Ульрике Швайкерт

Святой и грешница

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Пролог

Моей подруге Зибилле Шредтер и моему любимому мужчине Петеру Шпреману

Туман расползался над Майном и окутывал крепость Мариенберг, которая только и возвышалась над его вихревыми волнами и наблюдала из темных окон за просторными владениями епископа Иоганна II фон Брунна. Казалось, что и река, и широкая дуга каменного моста исчезли, у подножия горы не видно было и предместья с его тремя монастырями и колокольнями.

Двое мужчин, споря, тащили тяжелый мешок вверх по береговому склону между незаметными в тумане поленницами дров к воротам в городской стене. Обычно в это время они были закрыты, но под мощным ударом плеча со скрипом растворились.

— Что ты собираешься делать? — прошептал мужчина пониже и, скривившись, взвалил мешок себе на плечи. — Что мы здесь ищем?

— Укромное место для нашей ноши. Ты забыл? — проворчал второй.

— Как такое забудешь? — фыркнул первый и поправил мешок. — Но почему мы не выбросили ее в Майн? Разве это не подходящее место для нее?

Высокий мужчина, сплюнув на землю, подался вперед по переулку предместья. Он старался идти тихо и осторожно, чтобы вовремя заметить приближение совершавшей обход стражи.

— Возможно, это и подходящее место, но не то, которое он имел в виду. Он сказал, что она должна исчезнуть — исчезнуть навсегда. И дал абсолютно точные указания по поводу того, как это должно произойти!

Коротышка старался не отставать и не спотыкаться в темноте.

— Ты хочешь закопать ее? — спросил он с насмешкой и был очень удивлен, когда его напарник кивнул.

— Да, мертвым место под землей.

— Ты хочешь зарыть ее на кладбище? — недоверчиво переспросил низкорослый и посмотрел на возвышающуюся перед ними колокольню церкви Святой Гертруды, но в ответ ничего не услышал.

Они шли вдоль кладбища, не останавливаясь. Дома, чередующиеся с садами, становились все беднее. Справа от них можно было разглядеть ров реки Кюрнах, а за ним городскую стену, отделяющую предместье Плайхах от старого центра города. И в этот момент низкорослого осенило.

— Ты собираешься закопать ее среди евреев! Таков был приказ? — прошипел мужчина сквозь зубы. — Должно быть, он ее ненавидел. Иначе милостиво позволил бы похоронить среди виноградников!

Второй кивнул и велел опустить мешок на землю.

— Нам следовало бы ее сначала раздеть. К чему рисковать!

Он снял кинжал с пояса, разрезал мешок и начал грубо срывать одежду. Напарник, ворча, помогал ему:

— Ты испортишь платье, и мы не сможем его продать.

— Продать? Идиот! Ты хочешь вырыть себе могилу? Мы сожжем его!

Прежде чем он услышал возражения в ответ, раздался шум. От церкви приближался свет и доносился звук шагов. Долговязый непристойно выругался и быстренько столкнул обнаженное женское тело вниз по склону, прямо в мутную воду реки Кюрнах. Ни секунды не колеблясь, он схватил одежду и мешок и, пригнувшись, помчался прочь через старое еврейское кладбище. Его напарник последовал за ним. Они добежали до квартала Хаугер и, тяжело дыша, упали в густые заросли в одном из садов. Некоторое время подельники настороженно прислушивались, однако не услышали ничего, что отличалось бы от обычных звуков ночи.

Низкорослый первым решился нарушить тишину:

— Думаю, стражники не заметили нас.

— Надеюсь, что так оно и есть, — ответил второй и выругался.

— Что будем делать? — неуверенно спросил его напарник, немного помолчав. Куст крапивы обжигал его голые икры.

— Как что? Вернемся и отчитаемся о выполнении поручения. А получив деньги, постараемся как можно дольше не приближаться к Вюрцбургу.

— Мы не похороним ее на еврейском кладбище? — уточнил коротышка и отодвинулся от крапивы.

— Разве ты не видел, что я сбросил ее в Кюрнах? Неужели ты думаешь, что я буду на ощупь искать труп в тине, пока меня не схватит стража и не бросит в одну из башен? Нет! Тело сгниет в тине. Даже если его найдут, к тому времени мы будем далеко отсюда. Мы сделали свое дело и заслужили вознаграждение.

— То есть ты не собираешься рассказать о нашем… э-э-э… промахе?

— Ты считаешь меня придурком? — прошипел долговязый. — Я жив и, как и ты, хотел бы еще какое-то время наслаждаться этим! Так и будет, если мы не поведем себя как идиоты.

— Да поможет нам святой Килиан! — вздохнул низкорослый и перекрестился.

Его напарник ухмыльнулся:

— С каких пор святой Килиан стал покровителем бездельников и убийц?

— Я не убийца! — возразил низкорослый. — И ты тоже.

— Нет, не убийца, — согласился долговязый, когда они выходили из города через неохраняемые ворота. — Иной раз это можно поручить и приличным людям.

Коротышка еще раз обернулся в сторону старого еврейского кладбища, перекрестился и прошептал:

— Река Кюрнах поглотила ее. Пусть Господь будет милостив к ее душе.

Но он дважды ошибался. Во-первых, река Кюрнах не поглотила ее тело. Оно зацепилось за одну из многочисленных речных плотин, которые позволяют держать ров вокруг города заполненным водой. Женское тело с нежной белой кожей наполовину виднелось из воды. Мутная вода скрывала только ноги и одну руку. Во-вторых, женщина не была мертва. Душа еще не покинула ее, хотя уже несколько часов витала в кромешной тьме.

Подельники ошибались еще в одном: отнюдь не стражники спугнули их, помешав выполнить поручение.

Глава 1

— Вильгельм, ну что опять? — пошатываясь, спросил мужчина заплетающимся языком и снова поправил съехавшую на лоб шляпу.

— Я должен отлить, — ответил его собутыльник, направляясь ко рву. Он был так же пьян, как и его друг, держащий в руках сосновую лучину.

— Тебе нужно сделать это именно здесь? Ты можешь отлить и за притоном. Я хочу, наконец, выпивку и бабу!

— Во-первых, ты достаточно выпил. Я, кстати, тоже, — усмехнулся Вильгельм и громко отрыгнул. — Во-вторых, у тебя не встанет, и, в-третьих, мне нужно отлить, иначе в меня уже ничего не влезет! — Он начал возиться с ширинкой. — Роберт, иди сюда и посвети мне!

— Слушаюсь, мой командир, — засмеялся Роберт и подошел, шатаясь.

Вильгельм опустил камзол, позабыв о давлении на мочевой пузырь. Его голос казался почти трезвым.

— Посвети-ка туда. Что это?

Роберт послушно сделал несколько шагов. Свет лучины скользнул по земле и осветил высокие сорняки и заросли кустарника. Вильгельм велел товарищу остановиться и осмотрел примятую траву, которая уже начала подниматься. Его взгляд устремился к воде, где светлело что-то большое. Не отводя глаз, он медленно двинулся вперед и постепенно разглядел живот, упругую грудь и руку, заброшенную за голову с длинными белокурыми волосами.

— Баба, — пробормотал Роберт, уставившись на тело. — Молодая баба.

Вильгельм подошел еще немного ближе.

— И, кажется, мертвая молодая баба.

— Живые они нравятся мне больше, — попятился Роберт. — Пойдем! В борделе тепло и весело, и нам дадут выпить.

Но Вильгельм не слушал друга, он спустился ниже, пока его обувь не коснулась мутной воды. Он присел и, откинув указательным пальцем белокурые локоны, произнес:

— Красивая мертвая молодая баба.

— Ничего не поделаешь, — ответил его друг. — Пойдем уже!

Вильгельм, проигнорировав такую настойчивость, пробормотал:

— Странно, почему она здесь лежит?

Роберт вздохнул и тоже спустился.

— Наверное, потому что она умерла здесь. Почему же еще! А теперь оставь ее. Возможно, это была чума! Не прикасайся к ней, ради бога.

— А где ее одежда? — заинтересовался Вильгельм.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Роберт и осмотрелся. — В любом случае здесь ничего нет. Может быть, она раньше ее сняла или кто-то другой это сделал и забрал одежду с собой.

— Точно! — воскликнул Вильгельм. — Вряд ли она сама разделась и осталась здесь умирать!

На лице Роберта появилось недоумение.

— Значит, это дело для старосты или совета. Нас это определенно не касается. — Он начал взбираться по склону. — Ну, а теперь пойдем! Я почти протрезвел, потому что ты докучаешь мне мертвецами. За это с тебя одна шлюха и один кубок вина. — Он повернулся и обезоруживающе ухмыльнулся. — У меня не осталось ни монеты, чтобы расплатиться, а ты мой друг и не сможешь допустить, чтобы я терпел нужду, пока ты предаешься радостям.

— Ну ты и подлец, Роберт, коварный подлец!

Вильгельм поднялся и, вздохнув, посмотрел на свою грязную обувь. Его друг расхохотался.

— Ты не сможешь мне отказать!

— Наверное, так и следовало бы сделать… — Вильгельм остановился посреди предложения и, упираясь ладонями в бедра, наклонился вперед.

— Что это? Подойди ближе, мне нужен свет!

Роберт отчаянно замотал головой.

— Нет, нет, нет! Мне не нравятся мертвецы.

— Но там, в воде, что-то есть. Оно блестит как золото!

В мгновение ока Роберт очутился возле него и наклонился вперед, освещая лучиной воду.

— Где? Я ничего не вижу.

Вильгельм зачавкал подошвами по илу.

— Вон там, немного дальше, левее!

— Теперь и я вижу! — вскрикнул от радости Роберт.

Намочив штаны и обувь, он прошлепал пару шагов по воде и выловил золотую цепочку, на конце которой висел плоский овальный медальон. Каплеобразный рубин, обрамленный мелким жемчугом, сверкал в свете факела. Роберт присвистнул и торжественно вытянулся, расправив камзол на груди.

— Сегодня все-таки мой счастливый день! Мой друг, я дарю тебе столько шлюх, сколько ты сможешь оприходовать.

Вильгельм язвительно ухмыльнулся.

— Старая мадам может предложить всего шесть девок.

— Хочешь сказать, что справишься со всеми? — фыркнул Роберт. — Сегодня ночью? В твоем состоянии?

— Что значит — в моем состоянии? Я уже абсолютно трезв и полон сил, — возмутился его друг.

Роберт рассмеялся и взял его под руку.

— Тогда я хочу это видеть!

Они позабыли о теле на берегу. Однако не успели сделать и пару шагов, как легкий вздох и движение, которое Вильгельм уловил краем глаза, заставили его остановиться.

— Это ты вздохнул?

Роберт покачал головой.

— Нет. Хотя, возможно, и я, в предвкушении радости от грудей, которые скоро будут у меня в руках?

— Чушь! — Вильгельм нерешительно повернулся и уставился на белое женское тело, тихо и неподвижно лежащее в воде. Ему показалось. Конечно же, ему показалось! Мертвецы не вздыхают и не двигаются. Он почувствовал облегчение, но не успел отвернуться, как тело снова вздрогнуло, образовав на воде медленно расходящиеся круги волн. Роберт тоже увидел движение.

— Думаешь, она еще жива?

Вильгельм нерешительно наклонился и положил свою ладонь на шею женщине. Кожа под пальцами была холодной, но он отчетливо ощущал биение внутри. Ее губы дрогнули, и раздался вздох.

— Да, она жива! — сообщил Вильгельм.

— Что нам теперь с ней делать? — спросил Роберт. — Я в полной растерянности, потому что не слишком часто нахожу голых баб в городских канавах.

Вильгельм прикусил губу.

— Наверное, было бы правильно привести старосту или хотя бы стражников.

Роберт, видя, как исчезают радости ночи, глубоко вздохнул.

— Прощай, веселый бордель, — посетовал он. — Ты думаешь, это одна из девок старой мадам? Это бы все объяснило. Она вышла с клиентом и упала в обморок, а он испугался, так как решил, что девка умерла. Клиент оставил ее здесь, а сам удрал. — Он засиял. — Ну, как, я решил загадку?

Вильгельм покачал головой.

— Может быть, все было именно так. Нам нужно отнести ее обратно. Мадам сама разберется, что с ней делать. — Вильгельм взял ее за запястья. — Давай помогай!

Радуясь тому, что они все же идут в бордель, Роберт подхватил девушку за ноги и помог отнести ее вверх по склону. Предместье лежало во тьме, но из дома перед городской стеной, отграничивающей еврейское кладбище, сквозь пергаментные окна пробивался тусклый свет. Мужчины потащили девушку в бордель. Дважды они споткнулись, один раз тело выскользнуло у них из рук и упало на траву, но девушка так и не пришла в себя. Из ее уст не вырвался даже стон. Она казалась больше мертвой, чем живой.

Слова приветствия застряли у мадам в горле, когда ее взгляд упал на безжизненное обнаженное тело, которое внесли два молодых человека. Они осмотрелись и положили его на стол, справа от двери. Глиняная кружка, упав, разбилась. Четыре полуголые девушки, сидевшие за другим столом с двумя клиентами, замолчали и уставились на них. Слышны были только звуки двух пар, однозначно занимающихся за ширмой делом, ради которого мадам и давала работу своим девочкам.

— Что вы мне принесли? — тихо спросила хозяйка и нерешительно подошла ближе. Она убрала девушке волосы с лица. — Что вы с ней сделали?

— Мы? — возмутился Роберт. — Как вы могли подумать?

— Я ничего не думаю, — возразила хозяйка борделя. — Я просто спрашиваю, и это не запрещено, если вы тащите в мой дом труп!

Звуки за ширмой стихли. Эльза не знала, мужики выдохлись или ее слова ошеломили их. В любом случае все навострили уши: и те, кто находился в просторном помещении борделя, и те, кто скрывался от посторонних глаз за ширмой.

— Она не мертва, — уточнил Вильгельм. — По крайней мере, пока не мертва.

Хозяйка положила руку сначала на шею, затем на грудь незнакомки и кивнула.

— Жанель, принеси одеяло! — крикнула она девушке, сидящей за другим столом.

Полненькая француженка поспешила выполнить приказ.

— Это одна из твоих девок? — поинтересовался Роберт.

— Возможно, — пробормотала мадам, отводя взгляд. — Почему ты спрашиваешь?

— Мы должны знать: оставлять ее у тебя или думать дальше, что с ней делать.

— Кроме того, нам интересно, что с ней произошло. Она вышла с посетителем? Ты знаешь, с кем она была в последний раз? — вмешался Вильгельм.

— Вы хотите сказать, что не ваши руки последними касались ее кожи?

— Только для того, чтобы вытащить ее из реки Кюрнах и принести сюда, — заверил Вильгельм.

Хозяйка, Эльза Эберлин, которую чаще называли «мадам», посмотрела на молодых людей. Она давно их знала, точно так же как и их отцов: мясника, состоявшего в совете, и владельца процветающего ювелирного цеха. Юноши были легкомысленными, что касалось вина, игр и девок, но не злыми.

Эльза поверила им.

Из-за ширмы вышел клиент, поправляя выцветшую рясу, и мадам пожелала викарию спокойной ночи. Вскоре после этого и второй клиент — Гербер, живущий здесь, в предместье Плайхах, с женой и четырьмя детьми, — зашнуровал свой камзол и ушел, зевая.

— А теперь, вы двое! — хозяйка снова обратилась к ремесленникам. — Раз уж вы здесь, вам не помешает расслабиться после такой передряги.

Роберт одобрительно кивнул.

— Вина? Колбасы и хлеба? Игра в кости и одну из девочек?

— Одну девку? — весело фыркнул Роберт. — Мы хотим всех! И дюжину кружек вина! — Он бросил цепочку с медальоном на стол у покрытых тиной стоп бесчувственной девушки. Мадам схватила ее и, придвинув масляную лампу, начала жадно рассматривать украшение. Затем она настороженно взглянула на молодых мужчин.

— Это твое? Я не хочу, чтобы получилось так, что я возьму это, а завтра сюда ворвется разъяренный отец или староста в поисках краденого.

— Ты хочешь меня обидеть, жалкая сводница? — Роберт угрожающе подбоченился.

Глаза хозяйки заблестели, но спустя мгновение она безропотно потупила взгляд.

— И в мыслях такого не было. Сегодня ночью берите все что хотите.

Роберт на радостях захлопал в ладоши и кивнул своему другу.

— Теперь докажи свои громкие слова на деле. Я жду с нетерпением!

Вильгельм ухмыльнулся в ответ.

— Ну, хорошо, я начну с Мары и Грет. Пойдемте, мои сладкие, но сначала выпьем вина.

Обе шлюхи не заставили себя долго уговаривать. Мара принесла кувшин, затем они затянули молодого человека на устеленный грязными одеялами и подушками соломенный матрац. Прежде чем ответить на поцелуи Грет, Вильгельм посмотрел на хозяйку, не отводившую взгляда от укрытой одеялом незнакомки.

— Что с ней случилось? — заинтересованно спросил он.

— Я пошлю за банщиком. Возможно, она придет в себя. Не думай больше об этом и предавайся заслуженным радостям.

Вильгельм кивнул, и Мара прижала его к подушке. Он еще успел заметить, как Роберт с двумя девками исчез за ширмой. Мужчины за столом попрощались и, положив в вытянутую руку хозяйки требуемое количество монет, вышли из борделя.

Эльза подождала, пока молодые люди попросят еще вина и девочек, а потом просунула руку под затылок найденной девушки.

— Анна, возьми ее за ноги! — велела она девке, обслуживавшей викария.

Они отнесли неподвижное тело за вторую ширму и положили на одну из кроватей. Простыни были в пятнах и разили потом и выделениями. Эльза придвинула лампу.

— Мамочка, ты ее узнаешь? — спросила Анна и, сморщив лоб, наклонилась над бледным лицом.

Хозяйка покачала головой.

— Может, ты?

— Она не здешняя. По крайней мере, не из предместья Плайхах.

Эльза согласилась с ней.

— Но откуда она? И что она голая делала в городском рву?

— Она сама нам расскажет, когда придет в себя. Она ведь очнется? — Маленькая женщина с невзрачными русыми волосами вопросительно посмотрела на хозяйку борделя.

Эльза пожала плечами.

— Этого я сказать не могу. — Она немного отодвинула одеяло. — Посмотри на синяки на шее и на виске. И в волосах есть кровоточащая рана. Кто-то ее душил, и она получила как минимум два удара по голове.

— Мне сходить за банщиком? — спросила Анна.

Мадам задумалась. Банщик ничего не делает просто так. И точно не будет ничего делать бесплатно, учитывая ночное время и тот факт, что речь идет об удушенной и избитой девушке. Хотя, возможно, ее еще можно спасти. Она молода и красива и могла бы отработать свои долги. Если выживет…

— Да, приведи его, — кивнула Эльза.

Не успела Анна уйти, как хозяйка сбросила одеяло. Она внимательно обследовала неподвижное тело, ощупала ноги и руки, потрогала волосы и немного раздвинула ноги, чтобы осмотреть половые органы. Внезапный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Эльза быстро накинула одеяло на девушку и поспешила к двери.

Перед дверью с факелом в руке стоял высокий широкоплечий мужчина с короткими седыми волосами. Его строгое лицо было тщательно выбрито. Он держался необычно прямо и лишь слегка наклонил голову, когда мадам открыла ему дверь.

— Какая приятная неожиданность, — сказала она без особой радости в голосе и сделала шаг назад, пропуская его в дом. — Чем обязаны вашему визиту?

Гостю пришлось немного наклониться, чтобы не задеть шляпой притолоку. Он воткнул сосновый факел в держатель на стене и лишь потом ответил:

— Эльза, не пытайся умаслить меня, тебе пора бы понять, что со мной это не пройдет. Кроме того, тебе не нужно делать вид, что мой визит доставляет тебе радость.

— Ты же знаешь, — вздохнула она, — что я ничего против тебя не имею, но кому хочется принимать в своем доме палача? Даже для меня в этом нет ничего хорошего.

Мейстер Тюрнер понимающе кивнул.

— И все-таки это моя работа: следить за тем, чтобы в борделе все шло как положено.

Эльза вызывающе скрестила руки на обвисшей груди.

— Все так, как и должно быть.

— Да? — палач приподнял седые брови. — Как ты думаешь, сколько времени прошло с тех пор, как прозвенел колокол, оповещая горожан, что пора отправляться домой?

— Не знаю, — уклонилась хозяйка от ответа, — я его не слышала. — Но тебе хорошо известно, что в такое время я не могу прогнать своих клиентов. Когда им сюда приходить, чтобы расслабиться? Когда на небе солнце, они должны работать, а по воскресеньям и пятницам — идти в церковь. Для нас остается только ночь. Я несу ответственность за своих девочек. Как мне их кормить, одевать, если они не заработают денег?

Палач поднял указательный палец.

— Ты все правильно говоришь. Воскресенье! Когда начинается воскресенье? Когда встает солнце?

— В полночь, — проворчала хозяйка угрюмо. — Уже действительно так поздно?

Посетитель кивнул и указал на ширму, за которой раздался восторженный возглас.

— Кто у тебя там?

— Никаких священников, женатых мужчин, евреев, — прошипела Эльза, — только два честных неженатых ремесленника, желающих получить немного удовольствия.

Палач одобрительно кивнул.

— Хорошо, я не буду вешать на тебя штраф. Это закон епископа и совета, не мой.

— Ха, епископ! — озлобленно выпалила Эльза. — Ему не следует так задаваться. Поучает меня, как мне обходиться с моими девочками, в то время как сам в своей крепости кувыркается в постели с содержанками!

— Осторожно, Эльза, ты переходишь границу, — предупредил ее палач.

— Неужели? — пробурчала мадам. — У нас нельзя говорить правду?

— Иногда разумнее этого не делать, — посоветовал палач.

Эльза ухмыльнулась.

— Значит, ты не отрицаешь, что наш епископ похотливый кобель?!

— Я бы не стал так выражаться, — возразил палач, но уголки его рта дрогнули.

— Мне бы хотелось знать, сколько его нагулянных детей бегает по Мариенбергу! Во всяком случае, не секрет, что он засыпает деньгами своих содержанок, а от нас, порядочных граждан, вымогает все новые налоги.

Палач задумчиво кивнул. Он не стал ничего говорить по поводу того, что Эльза относит себя к порядочным гражданам.

— Да, и не только это. Он продает и закладывает все что можно. Каноники не знают, как осадить его или убрать, пока он не все разбазарил. С другой стороны, епископ велит собирать милостыню и приносить в Мариенберг.

— Капитулу придется туго, если он будет защищать свой трон с оружием, — сказала хозяйка.

— Город должен будет решить, на чьей он стороне. И мы с тобой знаем, что ни один бюргер или безземельный крестьянин добровольно не вступится за епископа. И нам не останется ничего другого, кроме как пойти против него.

— Ты считаешь, что опять будет большая война? — с трудом переводя дух, спросила хозяйка. — Пресвятая Дева, только не это. Я еще не забыла Бергтайм!

— Я тоже не забыл, — покачал головой палач. — Но, думаю, дело опять дойдет до мерения силами, и помилуй нас Бог, если епископ снова одержит победу.

— В случае с некоторыми членами городского совета было бы неплохо, если бы их голова скатилась к ногам, — презрительно выпалила Эльза.

— Но это не единственное, что может потерять город и что он потеряет, если мы выступим с оружием против епископа фон Брунна и потерпим поражение.

Хозяйка вздохнула.

— Да, я знаю и могу надеяться только на то, что до этого не дойдет. Пусть он там, в крепости, развлекается со своими шлюхами, а нас здесь, внизу, оставит в покое.

Это напомнило палачу о причине его ночного визита.

— Значит, проследи, чтобы твои клиенты поскорее закончили свои дела и отправились домой. Мне не хотелось бы сегодня ночью еще раз приходить сюда. Пара спокойных часов в моей постели мне милее.

— Тогда я желаю тебе веселой ночи и передавай от меня привет своей жене! — ухмыльнулась Эльза.

— Не выводи меня! — рявкнул палач, но затем тоже ухмыльнулся. — Наглая баба, — выругался он и пошел к двери. — Тебе не помешала бы хорошая взбучка.

Эльза насмешливо сделала реверанс.

— И кто мне ее устроит? Может быть, ты? Это не входит в твои обязанности!

— Смотри не обманись, — проворчал он и открыл дверь.

На улице он практически столкнулся с Анной, за которой следовал банщик, несущий тяжелую сумку с инструментами.

Палач в удивлении остановился.

— Что привело тебя сюда в это время?

— Точно не желание поразвлечься, — пробормотал банщик, кивнул ему и прошел внутрь. Взгляд палача скользнул с банщика на Эльзу.

— Речь идет о том, что мне следовало бы знать?

— Нет, с чего ты взял? — пожала плечами хозяйка. — Он пришел посмотреть одну из моих девочек. У тебя есть какие-то возражения?

— Посреди ночи?

— Ну и что? У нее был приступ или что-то вроде того. Я хотела бы сразу знать, с чем имею дело.

— О ком ты говоришь?

— Тебя это разве касается? Это мои девочки!

Анна проскользнула мимо хозяйки и провела банщика за ширму. Теперь Эльза стояла один на один с палачом перед дверью.

— Смотри не попади в неприятную историю, — сказал он тихо и отвернулся. — Если ты все же изменишь свое мнение и придешь к выводу, что меня это касается, ты знаешь, где меня найти, — бросил он через плечо и исчез в ночи.

Хозяйка вернулась в дом и захлопнула за собой дверь.

— Мара, Грет, заканчивайте и проводите гостей! — крикнула она и, подойдя к банщику Вандеру и Анне, отправила девушку прочь: — Иди спать, сегодня ночью тебе придется делить ложе с Марой. Здесь ты спать не сможешь!

Анна, обидевшись, надула губы, но промолчала. Хозяйка слышала, как остальные выпроваживали двух молодых людей, затем все стихло. Она прекрасно понимала, что девушки сидят на кроватях и, сгорая от любопытства, прислушиваются к происходящему за ширмой. Эльза подошла ближе к банщику, который как раз стянул одеяло и осматривал все еще неподвижное тело.

— Ты сможешь ей помочь? — спросила она спустя какое-то время.

— Не знаю. Что с ней произошло?

— Меня там не было, — резко ответила мадам. — Откуда мне знать?

Банщик ощупал раны на голове и синяки на шее. Кроме этого он нашел еще пару безобидных ссадин и несколько синяков. Вандер начал промывать рану на голове.

— У нее сильно бьется сердце и, хотя и слабое, но ровное дыхание. Держи ее в тепле и попробуй ей влить в рот немного вина. Больше ничего нельзя сделать.

— Она придет в себя?

Банщик собрал свои инструменты обратно в сумку.

— Это известно только Богу. Я зайду еще раз завтра после службы.

— Это необходимо? — пробубнила хозяйка. В уме она подсчитала, сколько ей придется выложить, если девушка умрет. — Ну, если ты все равно ничего не можешь для нее сделать? Ждать мы можем и сами!

Банщик нахмурился.

— Если ты не хочешь, то я не приду.

Эльза попыталась примирительно улыбнуться.

— Я совсем не это имела в виду. Если она очнется и ей понадобится твоя помощь, я пришлю к тебе Анну. В противном случае ни к чему беспокоить тебя в воскресенье.

Он наклонил голову и взял протянутое Эльзой вино.

— Спокойной ночи, мадам, — пожелал он на прощанье и вышел.

Хозяйка окинула взглядом притворявшихся спящими девушек и вернулась к столу. Эльза решила, что нет никакого смысла дежурить возле найденной блондинки, как вдруг из приоткрытого рта незнакомки прозвучал стон и она открыла глаза.

Глава 2

Вокруг было темно. Она парила, не чувствуя своего тела. Где она находилась? Что с ней произошло? Она больше не могла этого вспомнить. Кто она? Различные имена и лица приходили ей на ум, но ни одно не вызывало сильных чувств. Возможно, она вообще была не человеком, не живым существом, а только лишь мыслью в пустоте, прежде чем Бог создал вселенную? Этот образ вызвал у нее умиротворение. Темнота уже не пугала. Ей не нужно было сильно стараться, чтобы оставить это место позади себя. Все шло по замыслу Бога, и она будет парить в темноте до тех пор, пока Творец не возьмется за дело и не скажет: «Да будет свет!»

И свет появился! Сначала это было слабое красноватое мерцание, которое можно было принять за иллюзию, однако постепенно оно усиливалось, причиняя боль.

Вслед за красным светом появились звуки. Но это была не музыка, а голоса. Различные голоса. Мужчина и женщина, затем еще кто-то. Они что-то говорили, нарушая божественную гармонию, царившую до начала мироздания. Как они посмели вмешаться? Почему не подождали своей очереди? Ей хотелось сердито наморщить лоб, но как это сделать без тела? Словно чтобы переубедить ее в обратном, всю ее пронзила боль. Она началась в голове, прошла по спине и плечам и дошла до ног. Разочарованно она вынуждена была признаться себе, что не является бестелесной мыслью. Она начала понимать отдельные слова, звучащие вокруг нее. Мужчина стоял слева, женщина — справа. Раздался третий голос, еще одной женщины, вероятно, моложе первой. Кто-то взял ее руку, затем пальцы ощупали шею. Холодный легкий ветерок коснулся обнаженной кожи.

Пришло время открыть глаза. Однако прежде чем она пришла в себя, дрогнули ее веки и яркий свет ударил ей в глаза. Круглое мужское лицо склонилось над ее обнаженным телом. Мощная рука держала масляную лампу. Боль молнией пронзила ее голову, и она быстро сомкнула веки. Хотя ей и не хотелось повторять попытку, но через некоторое время она открыла глаза еще раз. На этот раз все было спокойно. Не было слышно ни голосов, ни шагов, свет был приглушен. Боль утихла, и она несколько раз моргнула, пока туманное изображение не стало таким четким, что она могла что-то распознать.

Почерневшие от старости и сажи балки и стропила. Пахло сыростью и плесенью, но в то же время чем-то сладким. Все казалось ей чужим. Таким же чужим, как и ее тело, которое теперь отзывалось еще более острой болью. Она снова попыталась сконцентрироваться на окружающей обстановке.

Казалось, что где-то далеко есть одеяло. Если бы она встала, то смогла бы дотянуться до него кончиками пальцев. Если бы она была в состоянии встать — и вообще пошевелиться! Веки тем не менее слушались ее хорошо, и она попыталась пошевелить губами и языком.

Морщинистое лицо пожилой женщины попало в ее поле зрения. Та подняла лампу и посмотрела на нее. Девушка быстро закрыла глаза, однако от боли снова медленно открыла их.

— Ты все-таки проснулась, — констатировала женщина. В ее голосе не было ни радости, ни облегчения. Ее щеки были покрыты румянами, а к подбородку прилипли крупинки сажи. Из-под неопрятного чепчика торчало несколько прядей седых волос. Ее губы были накрашены красным цветом, однако это не делало ее красивее. Когда она наклонилась, девушка увидела морщинистую кожу ее обвисшей груди.

— Кто ты? Ты меня слышишь? Скажи мне свое имя и откуда ты?

Открыть глаза было непросто. Но вспомнить, кто она, и даже проговорить это? Пожилая женщина с обвисшей грудью требовала от нее невозможного! Девушке снова захотелось вернуться в благословенную темноту, в которой она была лишь мыслью Бога.

Женщина наклонилась вперед и ущипнула девушку за бедро.

— Ай! — возмущенно вскрикнула она и вздрогнула. — Что ты себе позволяешь? — ее голос был грубым и чужим и царапал гортань.

Накрашенные губы пожилой женщины скривились в усмешке.

— Значит, ты не немая, моя голубушка. Кажется, ты сможешь сделать глоток.

Из тени появилась фигура с каштановыми волосами и подошла к женщине.

— Мамочка, принести вино?

— Мара! Что я тебе сказала? — Женщина подняла руку, будто хотела дать ей пощечину, но девушка, уклоняясь, отступила. Хозяйка опустила руку. — Ну, ладно, принеси черничное вино. Думаю, ей нужно что-то крепкое.

Просунув руку под голову незнакомки, Эльза подняла ее и прижала горлышко бутылки к губам. Девушка сделала два глотка, и ее щеки порозовели. Она резко открыла глаза и приподнялась. Одеяло сползло с обнаженной груди. Девушка закашлялась, слезы покатились по щекам, судорожно изогнувшись, она рывком выдохнула.

Хозяйка ухмыльнулась и кивнула:

— Вот теперь мы можем поговорить. Мара, иди спать!

— Ну, мамочка, пожалуйста, — взмолилась девушка, — мы умираем от любопытства и хотим знать, что произошло.

Эльза покачала головой, но ее лицо не было хмурым. Она посмотрела на блондинку на кровати, которая уставилась на нее своими большими глазами, вцепившись двумя руками в одеяло и стыдливо натянув его на грудь.

— Ну хорошо, — согласилась она. — Принеси нашей гостье рубашку и вина и посмотри, осталось ли что-то в котелке. Может быть, она сможет поесть.

— Спасибо, мамочка! — Мара быстро ушла. Ее пышные каштановые волосы легкими волнами спадали на спину. Прежде чем она вернулась с рубашкой, из темноты вышли другие тени, принесли вино и миску с холодным муссом и уселись на полу.

Мадам посмотрела на них и вздохнула.

— Мне следовало бы догадаться. Вы опять подслушивали, вместо того чтобы слушаться. Я вычту из вашей зарплаты по шиллингу!

Девушки отнеслись к этому спокойно. Большинство из них так или иначе должны были отрабатывать долги у Эльзы. Причины, почему они здесь оказались, были разными, но ни одна из них не тешила себя иллюзией, что ей под силу поменять бордель в предместье Вюрцбурга на что-то лучшее. Кроме того, здесь было не так уж и плохо. Мамочка заботилась о еде, время от времени и о новой одежде, у них была крыша над головой, когда они ложились спать, и теплое одеяло, чтобы укрыться, когда ветер гулял в щелях ветхого дома. За это они должны были оказывать услуги мужчинам, искавшим здесь развлечений. Чаще всего они не требовали ничего невозможного, и мадам следила за тем, чтобы клиенты не истязали ее девочек. И если они получали взбучку, то только от самой мамочки. Эти девушки, каждая сама по себе, пережили худшие времена, чем здесь, под зорким оком Эльзы Эберлин. Конечно же, они радовались, когда мамочка давала им их долю и они могли купить себе всякие безделушки у мелких торговцев или сладости у пекарей, однако сейчас были готовы отдать шиллинг, чтобы послушать увлекательную историю и присутствовать здесь, когда незнакомая блондинка начнет свой рассказ.

Хозяйка подождала, пока Мара поможет ей надеть изношенную рубашку, и спросила еще раз:

— Кто ты? Как тебя зовут?

Блондинка уставилась сначала на нее, потом на девушек, которые уселись на полу в круг и с нетерпением смотрели на нее, однако ничего не сказала и только покачала головой.

На лице хозяйки появилось раздражение. Некоторые девушки вжали голову в плечи. Они знали, что не следует сердить Эльзу. Она может пребывать в великодушном и веселом настроении, однако оно быстро исчезает, и тогда на того, кто допустил легкомыслие и разжег ее гнев, может обрушиться гроза.

— Скажи нам свое имя! — потребовала хозяйка еще раз строгим тоном, но девушка на постели посмотрела на нее широко открытыми глазами и покачала головой.

Мадам подняла правую руку, и все вздрогнули, но только не девушка, пристально следившая за ней своими серо-зелеными глазами. Ладонь сильно ударила ее по лицу. Трудно было предположить, что женщина такого возраста обладает недюжинной силой! Блондинка вскрикнула и покачнулась. Она чуть было не потеряла равновесие и не упала с кровати, но удержалась и выпрямилась. На грязное одеяло потекли слезы.

— Теперь ты мне ответишь? Скажи нам свое имя!

Имя! Да, разумеется, у нее должно быть имя, которым ее называют другие люди. Незнакомка напрягла память, но чем больше она старалась, тем непрогляднее становилась тьма. Память не поддавалась. Перед ее мысленным взором проносились силуэты, но как только она пыталась ухватиться за них, они ускользали в недоступные ее сознанию уголки.

— Не знаю. — Ее голос был уже не таким хриплым и грубым, и в нем угадывался присущий ей звонкий тембр и слышалось удивление.

Хозяйка, замахнувшаяся для второй пощечины, опустила руку.

— Ты не знаешь, как тебя зовут?

Блондинка покачала головой.

— И откуда ты — тоже?

Она немного подумала, затем опять покачала головой.

— Хм, — мадам прикусила нижнюю губу. — Ты можешь вспомнить, что с тобой произошло? Кто-то, должно быть, душил и избивал тебя.

— Нет, я ничего не помню, — посетовала блондинка и умоляюще посмотрела на круг, как будто девушки могли ей помочь. Хозяйка проследовала за ее взглядом.

— Может, вы ее знаете? Или видели? Напрягите свой мозг! Голова вам дана не только для того, чтобы разводить блох!

Жанель, черноволосая француженка небольшого роста, хихикнула, обнажая щель между зубами. Остальные только дружно покачали головой.

— Что теперь с ней будет? — поинтересовалась Грет, высокая худая девушка с густо усеянным веснушками лицом и ярко-рыжими, словно пламя каминного огня, волосами.

— Возможно, стоит отвести ее в госпиталь? — спросила Мара.

— Она может остаться у нас, — предложила Анна, самая младшая из девушек.

— Я не буду делить с ней постель, — недовольно прошипела красотка Марта. — Хватит уже, что я иногда вынуждена пускать под свое одеяло Мару, но она хотя бы маленькая и не вертится.

— Она может спать со мной, — предложила Эстер.

— Конечно, наша милосердная душа, наша добрая сестра, — пробурчала Марта.

— Оставь ее в покое! — огрызнулась Грет и дернула Марту за ее золотистые волосы.

— Убери свои руки, дьяволица! — провизжала Марта.

Мадам пронеслась над ними, как молния, и обеим влепила пощечину.

— Успокойтесь!

Девушки послушались, успев обменяться язвительными взглядами.

Незнакомка испуганно смотрела на них.

— Что уставилась? — фыркнула Марта.

Эльза вздернула брови.

— Тебе мало? Я могу достать ремень, если тебе нужно еще.

Красивая блондинка опустила глаза и пробормотала:

— Нет, мамочка, не нужно.

Грет закрыла улыбку рукой, тоже покрытой веснушками.

— Что же нам с тобой делать? — снова повернулась к кровати Эльза. — Для начала я подберу тебе несколько платьев. Ты не можешь оставаться в таком виде. И обувь тебе нужна. Потом ты получишь постельное белье и одеяло. Следи, чтобы оно было чистым. Каждый сам следит за своим постельным бельем. Если тебе еще что-нибудь понадобится, скажешь мне. Едим мы все вместе два раза в день. Утром у нас молочный суп или мусс, по вечерам — теплый густой суп и хлеб. Хорошее вино только для гостей. Девочки покажут тебе, какая бочка для вас. Поначалу будешь спать одна. Когда поправишься, мы по-новому распределим кровати.

Безымянная девушка улыбнулась и нежно произнесла:

— У вас доброе сердце! Как я смогу вас отблагодарить?

Другие девушки переглянулись.

Хозяйка, не глядя в серо-зеленые глаза, пробормотала:

— Потом посмотрим, — и прогнала своих девочек: — А теперь марш в свои постели, иначе попадете под горячую руку!

Девушки поднялись, расправив рубашки.

— Как же нам ее называть, если мы не знаем ее имя? — поинтересовалась пухленькая Жанель.

— Мы должны дать ей имя, — согласилась Грет.

— Хорошая идея, — кивнула хозяйка. — У тебя есть предложения?

Рыженькая пожала плечами.

— Я точно не знаю. Может, Мария? Или Зузанне? Или Афра?

Она посмотрела на незнакомку, но та лишь беспомощно пожала плечами.

— Барбара? Йоханна? — предложила Анна, но и эти имена не вызвали никакой реакции.

— Ну что? — поторопила ее хозяйка. — Решайся или мы сами выберем для тебя имя.

— Урсула или Маргрет? — продолжала Грет. — Может, Люция? Бригитта или Элизабет?

Девушка на кровати вздрогнула. Элизабет. Тепло разлилось по телу.

Она вспомнила маленькую девочку с тугими белокурыми косичками, сидевшую в сене, прижав котенка к груди. Как удивительно свежо пахло сено!

— Элизабет! Ты где? — нарушил покой женский голос.

Ребенок спрятался. Послышался скрип двери, и яркий солнечный свет залил помещение. Шаги приближались. В поле зрения появились подобранная юбка с грязным подолом и опухшие ноги в растоптанной обуви. Девочка слышала тяжелое дыхание тучной женщины.

