходить из жизни.

Она смотрит в мои глаза в упор.

— Да, да. Мы уходим из этой, человеческой жизни. Мы никогда больше не будем людьми. И вся моя работа насмарку. Я никогда больше не войду в тот класс, и за мной не будут бегать маленькие человечки — «Ирина Ульриховна, Ирина Ульриховна…». А сколько ещё нераскрытых душ!..

Я вижу, каких усилий стоит ей опять не заплакать.

— И этого тела, которое ты так любил, у меня больше никогда не будет. Гладкой спины, и этих титек… Или сисек?

Всё-таки я здорово продвинулся за год в чтении душ. Этот вопрос… Момент донельзя критический. Сейчас вот, немедленно, сию секунду надо что-то сказать. Сказать вслух. Что-то правильное, умное. Ну или хотя бы ляпнуть.

— А может твоя мама сделать так, чтобы у тебя были титьки? И крылья, и титьки — чем плохо? Ты сделаешь вид, что кормящая…

Она ещё ошалело смотрит на меня сквозь слёзы, но её тело уже мелко сотрясает смех. Ещё миг — и мы хохочем, как сумасшедшие…

* * *

Солнце уже встало, но стена леса и высокий частокол старого скита скрадывают солнечные лучи, не позволяя им пробиться в цветные стёкла витражей.

Мы завтракаем в молчании. Ранний сегодня завтрак, и плюшки-ватрушки вчерашние. Плюс целая куча фруктов на столе, от апельсинов до свежей земляники. Но мне чего-то не хватает…

«Ясно чего — расчленённых трупов животных. Ты же хищник»

Над высоким стеклянным стаканом с молоком смеющиеся глаза. Моя Ирочка…

Дед Иваныч крякнул, вставая из-за стола. Я смотрю ему вслед — неужели выручит? Золотой дед…

Он возвращается, кладёт передо мной палку копчёной колбасы.

— Всё, чем могу, Рома.

Я смотрю на всех сразу. Решительно пододвигаю колбасу к себе, беру нож…

«Ешь, ешь» — это мама Маша — «Колбаса — пустяк. Вот когда вы, люди, едите кур, зрелище действительно не из приятных»

Я режу колбасу мелкими кружками. Вот интересно, когда я стану ангелом, буду ли так же хотеть колбасы?

Дружный смех. Чего, опять я ляпнул? Да ладно…

«Да, Рома, первое время, скорее всего, ты будешь хотеть мяса. У тебя же сохранится твой мозг, со всеми приобретёнными и унаследованными навыками и инстинктами. Только ты сразу же убедишься, насколько мясо отвратительно на вкус. Так что какое-то время у тебя будут проблемы»

Я вздыхаю. Это ли проблемы…

«Верно, Рома» — глаза мамы Маши чуть прищурены — «у тебя будет масса других, куда более серьёзных проблем, нежели мясо. Но ведь решение принято?»

«Решение принято давно и бесповоротно»

«Так что не бойся ничего. Не бойся своих диких инстинктов, они ничего не смогут тебе сделать, пока ты держишь их под контролем. И если что, ты не один. Иолла будет всегда рядом»

«Это главное»

«Ну и другие тебе всегда помогут, если что. И мы с Уэфом в первую очередь»

В моей голове будто что-то треснуло. Решение, давно выкристаллизовывавшееся во мне, как будто со стуком упало на пол.

«Папа Уэф» — я смотрю на него, — «как думаешь, меня возьмут в службу внешней безопасности?»

Словно тяжёлая капля ртути прокатывается по моим мозгам. Не надо, я не шучу. Тем более не вру.

— Ты серьёзно? Ты хочешь такой работы? — Уэф переходит на звук, и я не сразу соображаю, что он поёт и щебечет. Говорит на своём языке, который я теперь знаю не хуже русского.

«Папа Уэф. Я дикий необразованный абориген. Ну кем я смогу быть у вас, в вашем раю? Специалистом по межзвёздной телепортации? Командиром звездолёта? Конструктором нанороботов? Или и вовсе воспитателем подрастающего поколения?»

