Виктор Литовкин

СОТВОРЕНИЕ МИРА:

Российская армия на Кавказе и Балканах глазами военного корреспондента

Предисловие

Говорят, время никого нигде никогда ничему не учит. Это не совсем так. Может быть, совсем не так. Есть другие примеры и другие уроки. Не всегда глобальные и исторические, чаще всего очень простые, даже совсем бытовые. Но один из них мне хотелось бы подчеркнуть. Он в том, что там, где появляется российский солдат, наступает мир. Пусть не сразу, пусть через не могу, через кровь и пот, через страшные жертвы, но мир и спокойствие все-таки приходят. Вспомним Абхазию, Южную Осетию, Чечню, Балканы, Косово и Метохию. Сегодняшний Крым, наконец.

Не важно, что в последнем случае не было никакого кровопролития, фактически не прозвучало ни одного выстрела, но мир и спокойствие на крымской земле тоже наступили все- таки только после того, как на полуострове появились «вежливые люди» — российские воины-миротворцы.

А мы уже стали забывать, как все это начиналось после развала Советского Союза. В начале девяностых годов прошлого века, когда вооруженные отряды «вора в законе» Джабы Иоселиани и грузинского министра обороны

Тенгиза Китовани хлынули усмирять Абхазию и Южную Осетию, объявивших о независимости от Грузии. С каких неоправданных жертв наспех сформированных и плохо обученных российских батальонов началась первая чеченская война. И кто сегодня вспоминает легендарный «бросок на Приштину», о том, как наши десантники, опережая натовские и американские войска, бомбившие Косово и Метохию, Белград и Нови Сад, высадились на аэродроме Слатина и встали неприступной стеной, защищая сербские села, жизнь и достоинство братьев-славян от вооруженных албанских банд, как налаживали боевое взаимоотношение с партнерами из других европейских и неевропейских стран.

Кто расскажет, как все это было? С чем столкнулись там, на тех войнах, наши солдаты и офицеры. Кто знает, о чем они тогда думали и мечтали, что видели и что делали, чтобы развести враждующие стороны, установить прочный мир. Как к ним относились те, к кому они пришли, званые и незваные. Их друзья и недруги. Может быть, только те, кто сам находился в их рядах. Без автомата и пистолета, но с диктофоном, блокнотом и фотоаппаратом — неизменные спутники армии, в мирное и не мирное время — военные журналисты.

Автору этих строк выпала большая честь быть свидетелем тех не столь далеких событий. Мне думается, о них надо говорить. И для того, чтобы извлекать какие-то уроки из прошлого, делать выводы для сегодняшних и завтрашних дней, и для того, чтобы гордиться своей армией, ее солдатами и офицерами, которые никогда не подводили родной страны, как бы трудно им ни приходилось.

Нам есть что помнить и чем гордиться. Надеюсь, что рассказанное в этой книге будет еще одним доказательством этим словам.

Виктор Литовкин, военный журналист

Долгоиграющая война

Прошло довольно много лет, как на земли Абхазии вторглись войска госсовета Грузии. Через год с небольшим они были выброшены за реку Ингури. Но и сегодня республика остается единственным местом на территории бывшего Советского Союза, где межэтническая война не прекращается ни на один день.

Ненависть к самому себе

Самое страшное, что я вдруг обнаружил в себе, — это привыкание к чужому горю. Абхазская война, одна из первых на постсоветском пространстве, застала меня в Гудаутах, на военном аэродроме Бомборы.

До сих пор помню страшный ливень, который обрушился тогда в середине августа на эти места. От него некуда было спрятаться. Казалось потоки воды заливают все — яблоневые сады, мандариновые рощи, кукурузные поля, пустые галечные пляжи, аэродромную бетонку, разбросанные по ней «летающие сараи» — семьдесят шестые Илы, штурмовики Су-25 и вертолеты Ми-8. А главное — толпы беженцев: женщин, детей, молодых и не очень мужчин, которые ринулись в Бомборы, под защиту российских солдат со всех курортов и турбаз «солнечной Абхазии» — из Нового Афона, Пицунды, Очамчири, Сухуми…

На всех этих людей нельзя было смотреть без боли и сострадания. В легких сарафанах и майках, в шлепанцах на босу ногу, едва обгорелые на солнце, мерзнущие под проливным дождем, сиротливо прижимающиеся друг к другу, они день и ночь сидели-стояли возле своих узлов в кюветах по обочинам дороги или в кустиках у аэродромной бетонки и не понимали, что с ними случилось? Почему вдруг на них свалилось это несчастье? За что? Как им удалось унести ноги, спасти свои жизни, жизни своих детей от пьяной и обкуренной банды «освободителей» — боевиков знаменитого «вора в законе» Джабы Иоселиани?

Им негде было не то что поесть и попить, укрыться от ненастья, но и получить элементарный ответ: что с ними будет дальше? Как им, без денег и документов, которые во многих случаях остались в сейфах санаториев, выбраться из этой смертельной западни? Как добраться до Сочи и улететь домой — в Тюмень, Вышний Волочек или Саратов?

Мы с заместителем командира Кутаисской бригады ВДВ подполковником Владимиром Полтавским, другими офицерами, хотя журналист и не должен был в этом участвовать, мотались от штаба российских войск до аэродрома и назад, звонили в Москву, ругались с начальством, «выбивали» из генштабовских чиновников добро на вывоз этих людей из Гудауты бортами армейской авиации, организовывали для них горячий чай, кашу из солдатской полевой кухни, плащ-палатки и одеяла… А потом в свете автомобильных фар рассаживали их, обреченно-терпеливо ждущих своей очереди под проливным дождем у бездонного чрева транспортных самолетов, прямо на брезент, расстеленный на стальной палубе гигантских «Илов», отправляли домой, подальше от этого страха, от войны…

Я насчитал: в ту ночь, утро, день и еще одну ночь из Гудауты улетело пятнадцать Ил-76, семь Ан-226, два Ан-72, по одному Ту -154 и Ту-134. И все по завязку были забиты беженцами. Через день в Бомборах, находящихся в сотне километров от реки Гумиста, где развернулись самые серьезные бои, пролилась первая кровь. Пулеметная очередь, выпущенная неизвестно кем по российскому военному вертолету, а точно на таких же, с красными звездами на борту, летали и грузинские летчики, обстреливая абхазские села и города, прошила насквозь наш Ми-8.

Двадцать «дырок» оказалось в «вертушке». А из восьми пассажиров на ее борту пуля досталась только рядовому Владиславу Соколову, солдату первого года службы из уральского города Миасса. Она вошла ему снизу вверх, под бронежилет и пробила аорту. Спасти Влада не удалось. Пока вертолет долетел назад, до Гудауты, восемнадцатилетний солдат истек кровью.

Я долго мучился: упоминать его фамилию в своем репортаже или нет? Газетная строка, как соль на рану, усиливает родным боль утраты. А сегодня брожу под пальмами по сожженному, полуразрушенному Сухуми, похожему на фронтовой Сталинград, по его знойным пустынным набережным, захожу в некогда шикарный, а сейчас разграбленный ресторан «Апсны», где эскадрон каких-то варваров устроил отхожее место, и в сердце — ни жалости, ни горечи, — пустота. Те же чувства у меня и тогда, когда я еду на броне БТРа по извилистым горным дорогам Галийского района.

Смотрю по сторонам, вижу сожженные деревенские усадьбы, утопающие в никем не убранных, зарастающих сорняками садах. Согбенных стариков и старух в траурных черных одеждах, копошащихся на своих пепелищах или медленно бредущих с непомерно тяжелыми тележками в руках по мосту через Ингури, мимо постов наших миротворцев, и на душе — никаких эмоций. Только профессиональная реакция: село Соберио, вдоль дороги — семнадцать сгоревших домов. Или вот — свежезасыпанная яма в полутора километрах за постом номер 207, здесь взорвали нашего сапера старшего лейтенанта Берсенева… «Надо запомнить приметы», думаю я.

После стольких лет командировок на войну никаких чувств уже не осталось.

Кто бы знал, как я себя за это ненавижу.

Курорт на минном поле

И все-таки есть вещи, к которым привыкнуть невозможно.

Например, к подлости.

Старший лейтенант Дмитрий Смирнов, командир роты 433-го мотострелкового полка из Тоцкого Приволжского военного округа, вез на свой 205-й пост, что в поселке Чигали, недалеко от ИнгуриГЭС, продовольствие. Впереди шел бронетранспортер с девятью солдатами на броне. За ним — ГАЗ-66 с мясом, картошкой, мукой, консервами и макаронами.

Они были в нескольких километрах от своей базы, когда услышали, что в районе села Соберио началась перестрелка. Село входит в зону ответственности роты, но соваться туда, не зная обстановки, было невозможно. Да и миротворцам строго-настрого было запрещено ввязываться с кем-либо в перестрелку, если на тебя лично не нападают. А разборки между местной милицией и грузинскими партизанами происходят в Галийском районе с регулярностью восхода и захода солнца. Поэтому старший лейтенант приказал водителю БТРа двигаться дальше.

Но на самом спуске с серпантина, что ведет к селу, под днищем «броника» вдруг раздался сильнейший взрыв. Он подбросил машину вверх, разбросав по кювету сидевших на ней солдат. И тут же взрыв раздался под передними колесами «газона». Смирнова тоже выбросило из кабины, и он почувствовал, как по голове и руке течет кровь. Но думать об этом было некогда: жив, а все остальное — потом. Тем более, что с холмов, висевших над серпантином, по разбитым машинам и его солдатам уже вовсю лупили пулеметным и автоматным огнем.

— Клемин! — заорал он своему заместителю, — Бери пятерых солдат и атакуй «туземцев» слева. Я с остальными зайду справа.

Замкомандира роты старший лейтенант Александр Клемин был тоже ранен в руку. Но не оставил позиции. Как и командир, стащил с плеча автомат и открыл по партизанам ответный огонь, помогая Смирнову спрятаться за подбитый БРТ и начать оттуда атаку на позиции нападавших…

Они не заметили, сколько прошло времени, пока с 205-го поста подошла подмога. Но патронов к концу боя уже не оставалось. И если бы грузинские партизаны не ушли в горы, унося с собой шестерых убитых и раненных, кто знает, чем бы закончился этот бой.

О нем мне рассказывали два человека: абхазский милиционер по имени Амиран и по национальности грузин (он специально подчеркнул это, чтобы корреспондент не думал, что тут воюет народ с народом. «Нет. Здесь воюют люди, которые хотят спокойно жить в своем доме, и те, кто хочет на них наживаться») и «сменщик» Смирнова на блокпосту номер 205 капитан Андрей Уваров.

То, что это были грузинские партизаны, Амиран уверен, как в том, что Ингури впадает в Черное море и никуда иначе.

«Они думали, что русские везут абхазам под тентом в «газоне» боеприпасы и подкрепление. И хотели наказать их за это», — говорит он. В то, что миротворцы таких вещей не делают и никогда не делали, Амиран не верит. «Если боеприпасы есть, значит — ими кто-то торгует. Иначе не бывает», — убежден он. И спорить с ним невозможно, если не хочешь нажить врага.

А капитан Уваров нажить здесь врагов не боится. Он второй раз в Абхазии. И иначе, как «туземцами», по примеру своего предшественника, ни тех, ни других боевиков не называет.

— Грызутся непонятно за что, — говорит он. — Здесь такие места — курорт да и только! Они его в минное поле превратили.

Амиран открыто носит на плече автомат. Но Уваров отобрать его не может. Не положено. У Амирана есть бумага с печатью: он — абхазский милиционер, а значит, имеет право на ношение оружия. Из покрытых лесом холмов, окружающих 205-й пост, регулярно спускаются покупаться в речной запруде, — солдаты почему-то называют ее «армянским бассейном», — другие абхазские милиционеры.

Тоже с автоматами. И тоже с бумажками на право ношения оружия. Не подступишься. А то, что лица у них — отнюдь не милицейские, что встреча с подобным на лесной дорожке вряд ли закончится для капитана или его солдат тихо и мирно, — это не твое, товарищ офицер, дело. Тебе отвели для охраны кусок дороги, — вот и охраняй его. Будут в тебя стрелять, тогда и разберемся.

Для того чтобы не в его солдат не стреляли, а точнее, чтобы в них не попадали, капитан Уваров соорудил из бывшей гостиницы сборной Союза по гребле на байдарках (она когда-то тренировалась здесь на водохранилище ИнгуриГЭС), где сейчас живут его воины, настоящую крепость. Обложил ее тяжелым кирпичом — известняковым кубиком, в разбитых окнах устроил бойницы, на крыше — пулеметные гнезда и боевые ячейки для гранатометчиков. У всех входов в здание выставил «броники» с крупнокалиберными пулеметами. И проделал из камня проходы к ним. Не сунешься.

Воды и канализации в гостинице нет. Отхожее место солдаты соорудили во дворе. Но на втором этаже дома даже баню-сауну. Воду туда носят ведрами. Зато после парной можно из ковшика обливаться. А кому нужен душ, так над речкой в грузовой контейнер постоянно течет радоновая вода из горного источника, — мойся не хочу.

Хотели провести эту воду в сауну, но труб не хватило. Но зато есть возможность париться в одном месте, а мыться — в другом. Что, опять же, весело и сердито.

Еще есть в роте у капитана Уварова на 205-м посту два маленьких поросенка — Машка и Дашка. Их подарили солдатам, когда они прибыли в Чигали. За две недели свиньи крепко подросли и даже начали мгновенно узнавать в лицо и по голосу старшину роты старшего прапорщика Дмитрия Пятина. Не запомнить его действительно невозможно — огромный лысый лоб и густые «буденовские» усы. Вылитый певец Александр Розенбаум.

Стоит Дмитрию Ивановичу подойти к загону, где пасутся Машка и Дашка, как они со всех ног бегут к своему «кормильцу». Прапорщик берет хворостину и чешет у Машки за ухом. Та тут же брякается на бок и начинает покрякивать от удовольствия. Дашка терпеливо ждет своей очереди. Дмитрий Иванович называет этот процесс загадочно-витиевато: «эротический массаж».

— Баба — она и есть баба, — говорит про своих чушек Пятин. — Стоит приласкать, и она вся — твоя.

Старший прапорщик — давно разведен. Он воевал в Афганистане, служил в Германии, разводил две враждующие стороны в Приднестровье… Жена не выдержала постоянных разлук и ушла к другому, оставив ему на попечение двух дочерей. Старшая — уже невеста. Дмитрий Иванович — второй раз в Абхазии. Говорит, «зарабатываю дочке приданное». Получает он здесь, по его словам, прилично. В Тоцком на сберкнижку идет еще небольшая сумма. За смертельный риск взлететь в воздух на мине или получить в грудь автоматную очередь — не густо. Но что делать, — больше не платят, а жить как-то надо. Да и среди молодых солдат, хотя они и «кон — трактники», приехали в Абхазию по собственному желанию, должен быть кто-то с боевым опытом. Их наставник, учитель, защитник. Без этого нельзя. А старший прапорщик Пятин — и есть именно такой человек.

— Будете через полгода уезжать, — спрашиваю, — сделаете из Машки и Дашки шашлык?

— Ну, что вы, — отвечает прапорщик. — Они нам уже, как родные. Мы их с этого «курорта» к себе в Тоцкое увезем. Как трофей и память об этой «долгоиграющей войне»…

Сироты при живых и мертвых

Самые известные люди в поселке Чигали — тетя Нина и Виссарион.

Когда-то в этом поселке строителей и эксплуатационников ИнгуриГЭС жило около четырех тысяч людей — грузин, абхазов, мингрелов, греков, русских, армян. Сейчас осталось около ста семей. В большинстве своем абхазов. Хотя войны тут не было.

По молчаливому согласию воюющих, высокогорную плотину, кстати, самую высокую в мире, и саму электростанцию бои не задевали. Но окрестные села, за исключением Чи- гали, пострадали здорово. Они до сих пор пустуют.

А тетя Нина — продавец в местном магазине, единственном на всю округу. Он стоит на площади, как раз напротив бывшего спорткомплекса байдарочников и поста № 205. Она — русская, родилась и выросла в Ленинграде. Там встретила веселого черноусого грузина, влюбилась в него без памяти и оказалась в мингрельских горах, на строительстве ИнгуриГЭС. Муж был милиционером. Дорос до начальника местного отделения внутренних дел, но умер лет пятнадцать назад, задолго до грузино-абхазской войны.

Своего единственного сына — Георгия после смерти мужа и отца она отправила в Питер, — «застолбить» за своей семьей мамину комнату в коммуналке на Большом проспекте, недалеко от дома балерины Кшесинской. Ге — оргий закончил там школу, поступил в институт, женился. Возвращаться на родину тете Нине оказалось некуда. Она осталась доживать свой век в Чигали.

— Я молю Бога, — говорила она мне, — чтобы сын сюда никогда не приезжал.

Года три назад он решил навестить мать. Она всю неделю, пока он тут был, не спала, тряслась от страха. Ждала, что вот-вот придут люди с автоматами, спросят ее Георгия: почему он не примчался в Чигали, когда здесь началась война за свободу и независимость Абхазии или за целостность Грузии? — им все равно. А потом уведут сына неизвестно куда, и она его больше никогда не увидит.

Эти люди приходили. Но она соврала им, что сын только-только уехал. А потом, когда они ушли, помчалась на пост, притащила командиру ящик водки, упала ему в ноги, умоляя как-нибудь тайно вывезти Георгия в Сухуми, а потом и в Сочи.

Операция удалась. И теперь тетя Нина живет сиротой при живом сыне, молится на русских солдат-миротворцев, считает их своими спасителями.

А Виссариону, который день и ночь сидит у ее магазина, не повезло.

Шесть лет назад он ушел на войну из своего села Соберио, оставив дома беременную жену и двенадцатилетнего сына. Вручил ему осколочную гранату Ф-1 и наказал, если кто- то будет выламывать их двери и пытаться ворваться в дом, чтобы избежать позора насилия, взорвать этой гранатой себя и мать.

Мальчик не успел этого сделать. Их с матерью заперли в родном доме и сожгли живьем. Кто это сделал, Виссарион не знает до сих пор. Года три искал своих «кровников», но так и не нашел. Говорят, с того дня он слегка тронулся умом. Где живет, никто не знает. Бродит по Чигали в черном костюме и белой рубашке. Ни с кем не разговаривает, совсем, как немой. Не стрижется и не бреет черную, без единого седого волоска бороду.

На чужаков, вроде меня, которые приезжают в поселок, смотрит в упор злыми, подозрительными глазами и молчит так, что от этого становится не по себе. Я сутки прожил на 205-м посту. И все это время видел черную бороду Виссариона на площади у солдатской казармы.

Говорят, в конце мая, когда несколько сотен грузинских партизан перешли Ингури, чтобы установить в Гальском районе власть «абхазского правительства в изгнании», Виссарион исчезал из Чигали. Ни в одном из подразделений абхазской милиции он не числился. Право на ношение оружия ему никто не давал. Он и не брал в руки автомата. Но в горах, в блиндажах на лесных «сторожках» находили трупы задушенных боевиков с переломами шейных позвонков.

Так, утверждали рассказавшие мне это люди, можно душить, нападая на человека внезапно, и только руками. Очень сильными руками. Никто не сказал, что это делал именно Виссарион. Но и начисто исключать такую версию тоже никто не решается.

— Виссарион похож и на тихого городского сумасшедшего, и на отбившегося от стаи одинокого волка, — сказал мне об этом человеке на 205-м посту один из офицеров-миротворцев.

Тихим сумасшествием за время последней командировки в Абхазию мне и показалась непрекращающаяся здесь война.

* * *

Помню, в начале сентября 1992 года я присутствовал в Сухуми, в субтропическом дендрарии на даче Сталина на первых с начала грузино-абхазской войны переговорах, которые вели в присутствии и под гарантию российских генералов две воюющие стороны. От абхазов официальную делегацию возглавлял заместитель председателя правительства Зураб Лабухуа, от грузин — премьер-министр Тегиз Сигуа.

По Гумисте, на рубежах которой тогда остановились воюющие, в Черное море еще плыли с гор трупы погибших. А здесь уже договорились о том, что с 5 сентября, нуля часов московского времени прекращают стрельбу и начинают консультации по мирному урегулированию абхазской проблемы. Я хотел передать это сообщение в редакцию, но междугородний телефон не работал. Тогда начальник Сухумского аэропорта задержал вылет московского рейса и отдал мне свою «Волгу», чтобы я быстро доехал до самолета.

Меня, как особо важную персону, подвезли к самому трапу больше часа стоящего на взлетной полосе Ту-134. И командир экипажа попросил меня пройти в кабину пилотов, чтобы во время полета я рассказал по громкоговорящей связи пассажирам, что происходит на переговорах.

Более внимательных и заинтересованных слушателей, как в тот раз, у меня никогда больше не было. Я возвращался по проходу из кабины пилотов на свое место, и люди все это время аплодировали. Аплодировали, конечно, не мне, а тем договоренностям, которые были достигнуты тогда на сталинской даче.

Правда, перемирие не продержалось и недели. И война шла еще долгих тринадцать месяцев. Да и сейчас, по большому счету, не закончилась.

Вспоминаю тот полет из Сухуми в Москву и с сожалением думаю, что ничего нового, по сравнению с тем, что я говорил в том сентябре, мне сказать людям практически нечего.

И это горькая, но правда.

Грузинский меловой круг

Южная Осетия опять на грани войны.

Не проходит суток, чтобы информационные агентства не принесли очередную тревожную весть. «Захвачены сорок граждан республики, ехавших в автобусах по дороге из Тбилиси в Кехви». «Грузинские миротворцы перекрыли Транскавказскую магистраль на участке от села Тамарашени до Кехви». «Грузия увеличила военный контингент в зоне конфликта с Южной Осетией».

«Российские миротворцы в Южной Осетии усилили режим несения службы. Заместитель главкома сухопутных войск Российской армии генерал Валерий Евневич утверждает, что в условиях, когда провокации с грузинской стороны происходят чуть ли не ежедневно, это необходимо». «Цхинвали разоблачил грузинский заговор. Президент Южной Осетии Эдуард Кокойты заявил, что Грузия готовит насильственный захват власти в его республике». «Председатель парламентского комитета по международным делам Грузии Константин Габашвили говорит: «Мы не занимаемся террором, в отличие от тех бандитских формирований, которые скопились в Цхинвальском регионе»…

Думаю, хватит цитат. Их и так с избытком. Я не был в Южной Осетии уже очень давно, больше десяти лет, но то, что происходит там, представляю настолько отчетливо, как будто все случилось вчера. На моих глазах. А это действительно было так.