— Элизабет! Ты не слышала, как я тебя зову?

Нельзя было не услышать в голосе упрек. Ребенок, не отводя глаз от подола и обуви, покачал головой, хотя отчетливо слышал, как его зовут.

Вздохнув, женщина наклонилась и, забрав котенка, взяла маленькую детскую ручку.

— Пойдем же! Твой отец может вернуться в любую минуту!

Она поставила девочку на ноги и повела за собой на яркий солнечный свет.

— Да, он приедет. Первые гонцы прибыли еще ранним утром. Поход закончен, и войско возвращается. Твой отец в добром здравии.

— Франконское войско победило? — поинтересовалась девочка, шагая рядом с толстой женщиной.

— Об этом я ничего не знаю, — раздраженно пробормотала она. — Я обычная служанка и радуюсь любому мужчине, будь то бюргер или рыцарь, который невредимым вернулся из Богемии и которому эти еретики не вспороли брюхо.

— Что это с ней? — спросила рыженькая с веснушками, вернув незнакомку к действительности. Она улыбнулась Грет и кивнула.

— Да, мы будем называть ее Элизабет, — сказала Эстер. — Разве не так назывался этот дом, построенный для десяти бедных женщин, чтобы они получали здесь еду и одежду?

Остальные утвердительно кивнули.

— Хорошо, тогда решено. — Мадам Эльза хлопнула в ладоши. — Так, быстро в свои постели, и чтобы я ни звука не слышала!

— Элизабет, — прошептала девушка и прислушалась к звучанию. Ей понравилось. Даже если она не была той девочкой. Было ли это воспоминание? Если да, то куда подевались люди, окружавшие ее всю жизнь?

Но как она ни старалась, за исключением этого яркого отрывка в ее голове не было ничего, кроме густого тумана. Она сосредоточилась на нем, решив беречь как настоящее сокровище. Обессиленная Элизабет закрыла глаза. Маленькая девочка улыбнулась ей.

Эльза подождала, пока все успокоилось, и, погасив лампу, вышла и со скрипом закрыла за собой дверь большим ключом. Несколько звезд освещали тропинку к ее дому, вернее маленькой хижине, с обмазанными глиной стенами и провисающей крышей. Но все же это была ее собственность и там было все, что ей нужно: печь с котлом, стол, деревянная лавка, два табурета и полка, на которой она хранила глиняную посуду и продукты.

Крохотная комната отделялась от кухни плетеной перегородкой высотой по плечо. Прежний хозяин держал в углу скотину: свинью, козу и пару куриц, но Эльза привела в порядок комнатушку и устроила в ней свою спальню. Там же находилась и ее большая гордость: обитый железом сундук с замком, где она хранила свою одежду, полученные деньги и другие ценные для нее пожитки.

Эльза подошла к печи и разгребла пепел. Под ним оказалось несколько обугленных поленьев. Она зажгла лампу и, поставив ее на стол, неуклюже села на лавку. Мадам извлекла медальон, принесенный ремесленниками в качестве оплаты.

Золотая поверхность сверкала в свете пламени, большой драгоценный камень и жемчуг переливались. Это была не дешевая безделушка! Украшение изготовил искусный ювелир, и она была готова на что угодно поспорить, что камень и жемчуг были настоящими, как ей и показалось в теплом свете лампы.

— Молодой дурак, — пробормотала хозяйка и, аккуратно завернув драгоценность в платок, спрятала ее под рубашками и платьями в сундуке. Довольная улыбка заиграла у нее на губах, когда она залезла под одеяло и сразу уснула.

Элизабет лежала в темноте. Не было никакой разницы, закрыты или открыты у нее глаза. Если она не улавливала звуки, ей казалось, что она опять без сознания. Она слышала, как дышат девушки, одна из них тихонько храпела, другая бормотала что-то во сне. Судя по шелесту соломы, кто-то вертелся на кровати. Где-то на улице капала вода и выла собака. Она даже слышала ветер.

— Элизабет, — шептала она и прислушивалась к звучанию своего имени. Неужели это она? С недавнего времени — да, но кем она была раньше, прежде чем ее окружила темнота? Ее место здесь или у нее была другая жизнь? Что ее оттуда выдернуло? Ее мысли блуждали в поисках прошлого, но находили только пустоту. Похоже, Бог отправил ее на землю девственную и нагую. Это возможно? Она не знала ответа. А что это было за воспоминание о маленькой девочке и тучной женщине? Та что-то говорила о ее отце. Значит, у нее была семья, которая, возможно, в эту минуту ищет Элизабет, волнуется и не знает, что могло с ней случиться. Отец и, наверное, мать, братья и сестры. А может быть, и супруг? Элизабет прислушивалась к себе. Скорее нет. Она точно не была еще в таком возрасте. Девушка положила руки на живот. По крайней мере, она была уверена, что еще не рожала. Внезапно она вспомнила маленького мальчика, который наступает ей на ногу и дергает за косичку.

Белокурая девочка, на дюйм выше него, закричала и ударила его по лицу.

— Ой! — Мальчик вытер слезы и схватился за покрасневшую щеку. — Дура! — сердито закричал он, развернулся и убежал. — Элизабет дура!

Она слышала, как он кричит, прежде чем картинка исчезла и туман снова окутал ее воспоминания.

— Я Элизабет! — сказала она тихо и заснула. Ее разбудил смех, чья-то рука легла ей на плечо и легонько его потрясла.

— Просыпайся! Уже давно день. Ты собираешься проспать все воскресенье? Мы были на утренней мессе, и священник сказал, что безделье — это грех!

Девушка подняла веки и протерла глаза. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, кто эти незнакомые лица. Правильно, она появилась из темноты и проснулась в доме с этими девушками, которые назвали ее Элизабет, точнее она была Элизабет, и в детстве у нее был котенок, и она знала мальчика, дергавшего ее за косички! Она почувствовала облегчение, что ночь не унесла с собой ни котенка, ни наглого мальчишку. Элизабет выпрямилась и улыбнулась девушкам.

— Прошу прощения. Я не хотела доставлять вам неудобство.

Девушки засмеялись.

— Как она говорит! — воскликнула пышка с каштановыми волосами и, смеясь, прикрыла чувственный рот рукой. Наверное, она была самой молодой здесь.

— Ты не доставила нам неудобства. Мамочка сказала, чтобы мы дали тебе выспаться, — успокоила ее высокая девушка с рыжими волосами и веснушками.

— Ну а теперь вставай, — продолжила брюнетка с темными глазами, не местная, судя по ее акценту и певучести речи. Она протянула Элизабет простое темное платье со шнуровкой под грудью и чепчик. — Вот, это дала тебе мамочка, оно должно подойти. Кстати, я Жанель. — Она улыбнулась, обнажив щель между зубами. — Рыжую зовут Грет, крошку с каштановыми волосами — Мара, а нашу самую младшую толстушку — Анна. Добрую душу, которую Бог наградил лошадиным лицом, а мужчины — шрамами, зовут Эстер. А злюка, которая ухмыляется и превращает нашу жизнь в ад, если это не удается мужчинам, это Марта.

Последняя, дернув Жанель за волосы, прошипела:

— Прикуси свой французский язык. Тебя надо бы отправить туда, откуда ты пришла. Я тебя предупредила! Не выводи меня!

Но Жанель даже не обратила на нее внимания. Увернувшись от Марты, она улыбнулась Элизабет:

— Вот, слышала! Тебе следует быть с ней осторожной. А теперь давай!

Жанель откинула одеяло, сняла с Элизабет рубашку и начала мыть девушку теплой водой. Краснея, Элизабет взяла у нее мочалку из рук и опустила глаза.

— Спасибо, я могу сама.

Ей было неприятно, что девушки все еще стояли рядом и пялились на нее. Жанель помогла ей вытереться простыней и снова надеть рубашку.

— Можно я помою тебе голову? Твои волосы, должно быть, прекрасны, если их освободить от ила и тины.

Элизабет кивнула и согласилась, чтобы Жанель вслед за этим помогла ей надеть платье и зашнуровать его под грудью. В глубокий вырез и из-под рукавов была видна рубашка. В конце Жанель надела ей чепчик на мокрые волосы. Тем временем Мара и Анна принесли котел и поставили его на стол, а Эстер достала миски и кружки с полки. Девушки сели за больший из двух столов, позавтракали горячей овсянкой и выпили разбавленное водой кислое вино.

Они смеялись и шутили, так что Элизабет забыла о стеснении, которое она испытывала в незнакомой обстановке. Возможно, она действительно была на своем месте? Возможно, она давно потеряла свою семью и теперь это был ее дом? Ее взгляд скользнул по лицам. Все были очень дружелюбные, даже Марта. Почти как любящая семья. Не имело значения, что все называли ее просто Лизой, хотя Элизабет было привычнее.

— Что случилось? Почему ты так смотришь? — поинтересовалась Анна.

— Здесь так спокойно, что мне кажется, будто я вернулась домой. Я благодарна вам.

Девушки переглянулись, бормоча что-то невнятное. Только Жанель смотрела ей в глаза, и в ее взгляде была непонятная грусть. Разумеется, жизнь приготовила для них испытание, которое они все преодолели, так как жили здесь все вместе в тепле и сытости. Что Эстер говорила сегодня ночью? Что дом называли, как и ее, Элизабет, и он был предназначен для десяти женщин, чтобы они получали здесь еду и одежду. И жили здесь как семья!

Девушки почти все доели из котла, когда открылась дверь и зашел мужчина в изношенной рясе.

— Доброе утро и да благословит вас Господь, отец Тибаульд, — поприветствовали его девушки. Анна засмеялась. Патеру было около пятидесяти, его волосы поредели, и морщины испещряли худое лицо. Он опустился на лавку возле Жанель и благодарно взял поставленный Грет кубок. Она наполнила его не из кувшина, из которого пили девушки, а принесла другой с камина. Патер выпил и, отрыгнув, облегченно вздохнул. Положив Жанель руку на талию, он придвинулся к ней. Его взгляд скользнул по всем девушкам и остановился на Элизабет.

— Ах, погляди-ка, новое лицо, — обрадовался он и поклонился. — Я викарий Тибаульд из монастыря Хауг. А как тебя зовут, прелестное дитя?

Девушка смотрела на него, широко открыв рот.

— Ее зовут Лиза… э-э-э… Элизабет, — подсказала Грет.

— Мог бы я, я имею в виду, если бы я… — Священнослужитель облизал губы, не отводя от Элизабет глаз. Охваченная чувством стыда от его бесцеремонного разглядывания, она отодвинулась. Остальные девушки обменялись взглядами с неприязнью, сменившейся облегчением, когда дверь открылась во второй раз и зашла мамочка.

— Ах, викарий Тибаульд! — поприветствовала она патера, даже не пытаясь скрыть свое недовольство. — Что вам опять здесь угодно?

— Немного отдохнуть и расслабиться, дорогая мадам. Я сегодня отчитал три панихиды!

— Это ваша работа, — жестко ответила Эльза.

— Да, конечно, но это очень непросто — посвятить свою жизнь Богу. Нужно позволять себе и плотские радости, иначе можно потерять силу для служения Богу. — Его похотливый взгляд опять вернулся к Элизабет. — Мадам, можно осчастливить нового белокурого ангела, всего на часок?

— Сегодня воскресенье! — отрезала Эльза.

Викарий отвернулся.

— Я знаю, Господь запрещает или, по крайней мере, епископ, — поправился он. — Откуда мы можем знать, о чем думает Господь на небе?

Хозяйка борделя подбоченилась:

— Для меня важнее, что думает епископ или староста, потому что он точно доставит мне неприятности, если я вопреки запрету пущу вас в свой дом в святой день! Как вы думаете, что произойдет, если вас здесь застанет за кувырканием палач?

Викарий умоляюще посмотрел на нее.

— Прошу вас, мадам. Я готов заплатить больше, чем обычно. — Он порылся в своем кошеле и протянул ей две соблазнительно блестящие монеты. Казалось, блеск металла отразился в глазах мамочки. Самой большой слабостью Эльзы были деньги и украшения. Она протянула руку и выхватила монеты из рук викария.

— Хорошо, только поторопитесь. Вы пойдете в мой дом напротив.

— Можно мне белокурое дитя?..

— Нет! Мара, пойдешь ты!

Изящная девушка сняла чепчик, распустив каштановые волосы, и пошла, виляя бедрами, к викарию. Подхватив его под руку, она потащила патера с лавки.

— Пойдемте со мной, викарий. Вы не будете сожалеть о своем прегрешении! А позже сможете исповедаться.

Викарий бросил на Элизабет еще один полный сожаления взгляд и последовал за Марой. Элизабет смотрела им вслед, открыв рот. Что здесь происходит? Это не дом общества богобоязненных женщин? Как она ни силилась, ей в голову не приходило никакого оправдания того, что она здесь услышала и увидела. Куда она попала? Элизабет посмотрела на Эльзу, но та вместо объяснений отвернулась.

Мамочка велела девушкам убрать со стола и помыть посуду. Элизабет молча, потупив взгляд, помогала. Она не могла решиться спросить у других девушек. Прежде чем она под строгим контролем мадам вымела грязное сено и вынесла его в выгребную яму, вернулась Мара и помогла разложить новое. Викария нигде не было видно. Наверное, он вернулся в монастырь Хауг.

Несколько раз Элизабет пыталась спросить Мару, что произошло между ней и священнослужителем, но очень боялась услышать ответ. Как ей смотреть в глаза, спрашивая о таких вещах? Поэтому она украдкой наблюдала за Марой. Та казалась еще более легкомысленной, чем прежде, смеялась и спорила. Как это возможно? Стеснение в груди Элизабет прошло. Должно быть другое объяснение, почему у Мары на лице нет признаков стыда! Только Элизабет в голову ни одно не приходило. Но скоро ей об этом расскажут другие.

Остаток дня девушки провели в тени груш, праздно валяясь в траве. Это был замечательный весенний день. Они болтали или дремали, пока мамочка не позвала двух из них готовить ужин. С наступлением темноты они вместе съели густой суп из капусты, свеклы и лука с копченой колбасой. Затем Эльза отправила девушек спать и забрала лампу. Это была вторая ночь Элизабет в доме мадам. Когда она уснула, ей было тепло и уютно, как будто здесь ей было и место. Она не догадывалась, как скоро это чувство исчезнет.

Глава 3

Понедельник прошел в работе по хозяйству и болтовне. Девушки снимали грязные простыни с кроватей и застилали продавленные соломенные матрацы свежими. Затем они носили воду из колодца и, добавив туда щелочь, стирали простыни и одеяла в больших кадках перед домом. Грет, сняв обувь, топтала замоченные одеяла в овальном корыте. Анна и Мара ополаскивали их, а Жанель и Элизабет выкручивали. Марта напевала что-то под нос, развешивая простыни на заборе.

Хотя солнечные деньки минули, все же, несмотря на тучи, которые ветер весь день гонял над Майном, было достаточно тепло, чтобы работать на лужайке, а не в темноте душного дома. Анна завела песню, и все девушки, кроме Марты, назвавшей ее тупой, подхватили ее.

Позже мамочка вместе с Грет ушла, чтобы пополнить запасы вина, вернулись они после обеда. Возчик доставил купленные бочки: одну он закатил в дом, а другую — в закром, пристроенный за домом. Он еще немного поболтал с хозяйкой, прежде чем попрощался и уехал на своей повозке.

Эльза распределила задания на вторую половину дня. Жанель должна была идти за покупками. Она решила взять с собой Элизабет. Мамочка не хотела, чтобы ее девушки в одиночку шатались по городу. Хозяйка, конечно, недовольно скривилась, узнав, что Жанель хочет взять с собой новенькую, но все же позволила.

— Куда мы идем? — с любопытством осматриваясь, спросила Элизабет. Она изучала каждый дом, каждый двор, каждый кустик в надежде хоть что-то узнать, но ее память была окутана густым туманом.

— Мы идем на городской рынок через ворота под башней.

На мосту Элизабет закинула голову, чтобы рассмотреть башню. Вход охраняли два стражника. Возможно, она была здесь раньше? Ничего, только туман. Но все же в ее душе что-то екнуло, когда она шла по переулкам в толпе, разглядывая дома.

Вскоре девушки добрались до рынка, прилавки которого выстроились с двух сторон вдоль Домштрассе до узкого переулка. Они купили овощи и яблоки, прошлись по рядам с яйцами и выторговали кусок сала для заправки супа.

Сначала Жанель болтала без умолку, постоянно задавая вопросы, на которые получала односложные ответы.

— Ты не очень-то разговорчива, — сказала она, подходя к воротам, ведущим в предместье Плайхах.

Элизабет вздохнула.

— Мне нечего сказать. Это очень странное чувство — быть взрослым и вместе с тем заново рожденным. У каждой из вас своя история и воспоминания. В моей голове за исключением нескольких картинок клубится туман, сквозь который я не могу пробиться. Я не знаю ничего! Ты называешь меня Элизабет, и, возможно меня так звали раньше, но я в этом не уверена. Несмотря на ваше хорошее отношение, жизнь здесь, как одежда, сшитая для кого-то другого: в одном месте широковата, в другом узковата. Я словно упавшее дерево, которое потеряло корни. Вместе с воспоминаниями я потеряла семью и дом, где чувствовала себя в безопасности и куда могла бы вернуться.

Жанель, остановившись, с состраданием погладила ее руку.

— Наше заведение теперь твой дом, и мы станем твоей семьей. — Она лукаво улыбнулась. — У нас, как и в любой семье: кого-то любишь больше, кого-то меньше, иногда с кем-то ссоришься и рвешь на себе волосы. А мадам — наша мама, строгая и неуступчивая, но справедливая. Мы работаем на нее, за это она зорко следит за происходящим и не побоится призвать к порядку даже рыцаря или члена городского совета, если они позволят себе лишнего. Дважды она даже посылала за палачом, когда пьяную компанию невозможно было усмирить. И в случае с Эстер… — Ее лицо помрачнело.

Элизабет следовало бы расспросить Жанель, но ей не хватило смелости лишить себя последней иллюзии. Момент был упущен. Крошка Жанель снова радостно посмотрела снизу вверх на Элизабет.

— Вот увидишь, здесь не так плохо. Многие из нас пережили и худшие времена и обрели покой здесь, у мадам.

Элизабет только молча кивнула. Жанель была ей симпатична, и с другими девушками сложились нормальные отношения, но она немного боялась мадам. Что здесь происходило? У нее было смутное представление об этом, и, несмотря на потерю памяти, она понимала, что уклад жизни богобоязненных женщин, например бегинок, пожертвовавших собой ради ближних, существенно отличается от происходящего в доме. Тот факт, что за порядком здесь следит палач, свидетельствовал о грехе. Где-то глубоко в душе Элизабет чувствовала, что это место не для нее.

Вернувшись домой, они застали всех в постели, многие спали.

— Тебе тоже следовало бы прилечь. Ночной покой здесь длится недолго, и когда придут первые гости, поздно будет думать о сне.

Элизабет не чувствовала усталости, но все же прилегла. Одеяло еще сохло на улице. Что еще ей делать в большом мрачном помещении, которое даже днем едва освещалось сквозь обтянутые пергаментом окна?

«Слишком темно для чтения», — подумала Элизабет и удивилась своим мыслям. Чтение? Она умеет читать? В памяти всплыло воспоминание о бросающих разноцветные блики витражных окнах и толстой книге в кожаном переплете. Но как только она попыталась взять книгу и напрячь память, чтобы вспомнить комнату и весь дом, все исчезло в тумане.

Она, вероятно, заснула, потому что внезапно раздавшийся шум заставил ее вскочить. Большинство девушек не спали. Масляные лампы горели в держателях на стенах, хотя остатки дневного света еще пробивались сквозь окна. Элизабет изумленно осмотрелась. Странная хлопотливость царила в большой комнате, которую можно было при необходимости разделить двумя плетеными ширмами. Сейчас они стояли у стены, поэтому Элизабет могла видеть всю комнату.

В ней насчитывалось три кровати и два соломенных матраца в дальней части, справа и слева от двери стояли два стола с двумя лавками возле каждого и несколько табуретов. Слева у двери была печь, Марта как раз мешала угли. Анна принесла кувшины с глинтвейном, чтобы подогреть его. Эстер, порезав большую буханку хлеба, складывала ломти в корзинку. Мара сидела на постели, украшенной туго набитыми подушками, и Жанель шнуровала ее корсет. В отличие от предыдущего дня она облачилась в рубашку с большим вырезом, и ее грудь и руки были практически голые! Яркие наряды других девушек тоже вряд ли можно было назвать благопристойными. Грет так высоко зашнуровала свое платье, что виднелись икры, а из глубокого декольте Анны выглядывали соски, когда она наклонялась. Кроме того, девушки накрасили губы красным цветом. Мара подвела глаза угольком, а Марта припудрила лицо и навела румянец. Даже старая мадам надела туго зашнурованное яркое платье и накрасилась. Тяжелая цепь висела на ее дряблой груди, золотые браслеты звенели при каждом движении. Стоя посреди комнаты, она следила за своими протеже.

Элизабет неподвижно сидела на постели у стены и наблюдала за изменившимися девушками.

Разбудивший ее шум доносился от входной двери: кто-то постучал и так резко распахнул дверь, что она ударилась о стену. Трое мужчин громко и восторженно поприветствовали девушек. По всей видимости, настроение им подняла выпивка. Один мужчина обнял Марту, которая ему мило улыбнулась и вдруг стала замечательно выглядеть, может быть потому, что убрала свою угрюмую мину. Второй, положив руку на пышный бюст Анны, прижал ее к себе. Потеряв равновесие, девушка упала ему на грудь. Выскользнувший из ее рук кувшин ударился о пол и разлетелся вдребезги, залив все вокруг красным вином. Мужчины засмеялись, Анна, выругавшись, с опаской бросила взгляд на мамочку.

Эльза нахмурилась.

— Ну же, господа, не так бурно, — дружелюбно сказала она. — Присядьте сначала, выпейте. У нас есть свежий хлеб, сыр и сало. Может быть, сыграете в кости?

Мужчины, плюхнувшись на лавки, попросили вина. Грет принесла им сыр и сало, а Жанель достала кости и села рядом. Посетители, прилично одетые мужчины в возрасте, точно не были мелкими ремесленниками из предместья. Скорее всего, их укрепленные дворы с башнями напоминали маленькие замки и располагались в облюбованных канониками кварталах Бастгеймер или Гензегеймер во внутреннем городе. Элизабет удивилась своим мыслям и как раз задалась вопросом, откуда это ей известно, как вдруг почувствовала на себе взгляд мамочки.

— Как ты выглядишь? — сдвинув брови, спросила Эльза. — Так не пойдет! Еще кто-нибудь подумает, что я приютила беглую богомолку.

— Но ведь это вещи, которые вы мне вчера дали, — удивилась Элизабет. Она посмотрела на себя и не увидела ничего непристойного в застиранном и местами потертом платье.

— Вчера было воскресенье! — проворчала Эльза. — Для него они годятся, но не для сегодняшней ночи и других ночей, когда нам нужно работать.

Она посмотрела на стол, за которым сидели трое мужчин и с громкими возгласами играли в кости. Девушки восторженно хлопали в ладоши при каждом удачном броске и утешали проигравших поцелуями. Присутствие хозяйки там не требовалось.

— Пойдем со мной, я посмотрю, как тебя можно принарядить.

Мамочка повела свою новую подопечную в маленький дом напротив, располагавшийся в двадцати шагах от старого еврейского кладбища. Домик прятался между несколькими кривыми яблонями, по его ветхой глиняной стене плелась ежевика. Эльза усадила девушку на лавку и скрылась за плетеной перегородкой. Открыв сундук, она порылась в рубашках, платьях и корсетах. На минуту взяла в руки медальон, который ей принесли ремесленники, нашедшие Элизабет, и снова тщательно спрятала. С охапкой пестрых платьев она вернулась к девушке.

— С сегодняшнего дня это твоя одежда для вечеров. Следи, чтобы тебе ее сразу не порвали!

Почему ей должны порвать одежду? Она ведь не ребенок, играющий по амбарам или лазающий по деревьям! Элизабет хотела было возразить, но предпочла промолчать и при помощи хозяйки сняла свое простое платье и длинную льняную рубашку. Вместо них Эльза дала ей желтую рубашку по колено из тонкой ткани с широкими рукавами и платье с глубоким декольте.

Краснея, Элизабет попросила:

— Может, у вас есть булавка для меня?

Мадам покачала головой.

— Она тебе не нужна. А теперь я тебе помогу с платьем.

Хозяйка борделя набросила на девушку платье из вышитой зеленой ткани с еще более глубоким декольте, чем на рубашке, и шнуровкой под грудью. Эльза затянула ее так туго, что Элизабет застонала. Теперь ее грудь напоминала празднично упакованный подарок — два упругих персика в обрамлении желтой ткани и вышитой каймы. Платье широкими фалдами спадало до лодыжек, над узкими и короткими рукавами вздувалась желтая ткань рубашки.

— Но я не могу так идти! — возмутилась Элизабет и посмотрела сначала на свою грудь, затем на обнаженные предплечья и лодыжки.

— Можешь. Это как раз то, что нужно, — категорично сказала мамочка и придвинула лампу. — А теперь сиди спокойно, чтобы я смогла нанести немного краски на твое бледное лицо.

В домике Эльзы не было зеркала, но Элизабет видела других девушек, и ей не хотелось выглядеть так же! Это было неправильно… неприлично!

— Пожалуйста, не надо, — она немного отклонилась.

Хозяйка с силой сжала ее запястье и прикрикнула:

— Ты должна запомнить одно правило! В моем доме все делают то, что я говорю, и без возражений. Пока ты здесь живешь, ешь за моим столом, носишь одежду из моего сундука, ты будешь этому правилу следовать. А теперь сиди спокойно! Я не могу потратить на тебя целую вечность. Кто знает, может, там опять все вверх дном, пока меня нет!

Элизабет сидела вытянувшись, словно струна, пока Эльза красила ей губы и щеки, затем проследовала за хозяйкой в большой дом. Там действительно было шумно. Элизабет насчитала за столом шесть мужчин, они пили и играли в кости. Из девушек остались только Жанель, Эстер и Грет. Элизабет опустила взгляд на сдвинутые на полу матрацы. Анна сидела на них на корточках. У мужчины, который тоже опустился на колени сзади нее, видно было только ноги в узких брюках, натянутых до гульфика, и низ камзола. Все остальное исчезло под платьем Анны, которая, широко раздвинув колени, двигала задом туда-сюда, хихикала и время от времени вскрикивала. Из-под ее платья раздавались странные звуки. У Элизабет подкосились ноги, и она опустилась на лавку, не в силах отвести взгляд. Ее щеки горели и без краски мадам.

— Тише там! — закричал один из сидящих за столом. — Ты выводишь меня из себя! Как мне сконцентрироваться на игре?

Остальные засмеялись. С постели Элизабет за ширмой раздались ритмичные тяжелые вздохи, а с другой стороны смех и стоны.

— Да, я тоже весь горю, — сказал другой гость, по всей видимости, богатый бюргер. — Мне тесно в штанах!

Мадам положила руку ему на плечо.

— В таком случае вам следует расслабиться. Могу я вам предложить Грет с огненными волосами или лучше Жанель с огненным темпераментом?

Девушки улыбнулись бюргеру. Но мужчина в узких ярких штанах и коротком парчовом сюртуке с меховой каймой посмотрел на Элизабет.

— А это кто? Она новенькая? Не припоминаю, чтобы я ее здесь видел.

Элизабет почувствовала, что ей сейчас станет плохо, и, прижав руку к животу, выбежала.

— Она больна? — поинтересовался бюргер и подозрительно посмотрел на двух подошедших девок.

— Ничего страшного, — ответила мадам. — Расстройство желудка. Она вам не подойдет. Итак, кого я могу вам предложить? За обычную плату можете взять двоих.

— Знай меру, — засмеялся его товарищ, которому улыбнулось счастье выиграть три игры подряд. Его партнер по игре печально подвинул к нему стопку пфеннигов.

— Если ты будешь так тратиться, то не сделаешь своей жене пацана, а он ей очень нужен!

Гости засмеялись. Всем было известно, что у богатого пекаря было четыре дочери, и поэтому, напившись, он рвал на себе волосы.

— Мне достаточно одной. Благодарю, мадам, — ответил пекарь Экен, показав свои плохие зубы. — Не то чтобы у меня достоинство не выросло, — подчеркнул он, — просто нужно попридержать монеты! Что такого мне могут предложить две бабы, чего не может предложить одна?

— Молодец! — расхохотался сидящий с краю Гербер, хлопая себя по бедру. — Твоя жена может гордиться тем, что отхватила такого бережливого супруга.

— Я подумывал о вине.

Гости снова засмеялись.

— И? — поторопила его мадам, подняв брови.

Пекарь еще раз посмотрел на двух ждавших его решения девок и в конце концов выбрал Грет.

— Я беру рыжую.

Грет сделала книксен и повела его к ближайшей свободной постели. Там она опустилась перед ним на колени и помогла расстегнуть штаны и снять гульфик. Все остальные сосредоточились на вине и игре в кости.

Хотя пекарь только что хвастался, что смог бы осчастливить двух девушек, Грет вынуждена была помочь ему руками, пока его мужское достоинство не поднялось настолько, чтобы он смог овладеть ею. Возможно, он много выпил, но Грет это не волновало. Главное, он быстро кончил, и она смогла вручить Эльзе монеты. Чем больше клиентов она обслуживала за ночь, тем меньше становился ее долг. Так, во всяком случае, ей объясняла Эльза.

Элизабет долго сидела перед домом на траве, прислушиваясь к приглушенным звукам из дома. Ночной ветер с каждым часом становился все холоднее. Она сняла с веревки одно высохшее одеяло и набросила его на плечи. В голове было пусто, ей не хотелось думать о том, что она увидела и услышала этим вечером. Время от времени распахивалась дверь: гости уходили и приходили новые, которых радостно приветствовали. Когда почти все гости разошлись, в доме стало спокойнее. Колокол церкви Святой Гертруды давно пробил полночь, когда мамочка наконец нашла время посмотреть, где ее сбежавшая протеже.

— Ах вот ты где! Пойдем в дом или ты хочешь здесь до смерти замерзнуть?

Элизабет, уклонившись, скрестила руки на груди.

— Благодарю, у меня есть одеяло и мне не холодно. Все ли мужчины ушли?

— Там еще двое, но они тебя не съедят, — интонация мадам выдавала раздражение, — поэтому вставай и не порти мне платье, валяясь на траве!

Девушка неохотно встала.

— Пойдем, уже поздно. Мне нужно выпроводить еще двоих, пока не пришел палач.

Элизабет последовала за ней, но остановилась у двери. Мадам напомнила последним клиентам, что пора собираться домой, однако прошло немало времени, прежде чем мужчины привели свою одежду в порядок и опустошили кубки с вином. Эльза собрала последние монеты в кошель и отправила девушек спать. Эстер вышла за одеялами, остальные прямо там, где сидели или стояли, начали развязывать тесемки и снимать одежду, бросая на пол. Зевая, они ложились на матрацы и укрывались одеялами с головой.

Элизабет остановилась перед растерзанной постелью, еще теплой от чужих тел и неприятно пахнущей. На простыне виднелось два влажных пятна. Ей было страшно ложиться туда.

— Я сказала, быстро спать! Это касается и тебя, Элизабет! Или ты хочешь узнать, насколько твердой может быть моя рука?

Мадам, не церемонясь, развязала ей шнуровку и сдернула платье. Она толкнула девушку в спину так, что та потеряла равновесие. Элизабет пристроилась на краю постели, натянув одеяло до груди. Мадам еще раз прошлась по кругу и посмотрела на всех своих девочек. Она поставила возле двери ведро на случай, если кому-то из них ночью нужно будет справить нужду, и вышла, закрыв за собой дверь.

В то время как девушки одна за другой засыпали и звуки ночи сменялись храпом, шорохом и бормотанием, Элизабет не могла успокоиться. Солома колола, суставы ныли, но ей было противно перевернуться на другой бок. Перед глазами у нее стояли картинки этого вечера, в ушах звучали голоса. Нет, это ужасно! На рассвете Бог, должно быть, отвернется от этого греховного места. И Пресвятая Дева тоже! При одной только мысли, что Богородица видела происходящее здесь сегодня вечером, ее щеки горели от стыда! Она не могла и не хотела больше это терпеть. Элизабет решила еще до наступления следующего вечера покинуть дом. Хотя она не знала, куда ей пойти и к кому обратиться, здесь девушка оставаться больше не могла!

Ночью ей приснился сон. Она стояла возле винтовой лестницы. Вокруг было темно, но все же ей удалось разглядеть впереди в коридоре узкую полоску света из-под двери. Элизабет разулась и медленно пошла босиком. Пол коридора, выложенный камнем, холодил ее стопы. Факелы в железных держателях на стенах потухли. Ей хотелось быстрее дойти до конца коридора, где на полу блестела золотая полоска света, но чем больше она старалась, тем дальше казалась дверь. Ее ноги наливались свинцом. Она протянула руки вперед. Элизабет понимала, что все зависит от того, дойдет ли она до двери. С нее градом катился пот, дыхание становилось все громче. Нет! Она должна идти тихо. Сердце выбивало барабанную дробь.

Глава 4

— Мамочка, я хотела бы с тобой попрощаться, — обратилась Элизабет к мадам после завтрака.

— Попрощаться? — Эльза подняла брови. — Что за бред? Куда ты собралась?

Элизабет пожала плечами.

— Еще не знаю, но здесь я оставаться не могу. — Она заметила, как другие девушки прекратили работать и уставились на нее.

— Ты не можешь остаться? — переспросила Эльза. — Я считаю, ты не можешь уйти!

— Почему?

— Я тебе покажу. Сиди здесь и не двигайся!

Мадам пошла по тропинке в свой домик. Элизабет удивленно посмотрела ей вслед, но ослушаться не посмела. Ей не пришлось долго ждать возвращения мадам. Эльза швырнула стопку пергамента на стол. Вверху на каждой странице было написано имя, ниже — столбцы с цифрами, некоторые листы были надорваны по краям, другие в пятнах.

— Знаешь, что это?

Элизабет покачала головой и наклонилась вперед, чтобы разглядеть в темноте. Эльза прижала верхний лист, подписанный «Грет», указательным пальцем с грязным ногтем.

— Это долговые листы, в которые я вношу все, что каждая из вас получает от меня и сколько должна вернуть, прежде чем уйти без моего согласия.

Элизабет начала читать: одна пара обуви — сорок пфеннигов, новая рубашка из желтой ткани — двадцать два пфеннига, теплые зимние чулки — двенадцать пфеннигов. Список, очевидно, был бесконечным. Были посчитаны также еда за каждую неделю, постель, иногда кусок мяса или мед и один раз посещение банщика. Рядом было написано количество пфеннигов, которые Грет, по всей видимости, заработала и которые были вычтены из ее долга. Пальцы Элизабет скользили по столбцу. Другие девушки подошли и с любопытством выстроились вокруг стола.

— Рубашка двадцать два пфеннига? А одна пара обуви сорок пфеннигов? — Элизабет удивленно подняла брови. — Эта обувь? — спросила она и указала на простые башмаки Грет.

Мадам кивнула и попыталась вырвать лист из рук девушки, но Элизабет отодвинулась, оказавшись вне пределов ее досягаемости.

— Это очень дорого. Такая обувь стоит не больше двадцати, максимум двадцати пяти пфеннигов, а рубашка, если она не шелковая, не больше пятнадцати пфеннигов!

— Ах, кажется, тебе все хорошо известно, только ты ничего не помнишь! — фыркнула мадам.

Странно, но Элизабет была уверена, что ее подсчеты верны, даже если она не могла сказать, откуда ей это известно.

Сидевшая рядом с ней Мара кивнула, а Жанель тихо сказала:

— Я всегда это говорила, но толку?

— А здесь вы просчитались: двадцать шесть минус двенадцать будет четырнадцать пфеннигов долга, а не восемнадцать! — Элизабет коснулась пальцами листка. — Если вы переведете три шиллинга в пфенниги, то получится восемнадцать пфеннигов долга, а не двадцать два!

— Она умеет читать, — заметила Анна.

— И даже считать! — удивленно воскликнула Жанель.

— Я всегда знала, что с ней что-то не так, — недовольно сказала Марта.

Эльза выхватила листок из рук Элизабет.

— Не рассуждай о делах, в которых ничего не смыслишь! — крикнула она. — И не смей подстрекать моих девочек. Долговые листки веду я, и все, что там записано, правильно!

Порывшись в стопке, она извлекла довольно чистый и не сильно помятый лист.

— Для тебя намного важнее, что написано на этом листе, потому что это твои долги, и ты должна их отработать. Если ты против, я передам тебя палачу. Он будет держать тебя в башне, пока ты не изменишь свое мнение.

У Элизабет внутри все оборвалось. Она взяла на удивление длинный список для двух дней, проведенных в этом доме. Рубашка и простое платье, вчерашнее платье, чулки и обувь, еда, ее доля за лучины и масляные лампы, постель и, конечно же, монеты, заплаченные банщику, причем она даже представить себе не могла, за что он так много потребовал.

Девушка медленно подняла голову, в глазах мадам светилось торжество.

— Я верну тебе твои деньги, обещаю! Я найду способ достать их. Ты можешь мне верить.

Эльза язвительно усмехнулась.

— Слова существа без семьи и прошлого недостаточно. Нет, моя голубка, ты останешься здесь, пока не рассчитаешься со своими долгами. Затем можешь делать все, что хочешь.

Собрав бумаги, Эльза унесла их в свой домишко. Элизабет осталась уныло сидеть за столом, обхватив голову руками.

Чем ближе подходил вечер, тем сильнее билось ее сердце, ладони вспотели, а рубашка под мышками стала влажной. Страх окутывал Элизабет, словно туман. Она растерянно осмотрелась, когда девушки начали раскладывать свои наряды для ночи. Грет подошла к ней с пестрым платьем в руках.

— Надень это. И я не советую тебе злить мадам. Она еще бережно с тобой обходилась, но боюсь, скоро потеряет терпение.

Элизабет замялась, но решила послушаться и предалась сильным, но грубым рукам Грет. Жанель причесала ей волосы и накрасила губы.

— Ты прекрасна, — сказала она удивленно, и хотя Элизабет этому противилась, ей было приятно.

Вскоре появились первые гости, и началось веселье. Как и вчера, девушки угощали их вином и хлебом, шутили, играли в кости и снова и снова отправлялись на кровать или матрацы. Постоянно проигрывавший жирный горожанин, усадив Мару себе на колени, задрал ей платье и свой камзол и расстегнул штаны. Прежде чем взяться за зад Мары, он опустошил свой кубок. Через время, закрыв глаза, он пробурчал себе что-то под нос и ненароком столкнул пустой кубок на пол.

Элизабет сидела в темном углу на лавке, стараясь не отрывать взгляд от пола, не реагируя ни на слова, ни на звуки. И ей это практически удалось, но один гость, одетый несколько неряшливо, к которому мадам тем не менее обращалась не иначе как «господин», подошел к Эльзе и указал на блондинку в темном углу:

— Дай мне новенькую с белокурыми волосами. Кажется, ей грустно. Я точно ее развеселю! — Он порылся в кошеле.

— Я не знаю, подойдет ли она вам, — нерешительно покачала головой хозяйка.

— Почему?

— Ну, скажем так, она слишком молода.

Клиент удивленно уставился на Элизабет.

— Мне кажется, она постарше Анны, и уверяю тебя, у нашей хорошей девочки получится завести мужчину.

— Ну… — Эльза подбирала слова. — Как вы смотрите на тот факт, что у нее еще не было мужчин?

Мужчина ухмыльнулся.

— Девственница в твоем доме? Ты шутишь, Эльза!

— Клянусь вам, рыцарь фон Танн! Когда я в воскресенье ее осматривала, все так и было, а с тех пор я не спускаю с нее глаз.

— Значит, даже невидимый демон не приложил к ней руки! Но, мадам, разве не запрещено предлагать девственниц?

— Разве я вам ее предлагала? Не припоминаю такого. Это вы ее жаждете, но я не давала согласия, — уточнила хозяйка борделя.

Лицо мужчины расплылось в широкой ухмылке.

— Ах, Эльза, мы знаем, в чем твое слабое место, не так ли? — Он развязал кошель, и монеты зазвенели. — Сколько? Но учти, я делаю тебе одолжение. После этого у тебя в доме не будет девственницы и ты сможешь спокойно ожидать визит палача.