— Кто знает. Впереди у тебя целая жизнь, вы проживёте вместе сотни лет. Почему бы тебе не выучиться? Ты такой же разумный, как и мы, а знания — дело наживное.

«А пока я наживаю эти знания — мне что, только спать? Или резвиться в восходящих потоках?»

— Но такая работа у нас не в почёте. Это очень грязная работа, грязнее её только у ликвидаторов. Нет, ликвидаторам проще…

Ясно. Значит, и там ментов не любят…

«Но кто-то же должен делать грязную работу. Не всем дано сеять разумное, доброе и вечное. Кто-то должен полоть»

«Это опасная и неблагодарная работа. Ты же видел сам. И потом — ты целыми днями, нет, годами будешь заниматься живыми трупами. Ни одной светлой души, ты только подумай!»

«Со мной будет самая светлая душа во Вселенной. Вот она, ваша дочь. И ваши души, мне кажется, не стоит списывать со счёта»

Что-то изменилось за столом. Они все смотрят на меня. Ласково? Сочувствующе? Не то, не то!

— Ладно, Рома. Ты ужасно упрям, но иногда это плюс. Я думаю, от Великого Спящего они не откажутся. Осталось спросить Иоллу.

Я смотрю на мою Ирочку. Её глаза расширены.

«Родная, тебе достаточно сказать «нет». Всё будет только так, как ты захочешь»

«Я не скажу тебе «нет». Эту проблему должен решить ты сам»

«Но…»

«Никаких «но». Сам, и только сам, Рома. Я могу сказать тебе только одно — я буду с тобой всегда. Жизнь вместе и смерть вместе»

Её глаза сияют нестерпимым светом. Но я выдерживаю этот взгляд бестрепетно.

«Мы ещё не договорили с тем Иваном»

«Я думала, тебе хватило того раза»

«Остался ряд вопросов, на которые необходимо получить ответ. Пусть «зелёные» ответят»

«Почему ты полагаешь, что они ответят?»

«Ответят. Я постараюсь задать эти вопросы так, что они не смогут ответить отказом. Так что, папа Уэф, ты мне поможешь?»

* * *

Жёлтый листок порхает, пытаясь ускользнуть от моей руки, но я не позволяю ему. Поймав, подношу к лицу, разглядываю. Надо же, уже первые жёлтые листья. Хотя ещё август.

Жёлтый листок, поняв, что ускользнуть не удастся, лежит на моей ладони, чуть подрагивая. Первый вестник надвигающейся осени. Я смотрю на густую зелень деревьев, и замечаю ещё один жёлтый листок. А вот ещё… Так и в жизни — первые знаки будущего незаметны в массе обыденного, скрыты от невнимательных глаз. Но с каждым днём этих посланников будущего будет всё больше и больше, и настанет момент, когда количество перейдёт в качество. И будущее станет настоящим.

— Не бойся, я с тобой — Ирочка нежно прижимается сзади. Подкралась… Плохой я всё-таки телепат.

— Неправда. Ты уже достаточно сильный телепат. К тому же Великий Спящий.

— Это дело я всегда любил, поспать и поесть. Слушай, а Великих Едоков у вас нет?

Она звонко хохочет, аж присела. И я тоже смеюсь. Смех — лучшее лекарство от страха.

Она обнимает меня, и чтобы ей было удобнее, я становлюсь на колени. Вот так, теперь её глаза как раз напротив.

«Ничего. Скоро тебе не надо будет падать на колени. Мои глаза всегда будут прямо перед тобой»

«Это здорово, правда?»

Но в её глазах я читаю задавленный страх. Ещё что-то? Говори вслух, ну!

— Рома… Перестройка мозга — это не шутка. Ты можешь лишиться своего нового дара. Перестать быть Великим Спящим. Вероятность неблагоприятного исхода операции где-то двадцать процентов.

— Только-то? Когда твой папа впервые гадал на нас, пытаясь увидеть нашу судьбу научным методом, вероятность неблагоприятного исхода была более девяноста процентов. Причём под неблагоприятным исходом имелся в виду не какой-то там дар ясновидения. Смерть.