Первый раз я попал в Южную Осетию зимой девяносто первого — девяносто второго года. В республике шла война, и туда срочно перебрасывались внутренние войска МВД и отдельные части Северо-Кавказского военного округа. Перед ними стояла одна-единственная задача — во что бы то ни стало остановить братоубийственную кровопролитную бойню, создать условия для начала переговоров между столицей Грузии и руководством ее автономии. Хотя никакой автономии тогда уже не существовало.

В ответ на решение госсовета Тбилиси о выходе из состава СССР и отмену права населявших ее народов на автономию, даже на собственную национальность (президент Звиад Гамсахурдиа заявил, что в Грузии не будет ни сванов, ни мингрелов, ни абхазов, ни осетин — останутся только грузины), Верховный совет Цхинвали объявил о разрыве со своей метрополией, воссоединении с Северной Осетией и переходе под юрисдикцию Москвы. Право на самоопределение, которым воспользовались руководители Грузии, принадлежит и ее автономии, посчитали в республике. В ответ получили кровь и насилие.

На бронетранспортерах, через Рокский перевал и Транскавказскую магистраль, где снежные лавины грозили снести в пропасть боевые машины, мы пробились в расстрелянный Цхинвали. Танки и артиллерийские орудия, которыми командовал недавний криминальный авторитет, а теперь генерал грузинской армии, били по нему практически прямой наводкой. С расположенного над городом горного хребта. Были разрушены десятки домов, театр российской драмы, больницы, школы, даже городское кладбище. Хоронить убитых там было невозможно. Могилы рыли во дворе одной из школ, через стены которой не долетали снаряды. Помню, как тогдашний заместитель обороны России генерал-полковник Георгий Кондратьев, страшно матерясь, поднял в воздух несколько вертолетов Ми-24, стоявших на площадке российского вертолетного полка, еще расквартированного в столице Южной Осетии, и приказал им уничтожить те танки и самоходки.

Стрельба смолкла, но ненадолго. Город еще несколько месяцев обстреливался из минометов, орудий и крупнокалиберных пулеметов. В нем не было ни одного целого окна. Ни одного не пострадавшего здания. Мы с коллегой, фотокорреспондентом «Известий» Володей Сварцевичем, ночевали в неотапливаемом общежитии коммунального техникума, где вместо стекол в рамах торчали подушки, как в блокадном Ленинграде. А потом побывали в осетинском селе Хелчуа, откуда только-только выбили бандитов.

Помню девяностолетнего старика. Его звали Нестор Гобозов. Он рассказывал нам, как село четыре дня подряд расстреливали их минометов грузинские ополченцы, а затем, поливая все живое огнем из пулеметов и автоматов, ворвались в дома осетин, начали грабить и истязать больных и немощных, тех, кого не смогли унести на своих плечах ушедшие в горы и расстрелявшие все боеприпасы мужчины. Женщины и дети ушли вместе с ними.

— Эти обкуренные анашой подонки, — плакал старик Гобозов, — пытали нас, били, пытались выведать, где запрятаны деньги и драгоценности.

Дедушка Нестор подвел меня к забору своего дома.

— Текле, — позвал он.

Из-за обгоревшей стены полуразрушенного дома выглянула закутанная во все черное сгорбленная старуха. Ее правая рука, опирающаяся на суковатую палку, была замотана грязно-серой тряпкой.

— Ей отрезали палец, — сказал Нестор. — На нем было обручальное кольцо, муж подарил на свадьбу еще до той войны. Эти мерзавцы не смогли его снять, полиартрит не отпускал, тогда один из них вытащил нож и прямо на кухонном столе отрубил старухе палец, как будто она — курица…

Представить себе, как живой восьмидесятипятилетней женщине рубят палец, чтобы сорвать с него обручальное кольцо, было невозможно. Мороз продирал по коже.

В селе Хелчуа было 220 дворов, оно славилось яблоками. Почти в каждом саду выращивали свой сорт. Их продавали по всей стране, делали из них водку, компоты, сушили. В каждом подвале или сарае хранились тонны этих замечательных фруктов. В тот день мы не увидели в селе ни одного «живого» яблока. Над Хелчуа висел пряный удушающий запах свежесваренного фруктового джема. От него невозможно было ни спрятаться, ни скрыться. Головорезы, захватившие село, вывезли, что смогли, что не смогли, разрушили и спалили. В том числе и запасы яблок. Эта многотонная каша, перемешанная с углем и древесной смолой, текла по улицам, забивала запахами нос, вышибала слезы.

Я не знал, куда отвести глаза. Под кровлей полусгоревшей веранды висела связка кукурузных початков, — золотистых, как с натюрморта художника. А рядом — разбитый, разгромленный посудный шкаф с вывалившимися из него разбитыми и растоптанными мисками и стаканами, втоптанная в грязь чья-то медная ступка, расколошмаченные ведра и тазы, откатившийся в сторону казан с недоваренной мамалыгой. И тут же чей-то семейный альбом с заляпанными кровью фотографиями счастливых смеющихся лиц. То ли свадьбы, то ли дружеской пирушки. Где эти люди, что с ними — никто не знал. И я гнал от себя мысль, что их, может быть, уже нет в живых.

Помню вспоротые, рассыпанные по дворам мешки с мукой, бессмысленно расстрелянных, брошенных в огородных грядках кур. Сгоревшие перины, залитые потоками красного вина из пробитых пулями бочек. Жалобное мяуканье голодной кошки, огромного, ростом с теленка волкодава, который робко и преданно, почти заискивающе заглядывал людям в глаза, предлагая дружбу и верность до гроба, только за то, чтобы кто-то его накормил и забрал отсюда, спас от голодной смерти и одиночества. То ощущение, что даже собака, выросшая среди людей, привыкшая брать еду только из их рук, не может питаться падалью, не может брать чужое без разрешения, забыть невозможно. Как невозможно было объяснить себе, почему же существа, которые называли себя людьми, так легко переступили через выработанные тысячелетиями привычки и законы, что подвластны даже животным?

Видеть все это, слышать, ощущать, знать, думать, понимать и не понимать, чувствовать — было задачей для людей с очень крепкими нервами, с беспредельным запасом душевных сил и бронированным сердцем, которое есть не у каждого. У меня его нет. Наверное, поэтому я так остро все тогда запомнил и пережил.

Помню еще предпасхальный вечер в одном из осетинских домов недалеко от райцентра Джава. Хозяйка зарезала теленка и пригласила в гости самых близких друзей, соседей и несколько офицеров из дивизии особого назначения, разместившейся в бывшем правительственном санатории. Она как раз тогда вошла в город, чтобы разблокировать, пробить дорогу к столице республики, окруженной тогда еще грузинскими боевиками, встать щитом между враждующими сторонами. Я был среди «вэ-вэшников» и, видимо, потому оказался за общим столом. На нем горели свечи, — в городе не было ни света, ни воды, — и стояли огромный пирог из сыра и картошки, маринованный чеснок и черемша, жареное и вареное мясо. Но главное — это были разговоры за тем столом. Слова надежды, которую внушали людям русские миротворцы, горечь беды, которая звучала в каждом тосте, боль братоубийственной войны, которую здесь никто не ждал и не хотел и которую уже невозможно было отменить.

— Осетина можно убить, — сказал один из присутствующих за столом, как выяснилось, офицер местной милиции, — но прогнать его с родной земли невозможно. Пока у нас есть хоть один живой человек — пусть женщина, пусть ребенок — мы будем защищать свое право жить в собственном доме…

Мне шепнули: этот человек уже четыре месяца не был дома, он воюет с грузинами, а своему старшему семнадцатилетнему сыну перед тем, как уйти на войну, вручил гранату и сказал:

— Будут врываться в квартиру — для вас троих с мамой и младшего этого хватит. Все остальное я беру на себя.

Мне — не историку, не политологу, а простому человеку, журналисту, выросшему на Кавказе, хорошо известно: здесь, где всегда выше всего ценилась незапятнная честь, человеческое благородство и уважение к старшим, могут простить все — ошибку, необдуманный поступок, резкое слово и даже измену, но никогда — порушенного родительского очага, убийства ни в чем неповинных стариков, женщин и детей. И когда я слышу из уст отдельных политиков, что они во что бы то ни стало вернут себе до конца года земли Южной Осетии, даже обещают сделать это мирным (?) путем, мне всегда становится как- то неловко. Неужели взрослые люди, кстати, выросшие тоже в этих местах, живущие здесь не один десяток лет, не знают и не понимают, что пролитая в начале девяностых кровь так просто не высохнет. Что вернуть доверие и хотя бы возможность просто поговорить, попросить другую сторону выслушать тебя и понять, угрозами, провокациями и истериками невозможно. Это никогда не работало и ни за что не сработает. На чью бы помощь и поддержку кто бы ни надеялся.

Может, сначала надо покаяться? Снять с души грех. Не исключено, и за свои поступки тоже. Компенсировать урон и утраты, которые принесла сюда та давняя агрессия, и приносят непрекращающиеся провокации, в том числе и с применением оружия, и только тогда рассчитывать ну, на хотя бы минимальное внимание противоположной стороны. Не знаю, я никому не советчик.

У известного немецкого писателя и драматурга Бертольда Брехта есть замечательная пьеса «Кавказский меловой круг». Действие ее, если кто-то помнит, проходит в Грузии, в стародавние времена. Две женщины спорят об одном и том же ребенке. Его, к слову, зовут Миша. Одна из них Нателла, жена губернатора, бросила своего сына в трудную минуту. А крестьянка Груше спасла его от смерти и вырастила, несмотря на все трудности, которые ей пришлось из-за малыша пережить. Кто из них настоящая мать, судья Аздак, пьяница и мудрец, решил проверить простым, но верным способом.

Он приказал нарисовать мелом на земле круг, поставил в его середину ребенка. И предложил женщинам тянуть его за руки в разные стороны. Кто кого перетянет, тому и будет принадлежать мальчик. Дважды дергала за руку Мишико Нателла. А Груше ни разу не смогла этого сделать. Она боялась, что женщины могут разорвать ребенка. Ей судья и присудил малыша.

Южная Осетия — не ребенок. Но и ее судьба, по моему разумению, должна решаться не на войне, не в истериках и не в международных спорах, а теми людьми, которые там живут и будут жить до последнего вздоха. Ее народом. Все остальные, мне думается, — лишние.

Чигали — Сухуми — Цхинвал — Москва

Расстрел 131-й майкопской бригады

На северный аэродром, что в пригороде чеченской столицы, где все так же валяются на бетонке разбитые ракетами российских штурмовиков и выгоревшие дотла пассажирские самолеты, каждый день по несколько раз садятся тяжелые армейские вертолеты. Они подвозят оборудование, чтобы поближе к месту непрекращающихся боев развернуть военный аэропорт, затем назад, в Моздок, увозят доставленных из Грозного десятки раненых солдат и офицеров и вызволенных из подвалов, спасенных из-под огня стариков и детишек.

Здесь же, перед аэродромом, в здании бывшей интуристовской гостиницы разворачивается новый военный госпиталь, стоит в окружении бронетехники и радиорелейных антенн штаб армейского корпуса и в брезентовых палатках, утонувших в раскисшей полевой жиже, собираются остатки майкопской 131-й мотострелковой бригады. Той самой, что в новогоднюю ночь с 1994-го на 1995 год захватила грозненский железнодорожный вокзал, а потом в течение суток была буквально растерзана и расстреляна дудаевскими ополченцами.

В бригаде погибли почти все офицеры управления, в том числе и ее командир — полковник Иван Савин. Из 26 танков, вошедших в Грозный, сожжено 20(!). Из 120 боевых машин пехоты из города эвакуировано только 18. Полностью уничтожены все шесть зенитных пушечно-ракетных комплексов «Тунгуска». 74 человека вместе с начальником оперативного отдела корпуса оказались в плену у Дудаева — их и десятки неприбранных трупов их полусожженных товарищей на площади перед президентским дворцом, на улицах города показывали перед Рождеством по всем телевизионным программам, рассказывая о колоссальном боевом успехе ополченцев и провале очередной российской военной операции по разоружению мятежного города. А фамилии пленных зачитали еще и по зарубежным радиоголосам.

Но до сих пор неизвестно реальное число погибших и раненых воинов из тысячи с лишним ушедших в бой, потому что даже сегодня никто не может ничего сказать о судьбе двухсот офицеров и солдат бригады, которых нет в списках ни раненых, ни пленных, ни вышедших из окружения. Люди все еще пробираются к своим. И надежда найти без вести пропавших еще не исчезла.

Как и почему произошла эта трагедия!

Вот что рассказал мне один из оставшихся в живых офицеров этой бригады — командир взвода зенитного дивизиона лейтенант Александр Лабзенко:

— В Грозном мы оказались 30-го вечером. Нам сказали, что наша зенитная батарея будет придана 81-му самарскому мотострелковому полку, который 31-го должен войти а столицу Чечни. Две «Тунгуски» передали 1-му батальону, две другие второму. Еще одну машину — управлению бригады, шестую — третьему батальону. На каждую из ЗСУ посадили командиром по офицеру. Наши зенитные установки не приспособлены для ведения боевых действий в городе и в принципе не годятся для этого, но так наши начальники решили с их помощью усилить огневую мощь наступающих. Пушки-то у нас действительно хорошие.

Утром 31-го командир роты объявил им позывные, частоты для переговоров по радиостанциям. Они выстроились в колонну и пошли к городу. Но уже в пригороде, сразу за мостом через Сунжу, их начали обстреливать из минометов и гранатометов. Рота остановилась.

Оказалось, что она пришла к месту выдвижения раньше батальона, которому была придана. Батальон шел другим маршрутом. Основной задачей его было овладение площадью перед железнодорожным вокзалом, но он тоже встретил на пути выдвижения сопротивление дудаевских отрядов и слегка отстал. Наконец обе колонны встречались вместе, чтобы вскоре опять разойтись по городским улицам.

Боевые машины пехоты двигались колонной по три. Справа и слева их прикрывали «Тунгуски». Каждая держала под прицелом противоположную сторону улицы. Но вдруг командир решил забрать на усиление первого батальона вторую зенитную установку, и рота осталась только с ЗСУ лейтенанта Лабзенко.

Недалеко от Госпитальной улицы в нее и в БМП, в поддерживающие мотострелков танки начали лупить со всех сторон гранатометы ополченцев. Били они профессионально — очень точно.

Сразу сожгли два передних танка, три других начали расползаться по сторонам. БМП увеличили скорость, но тут же столкнулись с выдвигающейся к дворцовой площади колонной боевых машин десантников.

— Дорога забита, — доложил Лабзенко командиру роты. — Что будем делать?

— Идти по карте, — приказал ротный. — Впереди должен быть свободным левый поворот.

Вечерело. Из машины было плохо видно дорогу, но они пошли влево, ко второму мосту через Сунжу. За ним, как только машины втянулись в узкую улочку, опять появились гранатометчики и вновь сожгли два танка — передний и задний. БМП и «Тунгуска» оказались в ловушке. Гибель бронетехники стала неминуемой.

— На наше счастье, — рассказывает Лаб- зенко, — рядом, в сотне-другой метров от городской больницы, оказался двор автосервиса. Вся рота ринулась туда, под защиту стен. А нашей «Тунгуске» уже перед этим отстрелили антенну СОЦ (станции обнаружения целей. — В.Л.), осколком мины разорвало блок, который связан с гидроприводами башни и пушек, — они тоже отказали, — и орудия пришлось крутить вручную. И, кроме того, пробило передний бак с соляркой, она начала вытекать. Дергаться взад-вперед можно, двигаться вперед уже нет. Я доложил об этом ротному.

— Будем отстреливаться на месте, — принял решение он.

В это же время основная часть 131-й мотострелковой бригады — ее штаб и управление, первый и второй батальоны со средствами усиления, с остатками сожженного на пути приданного им танкового батальона — заняла железнодорожный вокзал. И тоже оказалась в окружении сотен дудаевских ополченцев. Они сидели на каждом этаже прилегающих к площади вокзала зданий, в их подвалах, на крышах, у каждого окна. Гранатометы, снайперы били не

переставая, поджигая одну за другой боевые машины, выбивая из строя каждого высунувшегося из-за стен, из-за горящей брони.

Десантников, солдат и офицеров внутренних войск, которые по плану операции должны были идти во втором эшелоне наступавших, зачищать от боевиков окружающую железнодорожную площадь территорию, не давать им стрелять по ограниченной в маневре и огне, ослепленной бронетехнике, не было. Новогодняя ночь становилась для мотострелков Варфоломеевской.

Семеро суток — в осаде

— После того как наша машина потеряла подвижность и заклинило орудия, — рассказывал мне лейтенант Лабзенко, — я с наводчиком вылез из «Тунгуски» и перетащил все оружие в соседний дом. Оттуда мы отстреливались от ополченцев. Зажгли дом, откуда они лупили по нам. И бой на пару часов утих. Но ненадолго.

Утром, когда едва рассвело и еще лежал туман, один из саперов, приданных мотострелковой роте, пошел к реке Сунже набрать воды. Вернулся он через несколько секунд. Оказалось, с тыла к мотострелкам по берегу реки пробирается группа в семь человек, вооруженная гранатометами.

Солдаты забросали их гранатами. Но ополченцы уже были везде, даже на этажах выгоревшего за ночь дома. Сверху, из окрестных первых этажей на солдат опять обрушился огонь. Он поддерживался беспрерывными снайперскими очередями и разрывами мин, которые тысячами осколков сыпались прямо во двор автосервиса, били по броне БМП, по стенам домов, за которыми укрылись мотострелки.

Ранило в ногу и наводчика «Тунгуски» рядового Юрия Юдина. Лабзенко перетащил его под защиту стен, сержант-санитар разрезал сапог и начал обрабатывать рану. Остальные продолжали отстреливаться. Но ополченцы били по ним очень точно. Вскоре загорелись другие БМП, в них начал рваться боеприпас, осколки летели во все стороны.

— Проси подмогу, — крикнул ротному в микрофон радиостанции лейтенант. — Иначе нас всех здесь замочат поодиночке.

— Подмоги не будет, — ответил через некоторое время ротный, — Я ее уже просил. Приказали держаться.

Лабзенко понял, что их бросили на растерзание.

— Вижу, — говорил мне потом лейтенант, — один из ополченцев целит гранатометом из кустов в нашу «Тунгуску». А ротный мне командует: оттяни се, подтащим на это место БМП, будем грузить на нее раненых и прорываться. За забором автосервиса, оказывается, горбольница, там воюет наш волгоградский полк. Постараемся пробиться к ним.

Но оттянуть ЗСУ не удалось. Гранатометчик все же поджег и ее. Но механик-водитель «Тунгуски» не пострадал. Ему удалось выскочить из горящей машины и перебежать под защиту стен автосервиса. А к его дверям уже подъезжала одна из двух оставшихся невредимыми боевых машин пехоты роты, недавно их было десять. Другая, растолкав сгоревшие, пошла ломать бетонный забор автосервиса.

Мотострелки под огнем забирали из подбитой бронетехники боеприпасы, автоматы, пулеметы, переносили в БМП раненых. Одного из взводных — погибшего старшего лейтенанта, прижатого к командирскому месту оторванной башней, вытащить они не сумели. Его тело так и осталось в ту новогоднюю ночь на броне. Там же осталось и разорванное на куски тело одного из приданных роте саперов, который погиб от взрыва боезапаса на БМП.

А они, стреляя на ходу из всех видов оружия, побежали впереди двух БМП под защиту больничных корпусов, где уже сидел в осаде волгоградский полк. В его рядах эти тридцать человек — саперы, зенитчики, мотострелки из сотни воинов 3-й мотострелковой роты 1-го батальона 131-й майкопской бригады, кто вошел 31-го в Грозный, воевали еще целую неделю, пока главные силы армейского корпуса не пробили к больнице небольшой коридор и им не пришел приказ выходить в тыл, к аэропорту «Северная».

Лейтенант Александр Лабзенко только там узнал, что окруженные со всех сторон на железнодорожном вокзале, расстреливаемые в упор из гранатометов и снайперских винтовок, минометов ополченцев батальоны и штаб его 131-й бригады тоже, как и они, так и не получили никакого подкрепления и поддержки ни артиллерией, ни войсками, ни боеприпасами.

Комбриг полковник Савин постоянно просил об этом вышестоящий штаб, сообщая ему о безвыходном положении своих подчиненных. К нему пытался пробиться один из танковых батальонов, но дошел только до товарного дворика станции. Там его тоже сожгли. Больше помощи не было. А медики бригады уже не успевали обрабатывать раненых, убирать в сторону убитых.

Полковник понял, что поддержки не дождется, и тоже решился на отчаянный шаг. К концу дня 1 января сделал попытку вырваться из окружения.

Бригада собрала последние боеприпасы — их оставалось только на час сражения — и рванулась через стену огня на привокзальную площадь, пошла с боями, где клином, где врассыпную, в сторону Терского хребта, к поселку Садовый.

Но при этом отчаянном прорыве погиб не только командир бригады, но и почти весь штаб. Контуженный в бою на вокзале заместитель командира по воспитательной работе подполковник Валерий Конопацкий вышел из окружения самостоятельно через неделю. Еще 175 человек, потеряв только 10 солдат и офицеров убитыми, привел в расположение своих войск начальник штаба одного из батальонов капитан Н. (он просил меня не называть его фамилию в печати, опасаясь мести со стороны чеченцев его семье. — В.Л.) Один из экипажей БМП, зажатый на мосту через Сунжу с двух сторон ополченцами, бросил свою машину, ломая перила, с трехметровой высоты в воду.

Бронемашина, как ни странно, не утонула. Она выплыла на окраине города, и экипаж тоже добрался к своим. Но от бригады на сегодняшний день собрали всего только роту.

Их не учили воевать в городах, но дело, конечно, не в этом. Лейтенант Лабзенко видит причину неудачи своей бригады в том, что их не учили воевать в городах, что огромное количество бронетехники, безграмотно загнанное без прикрытия в уличную тесноту, не было защищено пехотой. Воинами внутренних войск, десантниками, мотострелками — кем угодно, кто мог бы чистить прилегающие дома от снайперов и гранатометчиков и не давать им возможности вернуться на старые позиции. «Без соседа справа и слева, без надежно прикрытого тыла ты в любом бою предан и убит, — сказал мне лейтенант, — Это азбучная истина. Не знаю, почему о ней не помнят наши начальники».

И еще он говорил мне об отсутствии элементарного взаимодействия между различными подразделениями, их командирами и подчиненными. Без четкого управления любое подразделение обречено, напоминал он мне прописные правила, которые втолковывают на кафедрах тактики даже в гражданских вузах.

А один из знакомых генералов, заместитель командующего Северо-Кавказским военным округом, сказал в сердцах:

— Мы всегда будем бездарно терять сотни и тысячи своих людей, совершать одни и те же трагические ошибки, если генералами, боевыми операциями, армией, наконец, будут командовать бывшие председатели колхозов. Они судят о военном искусстве по старому учебнику истории партии, требуют от нас в первую очередь брать телефонные и телеграфные станции, вокзалы, мосты и зимние дворцы. Да еще и не забывать о социалистических обязательствах — выполнять боевые задачи к определенным датам — хоть к Новому году, хоть без выстрела, но к 5 января.