— Ах да, — ехидно улыбнулась мадам, — вы берете на себя неприятное бремя, чтобы сделать мне одолжение?

Фон Танн покачал головой.

— Нет, такого я не говорил. Я бы не решился так дерзко врать. Список прегрешений, в которых мне в воскресенье нужно исповедаться, уже достаточно длинный. Поэтому мне не нужно вешать на себя еще одну ложь. Хватит церемоний, называй цену!

— Три шиллинга, — выпалила Эльза.

— Ты жадная баба, — скривился дворянин. — Два шиллинга и два пфеннига, и не монетой больше!

— Если вы заплатите три, то сможете пойти в мой дом, — предложила Эльза. — Там вам никто не помешает, и я обещаю, что через полчаса я не буду торопить вас домой.

Мужчина достал из кошеля три шиллинга и положил их в руку мадам.

— И принеси мне кувшин вина.

Элизабет вжалась в стену, но ее это не спасло. Клиент схватил ее за руку.

— Ну, пойдем, не ломайся, — сказал он приветливо и потащил девушку в дом напротив.

Элизабет словно парализовало. Кровь стучала у нее в ушах, и только одна мысль билась в голове: «Это неправильно! Так нельзя!» Рыцарь фон Танн увлек ее по тропинке, словно тряпичную куклу, к дому Эльзы Эберлин. Оказавшись внутри, он отпустил ее руку, зажег масляную лампу и отнес девушку за перегородку, где стояла кровать. Повесив лампу на держатель, он упал на матрац.

— А мадам удобно спит, — протянул он, глядя на Элизабет, которая до этого момента даже не шевельнулась. — Иди сюда, не робей.

Широко открытые глаза девушки в свете пламени напоминали зеленые лесные озера. Вздохнув, фон Танн подошел к ней и положил руки на талию.

— Ну, иди сюда, ты могла бы быть и поласковее. Мне это стоит три шиллинга!

Он поцеловал ее в губы и попытался просунуть язык сквозь ее зубы. Элизабет укусила его. Завопив от боли, мужчина отскочил назад, а Элизабет закричала. Прижавшись к стене, она кричала так пронзительно, что звенело в ушах.

— Заткнись, идиотка, — приказал он, прижимая руку ко рту и чувствуя вкус крови.

Элизабет не умолкала.

— Да успокойся ты, наконец, — промычал он и залепил ей пощечину, но она все равно продолжала кричать.

В этот момент дверь распахнулась и вошла мадам с кувшином вина.

— Я хотела посмотреть, все ли здесь… — она окаменела. — Нет, здесь не все в порядке!

Рыцарь фон Танн упал на кровать, закрыв уши от крика.

Мадам осторожно поставила вино на стол и приблизилась к девушке.

— Немедленно прекрати орать, — прошипела она.

Элизабет прикрыла рот рукой и уставилась на хозяйку дома так, будто та появилась из кошмарного сна.

— Что это тебе вздумалось?! — завопила Эльза.

— Она прокусила мне язык! — пожаловался клиент. — Я бы предпочел отказаться от таких сюрпризов!

Эльза сняла со стены ремень.

— Рыцарь фон Танн, вы хотите ее наказать?

Тот покачал головой.

— Я предоставляю это тебе. Я пришел сюда, чтобы упасть в нежные женские объятия, а не избивать до крови. Пришли мне кого-нибудь, кто меня не укусит и не даст по яйцам.

Эльза поклонилась.

— Господин фон Танн, мне очень жаль, что мы доставили вам неприятности. Я все улажу и позабочусь о том, чтобы эта ночь вам приятно запомнилась.

— Надеюсь, все закончится хорошо и для меня, и для тебя! — ответил он, и Эльза была не так глупа, чтобы не услышать в его словах угрозу.

— Минуточку. Выпейте пока, это поможет вам забыть о боли. Я принесу еще вина из виноградников Вюрцбурга.

Она схватила Элизабет за запястья и с силой потащила за собой к двери.

— Стой здесь и жди меня. Мне нужно подумать, как выбить из тебя эту дурь.

Подобрав юбку, она побежала в бордель. Элизабет слышала, как она громко звала Грет и Марту:

— Смотрите, чтобы он был доволен и не захотел забрать свои монеты назад! Господин мог бы натравить на меня палача, если бы захотел! Марта, улыбнись! Когда ты улыбаешься, то становишься такой же красивой, как Лиза. Вероятно, ему больше нравятся блондинки. Грет, смотри, чтобы он побыстрее забыл этот случай. Я надеюсь на вас!

Эльза завела в дом двух шлюх и закрыла за ними дверь. Затем вернулась к Элизабет, в ее правой руке был ремень.

— А теперь ты, неблагодарная дрянь! Как ты додумалась обидеть и укусить такого благородного господина? Я подобрала тебя полумертвую, одела, дала тебе пищу и кров, а за это ты хочешь меня погубить? Пришло время понять, что у тебя лишь два пути: палач и башня или жизнь здесь, в моем доме, где ты прилично себя ведешь и следуешь моим указаниям. Ничего не бывает бесплатно, поэтому ты отработаешь мне долги.

— Он меня поцеловал, и это было так омерзительно! — прохныкала Элизабет.

— Не в твоем положении привередничать. От таких чувств, как отвращение и омерзение, тебе следует сразу отвыкнуть. Так будет легче. Клиент должен быть доволен и хотеть вернуться. Это твоя задача, которую ты должна выполнить как можно лучше. Ты поняла меня?

Элизабет молча кивнула.

— Мне придется вбить тебе этот урок, чтобы ты его не забыла.

Она дернула тесемки платья и стянула его вместе с рубашкой до пояса.

— Повернись!

Просвистев в воздухе, ремень полоснул по спине. Элизабет застонала и закусила губы до крови, слезы катились по ее щекам. Ей казалось, что прошла целая вечность, пока мадам не опустила ремень.

— Надеюсь, тебе запомнится это надолго. Некоторое время тебе будет больно, но шрамов не останется. Кожа треснула только в нескольких местах. Жанель нанесет на ссадины мазь. Я всегда слежу за тем, чтобы не изувечить своих девочек при наказании. Ни бюргеры, ни дворяне не хотят видеть в своей постели тело со шрамами. Тем, кого это возбуждает, здесь не место. Такие мужчины, как пороховая бочка, к которой поднесли факел. Если недосмотреть, они принесут много неприятностей.

Эльза указала рукой в сторону борделя.

— А теперь ложись в постель и до утра не двигайся с места. Завтра вечером я хотела бы видеть тебя более услужливой.

Элизабет надела рубашку и платье и, пошатываясь, пошла к борделю. Эльза еще раз заглянула в свой домишко и довольная последовала за ней. Очевидно, в ее постели все было в наилучшем виде, Марта и Грет выполняли свою работу как следует.

Элизабет проскользнула в свою постель, скрытую от взглядов посторонних ширмой. Прямо в одежде она легла на живот и укрылась одеялом с головой, чтобы никто не видел, как она плачет от боли и стыда, от смущения и одиночества.

Весь следующий вечер и всю ночь, пока последние клиенты не попрощались, Элизабет ждала и боялась, что мадам подойдет к ней и поведет к одному из мужчин, но этого не произошло. Ее спина все еще болела от ударов, плечи были напряжены, голова раскалывалась. За столом она сидела бледная с темными кругами под глазами.

— Ты ужасно выглядишь, — сказала Марта и вызывающе отбросила свои длинные светлые волосы на спину. — Еще пара дней, и тебя даже слепец не захочет.

— Ах, неужели я слышу в твоем голосе облегчение? Кто-то боится потерять звание самой красивой в нашем борделе? — съязвила Грет.

— Что за бред, — фыркнула Марта. — Она мне точно не конкурент!

— Я считаю, что она красивая, — защитила свою соседку по столу Жанель и погладила ее по слипшимся локонам. — Она еще освоится. Правда, Лиза? Чуть позже я помою тебе волосы, и когда мы сегодня вечером нанесем под твои глаза немного пудры, никто даже не посмотрит на эту злюку!

Она показала Марте язык. Та в ярости попыталась ударить Жанель под столом по ноге. Однако француженка знала свою противницу и давно держала ноги на безопасном расстоянии. Элизабет слегка улыбнулась. Ей вовсе не хотелось быть красивой, и она бы все отдала, чтобы мужчины не уделяли ей внимание, но так как она не хотела обижать милую Жанель, то позволила ей вымыть ее волосы и расчесать их, пока они не начали блестеть.

Была практически полночь, когда рыцарь фон Танн снова пришел в бордель.

— Ну что, уважаемый рыцарь, — приветствовала его сияющей улыбкой Эльза. — Хотите еще раз попробовать? Я приберегла ее для вас.

Клиент с сомнением посмотрел на Элизабет, которой хотелось провалиться на месте или стать невидимой. В свете пламени цвет ее лица выглядел лучше, а волосы отливали золотом. Она казалась очень хрупкой, ее зеленые глаза были широко открыты.

Фон Танн не мог решиться.

— После этого я лишусь уха или произойдет что-нибудь похуже?

— Ну что вы, сегодня она доставит вам истинное наслаждение. — Хозяйка взглянула на Элизабет, чтобы убедиться, что та все слышала.

— Хорошо, мадам, но в этот раз я заплачу потом. И повторяю, если мне не понравится, то это отразится на заведении!

Хозяйке не удалось скрыть недовольство на лице. И насколько Элизабет успела узнать мадам, такие слова Эльзе Эберлин хотелось слышать меньше всего. Если клиент на нее пожалуется и уйдет, не заплатив, расплачиваться за это будет Элизабет, а не этот знатный дворянин. В таком случае ярость Эльзы будет настолько большой, что она уже не будет думать о том, чтобы оставить ее кожу невредимой. У Элизабет пересохло в горле, она сделала реверанс и протянула мужчине руку.

— Ты опять будешь кусаться, если я тебя поцелую? — спросил он, стоя с ней перед кроватью Эльзы. Элизабет покачала головой. Она чуть было не задохнулась, но все же постаралась держать рот открытым, пока фон Танн своими губами прижимался к ее губам и своим языком касался ее языка. Его руки, скользнув по ее спине, опустились ниже.

— Ты такая сладкая, — простонал он. — Грех не задрать тебе платье и не удовлетворить потребность. Я не знаю, смогу ли я сегодня уступить мадам ее постель.

Он рассмеялся. У Элизабет на глазах выступили слезы. Чтобы отвлечься, она начала рассматривать мужчину, который как раз занимался тесемками, раздевая ее.

Дворянин не выглядел отталкивающе. Ему было лет тридцать, и дома, в замке, или где он жил, его, конечно же, ждали жена и дети. У него были серые глаза, кривой нос и тонкие потрескавшиеся губы. Подбородок и щеки были тщательно выбриты, каштановые волосы ровными прядями упали на плечи, после того как он развязал ленту.

И вот обнаженная она стояла перед ним. В его глазах сверкало нарастающее желание, вытерпеть которое и не отшатнуться Элизабет могла, только собрав все свои силы. Филипп быстро сорвал с себя одежду. Разумеется, он регулярно тренировался в ходе сражений на мечах, что уже не одно столетие являлось обычным делом для рыцарей, поэтому на его руках и ногах отчетливо проступали мускулы, а живот не заплыл жиром. Его грудь была слегка покрыта волосами, а выпрямившийся член выступал из куста коричневых кудрявых волос. Фон Танн прижался к ней своим горячим от страсти телом, целуя уши и шею, затем наклонился и сжал зубами сосок. У Элизабет все онемело от страха. Она боялась, что он хочет укусить ее, отомстив за причиненную травму. Но он только поиграл языком и зубами, его дыхание участилось.

— Я больше не выдержу, — прошептал он, — ты роскошная девушка. Я хочу тебя!

Филипп ухватил ее за бедра и, подтолкнув, упал рядом.

— Покажи мне свой девственный грот, прежде чем я им овладею, — тяжело дыша, попросил он.

Даже если бы она попыталась сжать бедра, против таких сильных мужских рук у нее не было никаких шансов. Он с легкостью раздвинул бедра Элизабет, вцепившейся руками в одеяло. От страха она зажмурилась и задержала дыхание. Его рука скользила по внутренней стороне ее бедра, приближаясь к промежности.

— Какие нежные белокурые волосы! — вздохнул он, взъерошив их. Большим и указательным пальцами он раздвинул ее половые губы.

— Вот оно, старательно оберегаемое сокровище девственниц.

Что-то шероховатое, влажное и горячее проскользнуло между ее половыми губами. Это был его язык? Элизабет не могла решиться открыть глаза. Она старалась дышать равномерно. В желудке у нее урчало и все переворачивалось. О Господи, ее не может сейчас стошнить. Он ей этого не простит, следовательно, не заплатит и пожалуется мадам. А та в свою очередь будет свирепствовать и накажет ее.

Элизабет не заметила, что он снова поднялся, пока его дыхание не опалило ей ухо. Губы Филиппа снова прижались к ее губам, затем он начал раскачиваться на ней, прогибая матрац. Коленями он раздвинул ее ноги немного шире и одним толчком вошел в нее. Мужчина застонал, а Элизабет вскрикнула и широко открыла глаза. Его лицо было плотно прижато к ее лицу, он покрывал его поцелуями, быстрыми движениями проникая в нее. У нее внутри все горело, словно раскаленные угли, казалось, что он в любую минуту может раздавить ее своим весом.

— Ах, я не могу больше, — простонал Филипп и приподнялся.

Она почувствовала, как его член судорожно вздрогнул в ней и все его тело обмякло. Мужчина упал на нее и удовлетворенно вздохнул.

Он лежал так некоторое время. Элизабет боялась задохнуться, так крепко он прижал ее своим телом к матрацу. Он спал? Это было нормально? Ей было больно дышать, но она не решалась его отодвинуть — даже если бы ей это удалось.

Внезапно в него снова вернулась жизнь и он скатился с нее. Расслабленно положив голову на руки, он посмотрел на Элизабет.

— Боюсь, я должен буду расстаться со своими монетами, — сказал он и ухмыльнулся.

Элизабет откашлялась.

— Значит… значит, вы остались мной довольны? — ее голос звучал слабее и выше, чем обычно.

— Ну да, для начала…

Элизабет потянулась за своей рубашкой, но он крепко взял ее за запястье.

— Нет, останься так. Ты прекрасно выглядишь.

Он встал, его хозяйство теперь было маленьким и висело сморщившись.

— Хочешь вина?

Филипп налил полный кубок и, сделав глоток, протянул его Элизабет. Ей было тяжело глотать. Ее влагалище все еще горело. Она осмотрелась. На матраце появилось два пятна: крови и какой-то вязкой белесой субстанции. У нее между ног струился красноватый ручеек.

Элизабет побледнела.

— О нет, она рассердится. Что же мне теперь делать?

— Не переживай, — махнул он рукой. — Мадам это не огорчит. Она бы забеспокоилась, если бы крови не было.

— Я могу теперь идти? — решилась спросить Элизабет.

— Идти? Ну уж нет. Давай выпьем немного вина. Я чувствую новую волну возбуждения. Я снова тебя хочу. В этот раз я возьму тебя сзади! Да, стол отлично для этого подойдет.

Она беззвучно открыла рот и снова его закрыла. Не сопротивляясь, Элизабет последовала за ним на кухню. Его рука прижала ее грудью к столешнице. Затем она почувствовала боль, и у нее появилось ощущение, что он порвет ее на кусочки. Элизабет не могла сдержать струящихся по щекам слез. В этот раз он начал с вращательных движений, его дыхание учащалось, проникновения становились все глубже. Его руки обхватили ее обнаженные ягодицы. При каждом толчке ее живот скользил по шероховатой поверхности стола и наверняка был в занозах.

Как долго это может продолжаться? В этот раз ему понадобилось намного больше времени, прежде чем он вздрогнул и ослабел. Филипп отступился, наклонился вперед и поцеловал ее ягодицы.

— Роскошная женщина! Клянусь, мы с тобой забавляемся не в последний раз.

Это было уже слишком! Ее тело содрогнулось от приглушенного плача. К счастью, в этот момент вошла мадам и подала рыцарю вина.

— Ну? — спросила она, сияя.

Без капли стеснения дворянин стоял перед ней голый и пил вино.

— Даже если бы мне было жаль моих монет, — сказал он, — я все равно бы тебе их заплатил.

Эльза ухмыльнулась и кивнула Элизабет, украдкой вытиравшей слезы.

— Иди возьми свою одежду и быстро спать. — Повернувшись к рыцарю, она жестом извинилась. — Палач уже приходил предупредить меня, что в это время никому нельзя находиться за пределами своего дома. Вы последний клиент, и я должна попросить вас уйти.

Филипп фон Танн знал, что совет установил строгие правила для борделя и палач следит за тем, чтобы они соблюдались. Сварливую мадам он не боялся, но с палачом ему связываться не хотелось. Прежде всего, потому что всегда считалось благоразумным держаться подальше от человека, которого окружает бесчестность. Само прикосновение палача к дворянину могло обесчестить последнего. Люди были не так глупы, чтобы опрометчиво затевать с ним спор. Филипп невольно чувствовал уважение к этому исполнительному слуге кровавого суда. Если бы он не родился в семье палачей, кто знает, вероятно, он мог бы стать влиятельным советником при епископе.

Рыцарь неторопливо оделся, положил в протянутую руку мадам три шиллинга и, кивнув ей, растворился в ночи.

Эльза вернулась в бордель, чтобы еще раз посмотреть, все ли там в порядке, загасить лампу и закрыть дверь. Большинство девушек спали. Как обычно, на полу царил ужасный беспорядок из небрежно брошенных вещей, подушек и пустых винных кубков. Мадам была выше этого, ее это не беспокоило. Девушки все уберут утром.

Эльза подошла к кровати у стены. Элизабет выпрямившись сидела на одеяле, уставившись прямо перед собой. Казалось, что она ничего не видит. Ее взгляд растворился в пустоте комнаты. Вздохнув, мадам села возле нее.

— Всегда можно посмотреть на ситуацию с разных сторон, — сказала она. Элизабет не отреагировала, но Эльза была уверена, что та ее слышит. — Теперь ты можешь роптать на судьбу и обваляться в своем несчастье, как свиньи пекаря в грязи. Плачь! Скоро твоя красота увянет и разум помутится. И вот тогда ты поймешь: только ты одна выбрала для себя такую медленную смерть. Ты сломала свою жизнь и умерла еще до того, как умерло твое тело. Но ты можешь занять место, на которое тебя привел Господь. Ничего не происходит без его воли! Ты будешь делать неприятные тебе вещи без воплей и стонов, выполняя свою работу, как обычный ремесленник или служанка. Посмотри на других девочек. Они смеются, бранятся, но не спорят с Богом и не жалуются на судьбу. У тебя есть выбор! Послушай старую женщину, проведшую здесь больше лет, чем ты живешь на этом свете. Боль пройдет, и ты к этому привыкнешь, если примешь это.

Она ласково похлопала Элизабет по руке, тяжело встала и пошла к двери. Последняя лампа погасла. Ключ проскрипел в замке, дом терпимости погрузился в темноту. Вопреки воле Элизабет в ее голове звучали слова мадам: «Умри или живи! Сломайся или привыкни — у тебя есть выбор!»

Глава 5

Мадам оказалась права. Когда весна близилась к концу, Элизабет уже привыкла к жизни в борделе. И хотя она обслуживала клиентов равнодушнее, чем другие девушки, которые иногда даже получали удовольствие от общения с мужчинами, теперь она не испытывала былого отвращения от прикосновения к ним и запах их липких выделений больше не провоцировал у нее рвотные позывы. Она позволяла себя целовать и гладить свою грудь, сохраняя при этом приветливое выражение лица. Элизабет даже научилась улыбаться, хотя и неискренней улыбкой, не согревающей сердце и душу. Она делала то, что приказывала мадам, и лишь иногда чувствовала боль, когда мужчины проникали в нее. К счастью, Элизабет в основном обслуживала только одного клиента за ночь, хотя другим девушкам приходилось три или даже четыре раза подчиняться похоти мужчин. Утром за завтраком они выглядели больными и жаловались. Эльза давала им мазь и, недолго выслушав жалобы, призывала к порядку своих протеже.

— Это ваше место, и вы должны выполнять свои обязанности. Неужели вы думаете, что ремесленники или виноградари на работе мед пьют? Или прачки и служанки? Что им не бывает больно? Многие света белого не видят, им даже есть нечего! А у вас достаточно еды, есть крыша над головой, вы не мерзнете. Так что прекращайте причитать!

На следующий день мадам позвала к себе Элизабет и дала ей маленькую губку и закупоренную глиняную бутылочку. Вынув пробку, Элизабет почувствовала знакомый резкий запах уксуса и трав.

— Что это?

— Надеюсь, это поможет тебе избежать беременности.

— Что?

Только сейчас Элизабет вспомнила об этой опасности. Пастор предупреждал, что последствием греха могут быть дети. Почему у людей все не так, как у животных? Только потому, что они вершина божьего творения?

— Каждый вечер ты будешь смачивать губку жидкостью из бутылочки и вставлять ее во влагалище так глубоко, как получится.

На глаза Элизабет навернулись слезы.

— В этом нет ничего страшного! Моли Бога, чтобы ты еще не была беременна, иначе все будет намного сложнее и опаснее для твоей жизни. Я несу ответственность за тебя и за других девочек, и я должна следить за тем, чтобы с вами ничего не случилось. Разве ты хочешь забеременеть от одного из этих мужчин?

Элизабет провела ладонью по лицу и тяжело вздохнула.

— Нет, — сказала она.

— Ну, тогда следуй моим указаниям и не забывай об этом. Прежде чем лечь спать, ты можешь достать губку и помыть ее. Поняла?

Элизабет кивнула, хотя при одной только мысли об этом ей стало плохо. Наконец она вспомнила запах. Он ударил ей в нос, когда она впервые проснулась в борделе, потому что старые простыни пропитались им. Грязные простыни источали этот запах, перемешанный с другими, принадлежащими посторонним мужчинам.

Она быстро закрыла бутылочку. С отвращением повертела губку в руках, убрала ее в маленькую коробочку, выданную для ее вещей.

Эльза ласково похлопала ее по щеке.

— Выше нос, моя девочка. Все не так мрачно, как тебе кажется. А теперь улыбнись, и пусть Жанель немного накрасит тебе щеки. Ты не должна выглядеть как смерть, когда придут наши гости. Я подыщу тебе такого, который не будет слишком много от тебя требовать. Ты справишься!

Мадам была так изворотлива, что ей удавалось не сломить Элизабет. Она держала ее в поле зрения и не поручала клиентов с необычными предпочтениями. Она понимала, что если на Элизабет слишком давить, то душа ее закроется и останется только красивая женственная оболочка, готовая выполнять приказы, но не способная по-настоящему жить. Это было не то, что здесь искали мужчины. Безучастные в постели бабы, с мрачным видом пялящиеся в потолок, у них есть и в собственных спальнях. И когда они после напряженного рабочего дня приходят в бордель, то хотят выпить и поиграть, посмеяться и пошутить, немного пошалить, как дети, и — проявив во всей полноте свое желание — убедиться в том, что они также доставили девушкам наслаждение и заплаченные за это восемь пфеннигов стоили того.

Вскоре Элизабет стала относиться к мадам с уважением и без неприязни. Она изучила ее сильные и слабые стороны и научилась вести себя так, чтобы не вызывать гнев хозяйки, с легкостью дающей волю своим рукам — в ярости ей ничего не стоило схватить ремень или кнут. Другие виды наказаний заключались в том, что девушки лишались еды или должны были ночью спать на полу без одеяла. Однако Эльза была настолько практична, что не налагала такое наказание в морозные зимние ночи. Какая ей польза от простуженной шлюхи?

Рыцарь Филипп фон Танн, лишивший Элизабет невинности, снова и снова приходил к ней, когда бывал в городе. Иной раз, насытившись ею, он еще долго сидел с ней, попивая вино, и рассказывал о своих трудностях с многочисленными кредиторами, о ссорах в семье и о замке, в котором вырос.

— Только не думай, что я, как наивная девчонка, тоскую по старым стенам замка Майнунген, — сказал он однажды вечером.

Элизабет надела рубашку и села возле него с вином.

— Почему вы покинули замок? Разве вы не сможете туда вернуться, когда почувствуете, куда зовет вас сердце? — Девушка тяжело вздохнула: если бы она только знала, о чем тоскует ее сердце! Она бы ни секунды не сомневалась.

Филипп засмеялся и, обняв ее, поцеловал в шею. Элизабет не отпрянула.

— Ты такой невинный ягненок. Я не могу вернуться назад, потому что у нас предательски отняли замок и город.

Элизабет удивленно посмотрела на него.

— Что? И вы знаете, кто это сделал? В нашем государстве бесчестные рыцари объединяются с разбойниками с большой дороги, чтобы нападать на торговцев и дворян. Разве вы не можете попросить о помощи епископа?

Молодой человек икнул и поцеловал ее еще раз.

— Как в это заведение попала такая наивная душа? — воскликнул он. — Самый главный разбойник это наш епископ, а его подельники с большой дороги — рыцари фон Тюнген и фон Кастель, а также графья фон Генеберг и фон Вертгейм.

— Епископ выгнал вас из вашего замка?

— Да, но не из нашего родового поместья, — добавил дворянин. — Три замка над Даном все еще принадлежат семье. У нас также есть все права на замок Майнунген. Если бы епископ придерживался хотя бы одного из своих соглашений, жители Майнунгена не приняли бы решение прекратить ему подчиняться! Епископ фон Брунн обвинил нас в том, что мы незаконно отняли у него город. Мы, господа фон Танн, дворяне старейшего франконского рода! Мой предок еще при Фридрихе Барбароссе служил гофмейстером, и вот приходит епископ, родом из убогой эльзасской семьи, и заявляет, что мы отняли у него замок и город! При этом он заложил основную часть епископства и разбазарил деньги на охоту и банкеты. Он даже не выплатил проценты. И как он впредь может требовать повиновения?

С каждым предложением его голос становился все громче. От волнения краска ударила ему в лицо. Элизабет не знала, что сказать. Как она могла решить, кто прав? Может, причиной того, что Филипп так резко осуждал правителя Иоганна фон Брунна, была озлобленность? Девушка еще налила ему хорошего вина и села рядом.

— Как епископу это удалось, я имею в виду, как он отнял у вас замок?

— Ну как? — фыркнул Филипп, выпив. — Собрав войско, он отправил его к замку Майнунген в мое отсутствие, велев ночью взобраться по крепостной стене и открыть ворота. Воины епископа взяли под стражу моего кузена Буркхарда, его супругу и детей, а также мою сестру, как раз находившуюся в замке со своим супругом. Затем они продвинулись дальше по городу, вынудив совет открыть им ворота и выдать ключи.

Взяв его за руку, Элизабет обеспокоенно спросила:

— Ваши родственники на свободе?

Филипп кивнул.

— Да, с тех пор прошло несколько лет. Женщин он вскоре отпустил, а за мужчин вымогал приличную сумму. Замок Майнунген с городом до сих пор находится во владении епископа.

Он выпил кубок до дна и поднялся. Двумя руками он обнял Элизабет и прижал ее к себе.

— Мы долго не увидимся. Рано утром я отправляюсь в Гейсберг, — он недовольно скривился. — Старшие братья вызывают на семейный совет. Думаю, они опять подыскали мне невесту с богатым приданым, семья которой не имеет ничего против младшего сына.

Он нежно поцеловал Элизабет в губы, и она почувствовала нечто вроде сожаления.

— Сохрани эту невинность в своих глазах до нашей следующей встречи, — сказал ей Филипп на прощание.

Ночью Элизабет снова снился каменный коридор с погашенными факелами на стенах и полоска света под дверью. Она решила идти очень медленно, чтобы не издать ни малейшего звука, но и в этот раз ей не удалось продвинуться вперед. Это было сумасшествие! Чем больше она старалась, тем тяжелее ей было. В этот момент девушке хотелось все бросить. Она устала и совершенно выбилась из сил. Ей бы очутиться в теплой постели и уснуть.

Но нет, ей нужно к этой двери! Шаг за шагом она шла к цели. Сначала она слышала только свое дыхание, но затем ее ухо уловило приглушенные, шепчущие голоса. Элизабет, протянув руки, коснулась деревянной двери: старой и шероховатой. Пальцы скользнули по железному кольцу. Голоса манили ее. Невозможно было разобрать слова. Только шелест и монотонная напевная речь, будто щебетанье птички вдали. У девушки на лбу от страха выступил пот, но она прижалась ухом к двери. Однако двери больше не было. Что с ней произошло? Все растворилось в тумане. Она упала. Сон ускользнул от нее и рассеялся.

— Пойдешь со мной на Домштрассе? — как всегда, нараспев спросила Жанель на следующее утро.

— С удовольствием, если мадам не будет против.

Элизабет подняла глаза и вопросительно посмотрела на Эльзу, которая сидела на улице со своими подопечными и штопала рубашки, потому что всегда было что починить. А если не было, то можно было обшивать платья каймой.

— Я пойду с тобой! — вскрикнула Марта. Она быстро отбросила рубашку, которую как раз обшивала, на стол. — Это решено!

— Возможно, Жанель хочет пойти с нежной Лизой, а не с такой язвой, — заметила Грет. Анна украдкой засмеялась. Марта потянула Анну за каштановую косичку и пнула Грет, успевшую уклониться от удара, не поднимая глаз от шитья.

— Если ты и дальше будешь так себя вести, то вообще сегодня никуда не пойдешь! — прикрикнула мадам на Марту. — Тебе многое сходит с рук, потому что ты лучшая кобыла в моем хлеву, но и тебе я не позволю сесть мне на шею! Ты поняла меня?

Марта, бросив на нее ревнивый взгляд, опустила глаза и произнесла дрожащим голосом:

— Да, мамочка.

— Ей надо научиться держать язык за зубами, — прошептала Анна на ухо Эстер, так что Элизабет и Марта наверняка это услышали. — Она уже здесь не самая красивая. Лиза ее превзошла! Только присмотрись, как мужчины каждый вечер на нее пялятся!

Это была правда. И хотя Элизабет, конечно же, не хотела быть такой уродливой, как Эстер, ей этот комплимент был неприятен. Она не стремилась ни к тому, чтобы слишком нравиться мужчинам, ни к тому, чтобы вызывать нарастающую с каждым днем ревность Марты. Марта не упускала возможности повраждовать, от нее не ускользало даже самое мелкое прегрешение Элизабет, о которое можно было поточить свой злой язык. И, конечно же, она никогда не забывала, как бы невзначай, докладывать мадам о любом нарушении правил. Нет, от привилегии быть самой красивой шлюхой в борделе Элизабет с удовольствием отказалась бы!

— Вы можете пойти втроем, — прервала ее мысли мадам.

На лице Жанель появилось разочарование.

— Не задерживайтесь и смотрите ничего не забудьте! — как всегда, напутствовала хозяйка, прежде чем отпустить своих протеже. Девушки послушно кивнули, подхватили плетеные корзины и, подобрав юбки, торопливо пошли в город.

Как же хорошо было хоть на какое-то время улизнуть из-под зоркого ока мадам! Был прекрасный летний день, ласковое солнце сияло на небе. Жанель и Элизабет не снимали чепчиков, а Марта распустила свои красивые волосы, и они тяжелыми волнами упали ей на плечи. Девушки не стали надевать на рынок свою яркую вызывающую одежду, привлекавшую по вечерам клиентов. Их платья и чепчики были скромными, потому что совет запретил им всяческие украшения в общественных местах.

Это относится ко всем открыто предающимся разврату женщинам. Они должны отличаться от порядочных женщин, поэтому им запрещено носить роскошные платья, вуали, кораллы и шитье золотом, а также серебряные украшения.

Шлейфы и длинные плащи также были под запретом. Чтобы не возникало никаких сомнений, шлюхи пришивали к платью желтую ленточку. Таким образом, каждому порядочному бюргеру сразу было понятно, с какой женщиной он имеет дело. Поэтому неудивительно, что большинство встречных бюргеров пристально смотрели на них. И если женщины отступали и перешептывались друг с другом, то мужчины бросали на них похотливые взгляды и выкрикивали вслед сальные шутки. Даже стражники у Плайхахских ворот подмигнули им. Одного из них Элизабет пару раз видела в борделе. Это был неотесанный мужик с красным носом, определенно сломанным прежде. Преградив Марте дорогу, он положил ей руку на талию.

— Поцелуй меня, красавица, иначе я не смогу тебя пропустить.

— Отстань от меня, иначе будешь должен мне два пфеннига, — ответила Марта, однако улыбнулась ему, и ее голос звучал лукаво. Лицо ее сияло, но, когда она отвернулась от него, снова стало угрюмым, как обычно. Превращение было потрясающим.

— Будто солнце внезапно спряталось за темной тучей и его лучи и тепло вдруг исчезли, — тихо сказала Элизабет своей подруге Жанель.

Француженка кивнула.

— Да, для нас у нее в запасе только ругань. Но если речь идет о деле, то в мгновение ока она превращается в благосклонную королеву. Она в любой момент могла бы примкнуть к бродячим артистам и выступать с ними!

Марта нахмурилась, и ее лицо стало еще более мрачным.

— О чем вы там шепчетесь? Снова обо мне сплетничаете?

Жанель покачала головой.

— Нет, мы не сплетничаем, нам бы совесть не позволила. Мы говорим чистую правду! — Она ухмыльнулась так, что можно было увидеть щель между ее зубами.

Марта угрожающе подняла руку, но Жанель спряталась за Элизабет.

— Спасибо, мои щеки достаточно красные!

Марта отвернулась и быстро зашагала вперед, обогнав девушек.

— Мне кажется, что она с каждым днем брюзжит все больше, — сказала Жанель, вздохнув. — И чаще дает волю рукам.

Элизабет посмотрела на узкую спину Марты.

— Я знаю ее не так хорошо, как вы, но когда я ее вижу и слышу ругань, мне становится ее жаль.

— Что? — недоверчиво воскликнула Жанель. — Тебе ее жаль? Думаю, она тебе еще недостаточно пощечин надавала или мало прошлась своими когтями по волосам.

— Да нет же, мне кажется, что должна быть причина такого поведения.

— Может быть, все дело в том, что она неблагодарная сварливая шалава? — предположила Жанель.

Элизабет улыбнулась, хотя ей было грустно.

— Нет, что-то мучает ее, и она вымещает на нас свои страхи и боль. За минувшие дни она мало спала.

Жанель не стала спрашивать, откуда это Элизабет известно.

— Как и ты, — тихо добавила француженка. — Ты так и не прижилась у нас.

Элизабет вздохнула.

— Возможно, мне этого не хочется.

Тем временем Марта поравнялась с еврейским кладбищем и остановилась. Подбоченившись, она угрюмо взглянула на своих попутчиц.

— Вы сегодня дойдете? Мамочка сказала, чтобы мы не мешкали.

— Да, только нет причин торопиться, чтобы прийти раньше времени, — возразила Жанель.

— Такой чудесный летний день, — добавила Элизабет.

Однако ее слова тоже не вызвали улыбку на лице Марты. Это удавалось только готовым раскошелиться мужчинам.

Жанель демонстративно отвернулась от Марты, рассматривая строящуюся часовню Святой Марии слева от нее. Здесь планировался большой храм. Тем не менее церковь для жителей Вюрцбурга строилась пятьдесят лет, она должна была вывести тот греховный след, который здесь оставила синагога, — во всяком случае так однажды выразился совет. Сегодня здесь велись лишь незначительные работы, и окруженные строительными лесами стены и арки не привлекали внимания. Да, с тех пор как большие ворота были завершены и зодчие покинули Вюрцбург, строительство продвигалось очень медленно.

Жанель повернулась к наполовину разрушенным домам, расположенным по другую сторону. Порыв ветра принес зловоние от соединяющейся с рекой Кюрнах канавы, в которую выбрасывались отходы.

— Советник, которого я вчера обслуживала, сказал, что все старые еврейские дома должны быть снесены, так чтобы вокруг часовни Святой Марии образовалось свободное место. Многие евреи больше не живут в городе. Кроме того, епископ продал еврейское кладбище мяснику Венцелю и его супруге Агнес.

Элизабет посмотрела на нее.

— Что? Он просто взял и продал еврейское кладбище? Но зачем? Как он посмел!

Жанель пожала плечами.

— Говорят, епископ задолжал Венцелю девятьсот гульденов и таким образом расплатился. Он закладывает всевозможные деревни, мельницы, таможни, одним словом, все. Почему бы ему не отдать ненужное еврейское кладбище?

— Это неправильно, — не отступалась Элизабет.

— С ними всегда несправедливо поступали, — кивнула Жанель. — Всегда так было. Сначала правители обещали их защитить, а затем использовали по своему усмотрению.

Что-то зашевелилось в сознании Элизабет, в ней проснулась ярость. Она увидела себя, меряющей большими шагами залу. Ее руки энергично жестикулируют, растрепавшиеся волосы падают на лицо. И вдруг она видит его. Его силуэт выходит из тумана. На нем узкие шоссы[1] из шелка и широкая накидка, которая собрана по придворной моде в многочисленные складки на талии ремнем, украшенным золотом. Он поднимает руки и прижимает к ее разгоряченным щекам. Они прохладные, но вспомнить его лицо не удается. Зато она отчетливо слышит его голос.

— Моя маленькая вспыльчивая девочка. Ты ангел мести бедных, угнетенных и бесправных. В один прекрасный день тебя провозгласят святой и ты будешь сидеть на небе рядом с Богородицей.

— Не издевайся, — рассердилась Элизабет. — Это несправедливо!

— Возможно, — сказал молодой человек. — Но ты должна понять, что на земле не может быть подходящего для всех рая. Деньги были нужны для похода в Богемию. Император потребовал оружие, лошадей и повозки. Было бы справедливо снова повысить налог для бюргеров Вюрцбурга? Пошлину на вино? Обложить налогом рынки? Или каждый дом? Заложить еще больше деревень и замков и таким образом еще больше повысить для монастыря бремя расходов на выплату процентов? Что справедливо? Я не говорю, что он прозорливый и хороший правитель, но он избранный капитулом епископ и все должны подчиняться его решениям.

Элизабет посмотрела на своих подруг.

— Да, наш епископ Иоганн фон Брунн тоже не сдержал слово. Он предоставил всем евреям в епископстве свободу действий, но ничего не сделал, когда всего год спустя император Сигизмунд потребовал с каждого еврея по гульдену. А вернувшись из похода против гуситов, велел взять вюрцбургских евреев под стражу, чтобы выжать из них шестьдесят тысяч гульденов! — почти выкрикнула она, опустив руки в изнеможении.

Образ молодого дворянина все еще четко стоял перед глазами. Кто это? Где она его встречала? Как он связан с все чаще повторяющимся кошмаром о каменном коридоре? Имел ли он какое-то отношение к голосам за дверью, которые она не могла узнать, как бы ни старалась?

— Откуда ты это знаешь? — озадаченно спросила Жанель.

Марта уставилась на нее, и на лице у нее появился интерес и некоторое недоверие.

— А я думала, что ты потеряла память и даже не помнишь, кто ты.

Элизабет опустила голову и кивнула.

— Да, это так. Сама не знаю, откуда я это взяла, но уверена, что так и было.

С сияющими глазами Жанель взяла ее под руку.

— Это правда! Так и было. Это действительно хороший знак, что ты начала вспоминать. Скоро ты все вспомнишь!

— Да, возможно, — подавленно ответила Элизабет.

Она вовсе не хотела все вспоминать. Как будто там, за дверью, ее поджидал ужас, и голос шептал ей: «Однажды ты еще захочешь вернуться в неведение!»

Внутри города давно ничего не выпекалось, по причине огнеопасности пекарни были перенесены в предместья Хаугер и Занд. Только у пекарни капитула было разрешение в порядке исключения. Девушки купили здесь калач за три пфеннига и две булки.

Как им и было поручено, также они приобрели капусту и лук на овощном рынке, забрали сапоги Эльзы у башмачника, а на Гефнергассе захватили два глиняных кувшина и несколько простых кубков вместо разбитых этой ночью. Жанель не могла удержаться, чтобы не потратить одну из ее немногочисленных монет на булочку с корицей. Она отломила кусок и протянула подруге.

— Спасибо, ты очень добра, но ты не должна тратить на меня достающиеся тебе с таким трудом деньги, — отказалась Элизабет.

Жанель закачала головой так, что ее чепчик сполз.

— Нет, я не должна. Но разве можно их потратить приятнее, чем на сладости, которыми можно поделиться с подругой?