Она прижимается ко мне, теснее и теснее. Крылья бесшумно разворачиваются, закрывая меня, как плащом. Господи, хорошо-то как!

— Ты же хотела сказать ещё. Говори.

Она мягко смеётся.

— От тебя стало совершенно невозможно скрывать какие-либо мысли. Ладно, Рома. Я делаю тебе следующее предложение. Можно оставить всё, как есть. Мы с тобой будем жить вместе. Ты останешься человеком…

— Ясно. Между прочим, это не оригинальная идея. То же самое говорила мне твоя мама.

— То мама, а то я. Почувствуй разницу. И потом, возможность твоего перевоплощения ведь сохраняется, и будет сохраняться ещё долго. Ну, чуть подправят программу, с учётом физического старения…

— И тебя устроит такая жизнь?

Я посылаю ей мыслеобраз: Ирочка сидит в огромной золочёной клетке, навроде попугая ара, я лежу на диване, смотрю телевизор. Я встаю, потягиваюсь, накрываю клетку тёмным покрывалом — пора спать…

— Нет, какой ты всё-таки безобразный, — Ирочка смеётся, и я тоже. — Я всё-таки рассчитываю на большее. Неужели ты не позволишь мне спать с тобой, укрыв нас обоих крыльями?

— Есть ещё два момента…

Я не продолжаю. Сама поймёт, для чего ей иначе телепатия?

— Ну, первый вопрос решается просто. Убавим кое-где, только и делов. Между прочим, мне кажется, провал нашего эксперимента случаен. Неправильный выбор позиции, я уверена, если бы я была сверху…

— Мелочи. А как со вторым вопросом? Насчёт детей? Кстати, где твоё кольцо?

Крылья сворачиваются. Она отстраняется. Показывает себе на шею — кольцо висит на короткой нитке дешёвеньких хрустальных бус, каким внешне выглядит прибор невидимости.

— Теперь оно мне и вовсе велико. А перекатывать его я почему-то не решилась.

— Родная, зачем весь этот разговор? Ну если даже случится так, что я лишусь этого своего дара, что с того? Буду спать нормальным, здоровым сном.

Я встаю. Хватит стоять на коленях. Но она снова прижимается ко мне, цепко обхватив руками.

— Договаривай…

— Это не всё, Рома. Двадцать процентов — это вероятность просто неблагоприятного исхода. Существует ещё одна вероятность. Она совсем небольшая, где-то полпроцента…

Она смотрит на меня снизу вверх огромными сухими глазами.

— Это вероятность летального исхода. А ты думал, я взволновалась из-за какого-то там дара ясновидения?

Я судорожно прижимаю её, глажу. Тоненькое, горячее тело. Даже ещё не подросток.

— Совсем недавно ты не испугалась девяноста с лишним процентов…

— Не путай, Рома. Тогда у меня были шансы обрести своё счастье. Теперь — шанс всё потерять. Улавливаешь разницу?

Я смотрю в её бездонные синие глаза.

— Взялся — ходи. Правильно сказал? Решение принято, родная.

«Роман, извини. Это мама Маша. Всё готово»

Мы вздрагиваем одновременно.

— Слушай, — я таинственно понижаю голос, — вынеси мне пояс… Ты знаешь, где он лежит. Искупнёмся?

Страх ещё не ушёл из её глазищ, но в глубине уже пляшет смех.

«А как же мама?»

«А твоя мама подождёт. Ну куда ей теперь уже деваться?»

* * *

Красные, жёлтые, коричневые и зелёные размытые пятна переплетаются. извиваются, танцуют свой невероятно сложный танец. Они рассказывают мне про то, что было, есть и будет, а также про то, чему уже никогда не бывать. И я постепенно начинаю понимать, что они мне толкуют.

«Просыпайся… Пора…»

Тёплый, упругий, пушистый шар мягко, но уверенно перекатывается в моей голове.