Армии у нас уже давно нет, говорил мне генерал. Есть разбитая чашка, части которой никак не сложить, тем более что многих черепков давно не хватает. Из нее долго еще не напиться. А мы еще на что-то надеемся, что- то от нее требуем.

…А собранную по человечку — по офицеру, солдату неполную роту бывшей 131-й мотострелковой бригады не отвели на отдых, на психологическую реабилитацию в Майкоп, к семьям. Оставшихся в живых помыли в полевой бане, переодели в новые бушлаты и штаны, выдали им рождественские, двадцатидолларовые подарки от «Менатепа», которые сейчас ящиками, самолет за самолетом везут в Моздок Ил-76, принадлежащие МЧС, и начали переписывать, составлять списки для наград и отправки похоронок.

Лейтенант Лабзенко сказал мне, что им пообещали одно из двух: или оставят охранять северный аэродром Грозного, или опять пошлют в бой, мстить чеченцам за погибших товарищей. Он лично готов к любому повороту событий.

В городе у Александра живет на частной квартире жена и маленькая дочка. Лейтенанту Лабзенко очень повезло: он заплатил за жилье за год вперед по 50 тысяч в месяц, и теперь их никто без него не выбросит на улицу до срока. А его бесквартирные товарищи платят сейчас уже по 100-150 тысяч, и что будет с семьями погибших, никто не знает.

За участие в боевых действиях на территории Чечни Генеральный штаб распорядился платить офицерам и солдатам по два месячных оклада. Лабзенко получает сейчас вместе с пайком 340 тысяч. Наводчик его ЗСУ «Тунгуска» рядовой Алексей Аверин, который тоже, на счастье, выбрался из того адского новогоднего котла живым и невредимым, — 10 тысяч рублей.

Но это, конечно, не цена их жизней, а цена государственного отношения к брошенным в бой на расстрел и забытым под смертельным огнем.

Грозный — Моздок.

Балканский дневник

Июньский марш-бросок двухсот российских десантников из Боснии на главный Косовский аэродром Слатину стал одной из самых больших сенсаций 1999 года. Некоторые политики назвали его авантюрой, поставившей мир на грань новой войны. Другие увидели в нем попытку России напомнить ведущим государствам планеты, что они рано списали ее из исторического процесса — ни один серьезный вопрос на Земле не может решаться без участия Москвы. Тем более такой, как проведение миротворческой операции на Балканах.

А третьи назвали ту июньскую ночь — новым триумфом российской армии, которая еще и еще раз доказала всем сомневающимся: нет таких задач, которые не смогли бы решить наши солдаты и офицеры. Об этом должны знать и на Потомаке, и на Одере, на Сене и Темзе, да и в других столицах мира.

После того марш-броска передовые отряды миротворческих сил России — чуть больше 700 солдат и офицеров, переброшенных по воздуху из Пскова, Рязани и Иванова на приштинский аэродром Слатина, начали занимать свои места в американской, немецкой и французской зонах ответственности. Основные силы наших «голубых касок» — около трех тысяч человек, а также боевая и вспомогательная техника, транспортные вертолеты и вертолеты огневой поддержки, строительные и хозяйственные материалы, прочее армейское имущество прибыли в Ко — сово чуть позже морем и железной дорогой. Через греческие порты Салоники и Катерини, югославскую станцию Лесковац.

Вместе с первой рекогносцировочной группой российских десантников в зоне межэтнического конфликта побывал и военный обозреватель «Общей газеты». Через несколько месяцев он приехал в Косово еще. Это страницы из его балканского дневника.

1. Штаб по сотворению мира

Рекогносцировка — 1

— Вот и приехали, — с досадой крякнул майор Игорь Тонких. — Местечко нам досталось, — не приведи Господь.

Грузный, под сто с лишним килограмм веса, в наброшенном на плечи тяжелом бронежилете майор легко спрыгнул с борта бэтээра на скользкую от раскисшей глины землю и чуть не упал на разъехавшейся под ботинками рыжей жиже. Но в последний момент все же удержался на ногах. Он забросил на спину автомат, затоптал в пузырящейся луже окурок сигареты и, зло чертыхаясь про себя, неторопливо, как бы демонстративно соблюдая чувство собственного офицерского достоинства, пошел через строй французских автоматчиков к зданию местной полицейской управы. На ней красовался герб их пехотно-механизированного батальона. Стоящие в профиль на задних ногах львы держат передними лапами щит со скрещенными мечами.

Вслед за майором через люк «броника» вылез и я.

Причина майорской досады мне была известна. В Хельсинки высокие договаривающиеся стороны в лице наших и натовских генералов нарисовали на карте «огурец», внутри которого должен размещаться во французском секторе его десантный батальон. И оказалось, что генеральский карандаш прошелся как раз по центру местной общины — городу Серби- ца. Как теперь считать, — мяч все же попал в корт или, к ядреной фене, вылетел в аут, недоумевал Игорь.

Кто будет отвечать за местную столицу, — мы или французы, которые, кстати, и заняли единственный уцелевший здесь дом — полицейский участок. Если земляки чемпионов мира по футболу, то как нам, русским миротворцам, налаживать спокойную жизнь в районе, с руководством которого смогут контактировать только они?! А если удастся договориться, что Сербица все-таки входит в нашу зону ответственности, то как убедить французов освободить здание, в котором они с таким комфортом расположились?!

Это все равно, что взять и отдать англичанам свой главный приз в Косово — военный аэродром в Слатине. Чего мы ни себе, ни британцам не можем позволить ни при каких условиях.

А если учесть еще и такую деталь, что сто процентов местного населения сегодня представляют одни мусульмане, которые русских, мягко говоря, не очень любят, и жить нашим десантникам придется даже зимой только в палатках, без света и воды, то ясно, что настроение у майора Тонких может быть сейчас, перед переговорами с французами, только паршивым. Под стать погоде.

Над Сербицей шел, не переставая, дождь.

Он лил как из ведра. Плотными косыми полосами. За его серой стеной едва-едва различались недалекие зеленые горы, полуразрушенные постройки — то ли коровники, то ли ангары из-под сельхозтехники, черные остовы выгоревших до стен домов, горы проржавевшего металлолома и мусора, который еще недавно был для кого-то грузовиком, трактором или «Фольксвагеном», кроватью или диваном, столом или креслом, крышей над головой — чьей-то обычной человеческой жизнью.

Было холодно и тоскливо, как будто на дворе стояла не середина знойного лета, а глубокая мрачная осень.

В штаб батальона, на переговоры наших генералов с французским командованием меня вслед за майором Тонких, несмотря на аккредитацию при пресс-центре KFOR, международных миротворческих сил в Косово, все- таки не пустили.

Игорь прошел в здание, а я, без особой надежды на результат, навел объектив фотоаппарата на окружающий безрадостный пейзаж, щелкнул пару раз затвором и опять залез внутрь тесного, но очень теплого и потому, несмотря на запах солярки, уютного БТРа. Солдаты, навалившись спинами друг на друга, дымили дешевенькой «Явой» и привычно, без злобы и особой матерщины, перемывали кости своему армейскому начальству.

За что «десантуре» не приглянулся Заварзин

— Обещали нам, что мы задержимся в Слатине только на две недели, — говорит ближайший ко мне, стриженный под ежик десантник, которому на вид лет 25-27, — а держат здесь уже больше месяца. У пацанов кошки на душе скребут: через неделю — ротация, надо возвращаться в Россию, а заработанные нами за полгода, за год «баксы», купленные у «югов» автомобили, «телики» и «видики» остались на базе в Симин-хане…

«Югами» наши десантники называют всех югославов без деления на национальности и религиозные конфессии. Что сербы, хорваты, албанцы, цыгане, шептари — все у них «юги» да «юги». Правда, местных мусульман они от православных отличают. На солдатском сленге они — «муслы», с ударением на последнем слоге, а американцы — «пиндосы» (ударение на втором слоге), англичане — «полупиндосы»… Почему так, а не иначе, никто не скажет. Так уж повелось, и все.

А БТР с бортовым номером 316, в котором мы прячемся сейчас от дождя, прибыл в Косово той самой «звездной» ночью 12 июня из Боснии. Он был одним из тех шестнадцати «броников», которые совершили, как говорят о себе десантники, «беспримерный подвиг», вставив фитиль всем «пиндосам» и «полу- пиндосам», заставив их тем самым понять, что плевать на Россию и ее армию с высокой горы им пока что все-таки рано.

Но большая политика — большой политикой, а собственные проблемы, конечно же, ближе к телу.

— Свои «баксы» я ношу вот здесь, на груди, — стучит по бронежилету стриженный миротворец, его, как и майора Тонких, тоже зовут Игорь, — а вот пацаны (так он отзывается о десантниках, которые заключили контракт с министерством обороны на поездку в Боснию, едва прослужив год с небольшим) рассовали свои доллары перед отъездом в Косово кто куда — кто-то остающимся ребятам их передоверил, кто-то в командирском сейфе бросил, а кто-то знакомым сербам отдал. Двадцатого народ улетит в Россию, — ищи потом свищи свои шесть тысяч «баксов».

Игорь — человек спокойный и рассудительный. На контрактной службе уже больше семи лет. Воевал в Чечне, служил миротворцем в Абхазии. Через два месяца у него в Рязани должен родиться ребенок. Беременная жена не знает, что он — в Косово. Потому и не называет мне свою фамилию. Не хочет, чтобы она прочитала, как из «тихого» места в боснийской российской зоне он попал в самое пекло.

— Ни к чему ей это, — говорит он.

А пацанов Игорь по-отечески жалеет.

— Жизни они не знают, — вздыхает он. — Вырвутся с блок-поста в увольнение и сразу — в «стрибок» (стриптиз-бар, на десантном жаргоне), заимеют какую-нибудь молдаванку или хохлушку (девушки из этих стран, по словам Игоря, в основном и подрабатывают в

Боснии древнейшей профессией), растратят сотни три дойчмарок за пару часов и счастливы. А то залетят за 4-5 тысяч «баксов» на раздолбанный «ауди» или «фольксваген» девяностого года выпуска, и не вдолбишь им, пацанятам, что дома и девушки, и машины в сто раз лучше и дешевле. Да и на лекарства и на запчасти потом тратиться не придется.

— Житейской выдержки пацанам не хватает, — резюмирует Игорь.

За месяц службы на аэродроме в Слатине он похудел килограмм на десять. Говорит, весил под девяносто кило, сейчас — едва восемьдесят. Это не только потому, что здесь кормят паршиво — в непонятно какой каше мяса не отыщешь, а в Симин-хане даже фруктов — яблок, апельсинов, бананов давали сколько хочешь. Отощал он в основном от переживаний, да еще и от тутошней армейской бестолковщины.

Началась она, по мнению стриженного десантника, с генерала Заварзина. Чужой он для ВДВ человек, не из-под парашютного купола.

Прибыли они, к примеру, после знаменитого марша прямиком на аэродром в Слатину, а там все целехонько — казармы югославских летчиков и техников, столовая, кухня, подсобные помещения… Красота, да и только. Есть свет, горячая и холодная вода, даже междугородный телефон работал, — многие пацаны домой беспрерывно звонили. Сколько теперь за это счетчик накрутит и кому, одному Богу известно.

Правда, «юги» думали, что казарму эту займут американцы, и перед уходом всю канализацию дерьмом забили, в помещения и на лестницы груду мусора навалили. А как увидели русских, в считаные часы все привели в порядок.

Только ночь спали в этой роскошной казарме двести десантников. Утром генерал Заварзин приказал уйти из нее. Горы слишком близко, объяснил он, будут нас оттуда обстреливать.

Выстрелов с гор не было ни разу, но после того, как русские ушли из казармы, ее тут же растащили местные мародеры. Все водопроводные краны повыкручивали, задвижки на окнах, стекла и паркет поснимали. А что не унесли, — загадили и поломали. Через неделю сверху поступила новая команда: вернуться на старое место. Вернулись. Теперь все ремонтировать и восстанавливать придется самим. На какие шиши и из чего, непонятно.

А история с организацией обороны аэродрома?! Приказали им выставить посты по всему его периметру и окопаться, — вдруг англичане или кто другой решат их силой вышибить с занимаемых позиций. Вырыли десантники окопы по полному профилю, вкалывали после бессонного марша, как проклятые, каждый командир нарисовал для подчиненных, как и положено, карточку огня, распределил зоны обстрела между гранатометчиками, пулеметчиками, стрелками… И что?

«Полупиндосы» к ним даже не приблизились. Расставили своих гуркхов — непальских стрелков на дорогах к аэродрому, и получилось, что не мы его охраняем от них, а они нас охраняют от «муслов». Хотя те на «десантуру» тоже нападать не собираются, — здесь, в Слатине, никто ни в кого не стреляет. Некому друг в друга стрелять, — все сербы давно покинули это место.

Первое время они приходили из окрестных деревень на посты к русским солдатам, просили у них защиты. Плакали, говорили, что албанцы наведываются в их дома каждый вечер, приставляют к голове пистолет и требуют уходить на все четыре стороны. Но приказ был блокпостов не оставлять, и сербы больше к нам не приходят.

Игорь, да и другие ребята из экипажа 316 «броника» считают, что армейское начальство их вообще-то «кинуло». После того как они так лихо заняли приштинский аэродром, надо было, как требует военное искусство, развить успех, присылать сюда, в Слатину, самолеты с десантурой один за другим. Через несколько часов они имели бы собственную зону ответственности. Ни «пиндосы», ни кто другой не осмелились бы открыть по ним огонь.

— Побоялись бы наших ракет, — говорит солдат.

Десантникам кажется, что русские генералы испугались собственной смелости или кто- то их, как это было в середине девяностых в Чечне, за руки хватал. Политикам наша победа была ни к чему, считают они.

«Забытый» батальон

Экипаж 316-го «броника» думает, что Родина про них вообще забыла.

— Мы ничего не знаем, что о нас, о нашем 620-километровом марше думают и говорят в Москве, в Питере, в Пскове и Рязани, — говорят мне ребята. — Телевизоров и радиоприемников у нас нет, газеты и журналы из России не приходят, письма тем более. Депутаты Госдумы, которые сюда, в Слатину, приезжали — Бабурин сотоварищи — встречались только с генералом Заварзиным. Поговорить с «десантурой» у них времени не нашлось, а может, не захотели.

— Вот и по поводу наших наград разные слухи ходят, — рассказывают солдаты. — Вроде бы по решению генерала Заварзина, которому, вроде, светит еще и звезда Героя России, каждый получит только медаль министра обороны «За укрепление боевого содружества», а «приличные» ордена и медали — «Мужество» и «Отвага» — достанутся узкой группе приближенных к оперативному штабу.

— А «водил» почему обижают, — спрашивает меня Игорь, — двадцать часов за рулем и ни одной поломки, — это что, кот начхал?!

— Знаете, какую скорость на марше положено держать по боевому уставу?

— Знаю. По-моему, 25-30 километров в час.

— Вот-вот. А они выжимали по 80-90. Это стоит боевой медали.

Я думаю, стоит.

Но получат эти медали десантники или нет, им никто не объяснил. Сказали только, что награды должен вручать кто-то из большого армейского начальства. Вроде министра обороны или начальника Генерального штаба. Но их в Косово тоже не видели. Слышали ребята, что президент Клинтон со своей женой прилетал в Италию и в Македонию к своим солдатам, жал им руки, благодарил за службу.

Приезда своего Верховного главнокомандующего они, конечно, не ждут. Но премьер- министр генерал-полковник Степашин мог бы его в этом случае заменить, или ему тоже недосуг повидаться с солдатами, спасшими и отстоявшими на Балканах пошатнувшийся военный авторитет России, спрашивал меня, московского журналиста, десантник Игорь. Или он прилетит сюда, когда никого из нашего батальона здесь уже не будет?

Что я мог ему ответить? Пошутить, что ни один подвиг у нас не остается безнаказанным, или напомнить о том, что есть в армии такая традиция поощрять провинившихся и награждать непричастных? Но то и другое показалось мне в данной ситуации пошлостью. И потому пришлось промолчать.

Зачем им это Косово

Но если подвиги у нас наказуемы, зачем тогда эти двадцатипятилетние русские парни рвутся в миротворцы? Почему, как рассказывал мне командир Ивановской парашютно-десантной дивизии генерал-майор Александр Ленцов, в батальон, отправляющийся на год службы в горы, в палатки, без света и воды, у них был конкурс среди контрактников, как на актерский факультет ВГИКа, тридцать человек — на место?

— За два дня мы набрали из резервистов практически все пятьсот человек, — сказал генерал, — и это никак не сказалось ни на численности, ни на боеготовности моей дивизии.

— Зачем тебе это Косово? — спросил я у одного из таких резервистов сержанта Андрея Бороздина.

— Причин много, — ответил он, — но на первом месте стоит, наверное, какой-то азарт, что ли.

Андрей прослужил в десантных войсках с перерывами почти восемь лет. Был практически во всех «горячих точках» бывшего Союза. В Приднестровье, в Чечне и Таджикистане.

Служил в разведке. Награжден фронтовой медалью «За отвагу». Вспоминает, как из-под плотины у Дубоссарской ГРЭС водолазы вытаскивали трупы женщин, к которым колючей проволокой были прикручены их дети.

— Я хочу, чтобы такого больше не было, — чуть напыщенно, видимо, для журналиста, говорит он. — А потом, кому-то нравится смотреть на цветущие города, а мне — на руины.

— Спокойная жизнь надоедает, — философствует Бороздин. — От этого наркотики, алкоголь, ночные клубы, девочки… Меня все это не привлекает. Хочется хорошей встряски. Терпеть голод, холод, лишения… И чтобы цель у всего этого была не абы какая, а высокая.

Семью Андрей не завел.

— Такой образ жизни, — говорит он. — Куда мне жениться?!

Почему он прилетел в Косово?

Да потому что тут сейчас разворачиваются основные события. Здесь и сербы с албанцами, и НАТО с Россией друг против друга. «Пиндо- сов» Бороздин не любит, албанцев тоже. Они, говорит, хитрые и коварные, он им не доверяет. И хотя миротворец должен быть беспристрастным, отдает предпочтение сербам. Они с нами одной веры, замечает Андрей, а православных в Европе и так осталось с гулькин нос. Они и по духу, и по характеру нам, русским, ближе, чем косовары. Но если будет какой-нибудь конфликт, так просто стрелять ни в кого он не собирается. Доложит об этом начальству и будет действовать только по приказу свыше.

К французам, в секторе которых будет размещаться его десантная рота, Андрей относится, по его словам, положительно. Они — люди добрые, мягкие. Никто после революции наших белоэмигрантов так не приютил, как они, говорит Бороздин. Единственный их недостаток — супружеская неверность. Но с этим можно мириться.

Богатства в «горячих точках» он не накопил. Двойной, тройной оклад испаряется после войны, как дым. «Все уходит только на восстановление сил», — рассказывает Андрей. И то, что в Косово обещали платить по тысяче «баксов», его не особенно радует.

— Деньги для меня не главное, — говорит Бороздин. — Я бы поехал и бесплатно. Весной, когда начались бомбардировки Белграда, даже ходил в военкомат, хотел записаться добровольцем, но набора тогда не было. А на этот раз все получилось, как надо.

— Ну, а если все-таки заплатят, как обещали, от долларов откажешься? — спрашиваю я.

— Нет, не откажусь.

Рекогносцировка-2

Ботинки майора Тонких показались в люке «броника» только через час с лишним после начала переговоров. Потом за ними внутрь нашего стального убежища протиснулись майорские штаны, бронежилет и автомат, а уже затем красное, то ли от холода, то ли от долгих споров с французами, обветренное и мокрое от дождя лицо.

Он достал сигарету и начал рыться в карманах в поисках зажигалки. Не нашел ее. Из черного нутра бэтээра протянулось к нему несколько грязных и мозолистых рук. В них горели огоньки. Игорь прикурил, затянулся и лишь после этого радостно выдохнул:

— Мы их все-таки доломали. Аут оказался для французов. А Сербица будет нашей.

Экипаж 316-го на эти слова никак не отреагировал. Ему было все равно. «Забытому» батальону здесь миротворческую службу уже не нести.

— Французы, их генерал, его зовут, если не ошибаюсь, Брюно Кюше, все же — молодцы, — рассказывал между затяжками майор. — Они обещали нам, как только сюда придет весь наш батальон, уйти из города и отдать здание полицейской управы. Там расположится мой штаб и казарма первой роты. Остальным придется ставить палатки. Ничего не поделаешь. Места другого больше нет. Правда, англичанин из штаба KFOR, этот полупиндос несчастный, говорит: это еще решение — не окончательное, его должен утвердить командующий генерал Джексон.

— Утвердит, никуда не денется, — заверил меня Тонких. — Он — солдат, не политик. Выпендриваться не станет.

— А что местные албанцы?

— Те, конечно, — пакостники порядочные. Говорят, будем выполнять соглашение между НАТО и ОАК, но любви русским не обещают. Нам что главное, — чтобы в спину не стреляли, колодцы не травили, а без их любви мы как-нибудь обойдемся. Вы же знаете, поле после боя всегда достается не кому-нибудь, а миротворцам. А это не только французы с американцами, но, в частности, и мы. И с русскими десантниками им тоже придется считаться, — заключил Тонких.

Майор докурил сигарету, натянул шлемофон и по пояс вылез из люка. На холодный и мерзкий дождь. Так положено в армии, — старший в экипаже, помогая механику-водителю, должен следить за дорогой. Вне зависимости от погоды.

— Заводи, поехали, — скомандовал Игорь. И 316-й рванул через дождь за генеральским «уазиком».

Слатина-Косовская Митровица-Сербица

2. Хочешь жить — смотри под ноги

Прощальный поросенок

— Знаешь, кто самый лучший сапер? — спрашивал бравый десантник 76-й Псковской дивизии ВДВ сержант Сережа и, не обращая внимание на недоумение, написанное на моем лице, сам же ответил на собственный вопрос, — Поросенок.

Видимо, выражение моего лица стало еще больше глупым, чем можно себе это представить. Поэтому сержант смутился и начал подробно, как для школяра, растолковывать журналисту, почему так считает.