Элизабет на глаза навернулись слезы, когда она взяла выпечку. Жанель откусила кусочек, закрыла глаза и с удовольствием прожевала. Прежде чем откусить второй раз, она бросила взгляд на Марту, которая со скрещенными руками и отрешенным лицом остановилась немного в стороне. Жанель вздохнула, отломила еще кусочек от своей булки и протянула его Марте, но та даже не пошевелилась.

— Оставь себе, — прошипела она. — Мне не нужны твои подачки. Если мне захочется сладкого, у меня самой есть монеты!

Она развернулась и пошла к мясным рядам. Там она купила кости и сало, когда обе девушки ее догнали. Жанель, облизывая липкие пальцы, заметила:

— Наверное, у Бога действительно был не самый удачный день, когда он тебя создал!

Элизабет подумала, что Марта опять начнет ругаться и даст Жанель пощечину, но та на мгновение замерла, ее глаза заблестели.

— Вероятно, так и было, — пробормотала Марта. — Он даже не смотрел, что делает.

Элизабет и Жанель переглянулись. Но прежде чем Элизабет подошла к Марте, та отвернулась и, как обычно, резко бросила:

— Пойдемте уже, наконец, копуши! Мамочка выругает нас всех, и вы в этом будете виноваты!

Она была не так уж неправа. Едва они миновали последние дома, расположенные возле церкви Святой Гертруды, как увидели перед дверью мадам со скрещенными на груди руками.

— В городе невероятно много народу! — крикнула Жанель, еще не поравнявшись с этими крепкими руками.

— Да, невероятно! — повторила мадам и нахмурилась. — Давайте заходите, вы трое. Вы все купили, что я вам поручала?

Девушки, покачав головой, показали мадам свои корзинки.

— Сколько потратили?

Какую бы сумму они ни назвали, результат был один. Так повторялось каждый раз. Эльза драматично вздохнула, попричитала из-за высоких цен и до последнего пфеннига пересчитала протянутую Мартой сдачу. Девушки уже хотели ускользнуть от нее, как вдруг она недовольно произнесла:

— Не хватает одного пфеннига. Где он?

Хозяйка посмотрела на отдавшую ей деньги Марту. Элизабет и Жанель переглянулись. Когда речь шла о деньгах, Эльза не шутила. Даже из-за одного пфеннига она могла очень разозлиться.

Марта закрыла глаза.

— Откуда мне знать? Что ты на меня смотришь? Я его не брала! Спрашивай остальных.

— Ты неблагодарная наглая стерва! — рассердилась Эльза. — Я тебя кормлю, одеваю, забочусь о том, чтобы у тебя была работа, а ты вот так меня благодаришь!

— Оно и видно. Ты обращаешься с нами как с рабами, продаешь нас и набиваешь свой кошель, и если мы сдохнем, тебе будет все равно.

Мадам жадно хватала ртом воздух, Элизабет и Жанель вжали головы в плечи. Что случилось с Мартой?

— Как ты со мной разговариваешь? — закричала мадам и ударила ее по лицу.

Марта порылась в поясной сумочке и, достав один пфенниг, бросила его к ногам мадам. Забежав в дом, она упала на кровать и с головой укрылась одеялом.

Мадам смотрела ей вслед разинув рот, вид у нее был скорее удивленный, чем рассерженный.

— У нее скоро критические дни. Вот увидите!

На том и порешили. Перед уходом домой Эльза велела Жанель и Элизабет подготовить овощи для супа и поставить котел с костями и травами.

Глава 6

— Марта, завтрак готов!

— Мне не нужно повторять трижды, — фыркнула Марта и перевернулась на другой бок, не снимая одеяла с головы. — Я ничего не хочу. Я не голодна.

Накануне вечером она тоже практически ничего не ела, но Элизабет предпочла не упоминать об этом. Она съела свою кашу и помогла убрать со стола. Когда она ставила миски на полку, Марта еще не вставала с постели. Эльза ушла рано, не сообщив девушкам о своих планах, так как это их не касалось. Она только велела закончить со своими делами до обеда и проследить за тем, чтобы все было в порядке, пока она не вернется.

Элизабет показалось, что одеяло, под которым лежала Марта, дрожит.

— Может, она заболела? — прошептала Жанель. — Тогда понятно, почему она так странно себя вчера вела.

— Да, — кивнула Элизабет. — Мы должны позаботиться о ней до прихода мадам.

Девушки растерялись: они не разбирались в болезнях.

— Если у нее жар, ей нужно сделать кровопускание, — сказала присоединившаяся к ним Грет. — Это всегда помогает — так, по крайней мере, говорит банщик.

Девушки обменялись взглядами. Очевидно, ни одна из них не хотела испытать на себе гнев Марты. В конце концов Элизабет нежно положила руку на одеяло, там, где, по всей видимости, находилась голова.

— Что с тобой? Ты больна? Позвать банщика?

Резким движением Марта отбросила одеяло, ненароком задев Элизабет.

— Убирайтесь, я не больна. Просто оставьте меня в покое!

— Кто изливает столько желчи, тот точно не болен, — съязвила Грет, пожав плечами, и вернулась в постель, чтобы еще немного поспать. У нее была напряженная ночь.

— Что? Что вы так пялитесь? — ругалась Марта.

— Ты не очень хорошо выглядишь, — осторожно сказала приблизившаяся Эстер.

— И это говоришь мне ты! Чтобы выглядеть так же ужасно, как ты, мне еще нужно постараться!

Эстер не подала виду, но Элизабет почувствовала, что она обиделась. Эстер, однако, как всегда, нашла оправдание плохому поведению Марты.

— Ей приходится нелегко. Она вынуждена работать больше всех нас, ведь она самая красивая. Я принесу тебе поесть, — решительно сказала Эстер, насыпала из котелка кашу с луком и яблоками и принесла Марте в постель.

Но вместо того чтобы поблагодарить ее, Марта выбила миску из рук Эстер, и ее стошнило на чистое платье.

Любая из девушек закричала бы на нее, но Эстер вытерла Марте платком рот и уложила ее на подушки, прежде чем убрать неприятную неожиданность.

— Я приготовлю тебе травяной отвар. Мне нужно только переодеть платье.

Марта ничего не сказала. Она свернулась калачиком, прижав лицо к грубой ткани своей длинной рубашки. Девушки, все до единой собравшиеся у кровати Марты, озадаченно переглянулись.

— У нее что-то с желудком, — сказала Анна. — Наверное, каша вчера была прокисшей.

— Или она выпила слишком много вина, — предположила Мара.

— Первый клиент, которого она вчера обслуживала, выглядел нездоровым, — угрюмо добавила Жанель. — Точно, она от него подхватила жар.

— Это все холодный ночной воздух! — не отступалась Эстер. — Всем известно, что он вреден для организма, а она целую вечность пробыла на улице.

Прозвучала еще пара предположений, но никто не решался сказать то, о чем все думали.

— Что бы это значило? — вернувшись, спросила мадам резким тоном.

Девушки молчали, пока Эстер не набралась духу ответить.

— Марта заболела, — сообщила она и указала на постель.

— Неправда, — возразила Марта и отодвинула одеяло. — Я просто не хотела вставать.

Она так быстро вскочила, что чуть было не сбила с ног Эстер. Эстер придержала ее, но Марта, оттолкнув свою защитницу, закричала:

— Оставь меня в покое! Сколько можно повторять: я не больна!

— Подойди сюда к свету, — велела мадам, и когда Марта не послушалась, сразу схватила ее за руку и потащила к открытой двери.

— У тебя критические дни?

Марта замешкалась с ответом, и хозяйка недовольно добавила:

— И не смей мне врать!

— Нет, — тихо прошептала Марта.

Мадам, посчитав на пальцах дни, подытожила:

— Пока еще не страшно. Только непонятно, почему ты выглядишь как смерть.

— Ее еще стошнило, — решилась сказать Мара.

— Что?

Мадам встряхнула Марту.

— Сколько раз?

— Несколько. Я не считала, — жалобно призналась Марта.

— Покажи мне свою грудь!

Эльза дала ей пощечину, когда та, защищаясь, скрестила руки на животе, и сорвала с нее рубашку. Она ощупала ее большую грудь и живот и озадаченно покачала головой.

— Не пойму.

Марта быстро шмыгнула в возвращенную рубашку.

— Сколько дней у тебя задержка?

— Не знаю, — тихо прошептала Марта и уставилась на свои босые стопы.

— Должно быть немного, дня четыре, может, пять?

— Наверное, да, — прозвучал на удивление безропотный ответ.

Эльза немного расслабилась. Она подошла к Марте и ласково похлопала ее по руке.

— Сейчас мы все исправим. Я сделаю тебе крепкий отвар, у тебя пойдут месячные, и ты почувствуешь себя лучше. Ты ведь постоянно пользовалась губкой?

Марта кивнула.

— Хорошо, продолжай и дальше. Это хорошее средство, даже если иной раз что-то и происходит.

Она непривычно нежно взяла Марту за руку и отвела к кровати.

— Я сразу возьмусь за дело, а ты скажешь мне, когда пойдет кровь.

Марта еще раз кивнула и снова забралась под одеяло.

— И все же это странно, — бормотала мадам, идя к себе в домик, чтобы приготовить вызывающий месячные отвар.

Она заварила на медленном огне пижму и полынь и добавила немного манжетки. Эльза не была знахаркой и не имела такого большого опыта, как старая повивальная бабка, жившая за церковью Святой Гертруды, но когда губка с уксусом не срабатывала, сама могла прекрасно справиться, чтобы все снова шло привычным чередом и жизнь ее подопечных не подвергалась опасности. Когда отвар немного остыл, она отнесла его Марте в постель и подождала, пока та не выпьет.

— Сегодня вечером можешь остаться в постели. Девочки подвинут ее к стене и поставят ширму. Скажешь мне, когда начнутся спазмы!

Марта молча встала, чтобы ее кровать передвинули, и снова нырнула под одеяло. Весь день она ни с кем не разговаривала и даже не поднималась, чтобы справить нужду. Она игнорировала попытки Эстер уговорить ее поесть или хотя бы выпить вина.

Эльза заходила каждые два часа.

— Еще нет?

Марта молча качала головой. На следующее утро ее еще дважды стошнило, но кровотечение так и не началось.

— Я не понимаю. — Эльза все больше нервничала, и девушки старались не попадаться ей на глаза.

Они выполняли свою работу, веселили клиентов, подбивали их выпить как можно больше вина и пытались удовлетворить их любым способом. С мрачным лицом мадам собирала деньги. Даже звон монет в кошеле не заставил ее в этот вечер улыбнуться.

На следующий день непривычно рано утром мадам уже была у кровати Марты.

— Все еще нет? Значит, мне нужно придумать что-то другое. Я ничего не понимаю!

Марта начала плакать. Остальные смущенно смотрели в сторону.

— Я не хотела, — всхлипывала она.

— Разумеется, ты не хотела, — терпеливо ответила мадам. — И если ты постоянно использовала губку, то тебя не в чем упрекнуть.

— Я снова и снова внушала себе, что все будет хорошо!

— Да, будет, успокойся. Прошло всего несколько дней.

Марта тяжело вздохнула, но ничего не сказала.

Мадам строго посмотрела на нее.

— Это ведь правда? У тебя задержка не больше десяти дней?

Девушка уставилась в пол. Голос мадам стал жестким.

— Марта, когда у тебя были последние месячные?

— Точно не помню. Я все время думала, что они скоро начнутся.

— Я каждый раз тебя спрашивала, и ты мне говорила, что все в порядке!

Марта завыла.

— Ты обманула меня! — в ужасе закричала Эльза и, схватив Марту за руки, затрясла ее так, что у той задрожали зубы. — Сколько раз у тебя не было критических дней? Говори мне правду, если тебе дорога твоя жизнь!

— Три раза, — прошептала она так тихо, что мадам наклонилась, чтобы расслышать ее. Остальные девушки, внимательно следившие за разговором, недолго оставались в неведении.

— Три раза? Ты спятила? И каждый раз ты лгала мне?

В ответе не было надобности. Громкого плача Марты было достаточно. Мадам сильно ударила ее по лицу, затем, однако, ее гнев утих, и она, погрузившись в свои мысли, начала ходить туда-сюда.

— И что теперь будет? — решилась спросить Эстер. — Она будет рожать?

— Не вмешивайтесь и занимайтесь своими делами! — крикнула Эльза. — Конечно же, она не будет рожать. Что за глупые вопросы? Тебе не стоит так разочарованно смотреть!

Все быстро отвернулись и сделали вид, что их абсолютно не интересует, что происходит.

— Оставайся в постели, — велела мадам Марте. — Я что-нибудь придумаю.

Нахмурившись, она ходила туда-сюда, затем вышла из дома, но не без того, чтобы не дать девушкам четкие распоряжения. Могло пройти много времени, прежде чем она вернется. Она назначила Эстер ответственной и поручила ей собирать монеты. Мадам пригрозила, что проверит каждый пфенниг, и быстро ушла.

На лице Эстер появилось выражение ужаса.

— Пресвятая Дева, надеюсь, сегодня будет не очень много клиентов. Я не умею считать. — Она умоляюще посмотрела на девушек, и ее взгляд остановился на Элизабет. — Ты умеешь считать! Я помню, как ты читала долговые листки и складывала числа! — В ее голосе послышался восторг. — Ты не могла бы?..

Элизабет положила руку на плечо Эстер.

— Конечно же, я тебе помогу и прослежу, чтобы никто тебя не обманул и правильно заплатил за вино, сыр и хлеб и за… ну за то, за что еще мужчины платят деньги. — Она почувствовала, как покраснела.

— Ты так добра, — с нежностью улыбнулась Эстер. — И до сих пор еще так наивна. Тебе здесь не место!

Элизабет грустно посмотрела на нее, но ничего не сказала. Нет, ей здесь было не место. У нее была другая жизнь, из которой кто-то или что-то выдернуло ее. Но какие у нее шансы вернуться в прежнюю жизнь? После того как она провела несколько месяцев в борделе и все делила с шлюхами? Если она была откровенна сама с собой — а это было слишком больно, — ей приходилось признать, что надежды больше нет, даже если в один прекрасный день она все вспомнит. Законы общества были понятны и суровы. Тот, кто однажды согрешил, вынужден остаться в своем болоте. Жители города больше не принимают таких людей в свои ряды!

Появление первых гостей отвлекло ее от размышлений, и она была этому очень рада. Эстер поприветствовала клиентов, как ей и велела мадам, предложила им хорошего вина и еды и спросила, не желают ли они еще чего-нибудь. Городской советник Шлунт выбрал Грет и пошел с ней за ширму. Нет, для кувшина вина у него не было времени. Позже ему еще нужно было посовещаться с коллегами.

Мясник Медер выбрал Элизабет, но перед этим предпочел выпить сладкого вина и предложил ей присоединиться. В отличие от многих товарищей по цеху, это был высокий худой мужчина с редкими волосами и небритыми щеками. Элизабет постаралась улыбнуться и присела к нему. Ее сердце неровно билось, и в желудке появлялась легкая волна тошноты от прикосновений и объятий клиентов. Но ей удавалось сохранять равнодушное лицо и даже иногда улыбаться, когда они усаживали ее себе на колени и лапали за грудь. Болтая, она пила вино, ожидая, пока он созреет, затем повела его к соломенному матрацу. К счастью, у него не было особенных пожеланий. Ему было достаточно, что Элизабет подняла платье и легла на кровать, расставив ноги. Довольно пробормотав что-то, он лег сверху и вошел в нее. Ему понадобилось немного времени, чтобы получить удовольствие. Чмокнув шлюху в губы, Медер поднялся, натянул свои узкие штаны и застегнул камзол. Элизабет вытерла платком его липкое наследие, прежде чем расправить платье и проводить мясника к Эстер, чтобы проверить, правильное ли количество монет он отсчитает из своего кошеля. Медер пытался сэкономить два пфеннига на вине, но Элизабет твердо стояла на своем.

— Вы настоящие ученицы мадам, — рассердился он.

Элизабет улыбнулась ему.

— Да, потому что мы должны перед ней отчитаться.

На его худом лице появилось что-то вроде понимания. На прощание он ласково похлопал Элизабет по щеке.

— Правильно, детка. За все в жизни надо платить. — Его рука уже было протянулась к Эстер, чтобы и с ней таким же образом попрощаться, но его взгляд остановился на ее шрамах и он опустил руку.

— Ну ладно, скоро увидимся, — сказал он немного смущенно и поспешил уйти.

Было достаточно поздно, когда мадам вернулась домой со свертком под мышкой. Первым делом она велела Эстер отчитаться, что в ее отсутствие произошло, и пересчитала деньги. Элизабет подтвердила, что все в порядке, и мадам довольно кивнула. Окинув взглядом немногочисленных гостей, она повела Элизабет к себе домой. Разведя огонь, Эльза развернула принесенный сверток. Элизабет распознала два пучка петрушки и несколько веточек болотной мяты.

— А это что? — спросила она, указывая на растение с маленькими желтыми цветочками.

— Рута, — жестко ответила мадам. — Там, откуда родом Жанель, она растет как дикая трава и ее называют herbe a la belle fille — трава прекрасных девушек. Здесь ее можно найти только в монастырском саду. Она помогает также при глазных болезнях и от глистов. Переступень придаст отвару отвратительный вкус, но он и не должен быть медом для Марты, правда?

Мадам велела Элизабет мелко нарезать травы и корешки, пока она подложит дров в очаг и поставит котел.

— Отвар ей поможет? — спросила Элизабет. Ей в нос ударил запах трав.

— Он должен спровоцировать выкидыш, и надеюсь, что это не будет стоить жизни Марте.

— Это смертельный грех, — пробормотала Элизабет, но так тихо, что мадам не услышала.

Девушка начала молиться за Марту. Красивая шлюха часто была неприветлива и плохо относилась к Элизабет, но все равно не заслуживала такой смерти. Ни одна женщина не заслуживает такой участи! Святая Агнес, оберегающая девственниц и их целомудрие, не помогла бы в нужде падшей женщине. Святая Доротея, помогающая роженицам, также не одобрила бы этот поступок. Может быть, Женевьева? Она была покровительницей всех женщин, и, кроме того, к ней обращались с просьбой защитить от войны, эпидемии и всяких несчастий. А то, что случилось с Мартой, было несчастьем! В результате она выбрала чудотворицу Маргарету и покровительницу женщин святую Клотильду. Элизабет вздохнула. Можно ли вообще в такой ситуации взывать к святым, чтобы они пощадили жизнь Марты и забрали к себе только крошечный зародыш? Она представить себе не могла, что одна из этих святых проявит понимание к ситуации Марты и согласится с этим ужасным грехом.

— Это не вина Марты, — сказала она решительно и придавила переступень ножом.

— Ты справилась? — прервала ее мысли Эльза. — Уже поздно и клиентам скоро нужно собираться домой.

Элизабет молча кивнула. Налив полную кружку отвара и предварительно остудив, Элизабет отнесла его больной. Марта противилась и ругалась из-за отвратительного вкуса, однако выпила все до последней капли. Элизабет показалось, что она увидела страх в ее глазах, когда забирала у нее пустую кружку.

— Все будет хорошо, — сказала она утешительно, взяв Марту за руки. — Я молилась за тебя.

Прошипев что-то, Марта вырвала руки.

— Прибереги свои лживые заверения для других. Я прекрасно знаю: вы тайком злорадствуете, что это случилось именно со мной. Вы не можете дождаться, когда наконец избавитесь от меня. Тогда ты будешь здесь самой красивой и все мужчины будут смотреть только на тебя.

Элизабет покачала головой.

— Ах, Марта, надеюсь, ты понимаешь, что это бред. Никто не хочет от тебя избавиться — и я предпочла бы что угодно, только бы мужчины не глазели на меня и не лапали.

Марта отвернулась, ничего не ответив.

Весь следующий день девушки провели у постели Марты, украдкой наблюдая за ней. Действует ли отвар? То, что в ее организме что-то происходит, стало понятно еще ночью. Ее тошнило чаще, чем прежде, и внутренности громко протестовали. Марта крепко уцепилась за ведро возле кровати, пока ее кишки разгружались. Этот запах невозможно было вынести, но, несмотря на ругань и угрозы мадам, Марта была не в состоянии дойти к яме за домом. С мрачным выражением лица мадам велела постелить Марте в ее доме и оставаться там, пока не уйдет последний клиент.

— Если ты спугнешь клиентов, запишу это в твой список долгов, — бранилась она.

Марта плакала. Девушки пытались перебить запах свежими травами. В виде исключения мадам разрешила не закрывать ночью дверь. Хотя Эстер причитала, что холодный ночной воздух им повредит, все остальные были за то, чтобы оставить дверь открытой.

На следующий день ничего не изменилось. Крови все еще не было. И хотя организм Марты судорожно сжимался и отказывался принимать пищу, он не был готов отпустить плод. Мадам ходила с перекошенным лицом, а девушки, потупив взгляд, старались избегать ее. Тому, кто обращался к ней или становился у нее на пути, было несдобровать! В эти дни Эльза слабо контролировала свою тяжелую руку. На четвертый день она еще раз отлучилась и вернулась с маленькой бутылочкой, источавшей неприятный запах.

— Что это? — тихо спросила Марта. Девушки навострили уши.

— Это масло можжевельника, — злобно ответила мадам. Она накапала четыре капли в вино. — Вот, выпей. Я купила его у человека, который в этом разбирается, чтобы избежать ненужного риска. Оно дорогое, но свое дело сделает!

— Спасибо, мамочка. — Марта выпила вино и опустилась на подушки.

Эффект не заставил себя долго ждать. Марта схватилась руками за живот и закричала, корчась в судорогах, а по ее ногам потекла кровь. Она выпрямилась, но ее тело продолжало трястись. Эстер не отходила от нее, вытирая кровь и рвотные массы и спокойно реагируя на ее крики. К вечеру они утихли. Марту то бросало в жар, то ее тело покрывалось холодным потом. Она бредила, и казалось, что больше никого не узнает.

— Может, кровотечение уже должно прекратиться? — робко спросила Эстер, стиравшая в ведре целую гору окровавленных тряпок.

— Она вся горит, — сказала Элизабет, пощупав лоб Марты, и обеспокоенно окинула ее взглядом с головы до ног. Девушки беспомощно сгрудились у постели.

— Она умрет, — прошептала Анна, и слезы потекли по ее щекам.

— Чепуха! — возразила подошедшая мадам, однако ее голосу не хватало былой убедительности. Приподняв одеяло, она быстро опустила его назад.

— Что здесь происходит?

Услышав мужской голос, девушки обернулись. Никто не заметил, как вошел палач. Тяжелыми шагами он приблизился к кровати, перед которой девушки выстроились, образовав защитную стену.

— Что здесь происходит? — переспросил палач.

— Абсолютно ничего! — ответила мадам непривычно высоким голосом.

— Эльза, не ври мне! Девушки, разойдитесь!

Шлюхи не решились ослушаться палача и, расступившись, дали ему увидеть смертельно бледную содрогающуюся Марту. Мейстер Тюрнер внимательно посмотрел на нее, прежде чем опустить одеяло. Казалось, ничего не скрылось от его проницательных голубых глаз. Палач сурово посмотрел на мадам.

— Ну, Эльза, ты не хочешь объяснить мне, что это все значит?

— Больная шлюха, — пожала плечами хозяйка борделя. — Это не стоит поднятого тобой шума. Так что уходи и дай мне заняться своим делом.

Седые брови палача приподнялись, в его взгляде было столько холода, что Элизабет невольно попятилась. Мадам восхитила ее тем, что не потупила взгляд и спина ее осталась ровной.

— Очевидно, ты уже достаточно поработала, — саркастически произнес Тюрнер, указывая на гору окровавленных тряпок. — Ты хочешь оказаться в одной из моих башен? Молись, чтобы Марта не умерла! Я могу предъявить тебе обвинение в совете.

Эльза побелела, но держалась ровно. С каждой минутой ее морщинистое лицо казалось все старее.

— Ты ничего не сможешь доказать. Если она что-то приняла, то это только ее решение.

— Ну да, — фыркнул палач. — А ты старалась спасти ей жизнь и восстановить здоровье?

— Совершенно верно!

Они обменялись лютыми взглядами.

— Прекрасно, тогда в твоих интересах сделать все возможное, чтобы твоя протеже как можно скорее встала на ноги.

Тюрнер собрался уходить, но мадам его остановила:

— Что ты намерен делать?

— Помочь тебе. Хотя я немного понимаю в переломах и ранениях, но не настолько, чтобы быть полезным в этой ситуации. Но я знаю человека, который может помочь, и я тебе его сейчас пришлю.

Эльза сдулась, будто проколотый иглой пузырь.

Элизабет вопросительно посмотрела на Жанель, но та лишь пожала плечами. Ни одна шлюха не решилась спросить мадам, кого пришлет палач.

Ждать им пришлось недолго. Спустя час палач вернулся со старушкой, которая сначала рядом с ним показалась ребенком. Но когда она вышла на свет лампы, девушки увидели, что она на голову ниже их мадам и, вероятно, раза в два старше. Ее кожа напоминала мятую бумагу, а темные глаза были глубоко посажены.

Вытянув руку из-под накидки, старуха махнула перед лицом мадам.

— Что ты опять натворила? — прошепелявила она своим беззубым ртом.

Элизабет видела, какого труда стоило хозяйке хранить спокойствие. Взглянув на палача, стоящего у двери, скрестив руки, она тихо сказала:

— Это было всего четыре капли масла можжевельника.

— Четыре капли? — переспросила старуха громче, будто это было приятно мадам. — Пять, наверное, сразу бы ее убили, а шестью ты смогла бы убить вон ту толстуху.

— Я не говорила, что это я их дала, — отрицала мадам, однако маленькая сморщенная старушонка презрительно махнула рукой.

— Это меня не интересует. Вы живете в смертном грехе, и плод в ваших чревах — это плод дьявола. Делайте со своими душами, что хотите, меня это уже давно не интересует.

— Но вы ей поможете? Гертруда, пожалуйста! — выпалила грызшая свои ногти Эстер.

Старушонка пристально посмотрела на обезображенное шрамами лицо, и нечто вроде нежной улыбки скользнуло по ее морщинистому лицу. Указательным пальцем она провела по шрамам даже не вздрогнувшей Эстер.

— Ты помнишь мое имя.

— Вы меня спасли, — пробормотала Эстер.

Старуха кивнула.

— Но мне не удалось убрать эти отметины.

Эстер не стала продолжать тему.

— Вы сможете помочь Марте? Это не ее вина!

Старуха покачала головой. Сбросив одеяло с Марты, она провела длинными ногтями по коже, натянутой поверх отчетливо выступающих ребер.

— Мы сегодня не будем говорить о ее вине или невиновности. Я хочу посмотреть, что я смогу сделать. Но ничего не обещаю. Она очень слаба, ее сердце бьется, как у загнанного зайца. Спросите меня об этом завтра, а сейчас уходите и не заглядывайте мне через плечо. Терпеть этого не могу! И не смейте в моем присутствии заниматься своим греховным делом!

Повесив головы, девушки ушли. Эльза сглотнула и дрожащим голосом пообещала, что сегодня, в святой воскресный день, ни один клиент не зайдет в их дом. Сжав кулаки, она последовала за девушками.

— Кто это? — поинтересовалась Жанель, когда они присели у еврейского кладбища.

Все уставились на Эстер, которая, однако, избегала встречаться с ними взглядом.

— Хорошая повивальная бабка, — ответила Элизабет, даже не успев подумать.

— Да, — подтвердила Грет и удивленно уставилась на Элизабет. — Долгие годы она была первой повивальной бабкой Вюрцбурга, но уже давно не работает. Однако ее часто зовут при сложных родах: когда должны родиться близнецы или ребенок лежит неправильно. Откуда тебе это известно?

Элизабет пожала плечами.

— Я поняла это по ее словам. Должно быть, она проклинает нас и нашу работу, если ее задача состоит в том, чтобы помогать роженицам и детям.

— Но это не дает ей права так вести себя с нами, — возразила Жанель.

Грет согласно кивнула.

— Как ты думаешь, сколько женщин и девушек подверглись бы насилию, если бы нас не было? Ты думаешь, мужчины спокойно ждали бы, когда им можно будет спать со своей супругой, потому что у нее как раз критические дни? А роженицам мы вообще дарим так необходимый в первые недели после рождения ребенка покой.

— А неженатые мужчины, — добавила Мара, — принесли бы несчастье многим порядочным девушкам.

— Значит, мы берем на себя несчастье других, — подытожила Анна и довольно улыбнулась. — И за это получаем деньги.

Элизабет задумалась. Может быть, девушки правы? Шлюхи нужны, так как мужчины слишком слабы, чтобы подавлять свою страсть, и слишком сильны, чтобы женщины могли оказать им сопротивление? Возможно, другие женщины вынуждены были бы терпеть еще больше насилия и унижения. И несмотря на это мужчина является вершиной творения Господа. А как же женщина? Соратница мужчины?

— О чем ты думаешь? — спросила Жанель, обняв Элизабет. Та попыталась объяснить француженке ход своих мыслей и уже было подумала, что попытка ей не удалась, когда Жанель после долгого молчания заговорила:

— Я сама не раз задавалась вопросом: а может, Бог с самого начала питал к нам, женщинам, злобу еще до проявления непокорности Евы. Но знаешь, когда Святая Дева взошла на небо, чтобы просить за нас всех, было слишком поздно. Мир был уже создан и заселен, и женщины в течение нескольких поколений страдали от похоти и насилия мужчин.

— Ты считаешь, что она попыталась выступить в нашу защиту? — Элизабет не могла понять, весело ей или грустно. Какой странный разговор, священнослужители оценили бы его как богохульство.

— Да, я так думаю, — сказала Жанель торжественно. — А как бы иначе я каждый вечер молилась ей и верила в то, что она уготовила для нас другую жизнь — пусть даже под своим покровительством на небесах?

Глава 7

Прошло четыре недели, прежде чем Марта полностью поправилась. Почти три дня она была без сознания и корчилась в судорогах, но старая повивальная бабка не прекращала поить больную травяными отварами, пока не прекратилась рвота. О кровопускании, которое всегда делал банщик в такой ситуации, она была невысокого мнения.

— Какая еще плохая кровь осталась в этом истощенном организме? — причитала она. — Если здесь и есть что-то плохое, то это душа! А ее я вряд ли смогу достать так, чтобы оставить Марту в живых.

— У нее не плохая душа! — возразила Элизабет.

— Вот как? В таком случае ей следует покаяться, когда она придет в себя, и впредь больше не грешить! — фыркнула старуха. Но к Марте в ходе лечения она относилась заботливо и нежно.

— Как она это сделает?

— А разве Бог не наградил нас свободной волей, чтобы мы отличались от животных?

— Так это Бог, а епископ и совет не дают нам возможности измениться и другим путем зарабатывать деньги, чтобы нас приняли люди, считающие себя порядочными, — стиснув зубы, ответила Элизабет.

Темные глаза старухи загорелись.

— Такая удивительно светлая душа в этом приюте греха. Откуда ты, девочка?

— Не знаю.

— Ты не знаешь? Как это? — нахмурила и без того изборожденный морщинами лоб Гертруда.

— Меня нашли и принесли сюда, но я не могу вспомнить, где я раньше жила и кем была.

Старуха взяла Элизабет за руку своими кривыми пальцами и повела ее на дневной свет, падавший в открытую дверь.

— Давай-ка посмотрим. Ты мне кого-то напоминаешь… но нет, это невозможно.

Гертруда вернулась к постели Марты, теперь Элизабет взяла ее за руку.

— Кого я тебе напоминаю? — настаивала она. — Ты знаешь столько людей, тебе известны все семьи Вюрцбурга и предместий. Моя семья, должно быть, ищет меня. Ты ничего не слышала?

Старуха энергично покачала головой.

— Каждый день пропадают люди. Молодежь собирается и уходит отсюда, чтобы найти счастье в другом месте. Глупцы! Но на твой вопрос я отвечу: нет! Я не знаю никого в городе, кто мог бы тебя искать.

Элизабет поникла, на глаза ей навернулись слезы.

— Не грусти. Ты сама сказала: епископ и совет запрещают вам покидать непотребный дом, если вы однажды перешагнули его порог. Какой тебе толк с того, что ты будешь знать свое происхождение? Тебе не станет от этого легче! А теперь помоги мне. Давай посмотрим, прекратилось ли кровотечение.

Элизабет сделала, как ей велели, размышляя о том, что от неведенья ей тоже не легче. Как знание может причинить вред?

На следующий день Марта наконец пришла в себя. Она слегка улыбнулась и была еще не в состоянии ругаться. Жанель восприняла это как плохой знак и пророчила, что девушка не поправится. Однако с каждым днем к ней возвращались сила и красноречие. Гертруда приходила каждый день и, ссорясь с мадам, поила Марту своими травами.

Когда спустя два дня Марта накричала на Анну, обозвав ее жирной коровой, та лишь улыбнулась и рассказала всем, что Марта скоро поправится. Эстер всплакнула от облегчения, остальные держались спокойнее, хотя, несомненно, были рады, что она выздоравливает.

— Мне запомнится время без ее острого языка, — сказала Грет.

— Может, угроза смерти сделала ее более доброжелательной, — заметила Эстер.

— Ты в это веришь? — вмешалась Жанель. — В таком случае ты непроходимая тупица!

— Вы все такие жестокие, — пожаловалась Эстер.

Грет скорчила рожу и положила руку ей на плечо.

— Да, а ты слишком добрая и слишком нежная!

— Добрая кроткая овечка, — закудахтала Жанель и чмокнула ее в обезображенную щеку.

Жарким летним вечером Марта снова вернулась к клиентам, и с лица мадам наконец исчезло беспокойство. Девушки выдохнули с облегчением, ведь настроение мадам в минувшие недели было непредсказуемым. Возможно, вернувшаяся гармония была связана еще и с тем фактом, что Гертруда больше не появлялась и палач не собирался доносить о нарушении в совет. Итак, все вернулось на свои места, и девушки делали все возможное, чтобы угодить клиентам и соблазнить их выпить как можно больше дорогого вина.

— Лиза, советник жаждет именно тебя. Поторопись!

Жанель зашнуровала ей корсет немного туже, и Элизабет, виляя бедрами, направилась к одиноко сидевшему у края стола мужчине. Он не принимал участие в игре в кости, которая проходила между пекарем Экеном, незнакомцем грозного вида и торговцем Вильгельмом Мором. Грет забралась на пекаря и пыталась его возбудить, в то время как Анна была занята незнакомцем. Богатый торговец, как и прежде, настаивал на компании двух девушек и выбрал Марту и Жанель.

— Советник Майнталер, вы меня звали? Чем я могу вас порадовать?

Прошло какое-то время, прежде чем мужчина взглянул на нее. Его глаза покраснели от выпитого вина.

— Я? Тебя? Ах да, обычно Жанель разгоняла мою тоску, но вижу, она занята, а я не могу дольше ждать. А ты производишь хорошее впечатление, и было бы неплохо с тобой познакомиться. — Он выпил кубок до дна и велел налить еще.

— Вы сделали хороший выбор. — Элизабет слышала себя, свой неестественный голос, которым она обычно общалась с клиентами. В ее ушах он звучал как фальшивое мурлыканье, но мужчинам нравилось. — Я очень хорошо умею разгонять тоску. Расскажите мне, что вас тяготит и как мне вам помочь?

Советник вздохнул и выпил еще вина. Он будет легким клиентом. Некоторые мужчины так напивались, что даже не могли полностью вставить, прежде чем пропадала эрекция. Но это были их проблемы. Мадам не вступала в торги. Цена была установлена!

— Он скоро вернется, — мрачно произнес советник.

— Кто вернется? — спросила Элизабет с наигранным интересом и позаботилась о том, чтобы у него не заканчивалось вино.

— Наш епископ со своей свитой! — практически сплюнул слова советник. — Ты знаешь, что он ходил в поход на гуситов? О да, благородный защитник правых побуждений. Но в конце расплачиваться снова придется нам!

Что-то забрезжило в темноте ее памяти… Голос молодого человека, который, как ей казалось, она слышала на еврейской площади. Его стройные ноги прекрасно смотрелись в узких штанах. На нем был короткий камзол из благородной парчи, на поясе висел меч. Только теперь она смогла разглядеть его аристократические черты, слегка смуглую кожу и волосы медового цвета. Лицо было гладко выбрито, и полоска падающего света подчеркивала его волевой подбородок.

— Ты называешь его благородным защитником правых побуждений? Прошу тебя! Тебе так же, как и мне, известно, что речь идет о другом. Имей мужество признать это!

В поле зрения появился мужчина постарше, с темными волосами и грубоватыми чертами лица, в которых, тем не менее, угадывалось сходство с молодым человеком. На нем был длинный дорогой наряд, подобный тому, в котором дворяне, живущие при монастыре, старались появляться в городе.

— При чем здесь мужество? — возразил он. — Это не арена для двух молодых франтов. Мы говорим о большой политике и о том, кто в конце концов победит.

— Ах, и это мне говоришь ты, брат! Речь идет о том, у кого в итоге окажется власть — будь то корона или епископский посох. Разговоры о еретиках, которых во что бы то ни стало надо уничтожить, пустая болтовня! Богемия решилась запротестовать, поэтому ее надо наказать и крепче натянуть поводья.

— А когда он вернется, все пойдет по-старому! — добавил советник.

— Что? — Элизабет вернулась из своих воспоминаний. Видимо, ее собеседник ничего не заметил.

— Дворяне будут снова писать увещевания, сначала в мягкой форме, затем все в более резкой, а епископ будет и дальше устраивать турниры и банкеты с многочисленными шутами и шалавами. То он будет проявлять себя как разумный правитель, то как тиран, но он не прекратит разбазаривать все, что дорого нам и стране. А затем придут счета, и уверяю тебя, в этот раз нам придется несладко!

— На этот раз не будет евреев, с которых можно выжать деньги! — вырвалось у Элизабет, прежде чем она осознала, что говорит. Советник поднял голову, он выглядел не таким пьяным, как прежде.

— О, так тебе известно об этом? Я думал, ты здесь недолго. Ну да, это правда, евреи понесли львиную долю расходов на последний большой военный поход. Но ты не думай, что нас, бюргеров, не ободрали! Епископ найдет способ всех нас разорить. Он не постесняется оставить нас умирать голодной смертью, правя с таким же размахом, как кайзер и папа вместе взятые! Говорю тебе, нас ждут тяжелые времена! — Его взгляд снова потускнел, на глазах заблестели слезы.

Элизабет положила руку ему на плечо и попыталась утешить.

— Возможно, вы все видите в слишком мрачном свете.

— Ах, когда ты так говоришь, мне кажется, что моя Тереза еще жива. Она всегда меня выслушивала, как ты сейчас, утешала и приободряла. Она была умной женщиной и могла дать дельный совет не только относительно ведения домашнего хозяйства и воспитания детей! Интриги при дворе она распознавала даже лучше, чем я. Но теперь моей Терезы рядом нет, и когда я прихожу домой, дети смотрят на меня печальными глазами. Конечно, я их отец, забочусь о них и как советник знаю, что будет лучше — и для нашей семьи, и для всего города.

По его щекам бежали слезы, когда он прижался к груди Элизабет.

— Все снова будет хорошо, — сказала она и погладила его по голове, ощущая себя ужасно глупой.

Советник высвободился из ее объятий и поднялся.

— Да? Никто не вернет нам Терезу, и епископ не изменится! О нет, я слишком долго питал эту надежду. Ты знаешь, что первым делом сделал епископ, придя к власти?

Элизабет покачала головой. Ганс Майнталер быстро вытер слезы со щек.

— Наш епископ узнал, что рыцарь Ганс фон Гиршхорн должен получить большую сумму денег. Разве не было бы замечательно вернуть заложенную часть Китцингена? Епископ пошел в капитул и убедил каноников установить общественное долговое обязательство. А мы, городская община, поручились и поставили свои подписи. Но когда пятнадцать тысяч гульденов оказались в руках епископа Иоганна фон Брунна, он не выкупил город Китцинген, о нет! Он роздал деньги своим содержанкам, друзьям и родственникам, построил им замки и устроил множество банкетов и турниров! Ты не поверишь, но с тех пор епископ не заплатил ни пфеннига процентов! Рыцарь Гиршхорн по праву осаждает нас, угрожая кровавыми междоусобицами! Но откуда нам взять деньги? — В его голосе появилась дерзкая нотка: — Не мы так позорно нарушили договор. Это задача епископа выплатить проценты и погасить долг!