«Просыпайся… Ты смог…»

Сознание возвращается рывком, как будто включили мощную лампу. Я распахиваю глаза. Где моя Ирочка?

Я лежу на дне огромной ванны. Мокро… Здоровенная какая ванна, я такой ещё не видел. Даже ванна витализатора, куда я ложился, кажется, была меньше…

Сосредоточенное лицо мамы Маши смотрит на меня через край ванны.

— Всё, Победивший бурю. Теперь уже всё.

Победивший бурю — кто бы это мог быть… Ха, это что же, я?

Змеевидные отростки, удерживающие меня, исчезают, и я сажусь, придерживаясь за край ванны витализатора.

— Где моя Летящая под дождём? — и только тут я понимаю, что пою и щебечу. Вслух говорю по-ангельски.

— Я выгнала её, иначе она не дала бы мне работать — смеётся Белая молния — Ты так жаждешь увидеть её?

— Дорогая моя мама — её веки дрогнули — более глупого вопроса не смог бы задать даже я сам.

Я вылезаю из ванны. Тело моё слушается, руки-ноги в порядке. Но что-то ещё за спиной…

Огромные бело-радужные крылья распахиваются во всю мощь, я хлопаю ими, как петух, собирающийся заорать «кукареку», теряю равновесие и падаю.

— Осторожно, — смеётся моя мама Белая молния, — ты чуть не сломал мне рёбра, еле увернулась.

Я снова встаю. Белая молния внимательно рассматривает меня. Рослая, красивая женщина, в полном расцвете сил.

— Ты тоже ничего получился.

Стена передо мной становится огромным зеркалом. Я рассматриваю себя как бы с двух позиций. Одна часть моего мозга видит пацана с крыльями, тоненького и щуплого, даже ещё не подростка. Но другая спорит — красавец хоть куда. И глаза фиолетовые, изумительно-глубокие, огромные.

«Где он?»

Люк тает мгновенно, и Летящая под дождём впархивает, как ласточка.

— Рома…

И только спустя пару секунд я понимаю, что она говорит по-русски.

Двадцать крепких пальцев, способных играючи колоть орехи, вцепляются в меня мёртвой хваткой. Я могу использовать только десять — должен же кто-то из нас стоять на земле. Я судорожно глажу её роскошное, упругое тело. Моя жена — очень красивая девушка… И только какая-то часть моего мозга, тёмная и отсталая, занудно тянет — тоненькая девчонка, даже ещё не подросток…

Мои крылья вдруг распахиваются, накрывают нас обоих, будто плащом. Рефлекс, честное слово…

«Я люблю тебя» — двойная синхронная мысль.

Всё пространство Вселенной занимают сияющие ярко-синие глаза, и я ощущаю на своих губах поцелуй — будто пёрышком…

Летящая под дождём… Моя Ирочка…

* * *

Цвет ковра определить невозможно — масса бегающих разноцветных огней делает его похожим на детский калейдоскоп. По-моему, Играющий с ветром — Кио — перестарался с настройкой.

— Друзья мои… Родные мои… — голос Уэфа, могучий, звенящий. За такой голос любой диктор не колеблясь отдал бы три четверти своей жизни, как минимум. — Сегодня такой день…

Голос сорвался. Нет, очень непросто довести Смотрящего из поднебесья до такого состояния. Никаким «зелёным» это не удалось. А я смог!

Хохот, обвальный хохот. Смеются все. Смеётся Иого — Летящий над морем, смеётся Юайя — Прячущаяся в ветвях, смеётся Кио — Играющий с ветром, смеётся Аина — Рассеивающая мрак. Здоровые, красивые ребята. Совершенство тела, совершенство духа. Аина выделяется из шеренги. Рослая очень, у людей, наверное, она была бы фотомоделью, или вообще в баскетбол играла…

И над всем этим гамузом громадным древним мамонтом высится дед Иваныч. Ухает басом, как филин.

Мои тесть и тёща тоже смеются. Но звонче всех смеётся моя жена… Я понимаю, что она Летящая под дождём, но мой мозг уверенно поправляет меня — Ирочка.