— Свиньи, какую бы ерунду о них ни говорили, — суперосторожные животные, — объяснял он. — Поросенок никогда не подойдет к мине или к растяжке ближе, чем на метр-полтора. Никогда не заденет, не переступит ее. Наверное, чувствует какой-то неприятный для себя запах, который идет от взрывчатки, или опасность. Ну, точно собака. Жаль только, дрессировать его нельзя. А то бы я ходил с ним по дорогам, а не с миноискателем…

Эту байку по поросенка-сапера, а может, и не байку — кто знает точно — я услышал в прошлом году в наших миротворческих частях в Абхазии. А вспомнил ее недалеко от

Слатинского аэродрома в Косово, где познакомился с однополчанами сержанта Сережи — саперами 76-й Псковской дивизии ВДВ подполковником Александром Моревым и десятью его подчиненными, занятыми разминированием гор и долин, окружающих этот знаменитый аэродром.

Правда, поросят в Косово я так и не увидел. Албанцы, в отличие от абхазов, их вроде бы не держат, не выпускают, как те, без привязи на вольный выпас в окрестные «желудевые» леса. А сербы, покидая свои дома, скотину, как правило, режут и практически за бесценок продают ее мясо русским десантникам.

Последнего местного поросенка мы, наверное, как раз и съели накануне вечером при свете керосиновой лампы «летучая мышь», когда пили спирт с командованием Боснийского батальона. На аэродроме Слатина опять заглох движок и потому в казарме вырубило электричество. Мы не сумели тогда досмотреть снятый кем-то из десантников видеофильм про «историческую ночь 12 июня», когда «боснийцы» на своих замызганных «брониках» входили в ликующую Приштину.

Взрослые, сорокалетние мужики, полковники и подполковники, прошедшие Афганистан, Абхазию и Чечню, да и многое еще подобное, не раз смотревшие смерти в глаза, плакали в тот вечер, глядя на синий экран телевизора, и не стеснялись ни журналистов, ни подчиненных. Может, спирт был тому виной, может, жаренный поросенок, а может, что-то другое… Но не исключено и то, что это были слезы пережитого тогда звездного счастья, которое выпадает только раз в жизни, да и то не каждому.

Но Бог с ними, с поросятами, спиртом, переживаниями той ночи…

Тихая работа

Подполковник Морев говорил мне, что поддаваться эмоциям для сапера — непрофессионально. Поэтому он набирает к себе в команду ребят спокойных, флегматичных по темпераменту, может даже, в чем-то заторможенных, которых ничем не прошибешь. «Как бы супер- осторожных?» — тут же, по аналогии, подумалось мне.

А подполковник, словно угадав мои мысли, продолжал рассказ:

— Нам удаль, геройство — ни к чему. У сапера — работа тихая, как у грибника. И радоваться, если увидишь растяжку, мину, какую- то неразорвавшуюся бомбу или услышишь ее писк в наушниках миноискателя, не получается. Да и некогда. Присядешь на корточки и прикидываешь так и этак, что делать — тянуть ее «кошкой», разгребать руками или обкладывать толовыми шашками и взрывать на месте. А если рядом дома и на месте нельзя, если она поставлена на неизвлекаемость?..

Мы стояли с Александром Моревым на склоне горы, которая плавно спускается к аэродрому Слатина. В этот момент его подчиненные старшина Володя Федоренков, старшие сержанты Женя Чарыев и Ваня Елисеев, сержанты Дима Дегтярев и Виталий Салагаев, в касках и бронежилетах, с миноискателями в руках, шли небольшим уступом, на расстоянии в полтора-три метра друг от друга, «обшаривали» окрестные кусты и овраги.

Я вспомнил: в Абхазии саперов называют «охотники на смерть». Наверное, здесь в Ко — сово как-нибудь похоже. Но спросить об этом подполковника как-то постеснялся. Вместо этого задал другой вопрос:

— Не боишься отпускать их одних? — кивнул я на ребят.

— Нет, — мотнул головой подполковник.

— Во-первых, они не одни, а вместе. Во- вторых, за плечами у каждого — и Чечня, и Босния, и Абхазия.

Здесь в Косово, в отличие от Абхазии, минную войну с миротворцами никто не ведет. Никто не закапывает рядом с дорогой, где проходят армейские «броники», тяжелые, радиоуправляемые фугасы, не сидит в недалеких кустах и не ждет, когда к нему приблизится кто-то из российских саперов, и не соединяет электроконтакты радиовзрывателя.

Эта «мода» тут еще не прижилась и не вошла в практику. Но «минной грязи» все равно — очень много.

Александр Морев, запретив мне вытаскивать из кофра фотоаппарат, показал карту местных минных полей.

Там зеленых кружочков, обозначающих зоны минирования югославской армии, и кружочков с крестиками внутри — зоны минирования Освободительной армии Косово, действительно, как грязи. Особенно вдоль границ с Албанией, Македонией, на танкоопасных направлениях — открытых пространствах, которыми для бронетехники являются сады, поля, огороды с картошкой, капустой, помидорами, на дорогах и горных перевалах. Сейчас все это зарастает сорняками. Потому что и та, и другая, как говорят военные, «противоборствующие стороны» очень боялись наземных боев и навтыкали в эти места мин столько, что работы теперь саперам хватит лет на десять-пятнадцать, а то и больше.

Хватает здесь и мин-ловушек. Самых примитивных, известных еще с Первой мировой войны. Вроде деревянной коробочки, внутри которой лежит небольшой, грамм на 50, брусок толуола. В него воткнут взрыватель. А крышечка коробочки уложена на чеку. Наступит кто-то на деревяшку. Она выдавит чеку-предохранитель. Освобождается иголочка взрывателя, бьет по капсулю. А от него детонирует тол. Мгновение, и ноги, наступившей на мину, нет по самые… Впрочем, все знают, по что.

Такую мину-ловушку установила какая-то сволочь в доме одной цыганки в местном селе Магура. Она уселась на свою постель, пружинный матрац надавил на крышку мины, та — на чеку… Словом, цыганке очень повезло, что недалеко были русские десантники, — врач десантного батальона, того самого, где служит и Александр Морев со своими саперами, майор Виктор Шинкаренко остановил кровотечение, обработал ее раны. Танцевать женщина сможет не скоро, но жить будет, если «муслы» не достанут. Но это тема для другого репортажа.

Но главная проблема, рассказывает мне подполковник Морев, не только или не столько в установленных по всем правилам военной науки минных полях, не в минах- ловушках, их не так много здесь встречается, — гораздо большую опасность сегодня для местного населения, да и для самих саперов представляют разлетевшиеся в разные стороны взрывоопасные предметы — неразорвавшиеся после бомбежек авиабомбы и снаряды, на которых уже, что называется, взведены взрыватели. Стоит задеть такую «железяку», и…

Не ходи по траве

Первая заповедь, которой здесь, в Косово, обучают всех вновь прибывших, гласит: «Не ходите по траве!» Пусть там в брошенных садах яблони и сливы прогнулись от налитых соком плодов, пусть персики и абрикосы манят своей краснобокой желтизной. Хочешь жить — «Не ходи по траве!» Облизываешься, но не ходишь.

А вот подчиненные подполковника Морева просто обязаны по ней ходить. Хочешь не хочешь. Такая работа. И пока им, слава Богу, везет. В их зоне ответственности, рядом с аэродромом Слатина то ли американские, то ли английские летчики разбомбили югославский склад РАВ — ракетно-авиационного вооружения. Он стоял аккурат на склоне той горы, под которой находился двухсотпятидесятиметровый бетонный туннель, в котором «юги» прятали свои «Мигари». Туннелю после попадания трех ракет (от них остались огромные воронки на склоне горы) — хоть бы что, а вот от склада остались только развалины и взрывоопасный мусор, который разлетелся во все стороны на сотни метров по радиусу.

Моревские ребята собрали уже двадцать шесть тысяч таких «игрушек». От их взрыва в одной из воронок часа три горела трава на склоне. Володя Федоренков говорит: все руки стер лопатой, пока ее тушил. Но выгорело много. Теперь за зеленом фоне там почти до самой вершины светится большая черная проплешина. И теперь гору, где был склад РАВ, саперы называют «Паленой». А неразо- рвавшихся мин и снарядов вокруг еще — видимо-невидимо.

Перед выходом в горы на разминирование с подполковником Моревым и его ребятами я познакомился с английским сапером младшим сержантом Андре Скоттом. Их батальон стоит тут же на аэродроме Слатина, недалеко от наших миротворцев — в какой-то сотне метров. И Андре мне рассказывал, что им повезло: они разоружили в своей зоне ответственности уже полсотни взрывоопасных предметов, из них две противотанковые мины советского производства.

Сержант Скотт четырнадцать лет в армии Ее Величества.

Он воевал на Фолклендах, бывал в Ираке, снимал мины с берегов Персидского залива. Говорит, что и в Великобритании работы саперу еще лет на сорок хватит, — не все собрано, что накидали на них в годы Второй мировой гитлеровские летчики. Но в Косовский край он приехал с большим удовольствием, хотя получает здесь чуть меньше денег, чем получал бы дома, — всего 150 долларов в день. Нет тех надбавок, которые платят военнослужащему в Англии. И тем не менее, ему тут очень интересно.

— Где еще получишь такой опыт, как здесь, — утверждает Андре Скотт. — Мины — югославские, советские, немецкие… Много мин-ловушек разбросано для гражданского населения. Я таких нигде больше не видел. Уметь их разоружать — неоценимый багаж для военной карьеры. И еще это очень важная гуманитарная миссия. Как для Европы, так и для всего мира. Вы знаете, противопехотные мины запрещены. А их — миллионы. Это хорошая работа на много лет вперед, за ней — будущее…

Миротворцу подполковнику Мореву обещано за службу на югославской земле 1320 долларов в месяц. Его подчиненным, сержантам — 1110 «зеленых». За смертельный риск, конечно, — не Бог весть что, с получкой младшего сержанта армии Ее Королевского Величества не сравнить. Да и черт с ним, с этим сравнением, не за деньги же служит российский солдат.

Салют над «Паленой»

… К концу нашего похода в горы подчиненные подполковника Морева собрали в окрестностях бывшего склада РАВ еще десятка три взрывоопасных предметов, сложили их на дне одной из старых воронок, где уже высилась горка из полсотни мин, неразорвавшихся снарядов и прочей убийственной ерунды. Правда, взрывать это все сразу не стали. Телевизионщики просили не делать это без них, — хотели отправить домой «грохочущий» сюжет.

Но наступил вечер, ребят с телевидения не было, — они задержались на съемках отправляющейся в американский сектор очередной колонны с десантниками. Оставлять на ночь груду неохраняемых боеприпасов Александр не решился. И когда совсем-совсем сгустилась тьма, над горами прокатился грохот взорванных снарядов. Получилось, как праздничный салют. Только на этот раз без пожара на склоне «Паленой».

— А какое будущее у тебя и твоих ребят?

— спросил я у подполковника Морева, вспомнив разговор с англичанином. — Есть у вас перспектива поехать куда-нибудь, например, в Камбоджу, заниматься там разминированием под флагом ООН?

Подполковник посмотрел на меня, как на малахольно-наивного мальчика. Мол, неужели ты, взрослый мужик, сам не знаешь-не догадываешься. Я не знал. Вернее, не знал наверняка или хотел услышать, что именно он думает, что скажет.

— Нам бы год тут, в Югославии, без особых проблем, без каких-нибудь происшествий продержаться, — помолчав немного, ответил офицер. — «Баксов» подкопить на квартиру. А там посмотрим.

Российские саперы, понял я, загадывать на будущее не любят. Не будем этого делать и мы. Хотя очень хочется, чтобы все они, до единого, вернулись потом домой. Где их очень ждут, с «баксами» или без них — все равно.

Слатина — Приштина

3. Татьянин день

Интервью на первую полосу

Младший сержант Костромина, повариха десантного батальона из 76-й Псковской дивизии ВДВ, давала интервью первый раз в жизни. И не кому-нибудь, а бригаде английских журналистов из лондонской «Дейли телеграф». Пока один при помощи переводчика расспрашивал ее о том о сем, двое других фотографировали.

То с одной стороны зайдут, щелкнут затвором. То — с другой. Опять щелкают затворами своих «Никонов».

Татьяна, конечно, не то, чтобы нервничала, но заметно волновалась.

— Перестаньте фотографировать, — шумела она на репортеров. — Я не собиралась с вами сниматься, не красилась и вообще… Может, это провокация — сделаете еще какую-нибудь уродину, — английских мужиков русскими солдатками пугать.

Я как мог ее успокаивал.

— Они ребята нормальные. Без провокаций. И на уродину пленку тратить не будут. И потом, такую красоту испортить невозможно.

— Вы так полагаете? — бросила на меня быстрый взгляд младший сержант. И в глазах ее было столько тепла и благодарной нежности, что, боюсь, если бы не трое детей, которые ждут меня в Москве, получил бы я, наверное, на свою голову статус «невозвращенца» из Косовского края. Но выручили меня коллеги.

Фотокамеры у репортеров из «Дейли телеграф» оказались цифровыми, и их на задней крышке тут же можно рассмотреть, что получается в кадре. Татьяна посмотрела на свое изображение и осталась, как мы поняли, довольна. Даже уступила настойчивым просьбам британцев и сняла с головы солдатскую кепку.

Пепельно-русая волна волос хлынула на плечи бронежилета, на ствол «Калашникова», на воротник камуфляжа… Голубые глаза Татьяны колыхнули из-под них, словно два озера, в которых можно было утонуть не только отцу трех детей. Англичане тоже вздрогнули, засуетились и еще быстрее защелкали затворами «Никонов». А младший сержант, будто и не догадалась, какой произвела эффект среди мужчин-журналистов, даже бровью не повела и продолжала рассказывать о себе.

— Возраст скрывать мне еще рано, потому что в 27 лет у нас, в России, это не принято. Нет, не замужем. Родилась в Киришах, под Ленинградом. Там сейчас живут мои родители. Отец служил прапорщиком, сейчас на пенсии. В армии я уже семь лет. Почему надела военную форму? Нравится мне это дело. Платят немного — 800 рублей в месяц. Но в Пскове на них жить можно. Тем более, если тебя еще и кормят в солдатской столовой. Конечно, и с парашютом прыгала. Прыгаю и сейчас. Повар ты или кто, — а у десантников все прыгают, даже писаря. У меня — 35 прыжков. В Косово не рвалась, — батальон послали, поехала с ним и я. Почему нет? Я — женщина свободная, что меня во Пскове, кроме службы, может удержать?! Вот у Лиды и Оли, — показала она на своих подруг, тоже батальонных поваров — рядовой Простак и рядовой Федосеевой, — дома мужья остались, дети, и ничего — приехали сюда. Приказ есть приказ, мы его обязаны выполнить.

Конечно, если бы не коллеги-англичане, я бы все-таки попытался Татьяну «расколоть», — кто поверит, что женщина в нашей армии, тем более такая обаятельная и привлекательная, как младший сержант Костромина, не сможет обойти любой приказ. Видимо, есть другие причины, почему она полетела в Косово. Но задать вопрос об этом не успел. Приоритет был отдан «Дейли телеграф», — они просили пресс-службу российских миротворцев познакомить их с нашими девушками — военнослужащими, их просьбам и вопросам была открыта «зеленая улица».

— Можно вас попросить прогуляться по тропинке? — спросили они Татьяну.

— Увай нот, — как заправская англичанка, ответила она. Поднялась, и, словно звезда подиума, прошлась между деревьев вперед- назад. Плавно покачиваясь и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, откуда раздавались щелчки никоновских затворов.

Чувствовалось, младшему сержанту начинает нравиться это необычное дело — интервью.

— А как у вас тут с сексуальными домогательствами? — спросил один из британцев.

— Чего-чего? — не поняла Татьяна.

— Ну, не страшно вам, — пояснил репортер, — вокруг триста солдат и офицеров, а вас — только трое на весь батальон. Никто не обидит? Хватать ни за что не будет?

Из прищуренных глаз батальонной поварихи посыпались искры гнева — вот она, провокация, которой младший сержант и опасалась.

— Это у вас там, на Западе, после всяких Моник помешались на этих «сексуальных домогательствах», — возмутилась Татьяна, — а у нас, в России, все по-человечески. Нас, русских женщин, не домогаются, за нами у-ха-жи-ва-ют. И это, чтоб вы знали, нормально и очень приятно. А кому и что позволить, на что и как ответить, это я, девушка взрослая, будьте уверены, знаю. Советоваться ни с кем не побегу. Жаловаться в суд и командиру тоже…

И столько неподдельной искренности и пыла было в ее словах, столько огня в тех голубых глазах, что… Да, что там говорить. Не рискнул я попросить у младшего сержанта Татьяны Костроминой телефон или адрес, о чем, если честно, до сих пор жалею.

«Домогательство» по-русски

И все-таки факт, скажем так, небескорыстного интереса к противоположному полу в российских миротворческих частях, расположенных в Косовском крае, был зафиксирован. Более того, это произошло на блокпосту номер 1 у въезда на приштинский аэродром Слатина.

Фамилий называть не буду. Хотя они, кому надо, известны. Дело здесь не в именах и фамилиях. А случилось вот что.

Нес службу на этом блок-посту наш паренек, десантник из знаменитого Боснийского батальона, того самого, что прибыл на аэродром Слатина в ночь на 12 июня. А напротив него, через дорогу, по которой из Приштины в Урошевац и обратно ездят албанские и сербские автомобили, телеги местных крестьян, стояла на таком же посту рыженькая англичанка — то есть рядовой армии Ее Величества Королевы Великобритании. Как и положено, в черном берете, бронежилете, пятнистом камуфляже, со штурмовой винтовкой Л85 А1 калибра 5,56 мм на плече.

С тяжелой такой винтовкой, килограмм на семь весом, если не больше. Но точно, раза в два тяжелее нашего «Калашникова» АКМ-74, который болтался на плече у десантника.

Час стояла эта рыженькая на посту, два, три… Никто ее не меняет. И бронежилет она не снимает, винтовку тоже. Смотрел на нее наш боец, смотрел. Она — на него. И сказать друг другу ничего не могут. То ли робеют, то ли языков не знают. Но первым дрогнул, ко — нечно, наш десантник. Отлучился на пару минут с поста. Вроде не дисциплину нарушил, а по делу.

Потом выходит из-за кустов, а в руках букетик полевых цветов. И на глазах у всех прямиком через дорогу к той самой рыженькой — к рядовому армии Ее Величества.

Очевидцы рассказывали, что, если бы кто стрелять в этот момент в нее начал, она бы, точно, не растерялась, знала, что делать и как. А тут… Зарделась вся, глаза опустила, цветы к лицу прижимает, будто нюхает, что-то лепечет тихонько про себя по-английски и вроде как бы книксен делает: мол, спасибо тебе, русский солдат.

Видели бы вы этот «книксен», говорил мне один наш полковник. Девчонка в бронежилете, в амуниции, навешенной у нее пониже спины, как курдюк у овцы, — так все у них солдаты ходят, что мужики, что женщины. С автоматом, который с нее ростом. А деваться некуда — не предусмотренный никакими протоколами вооруженный (в смысле с оружием) инцидент. И как реагировать на него, сразу и не сообразишь, кроме как ответить врожденным инстинктом вежливости.

Правда, потом, когда рыженького солдата все же сменили с поста — видимо, время пришло, — она ушла к себе в батальон и вскоре вернулась. Уже без бронежилета и без автомата, но с какой-то пластиковой коробочкой в руках. Вручила его с поклоном своему десантному «визави».

В коробочке оказался… торт.

Сослуживцы десантника затем долго гадали, где она взяла этот торт, — сама, что ли, испекла. Но когда? Времени прошло слишком мало. Оказалось, у них, солдат Ее Величества, такие торты на файф-о-клок (на полдник по- нашему) пекут в полевой кухне.

Для наших солдат-миротворцев это тоже оказалось диковинным сюрпризом, как для них — букетик полевых цветов для рыженького сослуживца.

Кто, если не они?

И все-таки очевидный и, может быть, глупый вопрос, на который я не сумел раскрутить младшего сержанта Костромину, мучил меня все время. Зачем им, этим милым созданиям — что нашим, что англичанкам, чье естественное призвание — дом, семья, дети, — вся эта армия, бронежилеты и автоматы, миротворчество, полевой мужицкий быт, даже сравнительно комфортный, как в войсках Ее Величества, где за солдатом следуют стиральные машины и биотуалеты? Что они там потеряли? Или что ищут? Женихов, что ли?

— За женихами совсем не обязательно идти в армию, — ответила мне на этот вопрос капитан Анжела Бейкер. — Их хватает и за ее пределами. А вот сделать быструю и эффективную карьеру, научиться управлять людьми я могу только на воинской службе.

Капитан ВВС Великобритании Бейкер отвечает за тыловую службу батальона. Кухня, офицерская и солдатская столовая, запас продуктов, бензина и дизельного топлива, те же стиральные машины и биотуалеты — все на плечах этой 25-летней женщины, за спиной у которой только университет и опыт трех лет воинской службы.

— Не тяжело? — спрашиваю я.

Нет, — отвечает она. — У меня 38 подчиненных, все делают они. А моя задача только спланировать их работу, дать каждому конкретное задание, проконтролировать, чтобы сделали, как задумано. И все.

В английском батальоне, размещенном на аэродроме Слатина, среди офицеров десять процентов — женщины, среди солдат и сержантов их — 15-20 процентов.

— У нас только капеллан не может быть женщиной, — говорит капитан Бейкер, — остальные военные профессии не запрещены.

— Никаких поблажек нам нет, — продолжает Анжела. — Рабочий день и нагрузки со всеми наравне. Нас никто в армию не гнал, поэтому ни о каких льготах речи не идет. А тот бесценный опыт, который я здесь приобрету, залог серьезной будущей карьеры на любой «гражданской» фирме. Женщин-офицеров среди наших безработных не бывает, — смеется капитан Бейкер.

Да и 150 долларов в день, знаю я оклады английских офицеров, тоже не помешают в подготовке к будущей карьере.

В российском миротворческом контингенте женщин только 176 на 3616 солдат и офицеров. В основном это повара, медсестры, врачи, связисты. Офицеров — единицы. Получают они здесь, в Югославии, от 1000 до 1200 долларов в месяц.

Одна из них майор Татьяна Чекрыгина, трансфузиолог из подмосковного военного госпиталя в Хлебникове, уникальный, как говорят, специалист по переливанию крови. Работает в нашем госпитале в Косовом поле.

Это она вместе с операционными сестрами сержантами Наташей Лилиенталь, Мариной Павловой, Ирой Черниковой и Наташей Туринской, рассказывали мне, в первый же день пребывания в Косово, когда не прибыла еще их медицинская аппаратура, спасла молодую цыганку из села Магуры, у которой от пережитого стресса начались преждевременные роды и заражение крови. Кстати, свою кровь умирающей цыганке, из вены в вену, тогда отдали наши женщины.

Командировка на войну в их биографии — далеко не первая. Все прошли Чечню, другие «горячие точки» бывшего Союза, а Ира Черникова еще и Никарагуа, Гондурас. Наташа Туринская — Буденовск 1997 года.