В дверь трижды постучали. Обычно гости борделя не боялись сами открывать дверь после первого стука или вообще пренебрегали условностями и входили без предупреждения. Значит, речь шла не об обычном госте. Элизабет взглянула на комнату: девушки были заняты, мадам куда-то вышла. Она извинилась перед советником Майнталером и пошла к двери, чтобы открыть.

На улице стояла девушка лет четырнадцати или пятнадцати, зябко кутавшаяся в длинную шаль. Вместо того чтобы встать на свет, падающий из дома, она быстро сделала два шага назад, когда дверь открылась. Элизабет было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что эта необычная посетительница из приличного дома. Все в ней выдавало благосостояние: аккуратно подколотые волосы под чепчиком, дорогая ткань шали и платья и гордая осанка. Держалась она неуверенно, очевидно, в этом месте ей было не по себе. Но во взгляде проскальзывало любопытство.

— Чем могу вам помочь? — немного смущенно спросила Элизабет, когда девушка перестала ее разглядывать. Она точно пришла сюда не в поисках работы.

— Я пришла за своим отцом. Мне сказали, что его следует искать здесь, — ответила девушка, стараясь не встречаться с Элизабет взглядом, будто смотреть на шлюху было опасно для ее репутации. «Ну, может, так оно и есть», — подумала Элизабет, глядя на свою высоко поднятую грудь и глубокое декольте.

— Кто ваш отец? Вам придется мне это сказать, если вы хотите, чтобы я помогла.

— Ах да! — Девушка покраснела. — Это советник Майнталер. Я Оттилия, его старшая дочь.

— Да, он здесь, — сказала Элизабет. Минуту поразмыслив, впускать ли девушку, она добавила: — Подождите здесь. Я сейчас его приведу.

Оттилия кивнула. Элизабет вернулась к своему клиенту и помогла ему подняться с лавки. Это было нелегко, так как он выпил еще два кубка вина и, казалось, потерял нить разговора.

— Кто? Оттилия? Так зовут мою старшую дочь.

— Это ваша дочь, и она пришла, чтобы отвести вас домой.

— Но ты шлюха, а это бордель, — нахмурившись, произнес советник.

— Да, — подтвердила Элизабет.

— Значит, моя дочь не может быть здесь, — подытожил он после некоторого размышления. — Она уважает своих родителей и хорошо воспитана.

Он пошатнулся и чуть было не выскользнул из рук Элизабет, но она его поймала и повела к выходу. Элизабет открыла дверь ногой и придержала плечом.

— Она это сделала в виде исключения, господин советник. Нет ничего предосудительного в том, чтобы отвести отца домой.

Ганс Майнталер хотел было возразить, но увидел свою дочь.

— Что ты себе возомнила, болтаться по таким местам, да еще в кромешной тьме? — обратился он к ней, еле ворочая языком. — Я крайне разочарован!

Девушка не дала себя запугать и дерзко подняла подбородок.

— Вам тоже не следовало бы здесь находиться, отец. Остальные дети беспокоятся. Вы очень много работаете: днем вас не бывает дома, так хотя бы вечером побудьте дома, особенно сейчас, когда им так не хватает матери.

Оттилия была дочерью Терезы! Элизабет только сегодня вечером узнала совсем немного о покойной жене советника, но та, по всей видимости, передала своей дочери смышленость и сильную волю. Хотя советник с напускной строгостью сделал выговор дочери — ей не позволено так разговаривать с отцом, — но было видно, что ему стыдно и он готов отправиться домой. Элизабет уступила Оттилии место возле ее отца, и он безвольно повис на руках изящной девушки.

— Так у меня ничего не получится, — сказала она, и Элизабет вынуждена была с ней согласиться.

— Ты не могла бы мне помочь отвести его домой?

— Как, я?

Это было необычное поручение. Что скажет мадам, если она сейчас отлучится? Еще, чего доброго, придет клиент, которого некому будет обслужить.

— Я заплачу тебе. Сколько ты хочешь? Я дам тебе три пфеннига или четыре, только пойдем, пожалуйста, со мной! Сама я не справлюсь.

Элизабет не могла решиться. Это было полцены за ее тело, только за то, что она поможет довести пьяного домой через город. Если она откажется и ни один клиент больше не придет, то этой ночью ей не заработать.

В двери появилась Эльза Эберлин.

— Что здесь происходит? — Подбоченившись, она перевела взгляд с шлюх на пьяного советника, а затем на его дочь.

Элизабет поспешила объяснить ей ситуацию.

— Он оплатил вино и услуги?

Элизабет покачала головой, не решившись сказать, что он так и не дошел до постели.

— Итак, с него два шиллинга и три пфеннига за проведенный здесь вечер и еще четыре за дорогу домой, — посчитала Эльза и протянула вперед открытую ладонь.

Элизабет снова закинула руку советника себе на плечо, пока его дочь развязывала кошель отца и отсчитывала монеты. Она ничего не сказала, но Элизабет видела в ее глазах ярость. Она не удивится, если этой дочери удастся надолго отстранить отца от борделя.

Они отправились в путь с тяжелой ношей. Оттилии пришлось заплатить за открытие городских ворот в столь поздний час. Сначала она молчала и старалась смотреть в другую сторону, но затем любопытство одержало верх и она заговорила с Элизабет. Ее робость быстро прошла, и к ней вернулась уверенность, проявленная в разговоре с отцом. Элизабет уклонялась от всех тем, которые могли бы смутить девушку. Ганс Майнталер молчал и с трудом переставлял ноги — Элизабет подозревала, что он уже находится в мире снов.

Роскошный дом семьи советника находился сразу за монетным двором. Оттилия толкнула плечом дверь и попросила помочь уложить отца в большой комнате. Они прошли через зал, в котором лежали связки и ящики с товаром, и подняли пьяного по лестнице. Наконец им удалось опустить его на подушки, Ганс Майнталер довольно хрюкнул и свернулся калачиком, как зверь в своей норе.

— Справились, — сказала Элизабет и улыбнулась. — Здесь он проспится.

— Да, надеюсь, он протрезвеет завтра утром и будет в состоянии выступить на заседании совета, чтобы не опозорить семью. — Она ударила себя по губам. — О нет, мне, конечно же, не следовало этого говорить! Иной раз я не могу совладать со своим языком.

— Я ничего не слышала!

— Спасибо! — искренне поблагодарила Оттилия, видя перед собой обычную девушку, а не шлюху, присутствие которой в этом доме было совершенно неуместно.

Элизабет с любопытством огляделась. Все было чужим и в то же время знакомым. В комнате было не очень много мебели, только самое необходимое. Судя по качеству и отделке мебели, семья советника занимала почетное место в обществе. На полке выстроилась оловянная посуда — ценный подарок на крестины и другие важные праздники в жизни бюргера. Ковер на стене придавал помещению с темным дощатым полом и покатым потолком красок.

— Какая красивая работа, — сказала Элизабет, подходя ближе, чтобы посмотреть на рисунок. — Я видела подобный, но с другим изображением.

— Да? Их немного. Отец говорит, что это редкая вещь.

Элизабет ничего не ответила. Она действительно видела похожий ковер? У нее перед глазами промелькнули неясные силуэты. Где это было? Может, в таком же богатом доме, как этот? Раздался громкий храп. Девушки молча стояли друг против друга. Смущение вернулось: они были уже не на равных, и Элизабет нечего было делать в этом доме! Но она не решалась попрощаться и покинуть его.

— Может, ты хочешь что-нибудь съесть? — спросила Оттилия.

Элизабет пристально посмотрела на нее.

— Ну, я имею в виду, если ты голодна, я могла бы принести тебе что-нибудь из кухни.

Элизабет хотела отказаться, но в этот момент у нее громко заурчало в животе, и обе девушки рассмеялись.

— Пойдем, — сказала Оттилия и зажгла лампу. Она заговорщицки кивнула Элизабет, чтобы та спускалась вслед за ней на кухню, расположенную в задней части дома. Там был большой очаг, на котором можно было сразу разогревать несколько котелков или зажарить целого кабана.

— Тише, — предупредила хозяйка. Она открыла дверь и указала на кладовую с толстыми стенами для поддержания низкой температуры, располагавшуюся за кухней.

— Ну, что ты хочешь? Сало? Сыр? Или колбасу? — Она тихонько засмеялась и выглядела в этот момент просто девочкой, собравшейся что-то стащить из кладовой. Оттилия позабыла и о покойной матери, и о пьяном отце. — Ну же, говори!

— Немного вон той колбасы и кусочек сыра, — попросила Элизабет.

Оттилия кивнула и отрезала большой кусок сыра. Снаружи хлопнула дверь. Слышно было, как через зал приближаются шаги. Оттилия задула лампу и, схватив Элизабет под руку, прошептала на ухо:

— Тихо!

Через кухню к ним приближался свет, сначала он выхватил из мрака их обувь и платья и поднялся к лицам.

— Что это значит? — раздался резкий голос из темноты.

Элизабет зажмурилась, успев, однако, рассмотреть длинную белую рубашку и босые ступни под ней.

Оттилия драматично вздохнула.

— Ничего, я не хотела тебя будить. Отец вернулся и спит в большой комнате.

— Да, я видела.

Кухня наполнилась теплым светом, когда со всех сторон лампы были сняты затворки. Элизабет увидела худощавую женщину с унылым лицом. Из-под изношенного чепчика виднелось несколько седых прядей. На Элизабет смотрели строгие глаза, губы сжались в тонкую полоску.

— Что это значит? — переспросила женщина. — Я подумала, что в дом проник какой-то сброд. И вероятно, я не так уж и заблуждалась!

Она была служанкой или бедной родственницей? В любом случае она долгое время находилась в этом доме и имела определенное влияние на детей.

Оттилия обиженно надула губы.

— Маргрет, это тебя не касается. Я только взяла из кладовки немного колбасы и сыра, и я как старшая дочь в доме, разумеется, имею на это право. — Она немного вытянулась, но рядом с худощавой женщиной все равно выглядела ребенком.

— Да, с этим не поспоришь, но мне бы хотелось знать, кто с тобой. Потому что вижу, что этому кому-то совершенно нечего делать в нашем доме!

От полного презрения взгляда у Элизабет запылали щеки. Больше всего ей хотелось убежать отсюда, но Оттилия схватила ее за рукав.

— Это я ее с собой привела!

Худощавая женщина, тяжело дыша, вздохнула:

— Не ври мне. Я не знаю, что у тебя общего с ней, но ты поступаешь неправильно, защищая ее. Что она тебе наврала, что ты так говоришь? Она проникла сюда, чтобы обокрасть твоего отца, а ты ее застала. Каким обманом она добилась твоего сочувствия?

Девушка дерзко улыбнулась. Очевидно, спор начал приносить ей удовольствие.

— Нет, Лиза сюда не вторгалась. Она оказала мне услугу, и я хотела дать ей с собой продукты, прежде чем она уйдет.

Маргрет развернулась, очевидно, обдумывая последние слова.

— Ты в своем неведении даже не понимаешь, кого приводишь в дом, — начала она, но Оттилия оборвала ее на полуслове:

— Тебе не нужно здесь разводить болтовню. Лиза — шлюха из борделя у еврейского кладбища. — У Маргрет перехватило дыхание, но Оттилия продолжала. От смущения, которое она излучала в первую их встречу, не осталось и следа. — Отец напился у нее так, что не смог без нашей помощи вернуться домой.

— Оттилия!

— Это горькая правда, — тихо сказала девушка.

Но Маргрет была скорее грустной, чем возмущенной.

— Все очень изменилось с тех пор, как милостивая госпожа так внезапно ушла от нас.

— Да, раньше он себя так не вел, или я этого не замечала, — кивнула Оттилия.

— Но все равно тебе не следовало приводить ее сюда. Должен был быть другой выход!

— Какой? Попросить помощи у стражников?

— Да! Нет, наверное, лучше нет. Они бы еще, чего доброго, сообщили старосте, и это не лучшим образом отразилось бы на семье.

— Вот видишь! Я сделала то, что было необходимо.

— Спасибо за все. Я лучше пойду, — вмешалась в разговор Элизабет.

Несмотря на возражения Маргрет, Оттилия провела Элизабет до двери и дала ей монету, чтобы заплатить за открытие ворот. Затем закрыла тяжелую дверь, оставив Элизабет одну в ночном переулке.

Шлюха медленно побрела домой. Вокруг было тихо и спокойно, только несколько кошек пробежали мимо нее. Когда она подошла к борделю, у нее было такое чувство, будто она на несколько часов сбежала в другую жизнь.

Не прошло и недели, как Элизабет снова встретила советника и его дочь. Мадам отправила ее вместе с Жанель за покупками на Домштрассе. Как обычно, когда они днем выбирались в город, на них была более неприметная одежда в отличие от той, которую они носили по вечерам в борделе. Однако их, несомненно, можно было узнать по желтым ленточкам. Жанель болтала о клиентах и смеялась над приезжим торговцем: он дважды споткнулся о собственные штаны и, упав, разбил нос.

— Так что я сначала должна была заниматься его носом, прежде чем обратить внимание на другие части тела. И я тебя уверяю: такой удар может любому мужчине испортить удовольствие. — Она хихикала, и Элизабет смеялась с ней за компанию, пока не заметила их.

Первым она узнала советника, оживленно беседовавшего с двумя мужчинами недалеко от ратуши. Теперь, когда он был одет в свежую одежду и выбрит, с красивой шляпой на голове, он выглядел решительным и внушающим доверие. Казалось, он не имел ничего общего с тем плачущим мужчиной на руках Элизабет. К советнику подошла девушка, одетая по последней моде в отделанное мехом платье, с толстой цепью на шее и блестящими в завитых волосах нитками жемчуга. Это была Оттилия. Она обратилась к отцу, но тот велел не вмешиваться в разговор. Обиженно надувшись, она отвернулась и со скукой наблюдала за Домштрассе, пока не увидела Элизабет и ее спутницу. Оттилия ее узнала и улыбнулась.

Не подумав, Элизабет подняла руку в знак приветствия, и советник заметил это. Холод в его взгляде, словно клинок, пронзил ее душу, и ее рука безвольно упала.

— С кем ты поздоровалась? — спросила Жанель. — Неужели с советником Майнталером?

— С его дочерью, — жалобно ответила Элизабет.

— А я думала, что это Эстер у нас глупая овца. Пойдем отсюда, — скомандовала Жанель, увлекая за собой подругу. — О чем ты думала? Эти господа наслаждаются нами только под покровом ночи. Днем мы для них не существуем. А для их семей нас вообще нет!

— Этого не следовало делать, но я не подумала об этом.

На Элизабет упала тень от преградившего им дорогу человека, и она отшатнулась. Это был советник Майнталер, вернее, ангел мести.

— Тебе стоило бы думать в будущем, что ты делаешь! — прогремел он, видимо, услышав ее последние слова, и схватил за руку. — Как ты посмела поздороваться с моей дочерью? Что еще взбредет тебе в голову? Перейти улицу и поболтать с ней?

Элизабет покраснела от стыда и… ярости и сжала кулаки.

— Нет, мне бы и в голову такое не пришло. Это была необдуманная реакция на радушие вашей дочери. Такого больше не повторится, господин советник.

Он отпустил ее и быстро осмотрелся, не остановился ли кто-нибудь из прохожих, чтобы подслушать разговор. Однако все были заняты своими делами. Черты лица советника стали немного мягче, казалось, он был даже смущен.

— Хорошо, значит, мы все выяснили. Не пойми меня неправильно, я считаю тебя удивительно умной и доброй девушкой, но ты… ты та, кто ты есть.

— Шлюха, — тихо произнесла Жанель, когда он развернулся и поспешил к ратуше. — Которой можно заплатить и спокойно забыть о ней. — Она обняла Элизабет. — Не бери в голову. Он заслуженно ругал тебя.

— Знаю, меня мучает не его выговор. Но что же тогда? — добавила Элизабет.

— То, что он прав и ничто в мире не может это изменить.

Глава 8

На следующий вечер веселая компания стражников кинула жребий в борделе и те, кому не повезло и выпало первую половину ночи патрулировать улицы, угрюмо отправились на работу. Остальные попросили налить им вина и позвали девушек. Совет выплатил им жалованье, и они хотели наслаждаться вечером, пока монеты звенят в кармане, чем необычайно порадовали мадам. Кроме пожилого викария, занятого Грет, оружейного мастера из предместья Занд, который целый час провел с Анной, и стражников, больше никого не было. Стражники были грубыми людьми, и их словечки вгоняли Элизабет в краску, но в эту ночь она и сама становилась все более распущенной. Возможно, потому, что выпила больше вина, чем обычно. Ей постоянно доливали бокал, и молодой человек рядом, несмотря на свою простоту, не был ей неприятен.

Ближе к ночи в бордель зашел мужчина в потрепанной одежде, с длинным кинжалом за поясом. Грязные волосы и борода были неаккуратно подстрижены. Его щеку, словно просека в лесу, прорезал шрам с рваными краями, правая рука заканчивалась культей. Осмотревшись, он улыбнулся, и мадам обратилась к нему по имени — видимо, он бывал здесь раньше.

— Неужели это сам Штефан Шписгеммер! — воскликнула она. — Давно тебя не было видно. Значит, войска снова вернулись из Богемии?

Улыбка мужчины сменилась яростью.

— Откуда мне знать? Во всяком случае, я не слышал, чтобы они вернулись. — Взглянув на стражников, он присел за соседний стол.

— Что? — в голосе Элизабет послышалось удивление. — Ты не был в походе?

— Как я мог там быть, если в первом походе я потерял в Богемии кисть? — В доказательство он поднял культю.

— Поэтому ты обиделся и забился в свою нору? Ни за что не поверю. Твоя левая рука не уступает правой в умении наносить мощные удары, — возразила мадам.

— Да, но командиру это неинтересно, — скривился Штефан. — Он сказал, что я не гожусь больше для военной службы. Епископ запретил брать калек! — С каждым словом он все больше распалялся. Незначительные участки кожи на лице и шее, не покрытые щетиной, покраснели.

Эльза кивнула Элизабет и поставила перед воякой полный кувшин вина.

— Не волнуйся! Вот, выпей, тебе понравится.

Но это, кажется, не успокоило. Наоборот, его голос стал еще громче, так что стражники начали бросать на него недовольные взгляды. Некоторые даже потянулись к кинжалу.

— Не волноваться? Ради епископа я отправился в Прагу, завоевал для него и для императора Куттенберг и Кениггрец, сражаясь с подонками гуситами. А затем, когда ситуация изменилась, вместе с остальными заботился о том, чтобы высокопоставленные господа смогли унести ноги из страны. Я пожертвовал своей рукой и кровью, а теперь я им больше не нужен, а если и нужен, то только за полцены, потому что я теперь только наполовину мужчина! — Он повернул голову, его светлые глаза остановились на Элизабет.

— Ты тоже думаешь, что я только наполовину мужчина? Доказать тебе, что это не так? — Элизабет энергично покачала головой. Все шло не так, как ей хотелось. Он протянул руку и грубо схватил ее. — Я могу доказать, что я мужчина — и на поле битвы, и с бабами!

Теперь она утвердительно кивнула, только бы он оставил ее в покое. Штефан был чертовски силен, и она не удивилась бы, если бы он сломал ее руку. Эльза подошла, чтобы успокоить наемного солдата, положила ему руку на плечо.

— Штефан, успокойся и отпусти мою девочку. Она тебе ничего не сделала, а ты причиняешь ей боль.

Его пальцы разомкнулись. Элизабет облегченно вздохнула и потерла занемевшую руку.

— Извини, я не хотел, — сказал он и протянул ей свой кубок. Элизабет послушно выпила и вернула его.

— Знаешь, нелегко оказаться не у дел, после того как неоднократно рисковал головой для этих господ.

Элизабет понимающе посмотрела на него и нежно спросила:

— Ты не хочешь рассказать мне о первом походе? Как все происходило с гуситами?

Его лицо расслабилось.

— Если хочешь, я расскажу тебе, как мы отправились в Кениггрец, в предвкушении победы. — Хотя в его голосе все еще чувствовалась нотка сарказма, ему казалось, что он снова спокоен. Понаблюдав за ним некоторое время, Эльза отошла посмотреть, как обстоят дела у других гостей, время от времени отправляющихся с девушками на матрацы.

— Папа со своим остолопом призвал собрать крестовое войско против еретиков. Как в свое время святые места Иерусалима были освобождены от мусульманских идолопоклонников, так и мы должны мечом освободить Богемию от этих сорняков. Хотя некоторые последователи Яна Гуса хотели бы жить в мире с императором…

— Утраквисты, — пробормотала Элизабет, однако наемный солдат, похоже, не услышал ее и продолжил:

— Еще сторонники Жели… черт, никак не могу запомнить его имя. Ну, в общем, того, который выступает против церкви вместе с папой и всеми епископами.

— Ян Желивский, радикальный проповедник, подстрекающий народ взяться за оружие под командованием Яна Жижки из Троцнова.

Разинув рот от удивления, солдат вытаращился на Элизабет.

— Откуда ты это знаешь?

— Где-то слышала.

— А что ты еще знаешь о гуситах и войне?

— Ничего, — заверила она, хотя голос в ее голове говорил о радикально настроенных таборитах — как они себя называли по крепости, выбранной в качестве ставки, — которые под командованием Жижки попытались захватить Прагу, но, потерпев поражение после ожесточенных уличных боев, отправились в Пльзень.

— Он захватил город и разрушил церкви и монастыри по всей округе.

— Ничего! Рассказывай, пожалуйста, дальше.

— Вскоре после этого один местный дворянин, собравший две тысячи человек кавалерии и пехоты, атаковал отряд Жижки, который хладнокровно приказал своей пехоте выстроить повозки в качестве защитного бастиона и отбить нападение кавалерии. Жижке удалось беспрепятственно вернуться в Пльзень. Несмотря на ненависть к нему, должен признать, что Жижка талантливый военачальник и, используя эту тактику, справится и с другими войсками, — рассказывал ей голос молодого дворянина, имя которого она все еще не могла вспомнить. Но постепенно его заглушил голос Штефана:

— Для меня все они чехи, и даже император однажды сказал, что вокруг была бы Венгрия, если бы в Богемии не осталось чехов!

Элизабет кивнула, слушая невнимательно.

— Мы отправились в Богемию тремя огромными отрядами. Первым командовал герцог Саксонии, вторым — Баварии, Рейнской области и свободных городов — епископ Отто из Трира. Мы, то есть подданные епископа Иоганна фон Брунна, вместе с франконцами пребывали под командованием бранденбургского маркграфа и нюрнбергского бургграфа. В Силезии мы объединились, и Сигизмунд во главе нашего войска начал наступление на Богемию. Император пребывал в хорошем расположении духа, так как Кениггрец практически не оказывал сопротивления и немецкие бюргеры приветствовали нас. Однако много немцев скрылось в сложной для штурма Пражской крепости. Это вынуждало нас воспользоваться старинным методом и взять ее измором, но нам повезло. Комендант крепости Ченек отвернулся от еретиков и сдал крепость императору, но пришлось повозиться с пражанами, которые не хотели праздно смотреть на это и добавили моему мечу работы!

— Конечно, предательство Ченека разожгло народный гнев — ведь он тоже подписывал манифест к императору Сигизмунду. Радуйся, что ты этого не видел. Не думая о последствиях, пражане бросились на крепость. Ничего удивительного, что их жестоко разгромили.

— Мы осадили не желающий сдаваться город, но войско Жижки угрожало нашим тылам. Император требовал безоговорочного подчинения, однако жители Праги хотели сохранить оружие и свою чашу, как их учил Гус. Император негодовал, от его хорошего настроения не осталось и следа. Над его приближенными сгустились грозовые тучи — не дай бог встать у него на пути. Кроме того, его беспокоило отсутствие дисциплины среди крестоносцев. Должен признаться, мне самому это надоело — а я далеко не неженка. Эти ребята в гневе убивали всех, кто говорил по-чешски, даже женщин и детей, и никто не мог их обуздать. Только представь: нас было двадцать тысяч, и лишь немногие имели военный опыт. Непривычные к длительной осаде, солдаты роптали, ненависть к гуситам возрастала, да и скука давала о себе знать.

Он рассказывал дальше, но Элизабет погрузилась в собственные мысли. Вместо молодого дворянина она видела себя! В Пражской крепости и лагере перед городом. Она наблюдала за приближением выросшего до девяти тысяч войска Жижки — бесконечного потока вооруженных людей. Преимущественно это была пехота с копьями, цепями и бердышами в сопровождении повозок с тяжелыми пушками. Император все еще проявлял высокомерие и держался как победитель, хотя не мог захватить город. Он отправил свое войско отрезать путь мелким отрядам Жижки. Элизабет видела переброску войска гордых крестоносцев — и спустя всего лишь несколько часов их позорное бегство врассыпную. Она металась среди мужчин и искала его. Повсюду кричали раненые, кровь лилась рекой. Внезапно он появился, испачканный грязью и кровью, и схватил ее за руку.

— Что ты здесь делаешь? Я же сказал тебе оставаться в крепости. Ради бога, послушай меня хоть раз, прежде чем останешься без головы!

— Я волновалась о тебе и должна была тебя найти. Что случилось? Император сказал, что ничего не стоит остановить этих мятежных еретиков!

— Правда? — Молодой рыцарь вытер окровавленное острие меча. — Значит, он ошибся!

— Как им удалось обратить вас в бегство? Такое огромное войско? — с натиском спросила она.

— Мы отошли к деревне Пореч, чтобы преградить им путь на Прагу, но Жижка окопался со своим отрядом на холме и приказал забрасывать нас камнями из катапульт и ядрами из пушек. Вокруг меня как подкошенные падали мужчины — мертвые или изувеченные. А затем на нас налетели богемцы с копьями и палками. Нам ничего не оставалось кроме как бежать. Возвращайся в крепость! С ее стен ты сможешь в безопасности наблюдать, как Жижка победоносно входит в город!

— Что с тобой?

Лагерь с поверженными воинами исчез, перед Элизабет было только небритое лицо со шрамом.

— Что с тобой? Ты стонешь и отбиваешься, будто одна из чешских женщин, которой по праву решил воспользоваться победитель.

Только сейчас Элизабет заметила, что уже не сидит со Штефаном за столом, а лежит на матраце, раздвинув ноги.

— Что с тобой? — переспросил он, опуская потертые шоссы, обнажившие мускулистые, покрытые волосами ноги.

Элизабет чувствовала на себе взгляд мадам.

— Все в порядке. Твой рассказ о походе немного сбил меня с толку. Так много крови, насилия и смерти.

По ее телу пробежала дрожь. Солдат улыбнулся и погладил ее по щеке.

— Какие же бабы иногда бывают сентиментальные, но я никак не ожидал встретить такую в притоне.

Он недоверчиво покачал головой и, став на колени между ее ног, принялся за дело, бурно и немного грубо, но Элизабет другого и не ожидала.

Когда гости разошлись и девушки уже лежали под своими одеялами, погружаясь в сон, видение вернулось. Сначала Элизабет подумала, что это сон про темный коридор, полоску света из-под запертой двери и шепчущиеся голоса, потому что она бежала по каменному коридору. Однако платье не било ее по щиколоткам — на Элизабет были узкие штаны и сапоги, а голоса, которые она слышала, были не тихими и уж точно не шепчущимися.

Мужчины громко кричали друг на друга, женщины причитали, а дети плакали. Наконец она вышла на яркий солнечный свет. Пахло весной, на деревьях распускалась зелень, но настроение было нерадостным. Элизабет поспешила вверх по винтовой лестнице. Вокруг нее становилось все темнее, но затем ей в лицо ударил солнечный свет и она зажмурилась.

— В чем дело? — закричала она, но никто не ответил. Она заметила оруженосца, который показался ей знакомым, и схватила его за рукав. — Что здесь происходит?

— Жижке уже недостаточно захватить валы и рвы города. Посмотри с башни! Они нас окружили и хотят взять измором!

Элизабет почувствовала, что побледнела. Он вынудил ее спрятаться в крепости, оказавшейся теперь ловушкой? Как долго они смогут выдержать внутри без воды и пищи? В крепости было много людей: все немецкие семьи Праги, вовремя скрывшиеся от гнева натравленной толпы, гарнизон Ченека и солдаты императора. Их было много… Слишком много!

Оставалось только ждать. Командир не решался на вылазку, боясь дать гуситам возможность взять ворота. Пришлось установить ежедневные порции еды и воды. Элизабет беспокойно бродила по крепостной стене над городом, очутившимся в руках повстанцев-радикалов. Она быстро шагала вдоль старого рва, направляясь к Градшину, восточной части города, где располагалась одна из старейших крепостей. Где же он? Когда заберет ее? Он должен быть где-то снаружи, вместе с ее отцом!

Утром Элизабет проснулась в замешательстве.

«Я всматривалась не туда», — подумала она. Спасение пришло с запада. Император все же собрал войско, чтобы прорвать осадное кольцо. Что это были за сны? Такие яркие и подробные, что она могла слышать, ощущать запах и вкус. Могли ли это быть воспоминания? Но как это она попала в Прагу? Кто этот молодой рыцарь, чей голос она слышала снова и снова? И кем был ее отец, у которого она вымаливала спасение со стен Пражской крепости? Элизабет внимательно вслушивалась в наступающее утро, но оно не принесло ей ответа.

Спустя две недели военный поход против гуситов был окончен — по крайней мере, временно. Мужчины отправились обратно во Франконию, прихватив истории о приключениях и список убитых. К счастью, этот список был на удивление коротким, и по городу поползли слухи о бесславном походе против гуситов.

— Говорят, они даже до Праги не дошли! — сообщил палач, уютно устроившийся за столом у Эльзы.

— Его жена выставила его, чтобы устроить уборку. Я слышала, что на крестины собирается вся родня, — прошептала Жанель Элизабет, стараясь не засмеяться. Обе девушки расположились на скамье напротив, чтобы слышать, о чем он говорит.

Однорукий солдат Штефан Шписгеммер снова пожаловал в бордель.

— Никогда не думал, что новый поход может закончиться еще более бесславно, чем наш, — признался он, хотя, выпив, обычно любил хвастаться совершенными героическими поступками. — Они даже издали не увидели стены Праги, и за это войско крестоносцев поплатилось ста тысячами голов! — констатировал солдат.

— Да, возможно, это и было основной проблемой, — размышлял палач. — Я, конечно, ничего не понимаю в командовании войском, но слышал, что Фридрих Бранденбургский предупреждал об опасности и честно пытался не дробить силы и не тратить их впустую.

Двое вошедших мужчин, горячо поприветствовав однорукого солдата, подсели к нему. Казалось, их не смущает тот факт, что рядом за столом сидит палач.

— Вы говорите о нашем грандиозном походе в Богемию? — засмеялся гость, назвавшийся Гильгом Эгерером. Это был высокий неуклюжий мужчина с коротко подстриженными волосами и неаккуратной бородой. У него на боку висел меч, а поверх камзола он носил продырявленную кольчугу, повидавшую, несомненно, немало военных походов.

— Тогда мы пришли как раз вовремя, чтобы немного поведать из первых уст. Как считаешь, Гильг, за кувшин вина мы расскажем, что с нами произошло в Богемии? — спросил второй гость, мужчина пониже ростом, с темными волосами, одетый так же. Он воодушевленно улыбнулся присутствующим.

Девушки принесли табуреты и умоляюще посмотрели на мадам, скорчившую кислую мину. Дарение относилось к тем поступкам, которые она больше всего ненавидела. Однако ей тоже хотелось услышать историю от ее непосредственных участников.

— Эльза, ты точно не попадешь на небеса, потому что даже Иисусу у своей двери откажешь в куске хлеба, — сказал палач не то рассерженно, не то шутя.

— Во-первых, это самые обычные солдаты, а во-вторых, они потребовали мое вино!

— Тогда кувшин вина за мой счет, — засмеялся мейстер Тюрнер. — Я как раз говорил, что Фридриху Бранденбургскому не удалось предотвратить раздробления сил.

Черты лица мадам смягчились, она собственноручно принесла кувшин и наполнила мужчинам кубки. Взгляды присутствующих были прикованы к рассказчикам.

— Это правда, мейстер Тюрнер, — взял слово Йорг. — Фридрих Бранденбургский хотел сконцентрироваться на наступлении на Прагу, и я тоже считаю, что это было правильно. Я простой солдат и не знаю, что происходит в головах высокопоставленных господ, но они не стали назначать одного полководца. Четырьмя отрядами из Нюрнберга, Саксонии, Силезии и Австрии должен был командовать один человек, распределяя между ними задачи, но этого не произошло. Поговаривали о духовном и мирском командире, которого необходимо найти, однако никого так и не назначили. — Солдат вздохнул. — Я не знаю, как предводители представляли себе поход, если даже нам не говорили, куда мы направляемся и что должны атаковать!

— Значит, вы не участвовали в боях? — удивленно спросила Элизабет.

— Что же вы делали столько времени с весны? — поинтересовалась Грет. — Развлекались в лагере? Занимались развратом, играли в кости и напивались до бесчувствия?

Гильг поднял руку в знак протеста.

— О нет, это должна была быть священная война, и нам приказали вести себя соответствующим образом. В обозе отсутствовали женщины, игры и ругательства были запрещены под страхом позорного столба и порки. Один раз в неделю мы исповедовались и посещали мессу!

Девушки переглянулись и прыснули со смеху.

— Что здесь смешного? — возмутился Йорг.

Палач тоже ухмыльнулся:

— Веселенький поход!

— Не очень, — пробурчал Гильг. — Даже с вином они поскупились.

Штефан ударил себя по ноге оставшейся рукой и от души рассмеялся.

— Тогда я должен быть благодарен вербовщикам, что они не захотели взять меня с собой. Раньше во время военного похода было весело. Получается, что я здесь лучше развлекался, — и он подмигнул Элизабет.

— Что вы еще делали, кроме того, что смотрели, как совещаются начальники, и хорошо себя вели? — спросил палач.

— Нам было чертовски скучно, пока наконец не началась заварушка. Под командованием архиепископа Отто из Трира и Фридриха Бранденбургского мы пошли на Людице и взяли его без особых сложностей. Затем мы вместе с остальными осадили Мис, или Стршибро — серебро, как называют его чехи из-за старых серебряных рудников. Все там были, кроме не успевшего подойти Фридриха Бранденбургского. Там снова началось безделье: начальники рассылали гонцов и совещались, пока мы рассматривали стены Миса. Мы предприняли несколько попыток захватить город, но — надо отдать им должное — окруженные храбро оказывали сопротивление. И это притом, что город долго противостоял Жижке и его гуситам и сравнительно недавно попал в его руки! Жижка превратил его в один из своих оплотов не благодаря стенам, а благодаря внутренней силе его защитников!

— Мы слышали, — подтвердил задумчиво палач. — Иногда задаешься вопросом, дьявол или сам Господь Бог наделяет их такой силой.

Солдаты удивленно посмотрели на палача, но продолжили свой рассказ.

— В июле наконец появился Фридрих Бранденбургский. В нашем лагере к этому времени произошли удивительные перемены. Люди прибывали и убывали… но скорее убывали! Множество воинов исчезли без следа.

— Мы думали, что раз уж Фридрих на месте, то все начнется, но опять ошиблись! — снова вмешался Йорг. Мелочные беспрерывные дрязги, ревность и борьба за власть продолжались, а решения не принимались! И это не выдумки. Я подружился с пажом, который во время переговоров обслуживал господ в шатре, и он мне рассказал, что о походе на Прагу уже не велась речь, и штурм стен Миса отодвигался все дальше.

— Почему вы не отсиживаете свой зад перед богемским городком? — спросила мадам. — Сейчас только август, до наступления зимы вы могли бы продолжить осаду.

— Спасибо за совет, мадам, — ухмыльнулся Гильг. — Напрасно нам не позволили взять с собой хитрых женщин легкого поведения. Кто знает, может, поход закончился бы иначе.

— Однозначно! — весело воскликнула Жанель. — Мы бы взяли Мис, а вдобавок и Прагу. Мы были бы такими же смелыми, как и гуситские женщины, о которых здесь уже легенды ходят.

Гильг выпил за их здоровье.

— В следующий раз мы возьмем вас с собой, вы увидите Прагу и крепость — по рассказам, самую большую в империи.

— Да, она невероятная, — вздохнула Элизабет, но никто не обратил на нее внимания.

— Дайте мне договорить, — настоял Гильг. — В лагере началось волнение при известии о том, что на подходе огромное войско гуситов под командованием Прокопа Голого, фанатичного священнослужителя, ставшего полководцем таборитов и достигшего больших успехов. Было принято решение прервать осаду Миса и двигаться навстречу Прокопу. Я не знаю, кто это решил, но осадная техника была выведена, а часть лагеря сожжена.

— Наверное, вы не могли взять все с собой и ваш полководец не хотел ничего оставлять для гуситов, — предположил палач.

Йорг пожал плечами.

— Возможно, но им следовало лучше проинформировать людей. Впопыхах солдаты собирали свои пожитки, смятение и страх распространились по лагерю. Беспокойство переросло в панику, и все бросились врассыпную. Начальникам оставалось только беспомощно наблюдать за этим.

— Какое храброе войско! — воскликнула Эльза, отхлебнув вина. Ее настолько увлек рассказ, что она даже раскошелилась на кувшин вина за свой счет.

— Многие, в том числе мы с Йоргом, бежали в сторону Тахова. Мы были очень встревожены, так как думали, что гуситское войско уже поблизости. Нужно признаться, что после таких скитаний мы уже не горели желанием сражаться и лишиться в бою головы. Наш боевой дух постепенно угасал, пока и вовсе не потух. Кажется, между кавалерией и пехотой, бежавшими в Тахов, даже возникло некоторого рода соревнование. Большая часть укрылась в Богемском лесу. Подкрепление, спешившее нам навстречу, развернулось и тоже бежало вместе с остальными. Легату удалось догнать отряды под Таховом и убедить их сражаться. Нам поручили соорудить на холме обоз для прикрытия войск, как это часто делали гуситы. На следующее утро мы должны были выступить им навстречу. Однако наши ряды стремительно редели, исчезло много повозок. Конечно же, мы видели беглецов, от начальников тоже не утаилось дезертирство, но они ничего не могли с этим поделать. Легат поднял флаг, чтобы придать нам мужества перед сражением, но вместо того, чтобы с поднятым флагом смело идти во главе войска, главнокомандующие начали спорить, кому он принадлежит! Фридрих Бранденбургский уже несколько дней был болен и находился в Тахове, поэтому легат передал флаг пфальцграфу Ноймаркта, который на наших глазах разъяренно швырнул его в грязь. Не знаю, какая вожжа попала ему под хвост, я давно перестал следить за их дрязгами. Но как бы там ни было, для нас это стало сигналом того, что все потеряно. Вдалеке мы заметили приближающееся облако пыли из Миса — это могла быть только кавалерия Прокопа. Нам все надоело! Епископ с рыцарями давно улизнул, легат разрыдался, но единственное, что нас волновало, — как оставить эту проклятую Богемию невредимыми!

— Иначе говоря, вы удрали, — сухо подытожил палач.

Йорг и Гильг кивнули.

— И очень вовремя. Вскоре авангард гуситов настиг солдат, которые слишком долго не могли решиться бежать и за это поплатились своей жизнью! Войско Прокопа вырезало всех, чем очень нас поторопило! Крестоносцы скатились с холма под защиту Богемского леса. Для нас поход закончился, и мы отправились домой.

Элизабет, которая с поникшей головой сидела неподвижно, обвела солдат взглядом:

— Что произошло в Богемии? Если я правильно понимаю, город Тахов был в руках императора.

Солдаты кивнули.

— Верно, многие бежали в Тахов, и Прокоп велел взять его в осаду. Все дороги, ведущие из города, были перекрыты. Предусмотрительный Фридрих вовремя подстраховался, но для сбежавших сюда немцев город стал ловушкой. Гуситы штурмом захватили его, оставив в живых только женщин и детей. — Йорг замолчал и залпом опрокинул кубок.

— Проклятые гуситы, — выругался Гильг. — Пусть вечно горит в аду еретик Ян Гус!

— Он уже горел в огне земного костра, — ехидно возразил палач. — Думаю, он в полной растерянности наблюдает с неба, как ситуация на земле все больше напоминает преисподнюю.

— Да ты гусит! — воскликнул Йорг, выхватывая кинжал.

Мейстер Тюрнер спокойно сидел, обхватив двумя руками кубок.