Я ловлю её смеющийся взгляд, и больше ничего не вижу. Не могу отвести глаза. И она, похоже, тоже не может.

Я пою и щебечу, как будто всю жизнь говорил только на этом языке.

— Родная, я получил повышение. Меня произвели в ангелы, с возможностью дальнейшего продвижения по службе. Думаю через пару лет пробиться в архангелы, ну а там недалеко и до Хозяина Вселенной!

Ну вот, наконец-то. Вот теперь они смеются по-настоящему. А то что это за смех, на ногах…

— На этом… торжественную часть собрания… считаю… закрытой. Обед!

Как? А хоровод в мою честь? Мне положено!

Уэф смотрит мне в глаза, и я понимаю…

«Да. Ты должен сначала научиться летать. Летать сам, без протезов»

Меня обнимают руки моей жены. Счастливые бездонные глаза.

«Я научу тебя здорово летать, мой милый. И знаешь что? Давай сделаем это уже сегодня. Папа, мама — вы мне поможете?»

* * *

Мы стоим на краю огромного поля, освещённого лучами закатного солнца. Поле уже убрано, только торчит густая колючая стерня, сквозь которую уже начала пробиваться кое-где новая зелень. А за нашими спинами буйный разгул красок бабьего лета — красное, жёлтое всех оттенков, перемешанное с сохранившейся от уходящего лета зеленью. Так обычно бывает в жизни — отжившее не сразу уходит, оно цепляется за настоящее всеми силами, постепенно сжимаясь, как шагреневая кожа, пока не исчезнет вовсе.

Удобное место, кругом ни души. И время удобное — все сельские жители уже дома, кроме разве что редких исключений, вроде влюблённых пар, ищущих уединения вдали от человеческого жилья. Так что нас никто не увидит. Это очень хорошо, потому что учиться летать с включённой маскировкой…

Справа от меня мой любимый тесть, Смотрящий из поднебесья. Выкроил для меня время, не пожалел. Слева ещё более любимая тёща, Белая молния. А самое моё любимое существо во Вселенной стоит впереди. Меня учат летать. Летать без всяких там протезов-поясов, летать, как и положено настоящему крылатому существу, на собственных крыльях.

Мне жарко, хотя на мне тот же костюм, в котором я вылез из недр витализатора. Я заметно нервничаю, и мои могучие маховые мышцы стягивают изнутри грудную клетку от нетерпения. Давайте уже, ну!

«Ну что, даём разбег?» — от Уэфа так и веет уверенностью. Это правильно, уверенность в успехе — уже половина успеха.

«Делай как я!» — это моя жена. Разумеется, я понимаю, что её имя Летящая под дождём, на худой конец сокращённо — Иолла. Но мой мозг уверенно отсекает всякие толкования, и при мысленном общении звучит только одно — Ирочка.

Мы начинаем разбег. Огромные крылья поднимают настоящий вихрь. Ещё миг, и трое из нашей четвёрки взмывают вверх, и только я один продолжаю бежать, нелепо хлопая крыльями. Как будто в стаю диких гусей затесался один домашний, до упора перекормленный и охилевший в тёмном сарае.

«Нет, так не пойдёт» — Уэф садится рядом, за ним опускаются на землю остальные. — «Вот что, надевай пояс»

Он ищет в наших пожитках, сложенных на краю поля, бросает мне тяжёлую пулемётную ленту транспортного пояса. Не зря взяли…

«Давай, взлетай без разбега»

Ну, это можно… С поясом я чувствую себя вполне уверенно. Давно освоенная техника, отличный протез для бескрылого существа.

Я поднимаюсь по широкой пологой спирали, лишь слегка шевеля крыльями. А трое моих провожатых летят справа, слева и снизу, взяв меня в плотный конверт.

«Победивший бурю» — я вздрагиваю. Не привык ещё к новому имени — «ты в курсе, что ударом твоего крыла можно убить даже взрослого человека?»

«Зачем ты мне это говоришь, Белая молния? Я и так осторожно…»

«Пока так просто. Чтобы ты знал»

Мы поднимаемся выше и выше.