Я спрашиваю их, не трудно, не боязно ли оставлять дома на целый год детей, мужей, — в молодости такая долгая разлука — большой риск для каждой семьи.

— А куда денешься?! — говорит мне Наташа. — Я бы рада дома сидеть, мужа за штанину держать — работы мне и в госпитале Военно-медицинской академии хватает. Но мы с Германом, он тоже — военный врач, капитан, получает 1100 рублей, я — 800, живем в Питере в общежитии. Выбраться оттуда практически невозможно. А комната в коммуналке 6 тысяч стоит. И не рублей, а долларов. Захочешь жить по-человечески, многим рискнешь…

А младший сержант Овечкина стояла в строю и горько плакала.

Это же надо было такому случиться: прилетела она в Косово на аэродром Слатина под Приштиной, чтобы отправиться со своим десантным батальоном в Глинане нести миротворческую службу в американской зоне, и не знала, что там, на Слатине сейчас находится ее муж — командир автомобильной роты капитан Дмитрий, прибывший сюда месяц назад марш-броском из Боснии.

Полгода они не виделись. Две ночи провели вместе. И теперь ей — на юг, ему — на север. Через две государственные границы. И увидеться они смогут только через год, когда она должна будет возвращаться домой в Псков.

Такого удара судьбы Вера перенести не могла и ревела сейчас, на батальонном смотре, как белуга, не стесняясь ни опухшего от слез лица, ни орущего на нее, дергающего ее за полы комбинезона командира, ни сочувственно и ехидно улыбающихся сослуживцев — никого и ничего.

— Лучше бы я его здесь не видела, — шмыгая носом, рыдала она. — Не терзала бы душу.

Перед взводом остановился командующий российской группировкой в Косово.

— В чем дело, товарищ сержант? — удивился генерал. — Что за рев? Объясните, в чем дело? Кто вас обидел?

Но слезы из Вериных глаз полились еще сильнее, — она просто ничего не могла говорить.

— У нее здесь муж, — зашептал генералу на ухо командир батальона. — Он завтра в Боснию возвращается, а нам в Глинане ехать.

— Ну и что, — нахмурился генерал. — У нас у каждого есть где-то жены. Они же не ревут как… (сравнения от охватившего его возмущения он так и не смог подобрать), когда мы от них уезжаем?! Вас кто-нибудь заставлял сюда ехать? Вы что, не знали, что долго не увидитесь с мужем? Вы хотя бы имеете представление, сколько желающих было на ваше место в батальоне и сколько будет нам стоить замена?

Младший сержант ничего отвечала. Только плакала и плакала.

— Прекратите истерику! — не выдержал генерал. — Завтра же первым рейсом назад, в Россию. И вычесть с нее стоимость перевозки. Туда и обратно. Чтобы другим неповадно было… Назавтра младший сержант Вера Овечкина ехала в кабине тяжелого «Урала» к новому месту службы — в Боснию. Рядом со своим мужем — капитаном Овечкиным.

А в миротворческом контингенте российских войск в Косово до сих говорят, что есть только один способ умиротворения генералов — оставить их один на один с женской слезой.

Слатина — Приштина

4. Полгода после бомбардировок

Здесь не любят русских и боготворят немцев

Дом Азема Цанаи стоит на склоне горы, почти на самой окраине албанского села Грейкоц (старое сербское название Грейковац), что в десяти-пятнадцати километрах от При- зрени — главного города южной части Косовского края.

Может быть, из-за этого места он и пострадал в минувшую войну больше всего — досталось ему от югославской артиллерии и от сербских националистов. Не пощадили его и натовские бомбы и ракеты, сброшенные на позиции армейских зенитных расчетов. Снарядами снесло крышу и покорежило стены, осколками выбиты окна и двери. А то, что не сумела сделать бризантная сталь, довершил огонь. От кирпичного особняка, отделанного белым мрамором, осталась только несмываемая дождями чернота голого остова и, как горькая насмешка, резная белая балюстрада на балконе и лестничных пролетах.

Родной брат Азема — Милязин рассказал мне, что в этом доме жило восемнадцать человек: сам старший Цанаи, его жена, шестеро их дочерей и трое сыновей, их жены и дети. Обычная по албанским меркам семья. Сейчас никого из них здесь нет. Кто погиб, кто уехал в Швейцарию, получил статус беженца.

Живут они в лагере для временных переселенцев. Но несмотря на госпособие, выделяемое швейцарской эмиграционной службой, мужчины умудряются подрабатывать там на стройках, а женщины не гнушаются ни уборкой мусора, ни трудом посудомоек в кафе. Работа по сравнению с крестьянской нетрудная и по деньгам, конечно, более выгодная, но домой тянет очень. А куда вернешься?! Зима на носу, поля не обработаны и крыши нет над головой…

Таких домов, как у Азема, в селе Грейковац более трехсот. Жили в них до войны почти три тысячи двести албанцев. И хотя погибло здесь, по словам вице-мэра Кадри Цанаи, всего семнадцать человек, среди них двое школьников, сейчас осталась практически половина, — семьдесят пять процентов построек для жилья не пригодны.

Вице-мэр заявил нам, российским журналистам, приехавшим в Грейковац познакомиться с ходом восстановительных работ в селе, что в окрестностях его деревни вместе с сербами действовали и русские наемники. Именно они, по его словам, и расстреляли обоих мальчишек.

— Какие у вас есть доказательства этому факту? — спросили мы. — Подлинники или копии документов бандитов, их фотографии, запротоколированные свидетельства очевидцев трагедии?

— Доказательства есть, — сказал Кадри, — но они у мэра, мэр сейчас в другом селе, туда доехать и позвонить невозможно. Но если господа останутся здесь до завтрашнего дня, то смогут с ними познакомиться.

Остаться в Грейковаце еще на сутки мы не могли. Это знали и наши сопровождающие, и вице-мэр. Поэтому его заявление о «русских наемниках» мы посчитали голословной и чудовищной клеветой. Так и сказали Кадри Цанаи. Он развел руками:

— Можете мне не верить, но у нас здесь русских не любят, любят и даже боготворят немцев.

Предметные доказательства любви к армии ФРГ были в Грейковаце налицо: свежие черепичные крыши над старыми кирпичными кладками, металлические строительные леса вокруг крестьянских построек, аккуратные стопки стройматериалов возле стальных складских контейнеров, бетономешалки в албанских дворах и немецкие стройбатовцы с мастерками в руках… Восстановлением села, как и еще трехсот поселков и деревень южной зоны Косовского края, занимается CIVIC, специальная рота гражданского строительства бундесвера. Пожалуй, самая заметная строительная организация из всего международного миротворческого контингента, размещенного во всех пяти секторах ООНовского протектората.

Ее командир подполковник Кристиан Гибс рассказал нам, что правительство ФРГ, Австрии и благотворительные негосударственные организации обоих стран выделили на восстановление дорог, мостов, домов и коммунального хозяйства их зоны ответственности, которая, как и западная часть Косовского края, пострадала в ходе межэтнических разборок больше всего, 7,5 миллиона марок. Все они пошли в дело.

Например, в городе Малишево немецкие строители отремонтировали госпиталь и завезли в него на сто тысяч дойчмарок медицинского оборудования. В селах Цура, Дунаи, Хоса Заграуска и Суварека подняли из руин более двух с половиною сотен домов на сумму в полмиллиона марок. Только в Грейковаце покрыли черепицей, вставили окна и двери в 75 зданиях.

Майор Хатмут Поль, а именно его подчиненные восстанавливают дома в Грейковаце, добавил, что принцип их работы заключается в том, чтобы создать минимальные условия для жизни албанских семей. Они ремонтируют в каждом доме только одну-две комнаты, чтобы люди могли там укрыться зимой от непогоды. Остальные работы должны проделать сами албанцы.

Правда, если в семье нет мужчин или он не способен выполнять квалифицированную строительную работу, а таких больше половины населения Грейковаца (многие взрослые мужики все еще находятся в Швейцарии, Австрии или Германии), сказал майор, то женщинам и детям помогают немецкие волонтеры.

Хатмут Поль до объединения Германии служил в армии ГДР, он неплохо говорит по-русски. По крайней мере, в разговорах с нами пытался пользоваться именно этим языком. Он сказал, что в CIVIC все понимают: часто албанское население пытается «проехаться» за немецкий счет (как бы сказали русские, «на халяву»), иждивенческие настроения у местных, к сожалению, очень сильны, — даже мусор за собой убрать не пытаются, Косово загажено, как какая-нибудь свалка. Но гуманитарный долг для его правительства стоит на первом плане, а для воспитания или выработки предприимчивости и добропорядочности у ту- тошных крестьян они используют такой метод: на каждый дом выделяют не больше пяти тысяч марок. Остальные средства, говорят ко — соварам, дорогие подопечные, будьте любезны, заработайте сами.

Албанцы, что бы о них ни говорили, сказал майор Поль, — народ очень трудолюбивый и на это способны. Надо только создать им условия. При массовой безработице, необходимости переформировать разоружаемую Армию освобождения Косово в гражданские подразделения защиты края, организацию, похожую на наш МЧС, это задача номер один. Получается это пока плохо.

Местной легитимной власти здесь все еще нет. Албанцы и сербы, а их осталось на всю область всего 300 человек против 130 тысяч косоваров, разобщены. Вместе они работать не хотят, продолжают ненавидеть друг друга, даже детей не пускают учиться в одни и те же школы, — мир тут держится исключительно на немецких, русских, австрийских, шведских, голландских и турецких штыках. Его охраняют 10 019 миротворцев. А вечно так продолжаться не может. И не должно.

Но что делать после того, как все дома будут восстановлены, никто пока не знает… Милязин Цанаи сказал мне, что на восстановление дома его брата надо, как минимум, 200 тысяч дойчмарок. Заработать Азему, его сыновьям и дочерям такую сумму в Швейцарии — немыслимо. Но глаза боятся, а руки делают. Немцы за них всего не сделают, хотя и за эту небольшую помощь его семья им очень благодарна. И не забудет ее никогда.

А что касается русских добровольцев, то разговоры об их участии в расстреле грейко- вацких крестьян, конечно же, здесь идут. Хотя, правда, никто точно не знает, кем были эти бандиты по национальности. Милязин уверен: как бы то ни было, российское правительство на убийства и разбой этих людей в Косово не посылало. У негодяев не бывает страны и национальности. Если у вас в Чечне арестуют косоваров из басаевской банды, не надо думать, что их послал на Кавказ воевать албанский народ.

В семье не без урода… — Главное, — говорит он, — наладить здесь, в Грейковаце, нормальную жизнь. Сделать это должны не немцы и русские, а мы — албанцы и сербы. Сами все разворотили, самим и восстанавливать…

Призрен — Грейковац — Приштина

5. Русбат — на линии раздрая

Везучий «правдивый командир»

Командир 13-й тактической группы многонациональных миротворческих сил бригады «Восток», что вместе с американцами несет боевую службу в Косово на границе Сербии и Македонии, а по-нашенски, 13-го отдельного парашютно-десантного батальона 76-й Псковской дивизии ВДВ подполковник Александр Кошельник считает себя достаточно везучим человеком. Посудите сами.

Зона ответственности в Косовской Каменице ему досталась, пожалуй, самая спокойная. Здесь почти что не было серьезных боев и разрушений. Население — 47 тысяч албанцев и 14 тысяч сербов, представители других национальностей, в основном — цыгане, хорваты и румыны, между собой практически не враждуют. Всего 97 нападений друг на друга с применением оружия, одиннадцать убитых и 24 раненых, 16 поджогов и один подрыв БТРа на противопехотной мине. Изъят 71 ствол, задержано и передано полиции 34 подозреваемых в совершении кровавых преступлений. Не так много серьезной и опасной работы за пять месяцев пребывания его подчиненных в здешних местах.

На весь батальон из 800 человек — только двое легко раненных. Чем не везение?!

Конечно, кто-то может утверждать, что и один убитый — это слишком. Безусловно так, и спорить по этому поводу Кошельник не будет. Но если сравнивать, то таких происшествий на его долю выпало намного меньше, чем в других зонах ответственности, и, конечно же, много меньше, чем можно было бы ожидать. Особенно в первое время.

Тогда, когда его тринадцатый русбат 10 июля пришел сюда в Косовскую Каменицу и занял посты на девяти контрольных пунктах, выставил патрули на 24 маршрутах, спокойного житья им не было. По ночам — обстрелы, гранатами забрасывали. Одна из них даже упала в стакан блок-поста, осколками все мешки с песком посекло. Патруля спасло только русское разгильдяйство, — он в это время по нужде отлучился и никого вместо себя на посту не оставил.

А с полудня до обеда в Каменице, да и в окружающих деревнях шли бесконечные митинги, организованные активистами УЧК — Армии освобождения Косово. С лозунгами «Русские! Убирайтесь домой!» и «Русские — тешьпия (по-албански «убийцы»)» — намек на то, что наши наемники принимали участие в расстрелах местного населения. И ладонью по горлу проводили: мол, не уйдете, — зарежем.

Старший лейтенант Алексей Чуфырев, успевший до этого за два года офицерской службы побывать и на линии разъединения в Абхазии, рассказывал мне:

— Стоишь перед толпой, как истукан. В тебя камнями швыряют, орут что-то в лицо, даже плюют, а ты сожмешь зубы и только — «чиз-з-з», улыбаешься. Как дурак. А что делать?! Не стрелять же в толпу, где женщины и дети?! Утрешься и дальше стоишь — «чиз-з-з»…

Прекратилась эта вакханалия внезапно.

В районе села Ранелуга сербские партизаны устроили ночью засаду на дороге. Обстреляли легковушку «Фольксваген-гольф», в которой ехало пятеро албанцев. Одного из них убили сразу, двух тяжело ранили, остальных вытащили из автомобиля, начали жестоко избивать палками. Произошло это фактически на глазах у русского патруля.

— Стой, бросай оружие! — скомандовал им наш офицер.

В ответ раздалась автоматная очередь, вспоровшая бронежилет на его груди. Десантники вынуждены были открыть огонь. Нападавшие были тут же убиты.

К месту происшествия примчалась международная полиция, американское командование… Все промерили, опросили свидетелей, пострадавших — вынесли вердикт: русские действовали единственно правильным способом. Строго и точно по международным законам. Приехали к Кошельнику: «Где ваши герои?»

— Как где? — говорит подполковник, — Сидят оружие чистят.

Американцы заходят в казарму, действительно, сидят три бойца и спокойно так, даже меланхолично шомполом с ершиком шуруют внутри автоматных стволов, драят свои «Калаши». Рядом валяется еще пахнущий гарью бронежилет с рыжими, свежерваными дырками на зеленом х/б.

— Теперь, — спрашивают «джи-ай», — вы их отправите, как принято, на пару месяцев лечиться от стресса: реабилитация где-то, вроде Гавайев, дом отдыха, девочки, казино… Все за счет вашего Пентагона.

— Какие там «Гавайи и девочки», — рассмеялся Кошельник. — Полбанки ракии (сербской виноградной водки. — В. Л.) — на брата, сутки беспробудного сна и опять — в патруль. У нас каждый человек на счету. А девочки? Девочки будут дома, в Пскове. Но через год…

Один плюс был от того происшествия — албанские митинги прекратились, сказал мне комбат. Правда, фамилии трех тех десантников назвать отказался.

— Убить человека, даже в бою, — тяжелая психическая травма, — объяснил он. — Ребята стараются ее позабыть, а вы их назовете в газете, и это будет, как вечный укор. Не стоит такого делать.

Правда и то, что после того случая «албаши», так русские десантники называют местных этнических мусульман, поняли, что наши встали здесь на постах не только для того, чтобы защищать исключительно сербов. Хотя другая сторона, что называется, окрысилась на русбат, как на откровенных предателей. Но и это продолжалось недолго.

В середине следующего месяца четверо патрулей — наши десантники старший лейтенант Сергей Кривойиван, младший Сержант Андрей Веселов и американские полицейские старший сержант Числевски и рядовой Мейсон несли службу в центре Каменицы. За превышение скорости остановили «Опель-пассат». Начали проверять документы у водителя и пассажиров. У одного из них вытащили из заднего кармана брюк пакет с полутора килограммами белого порошка.

Американцы сразу смекнули — героин.

А еще патруль обнаружил в багажнике машины карабин Симонова, 60 патронов к нему, пистолет «Застава» с двумя обоймами и охотничье ружье. Экипаж «Опеля» задержали и отправили в камеру, оборудованную в первой роте русбата. Вечером два пьяных албанца пришли выручать своих «братков». Наставили на десятников пистолеты, потребовали выпустить «невинно пострадавших». Пришлось и этих повязать.

Самое смешное, что у поддавших «братков» в бумажнике обнаружились не только фальшивые доллары, но и список местных жителей, которым те на днях продали оружие. С указанием точных адресов, с заводскими номерами пистолетов, карабинов и автоматов…

На следующий день американцы и русские пошли по указанным в списке домам. Собрали там целый арсенал: восемь карабинов, три автомата Калашникова, три пистолета «Застава», винтовку в одноименным названием, охотничье ружье и несколько цинков с патронами ко всему этому. А потом в объединенный информационный центр пришло еще несколько албанцев и сербов, чьих адресов в списке не было, добровольно сдали оружие, купленное у парней из «Опеля»…

Что называется, от греха подальше.

— Главное, — сказал мне комбат Кошель- ник, — и те, и другие поняли: русские в равной степени строгости и порядочности относятся к обеим сторонам конфликта.

В Косовской Каменице, кстати, единственном месте во всем протекторате ООН, регулярно работает Совместная комиссия по безопасности района, куда, кроме албанцев, входят и сербы. А возглавляет эту комиссию русский подполковник Александр Кошель- ник. Под его началом также представитель временной международной администрации ООН — пакистанский майор Али, представители международной, криминальной и военной полиции США.

Достижений у комиссии немного. Но открыто 11 школ, где, правда, сербские и албанские ребятишки учатся раздельно. На уроки и с уроков их развозят русские «Уралы». Оказана помощь местным крестьянам в уборке урожая, — их полевые работы охраняли наши и американские солдаты. Восстановлено водоснабжение, открыты пункты медицинской помощи…

Командир 1 роты 13-го русбата старший лейтенант Алексей Кобзарь сказал мне:

— Знаете, как местные отзываются о нашем комбате?! «Он — не хороший и не плохой командир. Он — правдивый командир». Вот и думайте, что это означает.

Американский сортир для русского миротворца

Но, конечно, ситуация в тринадцатом русбате не такая благостная, как кажется, на первый и достаточно поверхностный взгляд. Родина, правительство России, да и «горячо любимое» Министерство обороны о своих солдатах и офицерах, заброшенных в центр Европы с благородной целью поддерживать мир на Балканах, заботится, мягко говоря, не очень. А по правде, очень даже плохо заботится.

В первой роте, той самой, что командует Алексей Кобзарь, простите за подробности, стоят четыре биотуалета — подарок американского командования. Каждый день их, «джиайевский», золотовоз приезжает, откачивает содержимое клозетов, увозит в неизвестном направлении. А что делать — наши тыловики такого сервиса для собственных бойцов не предусмотрели. Не будешь же копать выгребные ямы посреди европейского городка?!

Душ для сотни солдат сделать, — тоже «янки» помогли: подарили свой нагреватель для воды. Вот доделают наши десантники сауну, — будет прямой выход из русской парилки в американскую душевую, смеются ребята. Почему так долго, целых пять месяцев, строят баню? Глупый вопрос — нет стройматериалов. Воровать их не станешь, денег на покупку нет, — обещанную тысячу «баксов» родные финансисты выдали только за июль, а самолетами фанеру и доски наши летчики в Косово не возят.

Да что там фанера?! Вокруг казармы югославской полиции, где сейчас расположена рота наших десантников, высится мощный двух с половиною метров в высоту бастион- забор из металлической сетки-фашины и крафтовых мешков внутри ее, засыпанных галькой и песком.

— Знаете, кто мне этот неприступный «форт» построил? — спрашивает ротный и сам же отвечает: — Американцы. А почему? В нашей казарме живут семеро их полицейских. Их безопасность — главная забота американского командования.

Подчиненный Кобзаря старший лейтенант Алексей Чуфырев показывает мне крупномасштабную карту городка Косовская Каменица, по которой он работает. Расставляет патрули, организовывает охрану важнейших зданий и объектов культуры. Она, к моему удивлению, черно-белого цвета.

— Так это аэрофотосъемка, — объясняет офицер. — Совсем свежая, нынешним летом сделана. Мне ее тоже американцы подарили. Наша карта — 1976 года издания, а съемка местности проходила еще раньше — в 1969 году. За это время все резко поменялось. Разве можно по такой ориентироваться на местности?!

А разве только топографические карты у нашей армии такие древние? На столе у ротного стоит телефон ТАИ-54. Как вы понимаете, цифры обозначают год выпуска. Дозвониться по нему, как в Смольный в семнадцатом году. А у каждого американского солдата — рация, которая может связать его не только с собственным командиром, но и с домом в Аризоне или в Сан-Франциско. У нас тоже есть подобные рации. «Акведук» называются. Потрясающая штука — легкая, с кодированной передачей, никто не подслушает.

Начальник связи Вооруженных сил России генерал-полковник Юрий Залогин говорил мне на днях, что такие станции закуплены армией для поставок в подразделения, воюющие в Чечне и выполняющие свой миротворческий долг в Косово. Куда пропали эти «Акведуки», Юрий Михайлович?

Почта, российские газеты и журналы приходят в русбат раз в две недели — самолет из Чкаловской в Приштину летает только два раза в месяц. Чтобы позвонить домой, в Псков или в Москву, узнать, что и как с родными и близкими, надо ехать на американскую базу «Бондстил». Оттуда звонок идет на Нью-Йорк, а с Нью-Йорка — в Россию.

Воспользоваться такой радостью, по понятным причинам, может не каждый русский миротворец, а только начальство. Двадцать минут разговора стоят 26 «баксов». Поступают они, естественно, в американскую казну. Нет чтоб какой-то наш «Связьинвест» установил в Косовской Каменице, в Слатине, других «русских» гарнизонах международный телефон-автомат, получал бы для себя эти деньги. Но разве до такой «малости» родные связисты опустятся.

— Что там говорить, — вздыхают десантники 13-го русбата, — мы — нищая страна и нищая армия. Вот и ходим в американские сортиры…

У российских собственная гордость

И все же, как бы и кому бы это ни показалось странным, но наши десантники — представители нищей страны и нищей армии, как они сами себя называют, на американцев смотрят свысока.