— Я не приверженец радикальных бунтарей в Богемии, однако с Яном Гусом обошлись несправедливо. Почему, видя, как ведут себя епископы, папы и антипапы, никто не задается вопросом: они действительно последователи нашего Господа Иисуса Христа? Неужели Господь этого хотел? Нет! Гус выступил против царящих вокруг злоупотреблений. Против ленивых священников и прелатов, которые облапошивают своих овечек, выжимая последнюю монету. Если каждый, кто выступает против этого, еретик, то я один из них. Императору, его мирским и церковным правителям должно быть стыдно, что их охранные грамоты не стоят даже пергамента, на котором написаны. Император обеспечил Гусу свободный проезд, когда тот отправился в Констанц на собор, и даже пальцем не пошевелил, когда преследователи бросили его в тюрьму и устроили спектакль перед судом! Нет, я не поддерживаю восстание против нашего императора и наших традиций, но был бы не против, если бы не только простые люди соблюдали установленные правителем законы! И духовенство использовало свои силы и время для того, для чего они им даны: утешали простых людей в их нелегкой судьбе, провозглашая слово Божье!

Все молчали и пристально смотрели на палача. Поставив кубок на стол, он положил рядом несколько монет и ушел.

— Он хороший человек, — тихо сказала Элизабет. — И как нельзя лучше выразил мои мысли.

Жанель кивнула.

— Да, кто бы мог такое подумать о мейстере Тюрнере?

Глава 9

Жарким солнечным днем обитательницы борделя, облачившись в свои самые красивые наряды, отправились в город, чтобы посмотреть на шествие в честь епископа и в знак благодарности за благополучное возвращение из священного крестового похода. И, конечно же, в честь смелых воинов, сопровождавших епископа в Богемии.

Несмотря на плохое самочувствие, Элизабет тоже пошла с девушками, потому что Жанель не оставляла ее в покое.

— Тебе нужно на солнце, ты слишком бледная, — сказала она и потянула подругу за собой.

— Но так она выглядит очень благородно, — заметила Анна, — а не по-крестьянски, как мы! — Она улыбнулась, обнажив свои плохие зубы.

— Благородно? — переспросила Грет и критично взглянула на Элизабет. — Да она выглядит болезненно. Но в любом случае поход на Домштрассе ей не повредит.

— А может, у нее еще появятся веснушки, как у тебя, — смеясь, пошутила Анна.

Грет поправила выбившуюся из-под чепчика прядь волос.

— Не смей критиковать меня, — она наиграно гневно фыркнула и сымитировала интонацию Марты. — И поправь свой чепчик! Сегодня большой праздник.

Анна скорчила рожу, Жанель поправила ей волосы и аккуратно повязала сверху чепчик.

Еврейские ворота были давно замурованы, поэтому девушки направились в город через Плайхахские ворота. Миновав их, они прошли по переулку, где жили извозчики, прямо к монастырю кармелитов, за которым высилась башня старинного замка, используемого правителями города как ратуша. Чем ближе девушки подходили к Домштрассе, к улице, которая по прямой вела от западных ворот к мосту через Майн, тем больше им встречалось людей. Наконец они очутились на предназначенной для процессии улице. На другой стороне, на площади перед монетным двором, собралось еще не очень много людей, поэтому девушки решили именно с этого места наблюдать за шествием. Горожане не обращали на них внимания, лишь некоторые мужчины улыбались им или насмешливо кланялись и одна женщина в одежде бегинки[2], перекрестившись, быстро пошла прочь.

— Лицемерка, — прошипела Марта. — Им не следовало бы притворяться такими святошами. Погодите, мы еще увидим их на костре!

Анна вытаращила глаза.

— Ты уверена? Ты действительно думаешь, что епископ приговорит их к сожжению на костре?

Жанель пожала плечами.

— У нас дома сожгли очень много еретиков, и о бегинках постоянно говорят, что их дома закрываются и женщин разгоняют, потому что они неточно придерживаются настоящего учения.

— Но сразу сжигать? — прошептала Анна.

Грет погладила ее по плечу.

— Не волнуйся так, детка. С нами, такими набожными и богобоязненными, точно ничего не случится!

Жанель прыснула, и Элизабет тоже не смогла сдержать улыбку.

— Тогда мы должны радоваться, что живем под строгим надзором мамаши, а не в греховном доме бегинок, — сказала Марта.

Девушки от души рассмеялись, не обращая внимания на порицающие взгляды бюргеров, вызванные легкомысленным настроением девушек в такой серьезный день.

Внезапно Жанель толкнула Элизабет в бок.

— Посмотри-ка, та женщина пялится на нас, будто мы демоны, которых преисподняя вдруг выплюнула к ее ногам.

— Или упавшие с небес ангелы, — ляпнула Анна.

Элизабет посмотрела на другую сторону улицы и сразу поняла, кого имеет в виду Жанель. Перед ратушей, как обычно, собрались имеющие право быть избранными в городское собрание семьи, чтобы увидеть шествие и с гордостью посмотреть на идущих с процессией советников, членов своей семьи. Немного левее стояла Оттилия Майнталер и трое младших детей. Строгая женщина, застукавшая их в кладовой, стояла немного позади. Судя по простой одежде, она была старой служанкой, занимавшейся воспитанием детей. Взгляд Элизабет опять вернулся к женщине, которую ей показала Жанель. Где-то посредине толпы стояла высокая блондинка с царственной осанкой. Ее суровые черты лица застыли, а взгляд остановился на обитательницах борделя. Приоткрыв рот, она так и не произнесла пришедшие ей на ум слова. Казалось, будто она окаменела.

— Кто это? — спросила Анна и высунула язык.

— Прекрати! — выругала ее Грет. — Это супруга советника фон Зуппана, заседающего с канониками в совете. С такой семьей не стоит тягаться.

— Все равно ей не следует так на нас таращиться, — пробурчала Анна.

Этот взгляд пронизывал Элизабет, по ее телу пробегали горячие волны, голова кружилась. К женщине подошел молодой человек и взял ее за руку. Вероятно, он заметил ее странное поведение и хотел узнать, что случилось. Словно во сне она указала на Элизабет. Проследовав взглядом за ее рукой, юноша заметил Элизабет, и легкая ухмылка искривила его лицо. Элизабет тоже узнала его. Всего несколько дней назад, выполняя его пожелания, она делила с ним койку. Она знала, что он из уважаемой в Вюрцбурге семьи, и теперь, сравнив его черты с чертами стоящей рядом с ним женщины, поняла, кто он. Элизабет прочитала вопрос на искаженных губах жены советника.

— Кто она? Ты ее знаешь?

Сын замялся и неохотно кивнул. Когда он наклонился к женщине и прошептал ей на ухо ответ, супруга советника утратила остатки румянца на лице, став бледнее смерти. Прежде чем ее сын осознал, что он натворил своими словами, госпожа фон Зуппан упала в обморок. Небольшое волнение охватило ряды благородных семей. Осторожно, чтобы не испачкать дорогую одежду, несколько мужчин подхватили ее. Остальные глазели разинув рот, пока женщину без сознания несли через ворота Графенэкарта, позабыв о шествии и не слыша приближающееся пение хора. Таким образом, они пропустили начало процессии, которую возглавляли советники, гордо выпятив грудь.

Анна, Грет и Жанель также наблюдали за переполохом у ратуши, ведь процессий в Вюрцбурге было достаточно.

— Не знала, что мы так устрашающе действуем на других, — засмеялась Жанель.

— Узнав, что мы греховные шлюхи, она потеряла сознание, — добавила Грет.

Анна закатила глаза, театрально вздохнула и упала на грудь Грет.

— Это слишком для моих слабых нервов! Шлюхи здесь, на Домштрассе, да еще в такой праздничный день!

— Прекрати! — умоляла ее Грет, схватившись за живот от смеха. Стоящие вокруг люди неодобрительно посмотрели на них и немного отстранились.

Но Элизабет не смеялась, не в силах оторвать взгляд от другой стороны улицы. И когда толпа зрителей рассеялась и люди побрели к прилавкам или устремились домой на праздничный обед, Элизабет тихо последовала за девушками, склонив голову.

— Лиза, что с тобой? — спросила Жанель. — Почему ты грустишь? Такой чудесный день! Если хочешь, я куплю нам булочку с шафраном. Хочешь?

— Если Лиза не хочет, я с удовольствием возьму кусочек! — вмешалась Анна, и ее глаза жадно заблестели. Всем было известно, что она могла продать душу за сладости.

— Это мы знаем, — ущипнула ее за пухлый бок Грет. — Но она не тебе предлагала, так что успокойся! И кроме того, наша Лиза не грустит, она просто задумалась, правда? Что тебя беспокоит? — Она не стала ждать, пока Элизабет ей ответит. — Жена советника. Странно, не правда ли? — Грет многозначительно подняла брови.

— Почему? — спросила Анна. — Скорее смешно, что она так внезапно упала как подкошенная.

— Закрой свой дерзкий рот, если он выдает всякий бред, — поставила ее на место Грет.

— Дуры, — проворчала Анна и обиженно скрестила руки на груди. — Ты возомнила, что самая хитрая и все знаешь, поэтому можешь закрывать мне рот.

— Во всяком случае, хитрее тебя, и кроме того, выше и сильнее. И если ты не прекратишь вопить, то не успеешь и глазом моргнуть, как твои щеки покраснеют. Ты уже давно нарываешься на пощечину. Так что не испытывай больше мое терпение!

Так они ссорились всю дорогу до ступенек монастыря, где девушки купили себе булочку.

Элизабет весь день была молчаливой и держалась в стороне. В праздничный день даже завсегдатаи не решились прийти в бордель, поэтому ее никто не трогал, чтобы напомнить об обязанностях. Элизабет сидела на склоне реки Кюрнах и невидящими глазами смотрела в воду. Из головы у нее не шла госпожа фон Зуппан. Ее реакция свидетельствовала только об одном: супруга советника узнала Элизабет, и осознание того, что Элизабет шлюха, повергло ее в такой ужас, что она упала в обморок. Элизабет посмотрела на свои изящные руки, которые за это время покраснели и погрубели, хотя сначала были белыми и нежными. В отличие от здешних девушек, она умела читать, писать и даже считать. Ей здесь не место! Она из порядочной, возможно даже богатой семьи. Кем она была? Она ломала голову, пытаясь вспомнить свою прежнюю жизнь. Но напрасно. Лишь темнота царила в ее памяти.

Элизабет вздохнула. Но она хотела это знать, она должна была знать! Может, она наконец нашла того, кто поможет ей выбраться отсюда? Но как ей, шлюхе из предместья Плайхах, прийти в роскошный дом семьи фон Зуппан, чтобы поговорить с хозяйкой?

Когда Элизабет проснулась на следующее утро, то решила сделать именно так: пойти в дом советника фон Зуппана и спросить хозяйку, узнала ли она Элизабет и как ее зовут на самом деле. Мадам, конечно же, ничего не должна была об этом знать, поэтому Элизабет не говорила о своих планах даже с Жанель. Когда Эльза распределяла задания на день, Лиза предложила поменяться с Жанель и Эстер и вместо них пойти за яйцами и молоком.

— Я пойду одна, — сказала она и попыталась сделать так, чтобы ее голос звучал не слишком настойчиво.

Все были не против сходить в город и насладиться отсутствием надзора, но Эстер спокойно согласилась.

— Если тебе хочется пойти одной, тогда я займусь стиркой. Замочить твое платье?

— Ты слишком хороша для этого мира, — сказала Грет и покачала головой. — Тебя все используют.

Элизабет поблагодарила девушку с обезображенным лицом, но прекрасным сердцем, и, взяв корзину и деньги, направилась к выходу.

— Ты хочешь идти одна? — спросила Жанель. — Наверное, мне не стоит спрашивать почему?

Элизабет опустила глаза.

— Не стоит. Я прошу тебя, ради нашей дружбы.

Вздохнув, француженка тряхнула своими черными волосами.

— Ну ладно, ради нашей дружбы. Хотя мне очень хотелось бы знать, что ты надумала. Но умоляю: подумай хорошенько, как на это отреагирует мадам, когда узнает. В конце концов она все узнает! — Жанель понизила голос: — Некоторые считают, что ей служит невидимый дух, демон из преисподней. — Она нерешительно огляделась и испуганно вздрогнула, услышав гневный голос мадам:

— Что за обмен заданиями? Я поручила вам работу и надеялась, что вы сразу приступили к ее выполнению!

Девушки разбежались, но Эльза успела заступить дорогу Элизабет.

— Что это значит? Куда ты собралась?

— За молоком и яйцами.

— Я это не тебе поручила, — она грозно посмотрела на Эстер и Жанель.

— Извини, мамочка, у меня снова разболелась нога, — соврала Эстер. — Поэтому я попросила Элизабет пойти вместо меня. А я за нее постираю.

— А ты? Какие отговорки у тебя? Я не потерплю, чтобы кто-то из вас сам ходил по городу.

Жанель не смогла так быстро придумать что-нибудь правдоподобное. В поисках поддержки она посмотрела на Элизабет.

— Хорошо, тогда поднимай свою ленивую задницу и иди вместе с Элизабет! — приказала мадам.

Жанель пошла вместе с подругой вдоль реки Кюрнах к внутренним Плайхахским воротам.

— Мне очень жаль, Лиза, — сказала Жанель, когда мадам уже не могла их услышать. — Я не хотела сорвать твои планы, хотя, должна признаться, меня снедает любопытство. Ты не хочешь мне рассказать, что ты задумала?

Элизабет покачала головой и пошла вперед так быстро, что Жанель своими короткими ногами едва могла угнаться за ней.

— Лиза, это не очень любезно с твоей стороны. Ради нашей дружбы!

Элизабет молчала, пока они не прошли через ворота.

— Давай разделимся? Ты пойдешь за покупками, и мы снова встретимся здесь у ворот?

— Ты же знаешь, что нам это запрещено! — воскликнула Жанель. — Я бы смогла врать намного лучше, если бы знала, что мне нужно скрывать!

Подруга вздохнула.

— Твое любопытство когда-нибудь тебя погубит.

— А тебя твое стремление из всего сделать тайну! — возразила француженка.

— Ну ладно, — сдалась Элизабет. — Ты знаешь, в каком доме живет семья советника фон Зуппана?

Глаза Жанель округлились.

— Что тебе нужно от этих людей?

— Задать один вопрос супруге советника.

— Но ты не можешь просто так пойти к ней, — в замешательстве пролепетала француженка. — Как тебе такое в голову пришло? — Ее внезапно осенило: — Это из-за вчерашнего происшествия, не так ли? Она не на нас так смотрела, а на тебя, и затем упала в обморок! — Жанель присвистнула сквозь щель между зубами.

Элизабет кивнула.

— Да, после того, как сын прошептал ей, кто я. — Ее голос звучал огорченно.

— Господи, это значит, что она знает, кем ты была раньше!

— Да, я тоже об этом подумала. И сейчас я пойду к ней, потому что должна это знать!

Миновав последние еврейские дома и недостроенную часовню, они перешли зловонную канаву по деревянному мостику.

— Но почему она так отреагировала? — вслух размышляла Жанель. — Должно быть, прежде ты была важным человеком для нее! И это однозначно говорит о том, что ты не была какой-нибудь служанкой или крестьянкой.

Элизабет покачала головой.

— Тогда она не потеряла бы сознание.

Жанель кивнула. Они прошли мимо ворот монастыря Ноймюнстер и попали в тень от его башен.

— Ты из знатной семьи! — воскликнула Жанель. — Поэтому ты умеешь писать и читать. Возможно, ты была монахиней в монастыре. Не удивительно, что она так ужаснулась, когда вдруг увидела тебя среди шлюх.

— Может быть, — согласилась с ней Элизабет. — Но все же ее реакция мне непонятна, если я просто кто-то из ее знакомых!

— Неужели ты из ее семьи? — Жанель даже остановилась посреди соборной площади от своей догадки. — Если бы это так и было! Мне даже не верится. Ты представительница знатной и влиятельной семьи?

Элизабет пожала плечами.

— Другого объяснения я не вижу.

— Ну, мы скоро это узнаем, — голос Жанель дрожал от волнения.

Они остановились перед роскошными воротами, ведущими к дому советника фон Зуппана. Девушки нерешительно стояли и смотрели во двор, где кипела работа.

— Мне подождать тебя здесь? — спросила Жанель, по всей видимости, растерявшая свою смелость. — Я никогда не бывала в таком богатом доме. Ты мне потом все подробно расскажешь, не пропуская ни один ковер или серебряный кубок!

Элизабет нервно рассмеялась. Теперь, когда от цели ее отделял лишь двор, оказалось, что не так-то просто осуществить задуманное. Она посмотрела на свое застиранное бесформенное платье с желтой ленточкой, которая практически не бросалась в глаза, если не присматриваться. Что она должна ответить, когда ее спросят, кто она? И зачем ей нужно увидеть госпожу фон Зуппан? Вряд ли она могла сказать: «Извините, я шлюха Элизабет из борделя в предместье Плайхах, хотя, вероятно, еще год назад была другим человеком. Ваша госпожа, увидев меня вчера, потеряла сознание, поэтому мне хотелось бы расспросить ее. Возможно, она меня узнала». Нет, так, конечно, не пойдет.

Девушки молча ждали подходящего случая, чтобы выйти из неловкой ситуации. Тем временем двое мужчин грузили на телегу винные бочки, третий слуга спускал мешки и ящики по ведущей в подвал лестнице. В углу сидела служанка на табурете и ощипывала курицу, которую она, наверное, купила на рынке и теперь готовила на ужин для семьи советника. Другая птица лежала у ее ног со свернутой шеей. Один слуга, заметив девушек, все чаще посматривал в их сторону. Погрузив последнюю бочку на повозку, он достал грязный платок из кармана, вытер шею и лоб и подошел к воротам.

— Что вам здесь нужно? — спросил он не без радушия. — Вы здесь уже довольно давно стоите. Могу я вам помочь?

Элизабет почувствовала, как рука Жанель подталкивает ее вперед, и сделала книксен.

— Да, я хотела бы поговорить с твоей хозяйкой. Госпожа фон Зуппан дома?

Мужчина замялся.

— Да, она дома, но не знаю, можно ли тебе к ней. — Он почесал подбородок и оглядел Элизабет с головы до ног. От его взгляда не ускользнула желтая ленточка на подоле, потому что он сказал: — Ну, по крайней мере, мы можем спросить ее служанку. Пойдем со мной, — и большими шагами пошел вперед.

Элизабет старалась не отставать, что было нелегко. Открыв дверь, он исчез внутри дома. У Элизабет перехватило дыхание: холл с двумя каменными лестницами был в три раза больше, чем бордель!

— Мария! — Мужчина крикнул так громко, что Элизабет вздрогнула. Где-то стукнула дверь и по лестнице спустилась женщина средних лет. У нее было серое платье, красивого покроя, поверх белой рубашки из хорошей ткани, такой чистой, что Элизабет показалась себе очень неопрятной. Даже чепчик этой женщины был снежно-белый, будто она только что взяла его из рук портнихи.

— Не ори, Иоганн! Ты же знаешь, что госпоже нездоровится!

Слуга проворчал себе под нос о своей хозяйке что-то, что ему точно не следовало говорить громко.

— Эта девушка хочет поговорить с госпожой.

Он отошел в сторону, чтобы Мария смогла увидеть посетительницу. Служанка тоже критически осмотрела Элизабет, которая опустила свою легкую шаль на пол, чтобы Мария не заметила желтую ленту на подоле платья.

— Кто она и что хочет? — не очень приветливо прозвучал вопрос.

— Понятия не имею, — сказал слуга и пожал плечами. — Мне нужно работать, — уклонился он от ответа.

— Ну? — Служанка подняла подбородок и оценивающе посмотрела на девушку.

— Меня зовут Элизабет. Я видела вчера твою госпожу, когда она внезапно потеряла сознание.

— Ну и что?

— Она… кое-что потеряла, и я хочу ей это вернуть, — договорила Элизабет.

Служанка протянула руку.

— Давай это мне. Я передам ей, или ты рассчитываешь на вознаграждение?

Элизабет покачала головой.

— Нет, ну что вы, но я бы хотела сама… — Она замолчала, потому что наверху у перил кто-то появился.

— Мария, кто там? Я слышу голоса! Принеси мне новый прохладный платок. Этот опять нагрелся.

— Конечно, госпожа, сию минуту. Здесь девушка, видевшая вас вчера, когда вы упали, и…

— Девушка из заведения в предместье Плайхах? — в голосе госпожи чувствовалась паника.

Элизабет робко кивнула.

— Да, она говорит…

— Я не хочу ее видеть! Прогони ее! Как она посмела прийти в приличный дом? Мария, я не потерплю этого! — закричала Катарина фон Зуппан.

Служанка остолбенела, переводя взгляд с Элизабет на свою госпожу, которая резко развернулась и скрылась в комнате, захлопнув за собой дверь.

— Но что же теперь делать? — тихо спросила Мария и снова посмотрела на застывшую Элизабет.

Они слышали, как супруга советника причитает наверху. В этот момент открылась другая дверь и появился старший сын.

— Кто-нибудь может объяснить, что здесь за переполох? — поинтересовался Крафт фон Зуппан, внимательно изучая Элизабет.

— Она хотела поговорить с вашей матерью, чтобы отдать ей потерянную вчера вещь — по крайней мере, так она утверждает.

— Вот как? Что-то отдать? Что это может быть, Элизабет? — спросил Крафт.

— Разрешите мне, пожалуйста, с ней поговорить! Пожалуйста, всего минуту. Это очень важно!

— Что же такое важное дает право шлюхе врываться в дом советника и требовать пропустить ее к госпоже?

При слове «шлюха» Мария приглушенно вскрикнула и прикрыла рукой рот.

— Я не шлюха! — выдавила из себя Элизабет.

— Нет?

Крафт жестом велел Марии уйти, и она нерешительно удалилась, хотя ей хотелось услышать больше.

Молодой хозяин обошел вокруг Элизабет и внимательно посмотрел на нее.

— Не шлюха? Как странно, моя память подсказывает мне другое, а она меня редко подводит.

— Я имею в виду, что не была ею раньше, — сказала Элизабет. — Я не всегда занималась тем, чем сейчас вынуждена заниматься.

— Никто не рождается шлюхой! Но если кто-то ею становится, то уже навсегда, и никто не в силах это изменить!

Элизабет вдруг стало холодно. Она обхватила себя руками и задрожала.

— Вам известно, что прежде я была другим человеком.

— Нет, какие странные мысли! Неделю назад я впервые увидел тебя в борделе.

— Но вашей матери что-то известно. Поэтому она и потеряла сознание!

Крафт фон Зуппан отрицательно покачал головой.

— Моя мать часто теряет сознание. Это абсолютно ничего не значит. У нее очень беспокойный нрав, и ей время от времени пускают кровь, но это не помогает.

— И все же я полагаю, что она меня узнала и может сказать, откуда я. Если вы позволите мне задать этот единственный вопрос, уверяю, я никогда больше не побеспокою вас! — Девушка умоляюще подняла руки.

Крафт грубо схватил ее за плечо, и его лицо исказилось от злобы.

— Ты ни о чем не будешь спрашивать. Держись подальше от моей матери и семьи, грязная шалава! Если ты осмелишься заговорить с кем-нибудь из нас, с тобой будет разбираться староста! И не думай, что у меня не хватит для этого власти. Что будет, если я скажу ему, что ты обокрала меня во время моего последнего визита в бордель? Кому поверят? Мне или тебе? Будь осторожна, если не хочешь потерять пару конечностей под топором палача! — Он отпустил ее и подтолкнул по направлению к двери. — А теперь уходи. Лучше будет, если ты останешься в предместье Плайхах среди равных себе, там, где тебе и место!

Элизабет выбежала, ничего не видя из-за слез, и чуть было не столкнулась с шедшей ей навстречу Жанель. Увидев состояние подруги, француженка взяла ее за руку и потянула за собой. Они едва не позабыли, что им нужно купить яйца и молоко. К счастью, Жанель вспомнила об этом, прежде чем они прошли ворота. Они вернулись, наполнили свои корзины и поспешили к борделю. Как Жанель и боялась, мадам уже ждала их на взводе.

— Вы можете мне объяснить, как вам удалось потратить полдня на то, чтобы купить пару яиц и молоко? Говорите, мне очень интересно!

Девушки переглянулись и потупили взгляд.

— Прости, мамочка, — тихо сказала Жанель. — Нас дважды останавливали в переулке клиенты, которые хотели с нами поговорить, а нам не хотелось казаться невежливыми. Это не принесло бы пользу нашему заведению. В конце концов, вы же хотите, чтобы они хорошо о нас говорили и снова возвращались сюда.

Элизабет промолчала. Она слишком боялась, что мадам сможет распознать ее ложь. История Жанель выглядела правдоподобно, но мадам все же нахмурилась.

— Почему мне кажется, что ты рассказываешь небылицы? — проворчала она и, сделав несколько шагов вперед, обнюхала их. — Вы были в винном погребке?

Девушки дружно покачали головой.

— Ну, по крайней мере, это выглядит правдой. Я не слышу запаха вина.

Без всякого предупреждения она сильно ударила подруг по лицу.

— Я не потерплю проволочек! На этом инцидент исчерпан. Отнесите яйца в мой дом, а молоко поставьте в яму охладиться.

Она развернулась и ушла.

— Могло бы быть и хуже! — вздохнула Жанель, касаясь своей щеки, и понесла яйца на кухню мадам. — Ну? Ты что-нибудь узнала?

Элизабет покачала головой.

— Она не захотела меня принять. А потом пришел ее сын, сообщил служанке, что я шлюха, и пригрозил мне старостой, если я еще раз попытаюсь заговорить с членами семьи.

— Не удивительно, что ты была вне себя, когда выбежала со двора, — с сочувствием сказала Жанель и погладила ее руку. — Но я одно могу тебе сказать: ты не из этой семьи!

— Почему ты в этом уверена? — возмутилась Элизабет.

— Пока ты в доме советника пыталась что-то узнать, я не бездельничала и расспросила слуг. Один из них работает в семье более тридцати лет, но ничего не слышал о детях, которые внезапно умерли или пропали.

— Вот так просто? — удивилась Элизабет.

— Мне, конечно, пришлось рассказать ему одну маленькую небылицу. Факт остается фактом: необъяснимого исчезновения детей в этой семье не было. Госпожа родила сына двадцать два года назад, еще у нее есть две дочери четырнадцати и девяти лет. Между рождением девочек было еще двое детей, умерших в раннем возрасте. Ну а потом она вышла из возраста, когда могла рожать детей. То есть последний смертный случай произошел одиннадцать лет назад!

На лице Элизабет появилось печальное выражение.

— Ты права, мое предположение и мои надежды оказались ошибочными.

Они подошли к яме, подняли деревянную крышку и поставили два кувшина с молоком в прохладный грунт.

— Да, — задумчиво добавила Жанель. — Но это делает реакцию сына и матери еще более необъяснимой.

— При таких обстоятельствах мы не раскроем тайну, — устало кивнула Элизабет.

— Может, к тебе когда-нибудь вернется память, — утешала ее Жанель по дороге в бордель.

— Возможно, — сказала Элизабет, но надежды в ее голосе не было.

Глава 10

— О, советник Майнталер, как я рада снова видеть вас! — Эльза рассыпалась в любезностях, направляясь к нему с раскрытыми объятиями. — Как дела у вашей семьи… э-э-э… я имею в виду, у ваших детей? — Она слишком поздно поняла, что зря задала этот вопрос. Советник весь переменился в лице.

— Спасибо! — выдавил он.

Мадам быстро кивнула Элизабет, сидевшей вместе с Жанель за столом с солдатом, вернувшимся из Богемии. Она подошла ближе и сделала книксен. Сначала показалось, что советник смущен, но, когда Элизабет дружелюбно его поприветствовала, он довольно улыбнулся.

— Как здорово, что нам удалось снова встретиться. Ты хорошо умеешь слушать. Пойдем за дальний стол и немного поболтаем за бокалом хорошего вина. Только в этот раз я не буду так много пить!

— Договорились, я остановлю вас, если вам не удастся удержаться, — кокетливо сказала Элизабет.

Советник нахмурился, но затем засмеялся.

— Ты не только умна, но и дерзка! Но, собственно, это мне уже известно, не правда ли?

Поскольку он намекнул на их последнюю встречу, Элизабет решилась продолжить:

— Да, иной раз разумно немного подтолкнуть человека к его счастью. В конце концов, у меня есть и другие заботы, кроме как тащить вас через полгорода. Тем более что вы для меня, скажем так, значительная личность.

Притворившись рассерженным, он угрожающе хлопнул ее ниже спины.

— Бесстыдница! Дома я высек бы за такую дерзость!

Мысль о доме и о его наполовину осиротевших детях прогнала с его лица улыбку, но Элизабет сумела его отвлечь. Она повела его за стол, налила дорогого вина и заставила смеяться.

Эльза, от внимания которой не ускользнул этот эпизод, сделала Элизабет комплимент.

— А ты изменилась в лучшую сторону, моя дорогая. Я приняла правильное решение, оставив тебя, хотя поначалу меня терзали сомнения!

Элизабет задумалась над словами мадам. Что она имела в виду? Почему Элизабет ее никогда об этом не спрашивала? Конечно, Эльза начала бы уклоняться от ответа и искать отговорки, но возможно, если бы она была более настойчивой, ей удалось бы что-то узнать и добавить очередной пазл в полупустую мозаику.

— Ты меня вообще слушаешь? Лиза! Где ты витаешь? — голос советника прозвучал обиженно. Он не привык к тому, что его игнорируют.

— О, извините, я, наверное, сегодня немного устала. Это не из-за вас. Не могли бы вы повторить!

— Я рассказывал тебе о наших тщетных попытках в начале весны прийти к соглашению с епископом при содействии папского легата.

— Ах да, Генрих из Англии. Собрание происходило во Франкфурте, не так ли?

— Да, но разве я об этом упоминал?

— Конечно, — пробормотала Элизабет. И почему она помнит политические события, но ничего из собственной жизни? Почему не может вспомнить имена своих родителей, название местности, где она жила, и имя прекрасного рыцаря?

— Ничего не добившись, мы с капитулом, с монастырями Хауг и Ноймюнстер, а также несколькими городами заключили союз о взаимной защите, поскольку епископ не выполнил свои обязательства по отношению ко всем нам. Епископ фон Брунн в ответ на это подал жалобу папскому легату и направил в капитул несколько напоминаний о выполнении обязательств. После возвращения епископа из Богемии ничего не поменялось. В честь своего возвращения он велел устроить большой праздник с турниром и банкетом!

— Разве это не обычное дело? — решилась возразить Элизабет. — Вернувшиеся из Богемии радуются, что остались в живых.

— Да, конечно, но, во-первых, войска императора понесли позорное поражение от гуситов и сбежали как разбойники, что вряд ли является поводом для празднования! А во-вторых, его масштабы! Ты даже представить себе не можешь, сколько гульденов епископ разбазарил, чтобы вести себя как император! Ничего не меняется, абсолютно ничего. И теперь совет вынужден принять очень непростое решение.

Он выглядел таким мрачным, что Элизабет с интересом взглянула на него.

— Какое решение?

— Капитул приказал совету города передать ему ключи от ворот и башен.

Элизабет хотела сказать: «Передать пару ключей каноникам? Ну и что? Это ничего не значит». Однако по его лицу она поняла, насколько важно, чтобы стены и башни оставались в ведении города.

— Да, мы должны передать ключи и подчиняться только ему.

— Город должен присягнуть на верность соборному капитулу? — Элизабет с трудом перевела дыхание, поняв, что это значит. Это был не просто оборонительный союз против внешних врагов. Это был союз против собственного правителя, епископа фон Брунна, который из крепости Мариенберг правил городом!

Элизабет сглотнула:

— А как отреагирует епископ, узнав об этом?

— Ну, несколько человек в капитуле надеются на то, что епископ образумится, на него снизойдет просветление и он начнет вести приличествующую епископу священной церкви жизнь. А мы снова присягнем ему на верность и будем исправно платить десятину, сборы и налоги, чтобы вывести епископство из долгов.

— Но вы в это не верите, — констатировала Элизабет.

— Нет! А что думаешь ты? Ты тоже проживаешь в этом городе и не глупа.

— Я ничего не понимаю в этих вещах, — возразила Элизабет, но советник Майнталер настоял на ответе. Девушка задумалась, в ее голове поднялся гул голосов. Казалось, весь совет заседает у нее в голове.

— Если бы я была епископом, то восприняла бы это как предательство и ни в коем случае не стала терпеть, — проговорила она медленно. — Есть много писем и жалоб. — Она посмотрела в глаза советнику. — Если бы я была епископом, то я бы показала свою власть мятежному городу и капитулу — так, чтобы они не скоро смогли это забыть!

Ганс Майнталер кивнул. В его взгляде явственно читалась глубокая тревога.

— Да, это как раз то, чего я опасаюсь.

— Мамочка, я сегодня не смогу работать, — сокрушалась Жанель, выйдя из уборной. Тяжелыми неуверенными шагами она дошла до стола и буквально упала на лавку рядом с Элизабет.

Она действительно выглядела плохо. Волосы слипшимися прядями спадали на покрытое пятнами лицо. Под глазами отчетливо были видны темные круги.

— Боль в животе и жжение при мочеиспускании? — спросила Эльза Эберлин, подняв глаза и внимательно изучая Жанель.

— Уже несколько недель, — ответила француженка. — Мне то лучше, то хуже. От мази банщика уходит сыпь.

— Ну, тогда ты можешь работать. Это бывает у всех, а некоторые всю жизнь не могут избавиться.

Жанель издала жалобный стон.

— У меня раскалывается голова и все болит. Мне так холодно, не держат ноги. Я не могу!

Эльза медленно поднялась со своего места и угрожающе подошла к Жанель. В воздухе повисли грозовые тучи. Девушки непроизвольно втянули голову в плечи, когда Эльза проходила мимо них, хотя она не отрывала глаз от Жанель.

— Что ты себе возомнила? Ты считаешь, что можешь так со мной обращаться? Отлынивать от работы? — Она подняла руку и сильно ударила Жанель по лицу, так что та упала на Элизабет.

— Напомнить тебе, сколько денег ты мне должна? Если ты все оплатишь, то я не возражаю: можешь причитать и бездельничать. Но пока ты принадлежишь мне и будешь слушаться меня!

Жанель с трудом поднялась и молча кивнула. Теперь ее левая щека была краснее, чем правая. По ее телу пробежала дрожь, и ее начало трясти. Элизабет слышала, как стучат ее зубы. Прищурившись, мадам снова занесла руку. Жанель вздрогнула, но в этот раз удара не последовало. Эльза положила ей руку на другую щеку, а затем на лоб. На переносице у нее собрались две морщинки, когда она обхватила руку Жанель.

— Пойдем со мной. Я должна посмотреть на тебя при свете.

Другие девушки с любопытством следили за происходящим.

— Снимай рубашку!

Жанель обхватила тело руками.

— Нет, мне холодно.

— Раздевайся! — Мадам грубо стянула с нее через голову рубашку.

Дрожа от холода, хотя утро было по-летнему теплым, Жанель стояла на улице. Ее тело было покрыто красными выпуклыми пятнами, некоторые отливали синевой. Мадам недовольно вздохнула и отдала Жанель рубашку. Несколько минут она молчала, размышляя, а затем посмотрела на девушек.

— Жанель, ты немедленно возвращаешься в постель. Положите узкий матрац в угол и поставьте ширму так, чтобы только сзади остался небольшой зазор. Жанель в ближайшие дни будет спать одна. Лиза, ты можешь спать на матраце Анны, он достаточно большой. Бросьте старые одеяла и простыни Жанель в ведро с щелочным раствором и оставьте до завтра. Я хотела бы, чтобы вы все держались подальше от Жанель — нет, я приказываю это!

— Кто же будет заботиться о ней? — спросила Элизабет, взяв шатающуюся Жанель под руку. — Она даже до уборной не дойдет, с такой температурой.

— Ты к ней подходить не будешь! Я запрещаю. Поставьте к постели ведро.

— А кто будет приносить ей еду? — возразила Эстер. — Ну, пожалуйста, мамочка, мне бы хотелось позаботиться о Жанель.

Эльза Эберлин задумалась.

— Ладно. Но тогда и ты держись подальше от остальных. А вы, лентяйки, работайте вдвое больше, чтобы заменить их. Наше заведение не должно нести убытки. Клиентов это не касается, поэтому держите рот на замке. К тому же это им неинтересно.

Эстер обхватила Жанель за талию. Та дрожала от холода, хотя ее кожа пылала.

— Пойдем, я отведу тебя в постель. Спи сколько хочешь, и ты поправишься. Небольшая температура скоро пройдет.

Мадам хмыкнула. Элизабет наблюдала за ней: глубокие морщины на переносице так и не разгладились. Подбоченившись, Эльза смотрела вслед Эстер и Жанель.

— Может, мне сходить за банщиком? — предложила Элизабет. — Возможно, он приготовит ей микстуру.

— Нет! — резко ответила мадам. — Это ни к чему. Ему незачем на нее смотреть. У меня есть травяной отвар, который помогает при лихорадке. Эстер будет его давать.

— Но у банщика больше опыта с такими болезнями, — возразила Элизабет.

Мадам угрожающе наклонилась вперед, так что их носы практически соприкоснулись.

— Ты разве не расслышала, что я сказала? Никто не пойдет за банщиком!

— А если мы сами его оплатим? — Элизабет решилась на последнее наступление. — Это не должно быть слишком дорого.

— Нет! Еще одно слово, и ты отведаешь моего ремня!

С поникшей головой Элизабет пошла обратно в бордель. Другие девушки тем временем подвинули к стене матрац, помогли Жанель залезть под одеяло и поставили вокруг нее ширму. В подавленном настроении они сидели перед своими полупустыми тарелками. Мадам не вернулась за стол. Заглянув в свой дом, она принесла микстуру от лихорадки. Позже она ушла, даже не сказав девушкам, куда она направилась и когда вернется. Вечером она появилась в еще более скверном настроении и была немногословна: только давала короткие указания и распределяла клиентов среди девушек. Казалось, она не может дождаться, когда дом опустеет. Эльза с облегчением закрыла дом снаружи, как только последний клиент переступил порог.

— Она сегодня очень странно себя вела, — сказала Грет, когда девушки уже лежали в темноте и прислушивались к быстро удаляющимся шагам мадам.

— Конечно, она в ярости, что Жанель лежит в углу и не работает, — раздался в темноте голос Марты.

— Она действительно очень больна, — защищала Эстер подругу. — Температура настолько высокая, что она бредит.

— Жанель очень больна, — подтвердила Элизабет. — И мадам беспокоится. Да, она чего-то боится, поэтому она так груба. Так, по крайней мере, мне кажется.

— Наверное, ты права, — сказала Грет.

Девушки замолчали, но Элизабет еще долго не могла уснуть. Она надеялась, что ее подозрение утром не оправдается. Но что делать, если вдруг нет? Если это ужасная правда?

Несмотря на нежную заботу Эстер и микстуру Жанель становилось все хуже. Ее кожа горела. В лихорадке ее бросало из стороны в сторону, она бормотала непонятные слова и периодически вскрикивала. Эстер не отходила от нее.

— Она тяжело дышит и жадно ловит воздух, — сообщила Эстер.

— Мне неинтересно, что она нам сюда притащила, — ругалась Марта, нарезая буханку хлеба большим ножом.

Эстер, обессиленная, подошла к столу и взяла себе горбушку.

— Она так плохо выглядит, что у меня в голове опять возникают картинки трехлетней давности, когда осенью началась эпидемия чумы. — Она содрогнулась. Мрачные воспоминания отразились у нее на лице. — Повсюду в городе умершие и кресты на дверях. Вонь и страх. Мейстер Тюрнер говорил, что каждый день приходилось вывозить из города больше сорока трупов. Вскоре уже не хватало слуг и работников, чтобы собирать урожай. Зерновые пропали, виноград остался в виноградниках. Это были страшные месяцы.

Мара кивнула.

— Да, сначала умирали крысы, а затем и люди. Чума забрала моих родителей, бабушку и всех братьев и сестер. Я осталась одна. Мой отец всего лишь за несколько месяцев до этого переехал с нами в Вюрцбург, чтобы работать мыловаром. — В ее взгляде появилось отчаяние. — Владелец дома сказал, что я не могу жить одна и без денег. Что мне еще оставалось, кроме как прийти к мадам, чтобы работать здесь?

— Почему ты не вернулась туда, откуда родом твоя семья? Там нет родственников? — спросила Анна.

Мара пожала плечами.

— Мы не от хорошей жизни уехали из Кельна. Нет, назад я не могла вернуться. Я даже побоялась отправиться в дорогу… — тихо добавила она, — проделать такой долгий путь. Абсолютно одной.

Эстер обняла ее.

— Интересно, почему чума одного забирает, а другого щадит. Хотя выздоровели немногие. — Она замолчала и грустно посмотрела на пол.