«Всё, начинай работать крыльями» — это Уэф. Я начинаю махать крыльями, как петух перед «кукареку» — «Нет, не так. Отключи пояс!»

Меня мгновенно валит на крыло, и я судорожно включаю пояс усилием мысли. Выравниваюсь.

«Нет, так он будет учиться до зимы»

«Рома, расстегни пояс. Быстро!» — улавливаю я мысль своей жены.

Привычка исполнять даже самые дикие команды делает своё дело. Меня бросает из стороны в сторону, пояс выскальзывает из моих рук, змеёй летит вниз. И я тоже, кажется, лечу вниз. Нельзя вниз, там же Ирочка!

И вправо-влево нельзя. В нескольких метрах от меня машут огромные крылья моих конвоиров. У меня только один выход — вперёд и вверх. А, ёкарный бабай!

Титаническим усилием я выравниваюсь, и вдруг моё тело само понимает, что надо делать. Рывки стихают, прекращаются, и вот уже я лечу, плавно рассекая воздух взмахами крыльев. Господи, я же лечу! Сам лечу!

«Рома, ты летишь сам. Я горжусь тобой. Нет, больше — я люблю тебя, мой милый»

Моё тело уже вытянулось в струнку, как и положено в полёте. Крылья машут мощно и неутомимо. Господи, какой восторг!

Меня разбирает смех. Я-то думал, что летал раньше. Нет, ребята, полёт полёту рознь. Ну как объяснить нелетучим? Ну вот гулять можно по-разному. Можно шагать по лесной тропе, широким и упругим шагом. А можно неспешно катить на инвалидном кресле по тротуару. Улавливаете разницу?

* * *

Мы идём вчетвером по плотной густой траве, покрывающей короткий отрезок колдовской дороги, ведущей к старому скиту, затерянному в гуще леса. На этот раз её использовали вместо посадочной полосы. На моём плече висит тяжёлая пулемётная лента транспортного пояса. Всё, он мне больше не нужен.

Ну вот. Вот и окончился первый день моей третьей жизни. Почему третьей? Потому что до этого была вторая. Она началась чуть больше года назад, когда наш УАЗик содрогнулся от удара, и в свете фар я увидел лежащую на какой-то белой тряпке тоненькую девочку, даже ещё не подростка. А до этого была первая, где я занимался какой-то ерундой. Кажется, ловил рыбу и чинил механические повозки… Но это уже не так интересно.

Меня берёт под руку моя жена. Вообще-то этот жест несвойствен ангелам. Но Ирочка успела нахвататься от людей, и не только плохого.

Я ловлю её смеющийся взгляд, и больше ничего не вижу. Не могу отвести глаза. И она, похоже, тоже не может.

«Ты счастлива?»

«Глупый вопрос. Ну неужели не видно?»

«Видно. Даже без всякой телепатии видно. Это я ляпнул. Я, наверное, никогда не отучусь ляпать»

Наконец-то мне удаётся оторвать взгляд от её глазищ.

«Белая молния… Мама… Я ведь не первый человек, ставший ангелом? Вы же проделывали это раньше, правда? Ну, сколько их было, до меня?»

«Немного» — улыбается она — «буквально по пальцам перечесть»

«А давно… Ну, кто они были, самые первые?»

«Самые первые?.. Один — молодой человек, его совсем убили. Прибили гвоздями к деревянному кресту, представляешь? Еле вытащили. А до него ещё один, он жил в теперешней… да, Индии»

Неплохо. Совсем неплохо. Будда, Христос… И я. Нет, я по натуре вообще-то скромный… Однако приятно, когда тебя наконец оценивают по достоинству.

Они хохочут, звонко, открыто и радостно. Дети, мудрые, весёлые и добрые. И я такой же?

«Да. Теперь ты такой же, как мы»

Сентябрьские сумерки наступают быстро. Но холода я не чувствую, на дворе бабье лето. Редкостный тёплый день.