— Плевать на то, что у них на каждом автомате лазерный прицел и прибор ночного видения, — говорил мне старший прапорщик Николай Любичанковский. — наш «Калаш» все равно лучше их М-16. А БТР и БМП дадут сто очков форы их «Хаммеру». На нем в горы не полезешь. А я на наших «брониках» воевал и в Афганских горах. Тем более не сравнить их танк «Абрамс» с нашим Т-90 и даже с Т-72. Хотя, если бы нам их обеспечение, нас никто победить не смог бы…

Я провел в тринадцатом русбате вечер и ночь. При свечах, — не было, как обычно, света, с бутылкой ракии на столе, с колбасой и мандаринами, что уже не лезут в горло. И, конечно, с бесконечными разговорами. На все темы, которые могут обсуждать малознакомые люди в далекой от родной страны земле.

И все никак не мог понять, откуда у наших ребят такое высокомерие по отношению к американцам? Может быть, потому, что нашим солдатам всегда внушали: самый вероятный противник для нашей армии — США, и в войсках уже выработался стойкий комплекс абсолютного превосходства, как у настоящей профессиональной футбольной команды, которая выходит на поле с одной- единственной целью — победить. И только. По крайней мере, подполковник Александр Кошельник объяснял мне это так:

— Наши ребята, особенно офицеры и прапорщики, практически все имеют боевой опыт. Прошли Афган, Чечню, были в Абхазии, Приднестровье… И по профессиональным качествам намного выше американцев. Нестандартная ситуация, внезапный обстрел, они мгновенно оценивают обстановку, рассыпаются по сторонам и начинают стрелять. «Джи-ай» — сразу в панику. Залягут и связываются по рации с командованием: что делать?

Были у нас соревнования с «янки» по поднятию тяжестей, рассказывают десантники. Наш парнишка, ростом в метр шестьдесят, поднял 90-килограммовую штангу 12 раз. Их «рейнджер», махина под два метра, сумел толкнуть ее только шесть раз. После этого наш повесил на гриф еще тридцать килограмм и еще три раза поднял ее над головой.

— Вот и судите. У них мышцы — пластмассовые, гамбургерами накачанные, — говорят десантники. — У нас — упругие и жесткие. На самой примитивной пище выращенные…

— Они, — говорят ребята, — все про нас знают. Одного не поймут, почему мы — нищие, но задиристые и гордые. И никогда не поймут. Потому что душа русского человека — потемки.

— Ладно про потемки, — спрашиваю я. — Как вы относитесь к тому, что дома о вас говорят: кто в Чечне под пулями ходит, а кто-то в Косово отсиживается, «зелень» копит?..

— Мы этой «зелени» не видим, — отвечает старший лейтенант Кобзарь. — А Чечня, она от нас не уйдет. Там заваруха не на год и не на два… Вернемся в Псков, — вряд ли отдохнуть дадут, сразу туда пошлют. Я там уже был раз. Год провоевал. Медаль «За отвагу» получил и досрочное звание. А домой вернулся, сын, ему полтора года было, неделю меня за отца признавать не хотел. «Ты — дядя», — говорит. «А где папа?» — спрашиваю. Он на мою фотографию показывает. Что я пережил в те дни, не передать, хуже, чем на войне. Вот этого я больше ни для себя, ни для кого другого не хочу…

Не дай Бог.

Косовская Каменица — Приштина

6. Военно-полицейский роман

Они родились и выросли в России,

а полюбили друг друга и нашли свое семейное счастье на Балканах.

Катя + Сережа

Никогда не думал, что этот ужин при свечах так надолго застрянет у меня в памяти.

Да и те две свечи, что стояли на нашем столе, были вовсе не данью какой-то там красивости или романтике, а просто крайней житейской необходимостью. В четырехэтажном доме практически в центре Европы, на противоположной стороне улицы от пятизвездочной приштинской гостиницы «Гранд отель» и пресс-центра КЕЙФОР, давно не было ни воды, ни газа, ни света. Вот и пришлось нам, трем взрослым людям, коротать вечер за ужином при церковных стеариновых огарках.

Пригласила меня на тот ужин бывшая коллега, с которой мы несколько лет проработали в одной газете. Она сейчас — единственный российский журналист, постоянно аккредитованный в Косовском крае. Зовут ее Катя. Фамилию называть, думаю, не стоит. Друзья узнают ее и так, а другим она ни к чему, — дело не в фамилии.

Впервые мы встретились с Катей в воюющей Абхазии. Я поражался ее отчаянному бесстрашию — она не боялась лазать в окопы под пули «мхедрионцев». Ходила вместе с ополченцами в ночные дозоры на берег Гумисты. Не стеснялась грубых мужицких слов, которых на войне, как грязи. Не пугалась ни крови, проливавшейся на ее глазах, ни рваных ран, ни вывороченных человеческих внутренностей, ни смерти, без которой не обходится ни один бой. И в грязном солдатском блиндаже могла запросто, как будто делала это всегда, опрокинуть стакан-другой чачи — местной огненновонючей виноградной водки…

Абхазские ополченцы называли ее с восхищением «черт в джинсах». А когда я спрашивал, зачем ей все это надо, она вскидывала на меня свои огромные глаза и удивлялась: неужели о войне можно писать, не узнав, что это такое, изнутри.

Потом было много всяких командировок и блестящих Катиных репортажей. Из раздираемого междоусобными войнами Конго, с землетрясения в Перу и Эквадоре, с катастрофы «Руслана» в Иркутске…

И вот мы сидим в ее квартире в Приштине, снятой у спрятавшегося в Белграде серба за двести немецких марок в месяц. На столе, кроме свечей, вино и пиво, свиные отбивные, которые Катя еще пять минут назад жарила на походной плитке с газовым баллончиком, похожей на керосинки пятидесятых годов, отварная картошка, посыпанная зеленым лучком, соленые огурчики, помидоры, горошек… Словом, все, что принято у нас ставить на стол для встречи гостей. И я понимаю, что такой домовитой, хозяйственной и по-женски заботливой и хлебосольной свою коллегу я ее еще не знал.

Гляжу на ее совершенно счастливого, можно сказать, размякшего от ужина и выпитого вина, совершенно умиротворенного этой семейной идиллией мужа — подполковника российской милиции Сергея, а здесь в Косово — специального помощника замкомиссара полиции ООН и руководителя всего нашего полицейского контингента в крае, на сияющую от радости Катю и думаю: «Наверное, именно такой и делает бесстрашного «черта в юбке» самая обыкновенная любовь?!» И эта незамысловатая мысль, пришедшая на ум, почему-то не кажется мне сейчас столь примитивно-банальной.

Катя рассказывает, как они познакомились с Сергеем.

Год назад газета послала ее в Сараево, написать о том, как саперы МЧС разминируют земли Боснии и Герцеговины. Оказалось, что рядом с ними в составе полиции ООН работает и российская милиция, о чем ни одно издание никогда не сообщало. Катя загорелась этой темой. Но рассказать о буднях «наших ментов за рубежом родной страны» можно было только с разрешения их начальника. Она приехала к нему, посмотрела в его глаза… Ну и, что там говорить, сразу же «погибла». Все произошло, как в сказке, вспоминает Екатерина.

Совсем не так, поправляет ее Сергей.

Ему сообщили, что здесь российская журналистка, хочет написать о нашей милиции, а разрешения из Москвы на это дело он не получал. До замены ему оставалось всего пару недель, и «засвечиваться» в газете без санкции начальства подполковнику страшно не хотелось. Пытался смыться куда-то в провинцию, чтобы его никто не нашел, но журналистское, а может, и какое-то другое счастье было уже на стороне Катерины. Она его «отловила». Пришлось давать интервью.

Потом португальские «менты» устроили полицейский раут, посвященный какому-то их национальному празднику, он привез русскую журналистку туда. Они весь вечер танцевали, затем он отвез ее в Загреб, посадил в самолет на Москву, и они стали переписываться по Интернету. А вскоре Сергей сообщил ей: «Купил новенький «фольксваген», буду возвращаться домой на машине, прилетай, поедем вместе…» Она и прилетела.

Неделя совместного путешествия через Балканы, Карпаты, прочие горы и долины сыграла в их жизни решающую роль. Сергей был восемнадцать лет женат, в одном из среднерусских городов его ждали двое достаточно взрослых детей. Как сказать им, что полюбил другую?! У Кати тоже возникли свои сложно — сти — к ней сватался очень серьезный мужчина, занимавший солидный пост в одной из фирм, уже практически получил согласие на брак. И вдруг — все побоку. Жених спросил ее: «С чего бы это?! Какая муха тебя укусила?!»

А эта «муха» называлась любовь. Та самая, что «нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…»

Катя и Сергей, достаточно взрослые люди — ей скоро тридцать, ему — почти сорок, долго скрывали свои чувства от родных и друзей, встречались то в Москве, то в Курске, то в Брянске, то в Туле… Он преподавал криминалистику в одном из милицейских институтов, и ему достаточно легко было выбраться в короткую командировку. Ей, репортеру, — тоже. Но бесконечно все это продолжаться, конечно же, не могло. И остальное произошло практически одновременно: его развод, новая командировка на Балканы, уже в качестве спецпомощника замкомиссара полиции ООН и главы российской полицейской миссии, их свадьба и ее заявление главному редактору газеты «прошу перевести меня в собкоры с местом пребывания в Косово, куда я уезжаю вместе с мужем…»

«Мент» и журналист — в одном флаконе

Я спросил у Сергея, помня старинные парткомовские времена, как такое могло произойти, что его, разведенного офицера милиции, можно сказать, алиментщика, вдруг послали работать за границу и ни кем-нибудь, а главным российским полицейским?

Он пожал плечами: «не знаю». Может быть, потому что это была уже четвертая подобная командировка в его милицейской биографии. До этого он год отработал в Хорватии, потом дважды по году в Боснии и Герцеговине, а до того получил два высших образования в России — сначала иняз, где овладел двумя языками, а потом заочно юридический, когда из средней школы перешел работать участковым инспектором в милицию. Естественно, за повышенный оклад и служебную жилплощадь. А между второй и третьей зарубежной поездкой он умудрился закончить международную полицейскую академию при Госдепе США.

Таких специалистов, свободно владеющих иностранными языками, способных оформлять на них международные юридические документы, обладающих большим опытом взаимодействия с миротворческим контингентом, в России не очень много. Отсюда и его востребованность, считает подполковник.

А что делает при нем Катя? Как добывает свои материалы? Оказалось, помогают ей и регулярные поездки мужа по Косовскому краю, — он очень часто берет ее с собой в полицейскую машину, и ежедневные сводки о криминальной ситуации в ооновском протекторате, и брифинги, пресс-конференции, которые постоянно проводятся руководством КЕЙФора, местного отделения ОБСЕ, ооновскими чиновниками, да и встречи-беседы с местным населением. Преимущественно, конечно, сербским. Оно пока еще, в отличие от албанцев, доверяет русским.

«Она у меня сейчас, без ложной скромности, — самый крутой специалист по Косовскому краю, — говорит о жене Сергей. — Такого количества аналитического материала, который она каждый день перелопачивает, нет ни у кого. Даже у Верховного комиссара ООН».

Обстановке в крае очень тяжелая, рассказывали мне в один голос Катя и Сережа. Убийства, грабежи, насилие — каждый день. Тридцать насильственных смертей в неделю фиксирует официальная полицейская статистика. Ни миротворческие силы, ни международный полицейский контингент справиться с этой бедой не в состоянии. Да и как справиться, если работа есть только для двадцати пяти процентов населения, а к порядку люди не приучены, особенно приехавшие из Албании. Да и законов нет, — их отменила ооновская администрация, как «нарушающие права человека», а те, что якобы есть, направлены только в одну сторону — против тех, кто год назад здесь был хозяином положения.

По-русски ни она, ни он, когда не в полицейской форме, говорить в городе не рискуют. Катя даже сняла московские номера со своего жигуленка, ездит по Приштине без них. Никого это не волнует. Тут абсолютное большинство «легковушек» без номеров, — все краденые. И это тоже местная норма жизни.

Арестуем мы, рассказывает Сергей, предположим, албанца за то, что ограбил чей-то дом (кстати, на их квартиру тоже раза три покушались), убил при этом человека, посадим в местное СИЗО. Дело его передается следователю-албанцу, судит его тоже албанец. Кончается тем, что бандита освобождают из-под стражи в зале суда с формулировкой «неосторожное причинение вреда здоровью и жизни потерпевшего, совершенное в состоянии психофизического аффекта, вызванного многолетними преследованиями на этнической почве». Вот и все тутошнее правосудие.

А международные чиновники смотрят на подобное сквозь пальцы. Они понимают: шестисотлетнюю вражду между двумя народами за несколько месяцев, даже за десятилетие не погасить. Да и никто это и не собирается делать. Каждый выполняет свои функции: бандиты — свои, ооновские,

ОБСЕшные бюрократы — свои. Такие деньги, какие платят им за косовские бытовые и прочие неудобства, стоят того, чтобы слегка потерпеть. А заработки здесь — очень большие. Наш полицейский (их всего 83 человека) получает 75 долларов в день. Западный — 150. А американцам еще и доплачивают различные собственные благотворительные фонды и организации.

ООНовцы не хотят всем этим рисковать, с кем-то серьезно ссориться. Все идет, как идет. И баста. Это только у русских почему-то обо всем болит сердце.

Любиша

Катя рассказала мне об их общем знакомом — бывшем инспекторе местного ГАИ Любише. Он — дальний родственник серба, у которого они снимают квартиру. Жил в собственном доме недалеко от Приштины, в Косовом Поле.

Этому дому, говорит она, было четыреста лет. Он устоял при турках, при итальянцах, даже при фашистах. Все выдержал. Наверное, потому что его «охраняла» старая икона святого Стефана, которую в семье передавали, как реликвию, по наследству. Из поколения в поколение. А еще там хранилась огромная коллекция холодного оружия, которое начал собирать еще прадед Любиши.

Жена у него — профессор, дети — уже взрослые. Когда началась катавасия с албанцами, он отправил их от греха подальше — в Белград, но икону не отдал. Говорил: рано или поздно мы должны вернуться, потому что дом наш — не в столице, а здесь в Косовом Поле. Любиша просил Сергея найти ему среди русских или других полицейских (они здесь из сорока стран мира) постояльцев, чтобы они не только жили в этом доме, но и своим присутствием как бы охраняли его от бандитов. Сам «гаишник» ночевать в собственном доме боялся и уходил на ночь под защиту миротворческих штыков в школу святого Саввы, которая находится рядом с русским госпиталем.

Сергей нашел ему двух американцев. Все было хорошо, но вдруг через неделю звонит ему Любиша и сообщает, что постояльцы съехали с его квартиры. В чем дело? Оказалось, командование запретило копам селиться в сербские дома, якобы с целью обеспечения их личной безопасности. А на деле — для того, чтобы те не поддерживали своими деньгами нелояльный Вашингтону этнос.

Кончилось это тем, что дом у Любиши, конечно же, спалили. Не спасла и икона святого Стефана. Коллекцию оружия, холодильник, телевизор, видик — все, что было, украли. Оставили от родового гнезда одни головешки.

Сейчас российский полицейский помогает сербу собрать необходимые бумажки, чтобы тот мог получить от ООН хоть какую-нибудь компенсацию (1244 резолюция Совета безопасности этой организации гарантировала всем гражданам Косово личную безопасность и сохранность их собственности). Но надежд на это практически нет никаких, говорит Сергей. У ООН слишком дорогие адвокаты, чтобы она когда-либо проигрывала подобные судебные иски.

«Баксы» — хорошо, но дома — лучше

Я спросил их: каким они видят свое будущее? Командировка на Балканы рано или поздно закончится. Что делать с этим опытом дома, в России? Здесь международных полицейских сил никогда не будет, даже в Чечне. И доллары за риск и бытовые неурядицы тоже платить никто не станет.

Подполковник пожал плечами.

Конечно, милицейская карьера ему дома не светит. Какому начальнику понравится, что его подчиненный числится в штатном расписании УВД, а служит где-то за рубежом, «баксы» заколачивает — в день столько, сколько родной «мент» за месяц.

Но шансы не затеряться в родной криминальной стихии все же есть — в подмосковном Домодедово открывается международный

Центр по подготовке полицейских для миротворческих операций ООН (Восточный Тимор просит прислать ему русских «ментов», Сьерра-Леоне…) Сергей надеется, что его опыт и знания пригодятся для подготовки таких специалистов. Не получится, будет искать другое применение сил. Предложения есть, в том числе и от самой Организации Объединенных Наций. Она умеет ценить квалифицированных людей.

А что Катя? Она мечтает о сынишке. Чтобы был такой же умный, сильный и надежный, как ее Сергей. «Пора, — говорит, — скоро тридцать. Совсем старая буду». И пламя свечей высвечивает в ее влюбленных глазах столько женского умиротворения, покоя и счастья, которых я почему-то раньше никогда не замечал за своей коллегой — этим отчаянным репортером, названным абхазскими ополченцами «чертом в джинсах».

Приштина — Москва

7. Красный Крест на Косовом Поле

Аэродром на Слатине, в двадцати километрах от Приштины и российский военный госпиталь в городке Косово Поле — два самых ярких символа российского присутствия в международном миротворческом контингенте, размещенном в Косовском крае (КФОР).

И если первый несет на себе как бы стратегическую роль, подчеркивает степень русского влияния на Балканах, — без нашего разрешения здесь не может сесть или взлететь ни один военный самолет, — то второму принадлежит чисто гуманитарная и конкретная миссия — он лечит и спасает от смертельных ранений и болезней людей. Как собственных солдат и офицеров, так и военнослужащих международных миротворческих сил, чиновников ООН и ОБСЕ, а также местных жителей. Сербов, албанцев, цыган… Всех без разбора, без различия национальностей и вероисповедания, — тех, кто обратится туда за помощью.

— Как же иначе, — заявил мне начальник российского военного госпиталя полковник Михаил Фоминых. — Ведь над нашим зданием рядом с флагом России развевается флаг Международного Комитета Красного Креста. А это обязывает…

56-я мина — бесплатная

Немецкий санитарный вертолет приземлился возле нашего госпиталя под вечер. Прилетел он издалека — из Шайинковаца, что в секторе «Юг», под Призренью, из зоны ответственности бундесвера. На борту — тяжело раненный зимбабвиец Джон Фитшан, сапер из международной неправительственной организации Minetech. Он занимался разминированием горного хребта Коритник на границе с Албанией. И хотя на чернокожем парне была мощная амуниция — защитный комбинезон, бронежилет, каска с бронестеклом, закрывающим все лицо и подбородок, это-то стекло здорово его и подвело.

Мина, вылетевшая из-под ног, — она стала 56-й в послужном списке африканского сапера, разорвалась как раз на уровне лица, и ее осколки врезали точно по бронестеклу. Что это была за мина — русская или итальянская, в горах такого самого разного «добра» хватает, — никто не понял. Почему не выдержало предназначенное для этого закаленное стекло, — тоже. Но факт остается фактом — все, что не смогла остановить защита, — стальные стружки, стеклянная дробь, мельчайшие кусочки горной породы, — влетело Фитшану в глаза.

Немцы, хотя их полевой госпиталь (не с пример российскому) оборудован по последнему слову медицинской техники, не решились его оперировать, — только провели первичную обработку ран. Потом вызвали вертолет и — в Косово Поле, к русским. Были наслышаны — там работает лучший в этих краях офтальмолог — кандидат медицинских наук из Московского военного госпиталя имени Бурденко подполковник Сергей Игнатьев. Если кто и сможет помочь зимбабвийцу, то только он, решили они.

Правда, «злые языки» в российском госпитале сказали мне, что немцы просто не хотели брать на себя ответственность — не дай Бог, что случится с чернокожим сапером на операционном столе, останется слепым, — хлопот потом не оберешься. Да и в суд в случае чего еще могут потащить. А тут — русские, они парни рисковые, пусть тянут одеяло на себя, доказывают свой авторитет в военно-полевой хирургии. К тому же еще и денег заработают — сутки пребывания на стационарной больничной койке гражданских специалистов из международных организаций, работающих под эгидой ООН, стоит здесь 175 долларов, консультация врача — 45, плюс цена лекарств, перевязочного материала.

Но денег на зимбабвийце русские не заработали. Как рассказывал мне потом сам подполковник Игнатьев, перед тем как положить африканца на операцию, ему сделали анализ крови на СПИД. И хотя эта процедура обязательна здесь для всех, кто поступает на лечение, к уроженцам «черного континента» относятся в таких случаях с особым вниманием. Оказалось, что сапер действительно страдает этой привычной для его родины болезнью. Но ясно это стало уже тогда, когда пациент лежал под наркозом, на операционном столе.

Свою работу российский офтальмолог и его коллеги прерывать не стали. Достали из глаз африканца все, что «подарила» ему та самая памятная 56-я мина. Зашили раны, подлечили роговицу…

На второй день после операции Джон Фитшан уже начал различать пальцы на своих руках. На четвертый день зрение на его левом глазу составляло 0,2 от нормы. На правом — 0,1. Он уже мог самостоятельно умываться, бриться, есть, передвигаться по палате. Его посещали коллеги из неправительственной организации «Minetесh», такие же чернокожие парни и девушки, как он. А на пятый день госпитальное начальство по предложению лечащего врача выписало зимбабвийца назад, в немецкий госпиталь, откуда его и доставили в Косово Поле.

— СПИД нам не нужен, — сказал мне подполковник Сергей Игнатьев. — Зона риска, как и наркоманы, тоже ни к чему. Сплошная головная боль — отдельная палата, посуда, постоянная стерилизация всего и вся. А без горячей воды это всегда очень сложно.

В русском госпитале так торопились поскорее выписать африканца, что даже не выставили ему счет за лечение. Было много споров, делать это или нет. Вроде, человек — из неправительственной, общественной организации, откуда у нее лишние доллары? А с другой стороны, работают они под эгидой ООН, значит, та должна за них платить. Но в конце концов решили не в деньгах счастье. Главное, что никто СПИД не подхватил. А это — уже подарок судьбы.

Авторитет на деньги не купишь

К деньгам в русском госпитале относятся, не сказать, чтобы без пиетета, но и без подобострастия. Хорошо это или плохо, трудно сказать однозначно.

Тот же доктор Игнатьев, о котором в международном воинском контингенте ходят легенды, — его врачебное мастерство даже упоминал в своем докладе главный хирург КФОР полковник Юрген Блатцзингер, — в разговоре со мной о них ни разу не вспомнил. Рассказывал, в основном, о своей практике. Как лечил (естественно, бесплатно. — В.Л.) крохотного восьмимесячного албанского мальчика Альбина Хоти, у которого обнаружилась «голубая склера», катаракта обоих глаз. Сейчас его родители добиваются через отделение Международного Комитета Красного Креста в Приштине возможности выехать в Москву, пройти дополнительный курс лечения в Морозовской детской больнице.

— Обратите внимание, — сказал подполковник. — Это — албанцы. И не в Берлин или Лондон рвутся, — в Москву. Значит, доверяют нам. И это доверие, поверьте, многого стоит.