Элизабет и Грет обменялись серьезными взглядами. Было произнесено самое страшное слово. Чума! Неужели она вернулась в Вюрцбург, чтобы снова безумствовать и без разбора забирать женщин и мужчин, а прежде всего детей и стариков?

Эстер поднялась, чтобы снова посмотреть, как там Жанель, и остальные девушки занялись повседневной работой. Грет и Элизабет подмели грязное сено и отнесли его к выгребной яме.

— Ты считаешь, что чума могла вернуться? — спросила Грет, когда никто из девушек не мог их слышать.

— Похоже, мадам именно этого боится, — ответила Элизабет. В ее голосе слышалось волнение. — Думаю, что именно поэтому она не хочет звать банщика. Он не должен видеть Жанель — и палач тоже. Она вчера закрыла дом, прежде чем мейстер Тюрнер пришел с обходом. Такое случается нечасто.

— Да, ты права.

Девушки стояли у края ямы. Абсолютно спокойно мимо прошла крыса, поднялась на задние лапки, с интересом что-то вынюхивая, и продолжила свой путь. В сене наверняка оставались остатки чего-то съестного.

— Ты веришь в то, что у нее чума? — спросила Грет.

Элизабет пожала плечами.

— Не помню, чтобы я видела много больных чумой. Я знаю только, что мадам начала опасную игру!

— Да, если у Жанель чума, то она умрет без помощи банщика или лекаря.

— Если у нее чума, то она умрет так или иначе. Но что будет с нами и с клиентами, которые каждый вечер приходят и уходят? Никто не знает, по каким признакам чума отыскивает своих жертв. Некоторые говорят, что Бог посылает нам ее в качестве наказания за греховное поведение. Это вполне возможно, но не думаю, что он отдельно выискивает каждого больного. Умирают и грешные, и праведные! Нет, должны быть другие причины. Когда дом охвачен огнем, то он перебрасывается на другие дома, если они построены слишком близко, и вскоре горит весь город. Появляются новые требования: переулки нужно расширять, строения должна разделять каменная стена.

Грет внимательно посмотрела на нее.

— Поэтому на домах, где были больные чумой, делали отметки и закрывали их. А добровольцы, имевшие дело с больными, носили длинную одежду и маски, чтобы дышать.

— Если мы будем находиться рядом с Жанель, то можем слечь с лихорадкой, и мужчины, которые проводили у нас время, и их семьи…

— Но что мы можем сделать? — Глаза Грет расширились. — Ты хочешь, чтобы ее бросили на телегу и отвезли в богадельню? Ты хочешь с ней так поступить? А что, если это не чума? Богадельня ее погубит!

Элизабет замялась.

— Нет, я не хочу, чтобы она еще больше страдала и умерла среди посторонних. Я ее очень люблю и переживаю за нее, а также за нас и за весь город. Кто-то, кто хорошо знает симптомы чумы, должен осмотреть ее!

— Ты ведь знаешь, что мадам это строжайше запретила. А она умеет наказывать за непослушание! Если наше подозрение подтвердится, мы должны учитывать тот факт, что наше заведение закроют и к нам не смогут приходить клиенты, чтобы тратить свои монеты. И тогда помилуй нас Бог! — Грет казалась не очень напуганной, на ее лице скорее читалась торжествующая решительность.

— Это, вероятно, то, чего так боится мадам и что хочет предотвратить. Но это может закончиться намного хуже! Если совет узнает, то нас здесь запрут. Заколотят гвоздями дверь и откроют лишь тогда, когда болезнь будет побеждена… или когда мы все умрем, — размышляла Элизабет.

— И, несмотря на это, ты хочешь ее кому-нибудь показать. — Это был не вопрос, но Элизабет кивнула.

— Да, потому что это нужно! Вот только я не знаю кому. Банщику или мейстеру Тюрнеру?

— Эй, где вы? — прозвучал внезапно разъяренный голос мадам. — Сколько вам нужно времени, чтобы очистить корзину?

Девушки поспешили к дому, чтобы продолжить работу. Спустя некоторое время Грет снова отвела Элизабет в сторону.

— Если мы действительно собираемся это сделать, то нам нужно отыскать отца Антониуса. Я только что немного расспросила Эстер. Она говорит, что он неустанно заботился о больных чумой, когда большинство лекарей покинули город. Под его попечением выжило больше больных, чем где-нибудь в другом месте. Нам нужно его найти!

— Спасибо, но я пойду одна. Достаточно будет, если только одна из нас ощутит на себе гнев мадам.

Грет открыла было рот, чтобы возразить, но остановилась и улыбнулась.

— Ты действительно смелая! Знаешь, вначале я немного недолюбливала тебя. Постоянно выражение печали и отчаяния на лице, что Бог именно на тебя взвалил эту тяжелую ношу. Бог был ко многим несправедлив! Не только к тебе. Думаешь, мы заслужили здесь жить и изо дня в день потакать клиентам и мадам? Но мы не причитаем и делаем все возможное, чтобы с этим справиться. Теперь я знаю, что и в тебе кроется боец. Это мне нравится!

Элизабет наклонилась и поцеловала ее в веснушчатую щеку.

— Спасибо. Где мне искать отца Антониуса?

— Во францисканском монастыре.

Глава 11

Элизабет ждала, пока мадам после обеда уйдет из дома, чтобы, незаметно ускользнув, поспешить в город. Она перешла оживленную Домштрассе и прошла по нескольким кривым улочкам, пока не увидела высокие стены монастыря. Сначала она постучала нерешительно, затем более энергично. Наконец она услышала шаги, и маленькое окошко в больших воротах открылось. Она смогла увидеть только серые глаза в обрамлении морщин и тонкий крючковатый нос.

— Что ты хотела, девушка?

— Могу я поговорить с отцом Антониусом? Мне очень нужна его помощь.

— Зачем?

— Я скажу об этом лично ему. Речь идет о его опыте обращения с больными. Пожалуйста, брат, позовите его, чтобы он сам решил, поможет он мне или нет.

Привратник недовольно фыркнул и закрыл окошко.

— Подожди здесь, — не очень отчетливо услышала она его слова сквозь толстые деревянные ворота.

Ей пришлось подождать, прежде чем окошко снова открылось. В этот раз на нее смотрели карие глаза. Элизабет еще раз повторила свою просьбу.

— Ты скажешь мне точно, в чем дело? Кто болен и о какой болезни идет речь? И почему ты пришла именно ко мне? Разве в городе больше нет банщиков или лекарей?

Посмотрев на переулок, в котором люди занимались своими повседневными делами, Элизабет снова взглянула в карие глаза.

— Отец, если возможно, мне хотелось бы обсудить это с вами наедине.

Она выдержала его пытливый взгляд. Отец Антониус вопросительно поднял брови, затем отвернулся и дал указания сторожу открыть дверь. Скрестив руки в широких рукавах своей рясы, он вышел на улицу.

— Пойдем к церковному кладбищу, — предложил он. — Там нам никто не помешает.

Он открыл решетчатую дверь из кованого железа, ведущую на маленькое монастырское кладбище. С трех сторон оно было окружено стеной, а четвертой границей служила церковь.

— Что же это за особенная болезнь, которая заставила тебя предположить, что именно с моей помощью можно ее вылечить? Я простой францисканский монах, проведший большую часть своей жизни за этими стенами.

Элизабет опустила взгляд на надгробный камень.

— Три года назад вы были не за этими стенами, а делали много добрых дел в городе. Приходили к больным, от которых другие отказались, и ухаживали за ними. Вы многих спасли. Люди помнят об этом!

— Три года назад, говоришь?

Она кивнула и увидела, как по его прежде спокойному лицу проскользнул ужас.

— У нас не так много опыта с этой болезнью, как у вас, поэтому прошу вас пойти со мной, чтобы осмотреть одну больную и получить ответ: оправданы ли наши самые худшие опасения.

— Я нечасто бываю в городе, но могу предположить, что эта желтая лента означает, что ты говоришь о непотребном доме у еврейского кладбища.

Элизабет кивнула.

— Да, правильно. Понимаю, что в ваших глазах это должно быть наихудшее греховное место. И все же прошу вас пойти со мной.

Монах пожал плечами.

— Разве наш Спаситель пришел не на грешную землю, чтобы провозгласить радостную весть? Кто я такой, чтобы избегать этого места? Я только хотел бы взять кое-какие инструменты. Подожди меня здесь, я сейчас вернусь.

Он быстро ушел, но не заставил Элизабет долго ждать. С кожаной сумкой через плечо он вышел из ворот и последовал за ней в предместье Плайхах. У последних домов Элизабет остановилась.

— Пожалуйста, подождите здесь, пока я не вернусь за вами. Я сначала должна посмотреть, нет ли… ну, не вернулась ли еще наша мадам.

Монах приподнял брови.

— Значит, она не поручала тебе привести меня?

— Нет, даже наоборот, она категорически запретила показывать кому-либо больную. Я сама так решила и готова отвечать за последствия.

Ей показалось, что в его глазах появилось что-то вроде сочувствия.

— Тогда у нее те же подозрения, что и у тебя, — сделал вывод монах. — Она боится того, что случится с ее заведением, если здесь действительно разразится чума. — Элизабет вздрогнула. — Этим делу не поможешь, если будешь бояться называть ужас своим именем!

— Нет, конечно, нет. Но даже при упоминании этого слова мне становится не по себе.

— Мне тоже, — признался монах. — Мне тоже!

Элизабет ушла и вскоре вернулась, чтобы сообщить ему, что все чисто. Отец Антониус последовал за ней в дом, кивнул наблюдающим девушкам и подошел к ширме.

— Можно чуть больше света?

Грет и Элизабет быстро зажгли две лампы. Какое-то время он неподвижно стоял перед матрацем, глядя на Жанель. Несмотря на открытые глаза, казалось, что она ничего не видит. Неистово замотав головой из стороны в сторону, она судорожно закашлялась и начала жадно хватать ртом воздух.

— У нее есть припухлости в паху? — спросил отец Антониус.

К ним подошла Эстер.

— Я за ней ухаживала и вытирала ей пот. Да, у нее в паху и под мышками есть узлы.

Монах вздохнул.

— Я хотел бы ее осмотреть. Снимите ей рубашку.

Эстер поспешила выполнить его просьбу. Изможденное тело Жанель освещали две лампы. Кожа была в пятнах, и в паховой области Элизабет увидела явную припухлость.

— Мне нужно притронуться к ней, — сказал монах и посмотрел на Элизабет. Она кивнула ему.

Он присел возле постели, осмотрел сначала кожу лица, груди и живота, потрогал ее лоб и виски и осторожно коснулся уплотнения под мышками и в паху. Девушки смотрели на него с нетерпением и в то же время с ужасом.

— Вы можете ее одеть и укрыть, — сказал монах.

— Что вы думаете? — спросила Элизабет. — Это чума?

Отец Антониус покачал головой.

— Нет, я уверен, что это не чума, которая три года назад свирепствовала в Вюрцбурге и привела к стольким жертвам.

Девушки молча начали обнимать друг друга. У Эстер на глазах появились слезы облегчения.

— Но у нее серьезная лихорадка, которой она не сможет долго сопротивляться, если ее не лечить.

— Она умрет? — робко спросила Эстер.

— Не знаю. Она скорее ближе к смерти, чем к жизни, — неохотно ответил монах.

— Разве нет средства, чтобы помочь ей? — не отступала Элизабет.

Отец Антониус замялся.

— Есть одно средство, которое я успешно применял в случае такой тяжелой лихорадки, но оно должно быть приготовлено у нас в монастыре или у аптекаря и оно недешевое.

— Она не умрет, только из-за того что лекарство слишком дорогое! Скажите мне, сколько оно стоит, — решительно произнесла Элизабет.

— Если я дам тебе с собой записку, ты сможешь получить его за один гульден.

— Целый гульден? — тяжело вздохнули девушки.

— Ничего не получится, — сказала Эстер и печально погладила красное от жара лицо Жанель. — Даже если мы соберем все наши монеты.

Другие девушки покачали головой и озадаченно посмотрели на монаха.

— У вашей мамочки точно есть такие деньги.

— Она не отдаст их на лекарство, — произнесла Грет не допускающим сомнений тоном.

— Я спрошу у настоятеля, можно ли приготовить для вас лекарство в монастыре. К сожалению, это тоже не бесплатно, ведь я должен купить на рынке ингредиенты. Это будет стоить не меньше двух фунтов пфеннигов.

— Договорились. Когда я смогу забрать лекарство? — спросила Элизабет.

— Я постараюсь купить ингредиенты сегодня. Ты сможешь забрать его завтра утром у ворот.

— Хорошо. Подождите здесь, отец, я принесу деньги.

Элизабет вышла, Грет последовала за ней.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Где ты собираешься взять столько денег?

— Я возьму их в шкатулке мадам.

Грет остановилась как вкопанная. Она побледнела так, что едва были видны ее веснушки.

— Ты шутишь! Считай, что ты не жилец, если сделаешь это! Какая нам польза с того, что мы спасем Жанель, если мадам убьет тебя?

— Не будь дурой! — прервала ее Элизабет. — Она меня накажет, но я готова взять это на себя. И она не убьет меня.

Грет покачала головой.

— Я не была бы в этом так уверена. Ты знаешь ее не так хорошо, как я. Для нее каждая монета — святыня.

Элизабет пошла дальше к хижине мадам.

— Дороги назад нет. Монах ждет деньги, а Жанель нужно лекарство. Возвращайся к остальным. Будет хуже, если нам двоим от нее попадет.

Грет не могла решиться, однако затем кивнула и вернулась в дом. Элизабет открыла дверь хижины, она глубоко вдохнула и решительно вошла. Ее сердце бешено колотилось, как той ночью, когда она шла по длинному коридору к закрытой двери, из-под которой пробивалась полоска света. Приближаясь шаг за шагом, она сначала услышала шепот. Ее руки скользнули по деревянной двери. Затаив дыхание, Элизабет приблизила ухо к замочной скважине. Первые слова связались в обрывок предложения.

Шум заставил Элизабет вздрогнуть. Она должна сконцентрироваться и быстро действовать! Мадам может вернуться в любую минуту. Элизабет прошла за перегородку, где стояла широкая кровать, не вызывающая приятных воспоминаний. Элизабет быстро нашла сундук. Именно он ей и нужен! А если нет? Отбросив сомнения, Элизабет подняла крышку и перебирала одежду Эльзы, пока не нащупала маленький мешочек. Слишком маленький для кошеля. Все же Элизабет достала мешочек и высыпала содержимое — ей на ладонь упала цепочка из холодного металла. Ее пальцы коснулись медальона, украшенного драгоценным камнем и жемчугом. Она снова мысленно погрузилась в прошлое и попыталась открыть запертую дверь к воспоминаниям. Ее охватило радостное чувство, потому что далекий глубокий голос говорил нежные слова. Элизабет усилием воли вернулась в действительность: это было не место и не время, чтобы предаваться мечтам. Она положила украшение обратно. Кто мог сказать, насколько оно ценное? Кроме того, монаху нужны монеты, чтобы отдать их продавцу ингредиентов. Продолжив поиски, Элизабет извлекла из сундука деревянный ящичек. Его содержимое подозрительно звенело. Элизабет поднесла к единственному окну, обтянутому пергаментом. Она аккуратно открыла его и увидела гору монет: геллеры и пфенниги, еще больше шиллингов и даже несколько золотых гульденов! Элизабет взяла необходимое количество шиллингов, которое соответствовало двум фунтам пфеннигов, как и просил монах, затем закрыла ящичек и отнесла на прежнее место. Элизабет опять сложила платья так, как они и лежали, прежде чем Эльза Эберлин вышла из дома.

Отец Антониус ждал ее у двери борделя. Элизабет протянула ему монеты.

— Благодарю тебя. Я не буду спать всю ночь, пока микстура от жара не будет готова. Кроме того, я дал девушке по имени Эстер несколько рекомендаций по поводу ухода за больной. Ей будет легче дышать, и она быстрее сможет набраться сил, если… ну, если лекарство поможет и жар уйдет из тела.

— Мы сделаем все возможное. Благодарю вас, отец Антониус, от всего сердца.

— Я бы сказал от доброго, сострадательного сердца.

— И тем не менее грешного. Не обманывайте себя, отец, — возразила она. Ее щеки покраснели, и она пристыженно опустила глаза. Она ведь только что обворовала свою мамочку! Даже если это было ради спасения Жанель. В любом случае это воровство, и если мадам решит пожаловаться на нее старосте, то ей грозит нечто большее, нежели несколько болезненных ударов.

— Бог нам судья. Позволь ему решать, у кого добрая душа, а у кого злая, — сказал отец Антониус. Он как раз собирался уходить, когда Элизабет увидела, как через луг приближается мадам с тяжелой корзиной под мышкой. Монах кивнул ей в знак приветствия и удалился.

— Что ему здесь понадобилось в такое время? — спросила мадам, удивленно посмотрев ему вслед.

Элизабет не знала, что ответить, поэтому промолчала.

— Он хотел наставить вас на путь истинный и сбить вас с вашей греховной стези? — спросила Эльза с ноткой сарказма в голосе.

Элизабет покачала головой. Мадам все еще смотрела вслед монаху.

— Он не из тех, кто приходит сюда воспользоваться нашими услугами, и все же я встречала его, но довольно давно. — Она наморщила лоб. — Но где и когда это было?

Элизабет стояла как вкопанная, не решаясь пошевелиться.

— Отец Антониус! — воскликнула мадам так громко, что монах услышал ее, потому что обернулся, поприветствовал ее еще раз и продолжил свой путь.

Эльза Эберлин повернулась к Элизабет и невозмутимо посмотрела на нее.

— Отца Антониуса некоторые люди почитают как святого, потому что в год черной смерти он покинул стены монастыря, чтобы помогать больным и умирающим. Но это тебе, наверное, и так известно?

Элизабет почувствовала, как у нее похолодело внутри, а в горле пересохло. Она была не уверена, что сможет произнести хотя бы слово, поэтому просто кивнула.

— Ты же не станешь мне рассказывать, что он абсолютно случайно зашел? — продолжила мадам, и в ее голосе появилась ярость.

Элизабет покачала головой.

— Тогда я хочу услышать от тебя, что ему здесь понадобилось. Мне кажется, что я достаточно четко сформулировала вопрос!

Элизабет откашлялась и постаралась посмотреть мадам в глаза.

— Нет. Это была не случайность. Я привела отца Антониуса, чтобы он осмотрел Жанель и сказал нам, не чума ли это.

— Что ты сделала? — спросила Эльза, будто не расслышав. — Ты привела в мой дом покровителя чумных, хотя я категорически запретила всяческие визиты?

Элизабет кивнула.

— Да, и это к лучшему. Ты теперь можешь не переживать за свое заведение и за клиентов. Монах сказал, что это не чума, поразившая Вюрцбург три года назад. У Жанель тяжелая лихорадка.

Казалось, что мадам ее совсем не слушала.

— Ты всех нас подвергла опасности! — кричала она раздраженно и била ее по лицу. — Что бы было, если бы это оказалась чума? Ни один из клиентов не мог бы к нам прийти. Совет закрыл бы наше заведение — да и нас, наверное, тоже запер бы здесь, пока мы все не умерли бы или не победили чуму. Твое легкомыслие едва не погубило нас!

Элизабет собрала все свое мужество, чтобы возразить разъяренной мадам.

— Если бы мы скрыли болезнь Жанель и это действительно оказалась чума, то она могла бы незаметно распространиться и заразить не только нас. Наши клиенты разнесли бы ее по всему городу! Никому неизвестно, как распространяется чума, но исходя из опыта следует, что люди, которые тесно контактируют друг с другом, без маски вдыхают воздух, исходящий от больного, или прикасаются к язвам, так или иначе заболевают. Ты действительно собиралась довести город до такого состояния?

Эльза еще раз ударила ее по лицу, на этот раз не так сильно.

— Не тебе решать и проявлять такую самостоятельность.

— Нет, не мне, мамочка. Мне очень жаль, что я вынуждена была тебя ослушаться, но я не раскаиваюсь, что привела монаха.

Эльза тяжело вздохнула.

— Какую еще наглость мне от тебя ожидать?

— Тебе хотелось бы, чтобы я врала тебе? — спокойно ответила Элизабет.

— Нет. Тебе следует меня слушаться и подчиняться моим решениям! Я требую этого от тебя, и это мое святое право как твоей мадам. Так что не думай, что вопрос исчерпан и твой поступок забыт!

Она развернулась и открыла дверь в дом. Она уже была одной ногой в доме, когда снова повернулась к Элизабет.

— Что это за жар? Она выживет?

Элизабет сжала кулаки: сейчас ей придется все рассказать мадам.

— С Божьей помощью она поправится, и с помощью одного лекарства, в использовании которого у отца Антониуса большой опыт. Он предложил его для нас изготовить.

— Сколько стоит это лекарство? — спросила Эльза.

— Так как отец Антониус сам будет его готовить, нужно будет заплатить только за травы и прочие ингредиенты.

— Сколько? — нетерпеливо повторила мадам.

— Два фунта пфеннигов, — тихо произнесла Элизабет.

Мадам тяжело задышала.

— Два фунта пфеннигов? Никогда! Я даже думать не хочу о том, сколько Жанель придется работать, чтобы вернуть эти деньги. Мы даже не уверены, поможет ли это лекарство. Тогда все деньги пропадут! Нет, выбрось это из головы. Ничто не сможет меня заставить отдать монаху столько денег за лекарство.

Элизабет переполнила волна гнева, и вдруг ей стало все равно, как отреагирует мадам.

— Это уже не важно, потому что монах получил деньги и отправился искать ингредиенты.

Мадам в замешательстве уставилась на нее.

— Откуда у него такая сумма? Ни у кого из вас нет таких денег!

— Я дала их, — сказала Элизабет и добавила так быстро, будто хотела успеть произнести это прежде, чем ее, возможно, покинет мужество: — взяв из твоей шкатулки.

Эльза молчала, казалось, окаменев. К сожалению, это состояние должно было когда-нибудь смениться другим. Ее глаза угрожающе сузились.

— В мое отсутствие ты побывала у меня в доме и украла из моего сундука деньги. Сколько ты взяла?

— Два фунта пфеннигов, которые попросил монах для лекарства.

— И как часто ты протягивала свои грязные пальцы к моим деньгам, ты, беспутная маленькая воровка?

Элизабет была шокирована.

— Никогда, мадам! Я ничего не ворую, это не для меня. Я сделала это только потому, что не видела другой возможности спасти Жанель от смерти.

— Это решает только Бог, кого забрать к себе, а кому послать выздоровление, но не ты, — прошипела мадам, наклонившись вперед.

Элизабет открыла рот, чтобы возразить. Для чего же тогда нужны лекари? Зачем в университетах обучают медицине, если все должен решать только Бог? Но мадам перебила ее.

— Хватит! На сегодня ты уже натворила более чем достаточно. — Ее голос все еще звучал спокойно и холодно, что пугало Элизабет больше, чем если бы она на нее накричала.

— Мне следовало бы передать тебя палачу. Он знает, как обращаться с ворами. Поверь мне, несколько недель в компании сброда в тюрьме творят чудеса. Или он мог бы отрубить твою воровскую руку.

— Не за первый раз! — тихо возразила Элизабет.

— Нет? Ты так в этом уверена? Даже если я скажу ему, что речь идет об особенно важной вещи?

Элизабет покачала головой.

— Да пойми ты! Я сделала это только, чтобы спасти Жанель. Палач войдет в наше положение!

— Я бы не надеялась на это, — возразила мадам. — Закон не спрашивает, почему ты украла. Ну ладно. Я не буду впутывать в это дело мейстера Тюрнера. Пойдем ко мне. Возможно, мой ремень лучше донесет до тебя мои слова!

Сорвав с Элизабет рубашку, Эльза безжалостно избила ее так, что у девушки на спине живого места не осталось. Мадам даже вспотела, но не сдавалась. Наконец она опустила свой ремень.

— Думаю, достаточно, — сказала она, еле переводя дух. — Одевайся и убирайся, чтобы я тебя не видела! И даже не надейся, что сегодня ночью тебе удастся увильнуть от работы.

Элизабет осторожно скользнула в свою рубашку и выпрямилась настолько, насколько позволяла боль.

— А как быть с отцом Антониусом и лекарством для Жанель, которое я завтра должна забрать рано утром?

— Здесь ничего не исправить. Разве что мне надо было догнать монаха и отобрать у него свои деньги — если он их еще не потратил. Нам не остается ничего, кроме как позволить, чтобы все шло своим чередом. Ты заберешь завтра лекарство и дашь его Жанель — и тогда, надеюсь, она поправится и сможет вернуться к работе… за такие деньжищи.

— Спасибо, мадам, — выдавила из себя Элизабет и пошатнулась на онемевших ногах, но с высоко поднятой головой она зашагала к дому.

Ночью она не могла заснуть. Не только потому, что у нее болела спина, хотя Эстер и уверяла ее, что все не так плохо, как кажется. Несколько неглубоких рубцов должны были в скором времени зажить. Тревога о Жанель также заставляла Элизабет несколько раз пойти к Эстер, сидевшей у постели Жанель с лампой.

— Как она?

Эстер покачала головой.

— Бредит и тяжело дышит. Боюсь, если лекарство монаха не сотворит чудо, она умрет. — Элизабет присела рядом с Эстер. — Возвращайся в свою кровать и спи. Мы ей сейчас ничем не сможем помочь. А ты сделала для нее более чем достаточно!

— Я не могу спать. Поэтому составлю тебе компанию, — возразила Элизабет. — Когда я сижу, мне не так больно.

Так они просидели всю ночь, беспомощно наблюдая, как Жанель борется с жаром.

Как только забрезжил рассвет и первые солнечные лучи осветили пергамент на окне, Элизабет отправилась к францисканскому монастырю. Отец Антониус сдержал слово, и лекарство для нее уже было готово. Она поблагодарила недовольно бурчащего привратника и поспешила обратно в бордель. Девушки дали Жанель две ложки лекарства и немного бульона, как и велел монах. Затем им оставалось только ждать. К вечеру не произошло никаких изменений, и они снова заставили Жанель принять лекарство. Она кричала и сопротивлялась, но затем бессильно упала на постель, тихонько хрипя. Наутро Эстер сообщила, что жар, как ей кажется, немного спал. В последующие несколько часов Жанель так потела, что девушки трижды меняли влажную простынь. Вечером, прежде чем пришли первые клиенты, Жанель пришла в себя. Ясным взглядом она осмотрелась, пока не узнала Эстер.

— Я так хочу пить, — прохрипела она.

Эстер вскочила и обняла Жанель.

— Мне больно, — пожаловалась она. — Принеси вина!

Эстер со слезами на глазах рассмеялась.

— Ты будешь пить бульон и, как велел монах, молоко. Это поможет тебе набраться сил. Ах, Жанель, мы чуть было не потеряли тебя, но, думаю, теперь ты поправишься.

— Меня потеряли, — пробормотала француженка. — Это на вас похоже! — и слегка улыбнулась. Без возражений она выпила теплый бульон. Затем она уснула, и ее дыхание стало ровным. Кашель прекратился.

С каждым днем Жанель становилось все лучше, и в субботу она первый раз, шатаясь, встала с кровати, чтобы посидеть с остальными на улице в тени дерева. Вечером Элизабет подошла к Эльзе и заговорила с ней. После того случая она старалась избегать мадам, но сегодня нарушила молчание.

— Мадам, можно попросить маленький листок бумаги, перо и немного чернил?

— Для чего тебе? — коротко спросила она. Видимо, она еще не простила ей кражу и самовольное поведение. Причем Элизабет предполагала, что кража значила для мадам намного больше.

— Я хотела бы сообщить отцу Антониусу о выздоровлении Жанель и поблагодарить за помощь.

— Хм…

— Пожалуйста, без его лекарства Жанель точно умерла бы.

— Этого мы знать не можем, — возразила Эльза. — Но, наверное, это правильно, — неохотно признала она. Элизабет видела, как она борется с собой. Любые расходы огорчали Эльзу, тем более если казались ей ненужными!

— Я заплачу за бумагу.

— Ну ладно, если тебе так надо. Пойдем со мной!

Элизабет пошла за мадам к ее дому. Всю дорогу Эльза тихо ругалась себе под нос:

— Такая бесполезная затея, расточительство дорогой бумаги… и сентиментальность.

Но Элизабет вела себя так, будто ничего не слышала.

— Присаживайся, — сказала мадам довольно резко и указала на табурет у стола. Она поставила перед Элизабет чернильницу, достала перо с обтрепанным стержнем, нож и небольшой кусок надорванной засаленной бумаги. Заточив ножом перо, она положила его на стол перед Элизабет.

— Спасибо.

Мадам села напротив нее. Элизабет опустила перо в чернильницу и начала писать. Красивые размашистые буквы появлялись на листе. Элизабет писала быстро и плавно, останавливаясь только для того, чтобы макнуть перо в чернильницу. Лицо мадам суровело с каждым написанным словом. Наконец Элизабет отложила перо. Подождав, пока чернила высохнут, она сложила лист бумаги и, немного подумав, дописала: «Отцу Антониусу».

— Можно я отнесу письмо в монастырь? — попросила она мадам.

— Я не против. Возьми с собой Грет, и купите на обратном пути хлеб и сыр на вечер. И не шатайтесь там без дела!

Элизабет безразлично на нее посмотрела.

— Конечно же, нет, мамочка, — отстраненно ответила Элизабет и вышла.

Эльза Эберлин, глядя ей вслед, медленно покачала головой.

— Не знаю, как это объяснить, но иной раз мне кажется, что она ускользает от меня. Мне нужно внимательно следить за ней!

Глава 12

Мужчины молча ехали верхом. Месяц скрылся за тучами, поэтому они продвигались вперед медленно, так как не хотели, чтобы лошади сломали ноги в заячьих норах. Граф запретил им зажигать факелы. На некотором расстоянии за ними следовали возглавляемые фельдфебелями отряды пехоты. Ночью невозможно было разобрать цвета на флагах, но очертания гербов просматривались. Это были знаки могущественных родов: сначала герб епископа Шпайера и маркграфа Ганса из Бранденбурга. За ними следовали граф фон Генеберг, фон Кастель и фон Вертгейм, фон Ганау и фон Зольм. Последним к войску примкнул Конрад фон Вайнсберг. Колонна остановилась, лошади фыркали и нетерпеливо били копытами, пока люди в доспехах с оружием пытались не показывать своего беспокойства.

Посовещавшись под ветвями векового дуба, господа вернулись к своим отрядам и шепотом передали указания. Войско продолжило движение. Вскоре отряды фон Вертгейма, фон Зольма и фон Ганау отделились — им предстояло перейти через Майн, Конрад фон Вайнсберг кивнул своим рыцарям и пехоте, чтобы они следовали за ним вдоль ручья к мельнице. Вся надежда была на неожиданность. Затаившись под покровом ночи, Конрад ждал, пока люди маркграфа и епископа займут свои позиции у городской стены. Остальные уже наверняка добрались до монастырей Целль и Химмельпфорт.

С первыми утренними лучами люди Вайнсберга заняли мельницу. Захваченный врасплох мельник вместе со своими помощниками не оказывал сопротивления. Оба монастыря точно так же без человеческих жертв перешли в руки нарушителей границ. Братья монастыря Целль без борьбы покорились своей судьбе. Монахини ордена цистерцианцев из монастыря Химмельпфорт также смирились со своей участью. Потупив взоры и боязливо перешептываясь, они быстро направлялись к трапезной под охраной нескольких вооруженных людей.

— Что вы собираетесь с нами делать? — обратилась настоятельница к рыцарю. — Бог накажет вас, если вы возьмете грех на свою душу на этой священной земле!

Граф Михаэль фон Вертгейм махнул рукой.

— Здесь речь идет о большем, чем ваши сестры. Вам не стоит бояться ни меня, ни моих людей. Наша судьба решается в Вюрцбурге и крепости Мариенберг. Город и капитул перегнули палку в своем сопротивлении епископу!

— Тогда помилуй нас Господи, — пробормотала настоятельница и перекрестилась.

— Вы не поверите! — кричала Анна, перебегая рано утром луг с распущенными волосами. За ней следовала растрепанная Мара. Девушки собрались на улице за завтраком, как обычно в теплую погоду.

— Не стоило отпускать их вдвоем, — проворчала мадам и прикрикнула: — Во что мы не поверим? И где молоко, которое вы должны были купить для Жанель?

— О! — Анна внезапно остановилась и обернулась к Маре в поисках поддержки. — Мы от волнения забыли о нем.

Недолго разбираясь, мадам влепила девушкам пощечину.

— Можно подумать, что вам все равно, поправится Жанель или ей придется подыхать.

— Нет, мамочка! — У Анны на глазах появились слезы. — Ты не можешь так думать о нас. Мы любим Жанель, и она нам дорога, но сейчас на карту поставлены жизни нас всех!

— Что за бред? — выругалась мадам.

— Это правда, — вмешалась Мара. — Стражники у стен взволнованы: ночью город окружило большое войско с множеством рыцарей и пехоты.

— Что за бред! — повторила мадам. — Совет давно бил бы в набат.

— Внизу, в предместье Занд, они давно уже это делают, с тех пор как заметили движущееся с юга войско.

В подтверждение слов Мары колокола собора Ноймюнстер и других церквей во внутреннем городе начали бить тревогу. Последним зазвучал колокол церкви Святой Гертруды. Девушки посмотрели на колокольню, возвышавшуюся за близлежащими домами предместья Плайхах. На некоторое время они испуганно замолчали.

— Оставайтесь здесь, — приказала Эльза. — Я посмотрю, что там происходит. — Она быстро ушла.

— Неужели мы будем сидеть здесь в неизвестности сложа руки и ждать, пока наступающие войска — кем бы они ни были — ворвутся в предместье Занд и перережут жителям горло? Она не может требовать от нас этого! — выкрикнула Грет.

— Что же нам делать? — спросила Мара.

— Нужно сообщить епископу. Он со своими рыцарями должен защитить нас, — жалобным голосом сказала Анна.

— Ты думаешь, мы должны пойти в крепость и все рассказать епископу? Хорошая идея. Он как раз этого и ждал, что несколько шлюх спасут город! — язвительно возразила Марта.

— Я не сказала, что мы должны это сделать, — защищалась Анна, залившись румянцем.

— Думаю, ему об этом уже известно, — успокаивающе сказала Элизабет, беря ее за руку. — Но я тоже хотела бы знать, что это значит. — И кроме того, нам надо купить молоко для Жанель, — в поисках поддержки она посмотрела на Грет.

Та мрачно ухмыльнулась.

— Да, обязательно надо! — Грет вырвала у Мары из рук пустой кувшин. — Вы слышали, что сказала мадам. А вы не двигайтесь с места! — Не обращая никакого внимания на возмущенные реплики, Грет взяла Элизабет под руку и ушла вместе с ней.

Первым делом они пошли наполнить кувшин. Молочник смог пересказать только сплетни.

— Возможно, стражникам известно больше, — сказала Грет.

Они расспросили стражников у внутренних ворот города, но они больше ничего не знали. Девушки недовольно переглянулись.

— Может, нам самим залезть на стену и оттуда посмотреть, окружен ли город? — предложила Элизабет.

Девушки поспешили через кладбище церкви Святой Гертруды к монастырю Святого Марка. Монастырские стены доходили не только до городской стены — длинное ориентированное на север здание возвышалось даже над внешним городским рвом и обрамляло его двумя сводчатыми арками, над которыми находились тайные покои. В мирные времена это сооружение было определенно хорошей идеей, но во время войны там было небезопасно. Сестры пообещали совету, что позволят ему и вооруженному отряду горожан в случае войны занять этот участок стены.

Девушки огляделись. Слева виднелись две маленькие башни, обрамлявшие внешние Плайхахские ворота. Через них им не попасть на крепостную стену, стражники наверняка преградят им путь.

— Мы воспользуемся лестницей у садовых ворот, — предложила Грет. — И вернемся еще быстрее — мадам даже не узнает о том, что мы отсутствовали.

Элизабет кивнула. Грет однозначно ориентировалась здесь лучше, чем она. Девушки быстро прошли мимо монастыря и последовали вдоль городской стены к маленьким воротам, возле которых лестница вела на верх крепостной стены. На этом участке стены башни были построены в виде полукруга и обычно не было часовых. Подобрав платья, девушки поспешили вверх по ступенькам. Тяжело дыша, они взобрались на крепостную стену и посмотрели в северном направлении через луга и виноградники. Хотя фруктовые деревья загораживали им обзор, но, насколько им было видно, вокруг не было ни одного вооруженного рыцаря.

— Наверное, это шутка, — предположила Грет. — Я не вижу ничего необычного.

— Странная шутка. А почему били в набат?

— Может, это было недоразумение, вызванное несколькими проезжими рыцарями, — предположила Грет.

Элизабет была в этом не уверена. Приставив к глазам ладонь, хотя солнце, находящееся на востоке, никак не могло ее слепить, она еще раз присмотрелась.

— Там! — закричала она. — Ты видишь это вон там?

Грет нагнулась немного вперед, вглядываясь в указанном направлении. По дороге вдоль берега Майна приближались повозки, крестьяне со скотиной, которые, очевидно, спешили к городским воротам.

— Я не вижу рыцарей, это обычные крестьяне со скотиной.

— И с женами и детьми, — добавила Элизабет. — Они очень быстро приближаются к воротам!

Грет присмотрелась к крестьянам, спешившим к городу, оставляя за собой облако пыли.

— Думаешь, они хотят укрыться за городской стеной, а не спешат на рынок?

Элизабет кивнула.

— Да, именно. Они бегут от приближающегося войска, которое нам отсюда не видно.

— Значит, это правда, — сказала Грет все еще немного недоверчиво. — Вюрцбург окружен!

Девушки решили вернуться в бордель. В конце концов, они не хотели, чтобы мадам рассердилась на них, тем более что здесь им было нечего делать. Они поспешили вниз по лестнице и чуть было не столкнулись с четырьмя мужчинами. Это были бургомистр Буке, глава предместья Плайхах, незнакомый стражник и мейстер Тюрнер. Узнав девушек, палач удивленно поднял брови и спросил:

— Что вы искали наверху?

— Мы высматривали врага, о котором возвестил колокольный звон, но там никого не видно, — ответила Элизабет.

— Нам кажется, что он где-то притаился, — добавила Грет. — Виноградари и крестьяне бегут в город.

— Вы видели войско? Кто хочет причинить зло Вюрцбургу? Сколько воинов он привел с собой? — настаивала Элизабет.

— Это дела, которыми должны заниматься господин бургомистр, главы предместий, и советники, а не вы. Эльза знает, что вы здесь?

Девушки опустили головы.

— Ага, так я и думал. — Палач обратился к своим спутникам: — Я быстро отведу их в бордель и догоню вас у ворот.

Грет и Элизабет были разочарованы, но все же не решились противоречить палачу.

— Вы нам совсем ничего не расскажете, мейстер Тюрнер? Разве нас это не касается, разве нам не угрожает вражеское войско? — спросила Элизабет, когда они отошли и другие мужчины не могли их слышать.

— Ты права, и я ничего не хочу утаивать от вас. Мы видели флаги епископа Рабана из Шпайера, маркграфа Ганса из Бранденбурга, графьев фон Генеберг и фон Кастель, фон Вертгейм, фон Ганау и фон Зольм, а также Конрада фон Вайнсберга. Они захватили мельницу, монастыри Целль и Химмельпфорт также в их руках. Большое войско расположилось в Хальгартене на юге у предместья Занд.

— Против нас идет столько людей? — с трудом переводя дыхание, спросила Грет.

— У нас есть сведения, сколько у них кавалерии и вооруженной пехоты? — поинтересовалась Элизабет. — Что они с собой везут: большие орудия или осадные башни?

Палач улыбнулся.

— Ты собираешься подсказать нашим правителям, как правильно заниматься своим делом? Да, они отправили людей, чтобы посчитать силы противника. Их примерно восемь тысяч человек!

Элизабет кивнула, и на лице у нее появилась тревога.

— Это много? — Грет вопросительно посмотрела на них. — Такие большие цифры ни о чем мне не говорят.

— Да, это довольно много, — подтвердил палач.

— Но без осадной техники и больших пушек они могут взять город только измором. У нас же, напротив, есть катапульты и мощные пушки у епископа в крепости. Так быстро им нас не победить. Мейстер Тюрнер, у них есть тараны? — не сдавалась Элизабет.

Палач какое-то время смотрел на нее, прищурив глаза, затем покачал головой.

— Нет, наша разведка ни одного не заметила.