«Хочу тебя обрадовать, Победивший бурю. Вы вдвоём отправляетесь в свадебное путешествие. К нам домой. Мы с отцом скинулись на межзвёздную телепортацию… И вообще, пора тебе уже познакомиться с роднёй. А то нехорошо как-то»

«Ой, спасибо!» — Ирочка вслух поёт и щебечет. — «а я тут прикидывала, хватит ли нам на двоих туда-сюда…»

«Нет, пока только туда» — в разговор встревает папа Уэф. — «Тебе надо учиться, Победивший бурю. Тебе придётся очень много учиться. Так что с Землёй ты прощаешься надолго»

Я снова в растерянности. Надолго, это насколько? И как же работа моей жены?

«Надолго — это на год-полтора, возможно, на два. Я тут договорился насчёт тебя… В общем, им нужны такие ребята, как ты. В службе внешней безопасности»

«И не беспокойся насчёт моей работы. Во-первых, штат этой базы укомплектован. Во-вторых, многими вещами можно заниматься теоретически — в конце концов, есть связь!»

В бездонных глазах моей жены пляшет смех. Понятно…

«Да, милый. Да, родной мой. Есть вещи, которые требуют систематической практики. Так что я буду с тобой, и я надеюсь, ты не будешь отлынивать»

Ворота старого скита возникают перед нами внезапно, будто возникнув из ничего. Разумеется, это иллюзия. Они стоят тут уже очень давно, можно сказать, вечно. Просто для того, чтобы увидеть некоторые вещи, нужно подойти к ним вплотную, пройдя долгую дорогу… Это относится не только к воротам.

«Ну что, домой?» — это Уэф.

Мы переглядываемся. Глаза Ирочки мерцают в наступающей темноте.

«А можно, мы ещё прогуляемся?» — это я.

Теперь переглядываются они. Уэф протягивает руку, берёт у меня мой транспортный пояс.

«Сегодня твой день. До завтра!»

Могучие ворота, кажущиеся сейчас абсолютно чёрными, распахиваются бесшумно. Снова закрываются. Мы остаёмся вдвоём.

«Ну, куда ты меня поведёшь?» — тихонько смеётся моя жена. Моя Ирочка. Моя Летящая под дождём.

«Куда хочешь. Можно в кино, можно в ресторан. А хочешь, полетим купаться?»

Она в раздумье. Я могу свободно читать её мысли, но жду, когда она их выскажет. Нечего баловать жену, привыкнет, что я мгновенно исполняю каждое её желание, стоит только подумать…

— Понимаешь, Рома, — она говорит по-русски, так привыкла уже, — я пойду с тобой туда, куда ты поведёшь. Хочешь, в кино. Хочешь, даже в ресторан. У нас же два парализатора, справимся. Хочешь, полетим купаться. Сегодня твой день, мой ангел. И вообще, пора уже тебе брать командование на себя. Хватит мне быть сильным звеном.

Она обнимает меня, и я обхватываю её не только руками, но и своими распущенными крыльями. Начал уже привыкать.

— Но только я бы на твоём месте не теряла время зря. Знаешь что? Давай пройдёмся ещё разок туда-сюда, и пойдём домой. Я есть хочу, вообще-то. И спать. Вместе с тобой, на полу, раз уж нет дивана.

Её глаза занимают всё моё поле зрения.

— У нас нет «Камасутры», но кое-какие приёмы имеются. Тебе понравится, вот увидишь. Ну?

— Ваши аргументы столь убедительны…

Я нахожу её губы. Нормальные губы, ничуть не маленькие… Хотя нет, это я теперь другой.

Долгий, тягучий поцелуй, и никакого привкуса крови. Мои теперешние губы не так-то просто раскровить, родная.

— Я раздумал. Наша прогулка отменяется. Пошли, покажешь приёмы…

Её глаза мерцают в темноте, и я плавлюсь от счастья. Сегодня не только мой день. Сегодня и её день. День ангела.

Content

Павел Комарницкий
День ангела

Глава 1 Гнездо кукушки

Глава 2 Первый круг рая

Глава 3 Неизбежность этого мира

Глава 4 День гнева

Глава 5 День ангела