Показывал мне он и герб шведского миротворческого батальона, подарок подполковника Серен Фригга. Лечил его от «болезни сухих глаз». Скандинавы сильно страдают от нее — климат у них дома мягкий, влажный, а здесь на Балканах — сухой. Часто, ни с того ни с сего, конъюнктивит появляется, воспаление слизистой оболочки. Где лечить? Едут к русским, хотя роскошных госпиталей здесь еще три — американский в Бонстиле, французский — в Митровице и немецкий — в Призрени. Медицинское оборудование там, как рассказывали мне наши врачи, — супер. По последнему слову техники, в том числе и компьютерные томографы, где все внутренности человека могут «просканировать» от макушки до пяток.

У нас такие только в Москве, в госпитале имени Бурденко. А в Косовом Поле самый новый аппарат — офтальмоскоп 1991 года издания. И, конечно, о таких вещах, как одноразовые скальпели, простыни, белье, нашим врачам только мечтать приходится. У нас — сухожаровой шкаф, где все это после стирки и стерилизации прожаривается и идет в работу по новому кругу.

— Нам бы их оборудование плюс наши головы и руки, — сказал мне самый опытный оториноларинголог российского военного госпиталя полковник Ришат Акбаев, — цены бы нам не было.

В нашем госпитале работают семь кандидатов медицинских наук, один доктор — такого нет в Косовском крае нигде. Кроме того, практически все они, как и подполковник Игнатьев, прошли Чечню, многие Афганистан. В том числе и медицинские сестры. До командировки в Югославию трудились в Военно-медицинской академии имени Кирова, в крупнейших столичных госпиталях Бурденко и Вишневского, в подмосковном Хлебникове, Самаре и Воронеже. Руки и головы у них действительно — золотые.

За два с лишним года, пока здесь находятся русские врачи, они оказали помощь 15 376 гражданам и военнослужащим КФОР, приняли 195 родов. Именем гинеколога подполковника Геннадия Рябинина названы десятки местных мальчишек, которым он помог появиться на свет. И что интересно, как сербских, так и албанских. Редкий день проходит в госпитале, чтобы там не делали по одной-две хирургической операции. Я прожил там неделю и видел сам: каждое утро, а часто и ночью к дверям подъезжали машины, откуда на носилках заносили в операционную очередного пациента. К ним бежали, обгоняя дежурного хирурга, сестры с капельницами в руках.

— Почему вы едете именно к русским? — спросил я как-то у одного пожилого албанца, который курил на морозе около госпитальных дверей, ждал, когда прооперируют перитонит у его жены.

— Здесь спасают, — ответил мне он.

Жену его действительно спасли. Хотя это

было очень непросто. Начальник хирургического отделения подполковник Вячеслав Малахов сказал, что случай был крайне запущенный. Пять-десять минут опоздания, и ничего сделать уже было бы невозможно.

Забота о спасателях — дело самих спасателей

А сейчас несколько слов о грустном или о горьком. Как пилюля.

Дело в том, что в замечательном российском госпитале, где уже спасли сотни человеческих жизней, не хватает не только самого передового медицинского оборудования, но и обыкновенных лекарств. Например, обезболивающих — анальгетиков, новокаина, ношпы, баралгина и прочего. Даже капель в нос. Недавно прислали из Москвы медицинский груз. Полторы тонны. Из них 700 килограмм занимала хлорка. Зачем?

— Для дезинфекции наших мозгов, — смеются врачи.

Но часто им не до смеха.

Мне рассказывали, как, отправляясь в отпуск, госпитальные офицеры везут назад чемоданы лекарств. Последний раз это делал полковник Ришат Акбаев. Закупил его на 5 тысяч рублей собственных денег и пытался загрузить тяжеленную сумку в грузовой самолет, улетавший на Приштину.

Чкаловская таможня категорически воспротивилась перевозке такого груза. Разрешено перемещать через границу только один экземпляр одного вида лекарства. Бутылочку йода или зеленки. Да и то при наличии всех необходимых документов.

Необходимые сопроводительные документы у доктора Акбаева были. В том числе и заверенная необходимыми подписями и печатями справка о том, что лекарства предназначены для военного госпиталя, а не на продажу. Но все равно — «нельзя». Пришлось улаживать проблему незарегистрированным «штрафом» в размере ста американских «гринов». Получилось.

Да что там лекарства, — старенькие госпитальные машины ходят только потому, что водители-контрактники запчасти для них покупают за свои собственные деньги. Считается, если вы там, в Косово, зашибаете по тысяче долларов в месяц, то о каких запчастях из Москвы может идти речь?! Знаете, в какую копеечку выливается перелет каждой шестеренки?! Не нравится, не справляетесь с поставленной задачей, — замену найдем без труда. Претендентов на ваше место — больше, чем надо.

И это при том, что ежемесячно на платных медицинских услугах ооновцам и сотрудникам ОБСЕ русский военный госпиталь зарабатывает до шести тысяч долларов. Все они уходят в Москву. На какие такие цели, никто не знает. Назад не возвращается ни цента. «Если бы нам оставляли хоть десять процентов от этой суммы, мы бы горя не знали», — говорят врачи. Но в столице, видимо, «своя арифметика».

Там, видимо, надеются на извечный русский «авось» и помощь международных гуманитарных организаций. Но у международных гуманитарных организаций, у того же МККК, много забот о больных и неимущих, обиженных и униженных гражданах. Почему они должны помогать еще и правительственным организациям, не понятно?

Всю неделю, пока я находился в командировке в Косовом Поле, просил врачей показать, как они здесь живут. Ни один не согласился. За рюмкой ракии, местной сливовой водки, объяснили почему. Просто стыдно.

Отдали нашим медикам три дома, которые оставили, убегая от агрессивных албанцев, тутошние сербы. Называют эти дома наши врачи по-местному «кучей». Только в одной «куче» есть центральное отопление, — там живут госпитальные сестры — 18 человек. Вода у них — холодная. Летом, правда, и ее не бывает. Привозят в цистернах. Но пить можно только «минералку». Стирают руками. Элементарные бытовые удобства — отсутствуют. В двух других «кучах», где проживают кандидаты и доктор наук, в том числе и начальник госпиталя (а точнее, 21-го особого медицинского отряда) полковник Михаил Фоминых, условия те же, только без отопительных батарей. Комнатка с койкой и тумбочкой. Без ничего остального. Моются офицеры на службе, там в некоторых палатах есть титаны. Греются электричеством.

Но свет от местной электростанции — по часам. Перерыв наступает внезапно, как Бог на душу положит. Потом включается дизель- генератор. Сделан он исключительно для теплых краев. Я свидетель. В декабре прошлого года в Косово ударили «страшные» для этих мест морозы, под пятнадцать градусов. В синтетических трубопроводах дизеля замерзла солярка. Разогреть ее паяльной лампой, как принято в России, невозможно. Все сгорит к чертям собачьим. Вот и мучались мотористы тринадцать часов подряд, пока запустили генератор. Повезло больным, — не успели замерзнуть. Теплых одеял хватило на всех. Да и операций в этот момент, на счастье, не было.

Такое отношение к себе всяк из офицеров- врачей переживает по-своему. Некоторые называют это «особенностями национального позора», другие относятся к подобным бытовым условиям предельно спокойно: «жить можно, это все же лучше, чем в палатке зимовать, военный врач — он, в первую очередь, военный, должен уметь переносить тяготы армейской службы».

Я спрашивал многих из этих врачей: зачем они приехали в Косово? За деньгами?

Кандидат медицинских наук из Самары, хирург подполковник Вячеслав Малахов ответил:

— Нет, не за деньгами. Я своими руками и головой примерно такие суммы мог зарабатывать и дома. Живу не богато, но и не бедно. Квартира, машина есть. Дети учатся. Все — в пределах нормы. Но пришел приказ, и мы, группа из четверых кандидатов и одного доктора наук, сюда приехали. Как поехали бы в другое место, если бы потребовалось. Хоть в Африку, хоть в самые глухие уголки Юго-восточной Азии…

Не знаю, как это комментировать. Боюсь ошибиться. Но кажется, пока в нашей стране есть такие люди, каких я встретил в русском военном госпитале в Косовом Поле, надежда на что-то еще остается. Правда, пока родная страна будет относиться к ним, как пасынкам, этой надежды будет все меньше и меньше.

Косово Поле — Москва

8. Зависть полковников

Российский воинский контингент на Балканах живет без любви

Она стояла перед опущенной аппарелью огромного транспортного самолета и плакала. Тихо-тихо, как сирота, которой уже не на что и не на кого было надеяться, и лишь еле-еле шевелила распухшими от слез губами, словно пришептывала-приговаривала про себя:

— А что это мне?! Ну, за что же?! Что же я тебе такого сделала, Господи?!

Он стоял рядом, закрывал ее от пронизывающе-колючего аэродромного ветра, что рвал полы бушлатов и обжигал лицо, успокаивал, гладил ее по голове, по волосам, целовал соленые от слез глаза, щеки и тихо зверел.

Доллар вместо иконы

Беззвучный женский плач всегда был для него, словно нож в самое сердце. А горькие слезы любимой вообще рвали его, переполненное одновременно и злостью, и нежностью, в мелкие-мелкие клочья. Чувствовалось — еще мгновение, другое, и оно взорвется, как подброшенный к дороге фугас. Разнесет все к чертям собачьим. Хотя и не знал, чем — отчаянным криком, стоном, проклятиями.

И еще вопрос. К кому именно?! Судьбе, року, идиотам командирам — полковникам и генералам, которые, ведая того или не ведая, пытаются разрушить его любовь, в одночасье разлучили его семью. Оставляют его, как привязанного, здесь в Косово, на Слатине, и отправляют за границу — домой, в Россию его молодую жену, с которой они обвенчались в местной палаточной церкви — перед Богом, иконами и перед людьми, на глазах у всего российского гарнизона — всего-то неделю назад.

— Хочешь, я полечу с тобой? — спрашивал ее он.

Но она только мотала головой:

— Ну, что ты?! Нет. Конечно, нет.

Он не знал, что делать? Плюнуть на все, даже на ее возражения, и вместе с ней сесть в этот дурацкий самолет, улететь отсюда к ядреной фене или все-таки, как все просят его, немножко потерпеть — месяц-другой, пока ему прибудет замена. Как ни крути, а электрогенератор, за который он здесь в ответе, действительно, оставить не на кого. Случись что, — обесточится не только аппаратура, пострадает не одно командование группировки, замерзнет весь городок, его друзья и сослуживцы. А ими он никак рисковать не мог, совесть не позволяла. Она это чувствовала и прекрасно понимала. И, как могла, отговаривала его от отлета.

— Мы потерпим с тобой, милый. Два месяца — не срок. Люди дольше терпят.

Он готов был ждать и терпеть. Его любовь выдержит разлуку. Но обидно было другое.

Неужели того же самого не понимали его командиры — те же полковники и генералы. Почему они не вошли в свое и его положение — не оставили еще на тот же месяц-другой, пока не прибудет смена ему, электрику-мотористу и его молодой жене — повару солдатской столовой? Что, ей бы не нашлось тут дела? Почему о том, что ее отправляют в Москву, они узнали только за сутки до прибытия самолета? Или кому-то помешало их простое человеческое счастье?! Он спрашивал об этом старого и нового, прибывшего ему на смену командира.

Старый удивился:

— Почему ты мне раньше об этом не доложил? Я бы такого не допустил. А сейчас, перед самолетом, уже поздно что-либо менять. Все документы ушли в Москву.

Новый только «поздравил его с законным браком» и тоже пожал плечами:

— Ничего не попишешь, браток, — служба есть служба.

А начальник отдела кадров, полковник с выпученными, как у быка, глазами сказал ему:

— Что, мало заработал?! Ты здесь — семнадцать месяцев, она — почти год. Да за это время ни один генерал столько «баксов» не накопил, как вы вместе.

Он понял: сочувствия и понимания искать ему не у кого. Зависть — она и есть зависть.

Особенно у больших начальников. Если их чувства и их любовь меряют только на эти проклятые доллары, то о чем еще можно здесь говорить?!

Очарование зрелого возраста

Он, сержант Артур Аветисян, и она, ефрейтор Наталья Баглай, встретились здесь, в штабе российского миротворческого контингента в Косово, не сразу. Хотя он и приходил сюда, в солдатскую столовую, как и положено, трижды в день — на завтрак, обед и ужин. Но внимания на поварих не обращал.

Отношение у него было к женщинам- военнослужащим местного заграничного гарнизона не то чтобы пренебрежительное, нет. Просто никакое. Он понимал: кто-то приехал заработать денег, и в этом не было никакого греха. Кто-то надеется найти спутника жизни, и тут ничего плохого нет. У кого -то не складывается жизнь дома, в России, и тянет к перемене мест, за это тоже незачем осуждать. Просто эти женщины его не интересовали.

Он ведь тоже, если совсем честно, — здесь, в Косово, человек почти что случайный, хотя в армии уже почти восемь лет, с девяносто четвертого, после окончания техникума легкой промышленности. Переехал с семьей из Тбилиси, где родился, на Кубань и сразу попал служить в Новороссийский воздушно-десантный полк, потом его перевели в отдельный инженерно-саперный батальон, что находился в трех-четырех километрах от родного дома.

Он служил, ездил на разминирование, даже отличительный знак получил за это, но умудрялся и родных не забывать. Помог отцу и братьям, их у него четверо, построить дома, потом купил землю и вместе с ними построил дом и себе. Четыре комнаты — спальни, зал, кухня, санузел с водопроводом и канализацией. Есть и баня-сауна. Только газ в баллонах. Рядом разбил сад, огород. Выращивал виноград, абрикосы, инжир, хурму, а еще лук, чеснок, помидоры и картошку. Сам же ее и копал.

— Первая картошка всегда была у меня, — рассказывал мне Артур. — Я ее отвожу на базар, сразу же, не торгуясь, сдаю перекупщикам. Получаю деньги и домой. На них и купил себе «Жигули». Старенькие, но ходкие.

В батальоне Артур сдружился со старшиной роты прапорщиком Валерием Передниченко. Тот уговорил его остаться на контрактную службу. Раздумывать было не о чем. Работы в Краснодарском крае не найти. А тут, хоть платят копейки, всего полторы тысячи рублей, но рядом с домом. Почему не служить?!

Потом Передниченко уехал в Югославию. Появился в отпуске и предложил Артуру послужить в российском контингенте. «С начальством я договорюсь», — пообещал прапорщик. Так он и сделал. Сержант Аветисян недолго думал. Поговорил с отцом и матерью, с младшими братьями, которым наказал следить за домом и родителями, и вот он — на Балканах. А так как был мастер на все руки — от шитья полковникам и генералам хромовых сапог до ремонта и обслуживания электрогенераторов, то вскоре стал незаменимым и очень уважаемым человеком в штабе группировки. Его даже включили в список тех солдат и офицеров, кому должен был вручать боевые награды во время посещения Российского воинского контингента в Косово сам президент России.

Сержант Аветисян рассказывал мне, что страшно волновался перед этим. Боялся, что перепутает слова благодарности, когда Владимир Путин пожмет ему руку и вручит медаль «За воинскую доблесть». Но все обошлось.

Президент вручил только один орден, майору из штаба. Остальные награды, сказал, по его поручению раздаст командующий — генерал-лейтенант Владимир Казанцев. Он даже извинился перед ними.

— Простите, ребята, — произнес он. — Целый день на ногах. Устал очень.

У Артура все волнение сразу отлегло от сердца. А вот когда к ним натовский генерал приезжал, вручал КФОРовскую медаль «За проявленное усердие и разумную инициативу при выполнении миротворческих задач» он ничуть не волновался. Как, кстати, не проявил никаких чувств, когда впервые встретился глазами в глаза и с Наташей. Сам не знает сейчас почему.

Ботинки ефрейтора принес к нему в ремонт сослуживец, который встречался с ее подругой по солдатской столовой. Говорит:

— Молния разошлась, починишь?

Почему нет? Починил. А забирать обувь пришла сама Наташа Баглай. Протянула ему доллары. Он не взял. Во-первых, об оплате за ремонт никто с ним не договаривался, а во- вторых, он за такую пустяковую работу, тем более с женщин, денег вообще не берет. Они даже немного поспорили, попрепирались по этому поводу с ефрейтором. Но он был тверд, как скала.

Через какое-то время у него был день рождения. Приходится он на католическое Рождество, которое армянская апостольская церковь, как и сербская, в отличие от родственной ей русской православной, встречает 25 декабря. Артур накрыл стол, пригласил в гости своего друга прапорщика Передниченко, командира роты майора Валентина Василишина, других ребят. В том числе и тех парня с девушкой, что принес ему в ремонт Наташины ботинки. Друзья предложили позвать в гости и ее. На их предложение она ответила отказом, — слишком гордая. Пришлось самому идти за ней. Уговорил.

Там на дне рождения они наконец-то и познакомились по-настоящему.

Она рассказала ему, что родом с Украины, из Житомира, вышла там замуж за офицера из подмосковной Кантемировской танковой дивизии. У нее растет сын — Аленка, ему 12 лет. Сейчас он живет с ее мамой в их двухкомнатной квартире в Наро-Фоминске. А семья у нее не сложилась, — с мужем пришлось расстаться. Теперь она сторонится всех мужиков. Боится еще раз обжечься.

Что такое тронуло Артура в ее рассказе? В общем-то обычном, как у сотен других «разведенок», с их нелегкой женской судьбой и одиночеством. Сколько таких историй от них самих, от их подруг и друзей он слышал за свою тридцатилетнюю жизнь. Пора привыкнуть и остыть. Но тут что-то было не так. Может быть, голос — тихий, какой-то такой скромный, без интонаций и обид на кого-либо. Может, глаза Наташины — такие большие, глубокие и грустные. Одинокие такие глаза, к которым вдруг захотелось прижаться губами, согреть своим дыханием, защитить. Он не знает, что с ним случилось. Но с того дня рождения он стал замечать ее, ефрейтора Баглай, повсюду — и в столовой, и на улице, и в магазинах.

Стал встречать ее после смены, провожать до женского общежития. Гулять с ней. Рассказывал ей о своей жизни, о родителях, братьях, о своем доме, саде и огороде. О традициях, которые существуют в армянских семьях. Об уважении к старшим, о том, что там, не на словах, а на деле, один за всех и все за одного. И когда один из братьев захотел уехать из Тбилиси, потому что не смог там жить, с ним на Кубань, в Темрюкский район уехала вся их семья.

Венчание в палатке

Впрочем, прогулки эти продолжались недолго. Где там можно было гулять в Слатинском гарнизоне, — триста метров в одну сторону, триста — в другую. И всегда — на глазах у всех. Даже в сербском и болгарском кафане. Единственных на весь контингент. А прятаться в подсобке электрогенератора они не хотели, хотя напарник Артура всегда готов был оставить их наедине.

— Понимаете, — объяснял мне ситуацию сержант Аветисян, — это как-то нехорошо. Мы же не прыщавые юнцы, которым все равно где и как. Я — взрослый мужик, она — не девочка. Надо быть честными друг перед другом, как минимум. Мы позвонили родителям, — как же без них?! Сначала — моим, потом ее маме. Объяснили, что любим друг друга, хотим быть вместе. Получили их благословение. Я подошел к нашему священнику — отцу Сергею, попросил нас обвенчать. Он и совершил обряд.

Свадьбу Артур и Наташа сыграли по православному обряду. Посаженым отцом у него был начальник инженерных войск Российского контингента в Косово полковник Владимир Романовский. Посаженой матерью — санинструктор инженерно-саперной роты младший сержант Лариса Девятова. Отец Сергий даже короны где-то раздобыл, и в полевой палаточной церкви молодые, одетые не в свадебные наряды, а в солдатский камуфляж, обменялись кольцами. Затем их со свечами в руках провели вокруг аналоя, пели в их честь «Аллилуйя!». А командующий группировкой генерал-лейтенант Владимир Казанцев, так как загса у него нет, выдал им официальную бумагу с печатью, где было записано, что они обвенчаны.

— Но я не по бумагам живу, а перед Богом, — сказал мне Артур.

Через неделю ефрейтора Баглай, еще не успевшую сменить фамилию на Аветисян, вызвали в штаб и объявили, что с первым же прибывающим в Косово авиационным бортом она отправляется домой, в Наро-Фоминск. Ей назначена замена. Артур бросился искать, кто им сделал такой «свадебный подарок», но концов так и не нашел.

— Я догадываюсь, кто это сделал, — сказал он мне, — но называть фамилий не буду.

Верю, за все всем воздастся по заслугам. Пусть не сразу, но обязательно воздастся.

«Сердобольные» полковники из штаба группировки потом мне «объяснили»:

— Отослали бы в Россию и его, но замену электрику-мотористу такому, как сержант Аветисян, в Московском военном округе найти очень не просто. Движки у нас старые-старые, латаные-перелатаные. Артур перебрал их своими руками, потому они и работают пока. Пришлют какого-нибудь халтурщика, который там не нужен, что мы с ним делать будем. А любовь и супружество нашей группировке — тоже ни к чему. Тут все полковники, майоры и капитаны год и больше без жен служат. Что же для одного сержанта вводить исключение из правил?!

За пределами гарнизона тоже жизнь

— Наташа обязательно поменяет свою фамилию на мою, — сказал мне сержант Аветисян. — Я усыновлю ее сына. И у нас тоже будут дети. Я очень хочу этого. Жена — тоже. А жить мы будем на Кубани, в моем доме. Что там делать в Подмосковье, — где на меня, как лицо кавказской национальности, всегда будут смотреть с подозрением?! Я и она на такое отношение к себе не согласны.

В Москве, рассказывал мне он, Наташу встречал его старший брат Игорь. Он отвез ее с их вещами в Наро-Фоминск, к Алешке, которому он послал целую кучу всяческих подарков. Артур хотел, чтобы они сразу же улетели на Кубань, к его родителям. Пусть мальчишка посмотрит на море, хотя бы во время каникул, поест фруктов, свежих овощей, — они на Кубани очень сочные и полезные. Но жена сказала ему, что подождет его в Москве. Без него она теперь никуда не хочет.

А Алешка его уже называет папой. Даже в телефонных переговорах. Он звонит домой практически каждый день. Хотя Наташа уже немножко сердится, — все деньги на телефон растратишь, они нам еще понадобятся. И в Москве, и в Темрюке. В армии, сказал Артур, он служить больше не будет. Хотя ему не очень просто будет с ней расстаться. Уже душой прикипел. Но ничего не поделаешь, — жизнь есть и за пределами воинских гарнизонов. Он, правда, не настолько наивен, чтобы считать, что только среди военных можно встретить завистливых и подличающих людей. На свете всякой твари, как минимум, — по паре. Он ни на кого не в обиде.

Единственное, только слез Наташкиных он никому простить не сможет. Пусть уж не обессудят.

Слатина — Москва

9. Секреты «Форта Баярд»

О чем мечтает российская армия на Балканах

«Если тебе стала нравиться албанская музыка, — пора ехать домой. Если стали нравиться албанские девушки, — домой возвращаться поздно. Тебе уже ничего не поможет».

Крепость на лысой горе

Эту солдатскую шутку-поговорку, популярную в Российском воинском миротворческом контингенте в Косово, подарил мне сержант Александр Сычев, командир отделения 29-го отдельной парашютно-десантной роты из 98-й гвардейской дивизии ВДВ, что расположена в Иваново.

Здесь, в Косово, сержант Сычев — старший на досмотровом посту у подножья горы 686,6, что нависла над дорогой Приштина — Печ — Митровица. Мы встретились с ним в «Форте Баярд». Но, конечно же, не в знаменитой по телевизионным играм крепости, что находится в Бискайском заливе в сорока минутах хода на катере от французского города Ла-Рошель.

Косовский «Форт Баярд» расположен далеко от Атлантического океана — на той самой географической отметке 686,6 метра, что у дороги, связывающей центр края с самой Югославией и ее столицей — Белградом. Когда-то тут у сербов, в нескольких километрах от села Морина находился небольшой сельскохозяйственный аэродром, размерами 730х30 метров, откуда взлетали «кукурузники» и «авиетки», опылявшие окрестные поля. Сейчас ни того, ни другого нет, и лысую гору, где не растет ни одно деревцо, даже кусты, — их сдувает дикими ветрами, — заняли русские десантники.

На голой, как коленка, вершине поставили щитовые фанерные казармы, столовую, небольшой магазинчик, парк для боевой техники (десять БТРов, полтора десятка ЗИЛов и две станции космической связи с параболическими антеннами). Устроили подсобные помещения — баню с парной и душем и даже сарай и курятник (откармливают поросенка и десяток несушек). Огородили все это мощным валом из обтянутых плетеной проволокой-рабицей крафтовых мешков, поставленных друг на друга в три яруса и засыпанных песком. Получилась настоящая крепость. Хотя и с привозной водой, с «выгребной цивилизацией» на склоне, и вдобавок с пронизывающе-холодной зимой и паляще-знойным летом.

А так как строиться им помогали французы, в чьей зоне ответственности находится наш пост, и галлы подарили «десантуре» свой полевой банный комплекс, то в честь дружбы и боевого братства с «лягушатниками», как величают десантники своих иноземных коллег, высоту 686 назвали «Форт Баярд». Так она и обозначена на всех армейских картах. Что на наших, что на международных, КФО-Ровских.

Познакомились мы с Сашей Сычевым в тот день, когда в «Форт Баярд» приехал командующий Российским воинским контингентом в Косово генерал-майор Николай Кривенцов. Генерал привез им нового командира роты — подполковника Алексея Мищенко, а заодно и натовские награды — медали «За укрепление боевого содружества». Сержант Сычев получил эту медаль из рук генерала одним из первых.

— Расскажи мне, пожалуйста, как же ты лично укреплял боевое содружество с натовцами? — спросил я десантника после того, как распустили строй.

— А чего рассказывать?! — удивился Александр. — Ничего особенного тут нет. Ездишь с французами на патрулирование дороги, останавливаешь машины, «шмонаешь» их. Если попадаются подозрительные лица, объявленные в розыск, или оружие, — вызываешь по рации полицию ООН, сдаешь задержанных им, а дальше уже не наше дело.

— Много таких задержал?

— Так кто их считает?! За восемь месяцев, что здесь в форте служу, десятка три-четыре таких «джигитов» было. На прошлой неделе на крестах (перекресток дорог. — В.Л.) под Брочно остановили «фольксваген», нашли там «ТТ». Сдали водителя вместе с пистолетом в полицию. Через день его отпустили. Опять ездит мимо на своем «жуке», как и ездил раньше, только теперь без оружия.

— А как настроение? — не унимался я. — По дому не скучаешь?

Вот тут-то сержант Сычев и выдал мне фразу, которая приведена в начале репортажа.

Зачем Сычеву «баксы»

— Мне ни музыка албанская, ни девушки их не нравятся, — пояснил Александр. — Поэтому, наверное, о доме думаю постоянно. Как и все наши ребята. Там, в Брянской области у меня отец, мать, сестра и девушка. Дашей зовут. Письма пишет постоянно. Вчера вот сразу три штуки от нее получил. Но не потому что так сильно ждет, — попытался как-то сгладить свою радость сержант. — А потому что почта к нам сюда приходит только раз в две недели.

— Наверное, вернешься домой, — засыплешь ее цветами и будете гудеть неделю напролет, пока деньги не кончатся?

— Зачем так? — удивился сержант Сычев. — Я — парень серьезный. Насчет цветов — это хорошая мысль, спасибо за подсказку, а гудеж-гулеж мне и Дашке ни к чему. Мы пожениться собираемся, деньги для этого понадобятся.

В армии Сычев уже три года. После срочной, в ходе которой прихватил и Чечню, записался в контрактники, чтобы приехать сюда — в Косово. Не скрывает, что за деньгами. Французы здесь меняются каждые три месяца, больше не выдерживают местной провинциальной дикости, а нашим десантникам — все нипочем. Они стараются продержаться год и больше. «Старый командир» сержанта — майор Александр Зубелик, например, прослужил здесь, на лысой горе, более 20 месяцев. Вся эта крепость, казармы, парки боевой техники построены руками наших солдат под его руководством.

За год, как минимум, говорит сержант, можно накопить на однокомнатную квартиру в том же Иваново, где стоит его дивизия. Платят тут хорошо, по тысяче с небольшим «баксов» в месяц, кормят в «форте» без особых изысков, но от пуза — еще и поросенку остается. Тратиться не на что — «стрипков» (стриптиз- баров. — В.Л.) с их соблазнами — ракией и с проститутками с той же Украины и Молдавии поблизости нет. А на курево, одеколон и крем для бритья, печенье и шоколадку к чаю вполне хватает и пятидесяти долларов.

Я заметил: на прикроватных тумбочках, где у обычного солдата в России хранится обмылок туалетного мыла да бритвенный скребок, у ребят из 29-й отдельной роты ВДВ стоят дорогие французские и итальянские одеколоны («Босс», «Гуччи», «Дольче и Габбано»), такие же пенистые кремы «до, для и после бритья». А бритвы — не дешевле «Шика». Не исключаю, что сделано все это на какой-нибудь турецкой Арнаутской улице, но и все же.

Там же, в казарме практически на каждой солдатской тумбочке высится музыкальный центр, телевизор или видеомагнитофон «Сони», «Самсунг», «Тошиба», «Саньо», на поясных ремнях у ребят через одного — мобильные телефоны. Что называется, не хило стали жить наши контрактники.

Потом я поинтересовался у командующего российской группировкой генерала Кривенцова, а сколько солдат и офицеров за два с половиной года, что в Косово находятся наши войска, отправлено домой за «невыполнение условий контракта»? Оказалось — 245 человек. Из трех с половиной тысяч, которые одновременно находились тут с июля 1999 года по ноябрь прошлого года. А надо учесть, что за это время контингент успел поменяться трижды. (Сейчас, после сокращения нашего контингента и замены миротворцев-десантников на офицеров и солдат Московского военного округа, здесь осталось 1965 человек. — В.Л.).

Из тех 245, кого досрочно отправили домой, за пьянку пострадали 61, 50 — за природное разгильдяйство и только 51 — по состоянию здоровья и 22 — по семейным обстоятельствам. Погибло по разным причинам — 11. Я тридцать с лишним лет прослужил в Советской и Российской армии и должен прямо сказать, такого высокого уровня воинской дисциплины, как здесь, в Косово, она не знала никогда. Даже при всесилии коммунистической партии и политотделов. Даже в группах войск в Германии, Венгрии, Польше и Чехословакии.

«Дедовщина» по-десантному

— Как у вас тут с «дедовщиной»? — спросил я Сычева. — Есть что-нибудь подобное этому?

— Конечно, есть, — ответил он. — Викторыч, иди сюда, тобой интересуются.

«Викторочем» оказался старший сержант Сергей Кудряшов. Ему 37 лет. Служит он, как и двадцатилетние парни, здесь в «Форте Баярд» контрактником. На равных, без каких- либо исключений выполняет ту же работу, что и они. Спит в той же казарме, стоит на тех же продуваемых всеми ветрами постах. Пользуется теми же благами «выгребной цивилизации». Хотя и называют его десантники между собой «дедом», но обращаются запанибратски на «ты». Зачем ему это надо, в таком возрасте?

— Я — не птичка, — говорит мне Кудряшов. — Хотя ей тоже без крыши над головой не прожить. У меня — двое детей, сын и дочь, уже в институте учатся, а квартиры все нет. Вот хочу заработать на нее денег. В Рязани, где живу, столько, как здесь, нигде не платят. Даже у бандитов.

Старший сержант на Балканах второй раз. В 1997 году высаживался с российскими миротворцами в Хорватии, пробыл там полгода. Вспоминать то время не любит, — там стреляли. Здесь этого нет. Поэтому никакого ущемленного самолюбия от равных условий с «пацанами» не испытывает.

Я спросил его:

— Молодежь не обижает?

— Нам не до этих обид, — ответил старший сержант. — Никто ни за кого не работает. Каждый за себя. Так требует контракт. А если что-чего, то долго тут не задержишься. Домой отправят в тот же час.

В России контрактнику вместе с «пайковыми» платят чуть больше двух тысяч рублей. Даже не всякий из безработных согласится надеть солдатскую форму за такие деньги. А тысяча «баксов» в Косово — это подарок судьбы. Вот и держатся за них люди, как за палочку-выручалочку.

За «баксами» и за квартирой приехал в Косово и новый командир роты подполковник Мищенко. Кавалер двух орденов Красной

Звезды, медали «За боевые заслуги», прошедший Афганистан, пески Туркестанского военного округа, дважды Чечню, имеет служебную квартиру общей площадью в 24 квадратных метра под Рязанью. На этих «метрах», кроме него, жены и двух дочерей, живет еще и любимица семьи — русская гончая.

— По уставу на каждого солдата положено 9 квадратных метров площади, — говорит Алексей. — У меня даже собака такого не имеет…

«Да что это такое, — с досадой подумал я. — С кем ни поговоришь, все сводится к одной и той же теме? Что, других забот нет?» И вдруг понял: самый большой секрет «Форта Баярд», как и других тактических групп Российской армии в Косово, ее семи постов контроля и наблюдения, совсем не в том, чтобы вместе со странами НАТО помогать местному населению налаживать мирную жизнь. Не в братской помощи сербскому народу, как утверждают некоторые наши ура-патриоты..

Просто присутствие наших войск на Балканах помогает руководству министерства обороны России как-то решать самую большую и самую острую проблему наших вооруженных сил — обеспечить хоть кого-то из 95 тысяч бесквартирных офицеров собственной крышей над головой.

Что делать, если другой возможности страна им просто не предоставляет.

Слатина — Москва

10. Good buy, Балканы

Российские миротворцы покинули бывшую Югославию

На российской базе в Углевике — на месте дислокации наших миротворцев в Боснии и Герцеговине спущен государственный флаг. И хотя вывод людей и боевой техники отсюда займет не меньше месяца, факт остается фактом — семилетнее пребывание русской армии на Балканах подошло к концу.

5 мая 2003 года президент России Владимир Путин принял решение о выводе российского миротворческого контингента с территории бывшей Югославии. И до 1 августа Балканы покинут почти 1000 наших солдат и офицеров — 320 миротворцев из Ленинградского военного округа, находившиеся в Боснии и Герцеговине, и 650 воинов Московского военного округа и ВДВ, размещенных в Косовском крае, В трех основных зонах, которые контролировали американцы, французы и немцы, а также на главном аэродроме Косово — в Слатине, что в пятнадцати километрах от столицы края — Приштины.

Порядок вывода, маршруты движения колонн и транспорт, которым это будет осуществлено, согласовал в середине мая во время визита в Брюссель, в штаб-квартиру НАТО начальник Генерального штаба Вооруженных сил России генерал армии Анатолий Квашнин.

Уже известно, что наши войска оставят бывшую Югославию на авиационном (четыре рейса), железнодорожном (десять эшелонов) и автомобильном транспорте. Первый рейс из Косово — 17 июня (летит домой 13-й парашютно-десантный батальон), последним уходит узел связи и управления миротворцев. Это 22 июля.

Разброс оценок этому действительно историческому событию самый крайний. От резкой критики российского руководств, как со стороны отечественных левых и ура-патриотов, уволенных в запас генералов, так и многих политических сил в самом Косовском крае, Сербии и Черногории и до решительной поддержки — в том числе и депутатами Государственной Думы, в основном центристского толка. В разговоре со мной председатель Комитета по обороне генерал армии Андрей Николаев заявил:

— Решение принято правильное. Россия не может допустить, чтобы под сенью ее флага продолжалось отторжение от Сербии ее исконных земель, албанизация Косово, притеснение и выдавливание сербского населения, разгул преступности и терроризма.

А генеральный секретарь НАТО лорд Робертсон во время посещения Москвы в мае этого года выразил в разговоре со мной «горячую и искреннюю благодарность российскому военному контингенту на Балканах за все, что он сделал для поддержания мира и стабильности в этом неспокойном крае».

О роли российских миротворцев на Балканах будут спорить и говорить, наверное, не один год. Они действительно показали себя там с самой наилучшей стороны — Россия может ими гордиться. А что дало российской армии пребывание в центре Европы, фактически «в полном окружении» натовскими войсками? Какой опыт они приобрели? Какие выводы могут сделать для себя? Ответы на эти вопросы неоднозначны.

Июньский семисоткилометровый марш- бросок 1999 года двухсот российских десантников на бронетранспортерах из Боснии через Белград и всю Сербию на главный Косовский аэродром в Слатину действительно стал одной из самых больших сенсаций конца минувшего века. Он напомнил ведущим государствам мира, что они рано списали российскую армию из исторического процесса в Европе. Она, несмотря ни на что, еще способна достойно и эффективно защитить национальные интересы страны.

А с каким восторгом и надеждой встречали российский воинский конвой жители Сербии — они надеялись, что справедливая борьба югославского народа с мусульманскими экстремистами и террористами будет поддержана Россией и российской армией, что сербскому населению Косовского края теперь ничего не угрожает. Об этом говорил мне в те дни и настоятель православного Гречаницкого монастыря, самый авторитетный иерарх на просторах Сербии, Косово и Метохии архиепископ Артемий. Увы, эти надежды не оправдались. Не по вине наших миротворцев.

Правда, некоторые ведущие политики России назвали тот уже ставший историей марш- бросок «непродуманной генеральской авантюрой, поставившей нашу страну на грань военного конфликта с Североатлантическим альянсом». И хотя точка в споре между отечественными консерваторами, либералами и патриотами пока не поставлена, нельзя не отметить главного: после того как российские десантники заняли важнейший стратегический объект в Косово, где начали располагаться миротворческие силы тридцати двух стран, завладели, что называется, стратегической инициативой, тогдашнее руководство Кремля повело себя недостаточно последовательно.

В Москве словно испугались успеха собственной армии. Там нервно ожидали: как отреагирует на марш-бросок десантников Брюссель, Лондон и Париж, что скажет по этому поводу президент Клинтон? Медлительность в принятии опережающих решений, в выдвижении встречных инициатив дорого обошлась Кремлю. И не только ему. В первую очередь, Белграду. Стратегическая инициатива была постепенно утеряна, контроль воздушного пространства над краем приняло на себя НАТО, и слатинский аэродром — «воздушные ворота в Косово» очень скоро стал принадлежать албанским сепаратистам. Там начались регулярные военные, пассажирские и грузовые авиаперевозки по всей Европе, в которых Россия практически не принимала никакого участия, не имела на них никакого влияния, хотя ее военная комендатура и авиационные диспетчеры продолжали оставаться в аэропорту.

В Косовском крае, несмотря на присутствие сорокатысячного воинского контингента тридцати двух стран мира, полицейских сил ООН, миссии ОБСЕ и других международных организаций, расцвела наркоторговля, продолжились хищения людей и разбойные нападения на мирных жителей сербских сел и поселков, поджоги домов и грабежи, контрабанда оружия и боеприпасов. И хотя Освободительная армия Косово (ОАК) была официально распущена, а ее автоматы и пулеметы как бы сданы на централизованные склады хранения, незаконные вооруженные формирования продолжали свое существование в виде отрядов по ликвидации чрезвычайных ситуаций и стали опорой разветвленных моноэтнических криминальных структур. Судебная система не работала. Вернее, просто покрывала многие преступления.

За последние годы мне не раз приходилось бывать в Косово, и достаточно часто российские миротворцы рассказывали корреспонденту о том, как с риском для жизни задерживают контрабандистов оружием, вооруженных людей албанской национальности, нападающих на сербские дома, доставляют их в местные полицейские участки, а через некоторое время опять встречают их на дорогах, отпущенных судом на свободу с выплатой незначительного штрафа, а то и без него. Как в таких условиях можно было бороться с преступностью, неизвестно?! Тем более, что бюрократические структуры ООН и ОБСЕ, как и командование КФОР, озабоченное собственным благополучием, делали все возможное, чтобы не принимать никаких принципиальных решений, «не возбуждать» массовых волнений преобладающего в крае населения, создавало впечатление, что все здесь «строится на принципах общеевропейской демократии и гуманитарного права»…

Поддерживать этот миф, как утверждает председатель думского Комитета по обороне генерал армии Андрей Николаев, наша страна больше не в состоянии, да и в этом нет никакой необходимости.

Но, наверное, было бы крайне неверным говорить о пребывании российского воинского контингента в Косовском крае, Боснии и Герцеговине, как только о провале их миротворческой миссии. Это было бы несправедливо и не честно.

Многие православные святыни Косово и Метохии, как и древние монастыри в Гречи- ницах и Девичах, были спасены и защищены от поругания именно российскими миротворцами. Они охраняли от бандитов в зонах своей ответственности сербские села и дома, впрочем, не только сербские, но и албанские тоже, возили в школу и из школы детей, разминировали леса, поля и луга, патрулировали дороги, оказывали другую гуманитарную помощь жителям края. А через российский военный госпиталь в Косовом Поле, работавший под флагом Международной Комитета Красного Креста, прошло несколько тысяч пациентов. В том числе и военнослужащие НАТО. Он по праву считался лучшим медицинским учреждением в КФОР.

Нельзя не оценить и благотворного влияния того опыта, который получила наша армия, ее командиры и даже простые солдаты, от взаимодействия с воинами стран НАТО и не только с ними. Наши миротворцы (их число доходило до трех тысяч «штыков») работали вместе плечом к плечу не только с американцами, немцами и французами, но также с англичанами, итальянцами, испанцами и шведами, с военнослужащими других государств. Они познакомились с тем, как живут и служат воины других цивилизованных государств, и это, без сомнения, оказало серьезное влияние на ход военной реформы в России, как и на решение о создании в стране контрактной армии.

В миротворческих частях России на Балканах служили исключительно одни контрактники. Они получали по тысяче долларов в месяц, и за все эти годы, как сказал мне последний командующий Российским воинским контингентом в Косово генерал-майор Николай Кривенцов, там произошло считаное число серьезных нарушений воинской дисциплины (около тридцати). Для самой российской армии, где ежегодно от всяческих происшествий и преступлений по официальной статистике гибнет около двух тысяч человек, — огромное достижение. Жаль, что экономические и финансовые возможности Москвы не позволили ей и дальше тратить на своих миротворцев в Косово, Боснии и Герцеговине по 26 млн. долларов в год. Но «истинная цена настоящего профессионального солдата и сержанта», без сомнения, была определена российским правительством именно там.

Русские войска покинули Балканы. Очень многие люди, как в Сербии, так и в России, восприняли это известие с сожалением. Но, как сказал мудрец, не жалей о том хорошем, что ушло из твоей жизни, будь благодарен ему за то, что оно было. Уверен, несмотря ни на что, наших солдат-миротворцев будут вспоминать на землях бывшей Югославии только добром.

г. Москва

Иллюстрации

Абхазия. Военные наблюдатели ОБСЕ приехали к российским миротворцам

Абхазия. Миротворческий пост

Абхазия. С этой высоты и не догадаешься, что Сухуми сожжен

Абхазия. Мост через реку Ингури

Косово. Интервью на блокпосту «Форт Байярд»

Косово. Блокпост у деревни Сребреница

Косово. На аэродром Слатина прилетели миротворцы 76-й дивизии ВДВ

Косово. Остановка в пути

Косово. Очарование русского десанта

Косово. На блокпосту у слатинского аэродрома

Косово. Американские солдаты несли службу рядом с российскими

Косово. Британский патруль на улицах Приштины

Косово. Штаб по сотворению мира

Косово. Из этого тоннеля улетели уцелевшие сербские МиГи

Косово. На российско-американском блокпосту. Фото на память

Косово. Натовская медаль на память о миротворческой миссии

Литовкин Виктор Николаевич

Родился в день, когда советские танки вошли в Берлин. Прослужил в армии более тридцати лет. Начинал рядовым солдатом, а завершил военную службу полковником. Закончил во Львове факультет журналистики высшего военного училища, редакторское отделение военной академии в Москве.

Трудился в военных изданиях — с 1971 по 1976 год в газете «Ленинское знамя» Южной группы войск (Венгрия), с 1979 по 1989 год в журнале «Знаменосец» (орган Министерства обороны СССР). Затем в газетах «Известия» (с 1989 по 1999 год), «Общая газета» (с 1999 по 2002 год), в РИА Новости (с 2002 по 2007 год), с апреля 2007 года — заместитель ответственного редактора газеты «Независимое военное обозрение», с февраля 2009 года ответственный редактор «Независимого военного обозрения», с февраля 2014 года — руководитель Редакции военных новостей ИТАР-ТАСС.

По заданию редакций работал на войне — Афганистан и Косово, практически во всех «горячих точках» на просторах СССР — Баку, Ереван, Абхазия, Приднестровье, Южная Осетия и в Чечне.

На обложке и вклейке фотографии автора.

Content

Виктор Литовкин
СОТВОРЕНИЕ МИРА:
Российская армия на Кавказе и Балканах глазами военного корреспондента

Предисловие

Долгоиграющая война

Ненависть к самому себе

Курорт на минном поле

Сироты при живых и мертвых

Грузинский меловой круг

Расстрел 131-й майкопской бригады

Как и почему произошла эта трагедия!

Семеро суток — в осаде

Балканский дневник

1. Штаб по сотворению мира

2. Хочешь жить — смотри под ноги

3. Татьянин день

4. Полгода после бомбардировок

5. Русбат — на линии раздрая

6. Военно-полицейский роман

7. Красный Крест на Косовом Поле

8. Зависть полковников

9. Секреты «Форта Баярд»

10. Good buy, Балканы

Иллюстрации