— Главный вопрос в том, что им от нас нужно?

Палач пожал плечами.

— Не знаю. Они еще не выдвигали никаких требований. Нам все-таки удалось отправить двух человек в Мариенберг и проинформировать епископа. У него в крепости есть большое количество рыцарей. Главы предместий сейчас собирают вооруженный отряд горожан. Мы не безоружны.

«Но у нас нет восьми тысяч человек», — подумала Элизабет.

Перед борделем их уже ждали. Эльза стояла у двери скрестив руки, и на лице ее читалось негодование.

— Разве я не ясно сказала, чтобы вы оставались на месте? — Она угрожающе подняла руку, но Элизабет и Грет остановились на расстоянии от нее. Элизабет хотелось спрятаться за широкой спиной палача, однако она подавила в себе этот порыв. Уходя, они прекрасно знали, что нарушают указания мадам. Теперь они должны отвечать за последствия. Палач не может им помочь в этой ситуации. Все же девушки переглянулись и не решились подойти к Эльзе.

— Эльза, извини, это я виноват. Я взял с собой твоих девочек на крепостную стену, чтобы осмотреться, не видно ли наступающие войска.

Грет и Элизабет постарались выглядеть не очень удивленными.

Мадам подняла брови.

— Тебе понадобилась помощь этих двоих? Не верю ни единому слову. Или вы хотите построить защиту города, опираясь на опыт двух шлюх? Тогда помилуй нас Господи!

— Нет, не совсем так, и «понадобилась», наверное, не то слово, — добавил, улыбаясь палач.

— Они, должно быть, замучили тебя уговорами, чтобы ты позволил им пойти с тобой и удовлетворить свое любопытство, — предположила мадам.

— Скажем так, я им это предложил, чтобы насладиться их компанией, поэтому они не решились мне отказать. Так что, если кто и заслужил пощечину от тебя, то это я. Смотри, вот моя щека. Сделай то, что собралась.

В какой-то момент показалось, что мадам собирается ударить палача, но она опустила руку.

— Благодарите мейстера Тюрнера! Не знаю, зачем он устроил эту комедию, ведь вы этого точно не заслуживаете. А теперь отнесите Жанель молоко, которое вам странным образом удалось купить по дороге к стене!

Девушкам не нужно было повторять дважды. Они проскользнули в дом и поспешили к постели Жанель.

— Ну а мне принесите глоток вина! — крикнул им вслед палач. — Ты, конечно же, хочешь знать, что происходит вокруг города?

— Конечно, хочу, — подтвердила Эльза Эберлин. — От стражников ничего вразумительного не добьешься!

Девушки застали Жанель не спящей и жаждущей узнать новости. Несмотря на отсутствие жара, она все еще была слаба, так что большую часть дня проводила в постели. Жанель благодарно взяла молоко и слушала, что наперебой рассказывали девушки.

— Надеюсь, я скоро смогу встать, — сказала она, когда Элизабет и Грет закончили.

— В смысле? Ты не хочешь встретить наших врагов в кровати, если они ворвутся в город и захотят вкусить плоды своей победы?

— Не говори так, — попросила Жанель. — Ты же не думаешь, что они попадут в город?

Грет пожала плечами.

— Не знаю. Это первая осада, которую я вижу. Но многие крепости и города пали в ходе прошлых войн.

Элизабет кивнула.

— В основном из-за предательства! Но давайте сейчас не будем об этом. Ты должна набираться сил, чтобы праздновать вместе с нами, когда опасность минует и незваные гости уйдут.

— О да, это будет непростое время, — добавила Грет, ухмыляясь. — Столько радостных мужчин! Это сулит нам много работы. Так что выздоравливай, чтобы празднующие победители оказались не только на нашей шее, вернее, не только в наших постелях!

— Неужели нужно было ей это говорить? — спросила Элизабет, качая головой, когда они присоединились к шлюхам, с любопытством слушавшим разговор мадам и палача. — Она должна постараться окрепнуть и радостно приступить к работе!

— Это правда! — возразила Грет. — Жанель не дура. Она знает, что мадам окружает ее заботой, чтобы она как можно быстрее вернулась к работе и приносила ей монеты. Все остальное ей неинтересно.

— Да, мадам должна заботиться о том, чтобы зарабатывать достаточно денег, но ведь мы ее подруги! Мы заботимся друг о друге.

— Хм, не знаю. — Грет серьезно посмотрела в глаза Элизабет. — У кого есть подруги, у меня или у тебя? На что мы готовы ради остальных или они ради нас? У меня нет друзей на этой земле. Нет никого, кто отдал бы за меня жизнь, — и я бы своей ни для кого не пожертвовала.

В Элизабет закипало возмущение, но прежде чем она смогла высказать все, что было у нее на душе, Грет печально добавила:

— Не обманывай себя!

Элизабет задумалась. Голоса окружающих превратились для нее в шелест. Была ли у нее подруга? Готова ли она отдать за кого-то жизнь? За кого-нибудь в заведении Эльзы Эберлин? Было сложно признаться самой себе, что она ни от одной девушки не ждала такого поступка и сама была не готова зайти так далеко. А в ее прежней жизни? Был ли там кто-нибудь? Элизабет закрыла глаза.

Две теплые ладони обхватили ее лицо.

— Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. Не бойся меня позвать. Мой меч и моя жизнь принадлежат тебе!

Его голос был утешающим и в то же время волнующим. Где он сейчас? И почему его не было в том месте, где она покинула прежнюю жизнь, чтобы здесь, в борделе, начать новую? Глаза Элизабет наполнились слезами. Быстро заморгав, она попыталась улыбнуться.

Палач поднялся и попрощался с мадам.

— Держи нас в курсе! — потребовала она. — Мы должны знать, что происходит вокруг города!

— Как, впрочем, и другие горожане и крестьяне, — ответил палач и, кивнув, ушел прочь.

— Жители Вюрцбурга отправились к Графенэкарту, чтобы узнать новости от гонцов из Мариенберга. Пожалуйста, позволь и нам пойти. Мы тоже хотим знать, что за опасность нам грозит и кто эти люди с лошадьми и оружием у наших стен! — Девушки напрасно пытались уговорить мадам лестью и просьбами, поэтому направили к ней Элизабет, чтобы донести свои слова в более убедительной форме, однако лицо мадам оставалось таким же равнодушным.

— Отправляйся сама и расскажи нам, иначе мы не уснем сегодня ночью.

— Это ужасно! — На губах мадам появилась язвительная улыбка. — А как же наши гости? Они принесут нам вечером новости. Не думаю, что вам придется засыпать в неведении.

Девушки вздохнули и начали ворчать из-за непреклонности мадам.

— Ладно, одевайтесь прилично! Мы все вместе пойдем к Графенэкарту и послушаем, какие вести принесли гонцы!

Шлюхи не могли поверить своим ушам. Неужели мадам разрешила им всем пойти на Домштрассе?

Они засмеялись, поблагодарили мадам и поспешили надеть свои приличные наряды, которые едва отличались от одежды служанок и жен ремесленников — если не смотреть на желтую ленту. Вскоре они собрались у двери, взволнованно перешептываясь. Только Жанель должна была остаться, Эльза не поддавалась на слезы и уговоры.

— Остальные тебе все расскажут. Ты еще слаба, и я не хочу всю дорогу нести тебя, если эта прогулка окажется для тебя слишком утомительной.

— Я справлюсь! — не скрывая слез, уверяла ее Жанель, но мадам не захотела ничего слушать и вышла.

— Пойдемте, девочки, нам нужно прийти вовремя, чтобы застать вернувшихся от епископа гонцов.

— Мы передадим тебе каждое слово, — пообещала Элизабет, поцеловав Жанель в лоб, и поспешила за остальными.

Казалось, в этот день никто не занимался своей привычной работой. В городе царило оживление, как во время ярмарки, несмотря на то что периодически звучали тревожные голоса. Дети расшалились, так как для них это было большое приключение. По крайней мере, пока.

Эльза со своими протеже протиснулась сквозь толпу, пока не очутилась на площади перед «Зеленым деревом». Жены и дети из знатных семей сгрудились, оживленно беседуя. Элизабет взглянула на Оттилию. Ее отца и других советников, которых она знала, не было видно. Наверное, они совещались в зале совета. Староста Ганс в сопровождении двух вооруженных человек скрылся в здании ратуши. Новости и слухи передавались от одной группы ожидающих к другой. Наконец воцарилась тишина, которую разрезал крик:

— Гонцы возвращаются! Они уже на мосту!

Все вытянули шеи. Гул голосов заглушал стук копыт. Наконец гонцы, отправленные в крепость поспешно созванным рано утром советом, появились в поле зрения.

— Посторонитесь! Дорогу! — кричали они, пробираясь сквозь толпу. Перед воротами Графенэкарта гонцы спешились и передали поводья стражникам, которые, проявляя мужество, уклонялись от многочисленных вопросов и следили за тем, чтобы никто без позволения не смог зайти в ратушу.

— Они испарились, не сказав нам ни слова, — возмутилась Грет.

— Может быть, они не встретились с епископом, — испуганно предположила Мара.

Обитательницы борделя попытались протиснуться ближе к входу, чтобы ничего не упустить, если наконец что-то произойдет.

— Не могу сообщить ничего нового, — говорила Оттилия девушке, одетой так же изысканно. — Я не видела отца с утра, с тех самых пор, как поступила тревожная новость от городского писаря Перингера.

Наконец большая двустворчатая дверь открылась, и появился бургомистр Буке в сопровождении старосты и советников. На площади установилась тишина. Каждый хотел услышать, что они будут говорить.

— Как вам уже, наверное, известно, сегодня ночью к стенам нашего города подошло войско численностью восемь тысяч человек под командованием некоторых известных нам господ, — начал бургомистр.

— Это мы знаем! — выкрикнул мужчина из толпы. — Разве не по этой причине мы бросили свои виноградники и укрылись здесь? Что они требуют от нас?

— Да, почему они здесь? — крикнула женщина рядом с ним.

— Тишина! — потребовали советники.

— Чтобы выяснить это, мы отправляли гонцов в Мариенберг к епископу. Прежде чем принять гонцов, он оделся и закончил трапезу. Епископ сообщил им, что войско у наших стен хочет напасть на нас. Уже долгое время капитул должен им деньги и проценты. И вот теперь они пришли, чтобы лично забрать свои деньги. Мирным путем или силой, им все равно, но теперь придется расплатиться.

Гул голосов прокатился над площадью, дошел до домов и вернулся. Советникам потребовалось какое-то время, прежде чем они смогли успокоить толпу и предоставить бургомистру возможность говорить.

— Епископ пригласил к себе в крепость представителей совета и соборного капитула, чтобы обсудить с ними, как побыстрее отвести войско от наших стен.

Больше ничего узнать не удалось. Члены совета вернулись в стены Графенэкарта, наверное, чтобы решить, кто будет представлять горожан у епископа. Прождав больше часа, люди начали расходиться. Эльза с девушками тоже отправилась домой.

— Каноники снова растранжирили деньги, которые им не принадлежали, — ругалась Марта, — а мы, простые люди, должны за это отвечать.

— Это должна быть большая сумма, если пришло такое многочисленное войско, чтобы ее взыскать, — изумленно сказала Грет. — Зачем им понадобилось столько денег?

— Всем известно, что церковные служители живут в свое удовольствие, пьют и чревоугодничают, — напомнила Мара.

— Да, но мне кажется, ничто не может оправдать такое расточительство, — вмешалась мадам. — Это очень странно.

— Завтра мы узнаем, когда советники вернутся от епископа и неразбериха закончится, — уверенно заявила Анна.

— Ты еще более наивная, чем Эстер, — сказала Марта.

— Возможно, это вовсе не долги монастыря, — подумала Элизабет вслух.

— Нет? Но гонец сообщил именно так.

— Было много жалоб на епископа и расточительное содержание его двора. Я никогда не слышала ничего подобного о членах капитула.

— Верно, — с неохотой признала мадам.

— От одного из советников мне известно, что епископ фон Брунн, вступив в должность, одолжил у рыцаря Ганса фон Гиршхорна пятнадцать тысяч гульденов.

— Пятнадцать тысяч гульденов? — переспросила потрясенная Эльза.

— Да, он сказал: пятнадцать тысяч. Епископ утверждал, что намерен с помощью этих денег освободить город Китцинген, и попросил капитул и совет подписаться под долговым обязательством. Но когда деньги оказались у него в руках, он безрассудно потратил их на банкеты, охоту и турниры. Деньги до сих пор не возвращены, и проценты в размере тысячи гульденов в год епископ тоже не погасил. Хотя деньги промотал епископ, рыцарь фон Гиршхорн имеет право требовать возмещения от города и капитула! Мы ведь не знаем, но, возможно, существуют подобные письменные обязательства перед господами, расположившимися со своими войсками перед нашими стенами!

Девушки, сбитые с толку, не знали, что сказать.

— О какой сумме идет речь? — спросила Эльза. — Судя по правлению епископа фон Брунна и его предшественника, именно нам, бюргерам и простым людям, опять придется все это расхлебывать. Да поможет нам Бог, и пусть он, по крайней мере, позаботится о том, чтобы мы остались в живых!

Глава 13

Уже светало, когда всадники приближались к передовым укреплениям крепости. Узнав их, стражники низко поклонились и пропустили их по спущенному мосту. Гостям еще предстояло преодолеть двое ворот — барбакан и внутренние ворота, — прежде чем попасть в большой внутренний двор епископской крепости. Настоятель католического ордена Арнольд, вероятно, ждал их внизу у лестницы, потому что поспешил к ним, едва они показались между многочисленными деревянными пристройками во дворе. Он также поклонился и встретил гостей потоком слов. Поклонившись, он рассыпался в любезностях и позвал стражников, которые слонялись перед дверью в винный погреб, приказав отвести лошадей визитеров в конюшню. Затем он передал приветствие от епископа и заверил, что Иоганн фон Брунн ожидает гостей за столом.

— Следуйте за мной, на стол уже подано, — сказал он, еще раз поклонившись, и повел гостей вверх по широким ступенькам.

В большом зале горело несметное количество свечей, освещая богато накрытые столы. Епископ вышел им навстречу с распростертыми объятиями.

— Как замечательно, что вы приняли мое приглашение. Ешьте, пейте, и пусть у вас будет хорошее настроение. Надеюсь, ваши люди в лагере ни в чем не нуждаются.

Гости ответили на приветствие и удобно разместились на мягких стульях. Среди них были епископ Рабан из Шпайера, братья фон Генеберг, Вильгельм фон Кастель, Михаэль фон Вертгейм, старший сын господ фон Ганау, один из братьев Зольм, Конрад фон Вайнсберг и, конечно же, маркграф Ганс из Бранденбурга.

— Ну, будем надеяться, что ваш план сработает, — сказал последний из них с яростью и положил себе на тарелку паштет, куриную грудку и черную колбасу. — Мне все равно, из какой шкатулки появятся гульдены, если я их наконец получу!

— Полýчите, маркграф, полýчите. Поверьте мне! Завтра ко мне прибудет делегация, и мне не понадобится много времени, чтобы убедить их.

Конрад фон Вайнсберг положил в рот кусок жаркого и громко отрыгнул.

— Ваше превосходительство, вы истинный муж нашей церкви!

— Я как отец для своей паствы, — ответил епископ, который, очевидно, уловил нотку сарказма. — Разве ребенок не должен научиться бояться отца?

— Ну, если вы это так видите, — сказал Вайнсберг и велел наполнить бокал. — За исполнение вашего плана!

Участники делегации встретились после завтрака. Для такой важной миссии они надели свои лучшие наряды: каноники — длинные широкие одежды из парчи, бархата и шелка, вышитые золотом или отороченные мехом, молодые советники — узкие штаны из шелка и едва доходящие до бедер рубашки и камзолы. Советники постарше предпочли прикрывающие бедра рубашки и шоссы, которые они носили вместо штанов.

Слуги привели лошадей и держали стремена, пока господа не забрались в седла. Затем они ускакали вдоль Домштрассе и через мост, вверх по крутой дороге, до ворот крепости Мариенберг. Каноник Гюнтер фон Шварценбург велел нести его в паланкине — его размеры не позволяли ему сесть на лошадь. Когда паланкин был у ворот, господа велели доложить о себе.

— Делегация города и капитула прибыла. Доложи епископу о прибытии суперинтенданта Рейхарда церковного округа Масбаха, каноников Фридриха Шодера, Иоганна Хильтмара, Конрада фон Кере, Иоганна фон Малькоса, графа Гюнтера фон Шварценбурга, Ганса и Деметриуса фон Зих и от городского совета Ганса Майнталера, Зифрида Буля, Ганса Бука, Зигмунда фон Розена и Ганса фон Бернгейма.

Часовой кивнул, хотя наверняка запомнил не все имена, но епископ и не собирался слушать их все. Достаточно было сказать, что прибыла делегация от города, чтобы обсудить с ним, как избежать осады.

— Делегация выехала сегодня из города в десятом часу, — сказал мейстер Тюрнер, зайдя вечером в бордель. Эльза Эберлин вышла к нему на улицу и закрыла за собой дверь. Ей, как и клиентам, не нравилось присутствие палача.

— И что? Каков результат? Ты ведь не хочешь сказать, что они до сих пор совещаются с епископом!

Палач пожал плечами.

— Судя по всему, так и есть. Никто еще не вернулся, не было также гонцов, чтобы сообщить приказы.

Эльза фыркнула.

— Что там так долго обсуждать? Им нужно прислушаться к требованиям осаждающих и принять решение!

— Это не так просто, — возразил палач.

— Готова поспорить на шиллинг, что они решают, кто будет платить по счетам, так как осаждающим нужны деньги.

Лицо мейстера Тюрнера помрачнело.

— Да, и у тебя есть три попытки отгадать, у кого в замке Мариенберг нет права голоса!

— У простых людей! — вздохнула Эльза. — Чтобы это отгадать, мне не нужно три попытки.

— Да, и они договорятся до нового налога или пошлины, чтобы вытянуть из наших карманов еще больше монет.

— Хотелось бы надеяться, что ты неправ, для собственного утешения, — сказала Эльза Эберлин и протянула ему на прощание руку. — Дай знать, когда будут новости.

— Хорошо. В полночь я загляну к тебе с проверкой. Это, в конце концов, моя обязанность. Но сомневаюсь, что мы что-то узнаем к тому времени.

Палач скрылся в темноте, а Эльза вернулась в бордель. Сегодня было непривычно спокойно, хотя клиентов собралось немало. Настроение у всех было подавленным, поэтому мужчины не были готовы к легкомысленным тратам.

«Эта осада погубит мое дело», — озлобленно подумала мадам.

Немного погодя в дверь постучали. Эльза открыла, хотя некоторые ее девочки праздно сидели за столом.

— Да? Что ты хочешь? — Мадам сразу поняла, что девушка перед ней из хорошей семьи. Она ее видела совсем недавно, возможно, утром возле семей советников? Да, точно, но Эльза была уверена, что видела ее и при других обстоятельствах. Вдруг она вспомнила. Ну конечно, она из семьи Майнталер и забирала отсюда пьяного отца.

— Чем могу быть полезна, юная госпожа Майнталер? — спросила Эльза гораздо любезнее.

— Я хотела бы поговорить с Лизой, — попросила Оттилия и добавила: — Пожалуйста. Позовите ее сюда, если она сейчас… э-э-э… не очень занята. — Девушка начала заикаться и покраснела. Разумеется, у нее не было представления о том, что именно происходило внутри заведения, но то, что здесь творились развратные вещи, которые проповедник клеймил позором и проклинал, как и все греховные дела, знала даже невинная дочь советника.

— Посмотрю, что я смогу сделать, — ответила мадам, обрадовавшись, что Оттилия не выразила желания войти. Эльза была не так глупа, чтобы приглашать ее в дом! Ведь она легко могла лишиться симпатии советника и его коллег — если бы они узнали об этом визите.

Эльза позвала Элизабет, которая как раз не была занята с клиентом, и отправила ее к гостье.

— Оттилия? — изумленно сказала Элизабет. — Твоего отца здесь нет. Я его уже несколько дней не видела.

Девушка кивнула.

— Я знаю, что его здесь нет. Он еще утром уехал с делегацией к епископу.

Теперь Элизабет еще больше запуталась.

— Что же ты делаешь здесь?

— Я пришла, чтобы попросить тебя о помощи.

— Тебе нужна моя помощь? Разве у вас нет друзей, к которым можно обратиться? Твой отец будет в ужасе и, возможно, накажет и тебя, и меня. В прошлый раз он мне дал понять, когда я, не подумав, поприветствовала тебя у здания ратуши, что не потерпит, если я хотя бы посмотрю в вашу сторону!

Оттилия вздохнула.

— Да, со мной он тоже провел беседу, и я выслушала много грубостей. Но все же только ты сможешь мне помочь. — Она указала на скамью возле дома. — Может, присядем? Я расскажу тебе, о чем речь и почему я так взволнована.

Элизабет не знала, что сказать, и, сев рядом с Оттилией, ждала, что она скажет.

— Сегодня утром, когда отец уходил из дома, у меня было странное чувство — такое, будто я должна его обнять в последний раз, прежде чем он уйдет. Весь день меня не покидало волнение, я бесцельно бродила по дому, а затем перед Графенэкартом. День прошел, но из крепости нет вестей.

— Высокопоставленным господам нужно время, чтобы договориться. Речь идет о больших деньгах, — возразила Элизабет.

— Я тоже себя в этом убеждала. Когда наступил вечер и младшие дети начали спрашивать об отце, я не выдержала, поднялась к крепости Мариенберг и потребовала впустить меня, но стражники только посмеялись. Они вели себя со мной так, будто я… шлюха, и когда я оттолкнула их и сказала, кто я, они засмеялись и начали делать странные намеки. Я испугалась и убежала. Я не могу туда больше пойти, но я должна узнать, что там происходит. Поэтому я пришла к тебе. Если ты поговоришь со стражей, они тебя, может быть, пустят. Ты сможешь узнать, действительно ли делегация еще заседает или мое предчувствие меня не обмануло, и там не все в порядке.

Элизабет немного подумала, прежде чем ответить.

— Я не могу тебе помочь. Мадам меня не отпустит, даже если я ее об этом попрошу.

Оттилия достала из-под рубашки кожаный кошель.

— Я заплачу, и она тебя отпустит. Если нужно, я могу сказать, что должна привести девушку для своего дяди.

Несмотря на всю серьезность ситуации, Элизабет не смогла сдержать усмешку.

— Это очень необычный аргумент. Мадам тебе не поверит.

Оттилия упрямо надула губы.

— А она должна? Какое ей дело для чего мне надо тебя привести, если я достаточно плачу? Насколько я смогла ее узнать, для нее это самое важное.

Для девочки ее возраста, выросшей в приличном доме, Оттилия вела себя удивительно рассудительно.

— Ну, возможно, ты права, но нас все равно ночью не пропустят в крепость.

— Попытайся хотя бы! Я заплачу тебе, сколько скажешь. Ты получишь деньги сразу, и они останутся у тебя, даже если наш план не сработает. Сколько стоят твои услуги? Два шиллинга или три? У меня достаточно денег!

Предложение было заманчивым, но Элизабет не могла взять столько денег, пользуясь неосведомленностью девушки.

Но такие угрызения совести были неведомы Эльзе.

— Речь идет о приличной цене, — раздался внезапно голос мадам. Она прямо светилась, выйдя к ним из тени полуоткрытой двери. Элизабет не знала, как долго она там стояла и подслушивала.

— Мы должны выполнить желание уважаемой госпожи Оттилии, — сказала Эльза.

— Значит, ты пойдешь со мной? — переспросила Оттилия и взяла в руку несколько монет.

Элизабет покачала головой.

— Я пойду и постараюсь все выяснить, насколько это возможно, а ты подождешь здесь, пока я не вернусь с новостями.

Оттилия возражала, но мадам поддержала Элизабет, прекрасно понимая, на что способен разъяренный советник — а он точно будет вне себя, если узнает о ночной прогулке к крепости.

Немного поспорив, Оттилия сдалась.

— Но тебе не следует идти одной. Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности.

— Я возьму с собой Грет. Она как раз свободна, не так ли? Сегодня не стоит рассчитывать на большое количество клиентов.

Элизабет поднялась и решительно посмотрела на мадам. Она уже научилась читать ее мысли по морщинам на лбу. С одной стороны, мадам не нравилось, что ее подопечная самостоятельно принимает решения, но с другой, она не могла не признать ее правоты. Любой женщине было опасно ходить одной ночью, даже шлюхе! Кроме того, Эльза постоянно настаивала на том, чтобы ее девочки никуда не ходили в одиночку. Даже днем, к пекарю или торговцу.

— Ну ладно, — наконец согласилась она. — Но тебе придется оплатить двоих.

— Два шиллинга, — быстро сказала Элизабет и протянула руку.

Оттилия, не задумываясь, отдала монеты. Мадам гневно посмотрела на Элизабет, когда та передавала ей деньги, ведь сама воспользовалась бы затруднительным положением дочери советника, потребовав несоразмерную сумму.

— Хорошо, ждите здесь. Я позову Грет, — произнесла она, старательно сдерживая ярость, но, повернувшись к Элизабет, тихо добавила: — Мы еще с тобой поговорим! Ты у меня получишь! С помощью ремня ты поймешь, где твое место. — После этой недвусмысленной угрозы она ушла.

— Жаль, что мы не можем чаще помогать дочерям советников в трудную минуту — и это за целый шиллинг! — Грет шагала рядом с Элизабет через мост, под которым спокойно нес свои воды Майн, не полноводный в это время года. Весной он всегда превращался в бурный поток, и его коричневая вода, подбираясь к городской стене, через ворота попадала на расположенные в низине улицы.

— Посмотри, какой темной кажется крепость на горе… и опасной.

Элизабет кивнула. У нее было такое же ощущение, но ее удивляло то, что это говорит бойкая Грет, наверное, самая смелая из них. Элизабет и выбрала Грет в попутчицы за ее смелость и хладнокровие. Конечно, она была не лучшим вариантом, если бы речь шла о том, чтобы очаровать стражников женскими прелестями. Для этого ей следовало бы выбрать Марту или Мару, но в этом случае привлекательная внешность определенно была не самым важным фактором. Кроме того, Марта точно не пошла бы с ней, а если бы согласилась пойти, то Элизабет пришлось бы терпеть ее ругань и скверный характер.

Они молча поднимались по крутой дороге, ведущей к воротам. Узнав, что девушки захотели покинуть город в такое позднее время, стражники удивились.

— Разве вы не знаете, что повсюду шатаются жулики, окружившие наш город? Они уже завладели монастырем Целль, — сообщил один из стражников.

— Вы же не хотите перейти на сторону наших врагов? — предположил второй. В его голосе послышалась угроза.

— Нет, конечно нет! — возмутилась Грет.

Элизабет попыталась соблазнительно улыбнуться, изогнувшись, как это обычно делала Марта.

— Нас позвали в Мариенберг на празднование, на котором не помешает пара юбок. Пока вы снова откроете ворота, будет слишком поздно.

Стражники понимающе ухмыльнулись друг другу.

— Я всегда знал, что там все, как в притоне. Файт, охраняющий наверху, рассказывал мне невероятные истории.

И пока стражники не начали их пересказывать, Элизабет сунула каждому из них в руку по геллеру, которые они обычно требовали за открытие ворот. Она даже позволила стражникам шлепнуть себя по заду и выслушала пожелания приятного времяпрепровождения у высокопоставленных господ. Затем Грет и Элизабет выскользнули из города и поспешили вверх по дороге к крепости. Вскоре они уже стояли у закрытых ворот и звали часовых. В этот раз разговор начала Грет, наврав, что их пригласили стражники.

Элизабет не надеялась, что их попытка увенчается успехом. Их могли бы послать враги епископа как приманку. Кто же будет во время осады посреди ночи открывать ворота? Но, по всей видимости, часовые были слишком доверчивы или глупы, потому что узкая калитка открылась и часовой кивнул девушкам, чтобы они входили. В качестве вознаграждения Грет его поцеловала и так потерла его промежность, что он довольно хрюкнул.

— Пойдем, — настояла Элизабет, которая не имела ни малейшего желания точно так же сослужить приятную службу этим ребятам.

— Сейчас! — Она задвигала рукой немного быстрее, пока он не застонал, еще раз дерзко кивнула и повела Элизабет во двор.

— В прошлом году я была в крепости, — прошептала ей Грет, — поэтому немного ориентируюсь. Там дальше, за канавой для купания лошадей, конюшни для лошадей стражников и вассалов. А это их жилье. По крайней мере, часть из них размещена здесь. Вон те два здания — амбар и склад. В оружейную палату за канавой, разумеется, можно попасть только из главного здания крепости.

Элизабет молча кивнула. У нее неожиданно закружилась голова. Что с ней? Она должна была быть внимательной, чтобы выполнить порученное ей задание. За это она получила от Оттилии шиллинг, вернее, мадам получила шиллинг. Элизабет сделала глубокий вдох, но шум в ее голове только усилился. Она слышала голоса, которые не имели ничего общего с тем, что происходило вокруг. В голове вихрем проносились картины. Там в амбаре был отличный тайник. Стражники осенью запекали на костре яблоки. В мороз можно было скользить по замерзшей канаве для купания лошадей. Это было весело! В воздухе звенел смех.

— Что с тобой? — толкнула ее Грет. — Слишком поздно идти на попятный! — сказала она, неверно истолковав выражение лица своей попутчицы.

Элизабет взяла себя в руки.

— Пойдем. Если нам удастся убедить стражников у моста, мы сможем пройти еще двое ворот.

— Ты ведь тоже уже была здесь, — удивленно констатировала Грет.

Элизабет слегка кивнула и направилась к двум стражникам у моста. Здесь их ждала неудача. Уговорить их было не так просто, как ребят у ворот к передовым укреплениям крепости. И хотя они пустили в ход лесть и поцелуи, стражники не уступили.

— Там нет никакого банкета, вы что-то перепутали, — настаивал один из них.

— Вы можете остаться здесь и предложить свои услуги. Думаю, у вас и в предместье будет достаточно работы.

— Без приказа капитана мы не можем пропустить вас!

Элизабет решила ухватиться за его слова.

— Вашему капитану хорошо известно, если нас вызвали непосредственно в крепость. Сейчас он спит сном праведника, а мы должны уйти несолоно хлебавши. Но кое-кто в крепости будет очень этим огорчен, поэтому я вам не завидую!

— Лучше спросить капитана, — предложил один из них. — Он пьет с приятелями.

Это было совсем не то, чего добивалась Элизабет, но ей ничего не оставалось, как направиться к капитану. Казалось, он был немного не в себе, однако выслушал часового и покачал головой.

— Вы что-то перепутали. Вчера у нас в гостях на ужин было много высокопоставленных господ, но сегодня никого нет.

— А как же совещание с делегацией? — не отступала Элизабет. — Они здесь с самого утра и наверняка сидят за щедро накрытым столом!

Это была последняя попытка, она сама уже не верила в то, что им удастся попасть во внутреннюю часть крепости.

Капитан вопросительно посмотрел на нее.

— Совещание? Делегация? — повторил он. — О чем ты говоришь?

Девушки оцепенели.

— Каноники из капитула и члены городского совета, прибывшие сегодня утром к епископу, все еще в крепости?

Несколько стражников переглянулись и рассмеялись. Капитан тоже ухмыльнулся.

— Можно и так сказать. Гости из города все еще здесь.

— И не собираются уходить, — прокудахтал высокий худощавый парень, лежавший на земле возле алебарды.

— Вряд ли можно назвать совещанием то, что здесь сегодня происходило, — возразил толстяк маленького роста с арбалетом на коленях.

— И праздничного обеда тоже наверняка не было, только для нашего уважаемого епископа.

Девушки озадаченно переглянулись. Получалось, что самые страшные предположения Оттилии оправдались.

— Если вас послушать, — сказала Элизабет, стараясь следить за своей интонацией, — то закрадывается подозрение, что сегодня ночью гостям будет не до удовольствий!

Мужчины снова рассмеялись.

— Да, именно! — подтвердил один из них.

Капитан отправил часового дежурить у моста, а девушек пригласил присоединиться к ним. Стражник протянул им два полных бокала.

— Рассказывайте! — воскликнула Элизабет. — Мы сгораем от любопытства и хотим услышать эту историю до конца.

Казалось, что ни капитан, ни стражники не имели ничего против болтовни с двумя шлюхами и рассказа о событиях в крепости.

— Эти откормленные господа из совета и капитула прибыли сюда такие напыщенные, но быстро присмирели, когда епископ объяснил им, как будут происходить переговоры!

— Они еще не дошли до лестницы, как наверху на ступеньках появился епископ и объявил посланникам, что не собирается с ними совещаться, — взял слово другой. — У него для них совсем другое задание. Господа были в замешательстве. Толстый Гюнтер фон Шварценбург вышел вперед, пыхтя, как старый конь, и осведомился, что все это значит и зачем они проделали нелегкий путь в Мариенберг.

— Думаю, епископ насладился представлением, — продолжил капитан, обняв двух девушек. Очевидно, ему хотелось продемонстрировать свой высокий чин и осведомленность. — Он послал за мной, потому что я был в курсе его плана и ждал наготове со своими ребятами. Подняв оружие, мы окружили напуганных делегатов. «Вы будете моим залогом, чтобы горожане не медлили, когда от них потребуется кое-что, что их расстроит. А я вам обещаю — это действительно их расстроит!» — сказал епископ. Он велел нам схватить гостей и бросить их в темницу.

— В какую темницу? — быстро спросила Элизабет.

— В высокой сторожевой башне.

Элизабет посмотрела на старую круглую башню посреди крепостного двора. Единственный вход в башню, построенную как набатная башня, находился на высоте более десяти шагов, и добраться до него можно было с помощью приставной лестницы. От основания до самого верха внутри вела винтовая лестница. Было также круглое отверстие у основания, через которое в темницу спускали пленников. Темница представляла собой сырое темное помещение, где не было ничего кроме гнилой соломы и зловонных испражнений. Там внизу сейчас — если слова капитана соответствовали действительности — находились делегаты города Вюрцбурга из совета и капитула!

— Это было весело! — выкрикнул стражник небольшого роста с русыми волосами. — Видели бы вы лица этих шутов в роскошной одежде, когда их одного за другим спускали через отверстие. Некоторые, позабыв о хороших манерах, начали нас проклинать.

— Но больше всего меня насмешил толстый каноник, — вмешался юноша с невероятно прыщавым лицом. Остальные довольно засмеялись.

— Что с ним? — спросила Грет.

— Вы его когда-нибудь видели? — Девушки покачали головой. — Многие делегаты хорошо откормлены и носят перед собой свое благосостояние, но каноник фон Шварценбург действительно жирный!

— Слишком жирный, — вступил в разговор его товарищ. — Потому что когда мы хотели спустить его в темницу, он застрял! Ничего невозможно было поделать. Мы втроем пытались протолкнуть его внутрь, но напрасно! Тогда мы решили вытащить его обратно, но это тоже было невозможно. Он молил и проклинал нас поочередно, трепыхаясь, как выброшенная на берег рыба, но ничего не помогало. Он ни на дюйм не сдвинулся.

— Мы решили оставить его, чтобы он так немного повисел, — снова взял слово прыщавый парень. — Рано или поздно он похудел бы настолько, что мы смогли бы его протолкнуть.

— Значит, каноник все еще торчит в этой дыре? — тихо спросила Элизабет. Она представила себе это, и по спине у нее побежали мурашки. Как он себя, наверное, ужасно чувствует! Что он вынес за последние несколько часов!

— Нет, — сказал капитан. — Вечером нам чудом удалось вытащить его. Я велел отправить его в другую темницу, в которую можно попасть, преодолев несколько ступенек и обычную дверь.

Мужчины, смеясь, наполнили бокалы, вспоминая подробности сегодняшнего дня. Капитан наклонился и поцеловал Грет в шею.

— Не понимаю, почему епископ это сделал, — задумчиво произнес он и отпустил Грет, глядя на Элизабет.

— Если только… — оторопела Элизабет. — Капитан, вы сказали, что вчера на ужин были приглашены важные особы. Кто это был?

— Это не касается шлюх, — возразил капитан и снова повернулся к Грет.

Элизабет начала лихорадочно думать: кто были осадившие город рыцари? О каких флагах говорил палач?

— Возможно, это был епископ Рабан из Шпайера? Вайнсберг и Генеберг? Маркграф Ганс из Бранденбурга? Господа фон Ганау и фон Зольм?

Капитан удивленно уставился на нее.

— Почему ты спрашиваешь, если и так знаешь? Да, эти и еще несколько были приглашены за стол.

Элизабет кивнула. Она сделала Грет знак, и, как только представилась возможность, они убрались восвояси.

— Это невероятно! — негодовала Элизабет, когда девушки по ночному городу возвращались в бордель. Они нашли Оттилию и рассказали ей все в мельчайших деталях. Побледнев, но сохранив самообладание, девушка поблагодарила шлюх и дала им еще буханку хлеба и кусок сала в дорогу.

— Не могу в это поверить! — Элизабет была в ярости. — Он пригласил к себе врагов и встал на их сторону — против собственного города!

Грет растерянно покачала головой.

— Я тоже не могу себе этого представить. Получается, что в случае нападения он не будет защищать нас?

Элизабет фыркнула.

— Мы должны быть довольны, если он не направит их на город!

Глаза Грет загорелись.

— А он на это решится! Тогда мы пустим в ход наши катапульты. Для чего нам большие метательные установки прямо на берегу Майна? Город уже не впервые должен защищаться от неблагодарного епископа!

— Да, недаром окна в зале со стороны города такие маленькие, — пробормотала Элизабет.

Грет уставилась на нее, но больше ничего не сказала, пока они не пришли в бордель. Там было тихо и темно: девушки уже спали, последние гости — по требованию палача — давно ушли домой. Но на лавке перед домом им удалось разглядеть чью-то фигуру. Мадам поднялась и подошла к ним.

— Хорошо, что вы вернулись. Что вы узнали?

Элизабет и Грет пришлось еще раз рассказать всю историю, прежде чем они, обессиленные, упали на свои матрацы.

Глава 14

Еще до обеда в совет и капитул пришло послание, об этом знал весь город: епископ Иоганн фон Брунн, их глава и духовный отец, предал их! Под предлогом совещания он заманил делегацию каноников и членов совета в Мариенберг и бросил их в темницу! К тому же город окружен войсками и предупрежден: каждый, кто будет схвачен за пределами городской стены, может не рассчитывать на их милость. Жители Вюрцбурга окружены!

Эльза Эберлин и ее девочки направились вместе с другими жителями города на соборную площадь, чтобы по возможности узнать новости. Осада еще не принесла каких-либо изменений в их привычный уклад. В минувший вечер клиенты, как и прежде, пришли в бордель, чтобы выпить, пообщаться, поиграть в карты и кости и насладиться обществом шлюх. Но все же разговоры стали более серьезными, лица более обеспокоенными, а некоторые внезапно решили, что в такое тяжелое время безрассудно тратить деньги на вино и шлюх.

На соборной площади собралось так много людей, как во время ярмарок и больших праздников. Здесь были виноградари, которые не могли попасть к своим виноградникам. Им грозила настоящая катастрофа, если осада продлится долго и особенно если осаждающее войско — умышленно или нет — уничтожит почти созревший урожай. Для виноградарей и крестьян это означало значительный убыток, который заметно уменьшит содержимое их кошелей и приведет к голоду. Виноградарь зарабатывал в день пятнадцать пфеннигов, если от рассвета до заката старательно обрезал виноградную лозу, разрыхлял землю и собирал спелый виноград. Что же делать, если больше не будет винограда, чтобы ухаживать за ним? Конечно же, виноградники можно снова привести в порядок — весной. Но до весны нужно пережить долгую суровую зиму, полную лишений и голода.

Приближаясь к площади перед Графенэкартом, Элизабет заметила Оттилию среди родственников советников. Она была одна, грозной служанки не было видно. Как бы случайно Элизабет отошла от подруг и остановилась в шаге от дочери советника.

— Здравствуй, Оттилия! Не оборачивайся ко мне и не смотри на меня. Никто не должен заметить, что мы разговариваем.

— Что у тебя нового? — спросила Оттилия. — Тебе известно что-нибудь о моем отце и других делегатах?

— Нет, к сожалению. Я надеялась, что ты что-то сможешь сообщить нам. Они еще в крепостной темнице?

Оттилия едва заметно пожала плечами.

— Не знаю. Что мы будем делать, если отец не вернется? Епископ может убить их всех, если город недостаточно быстро выполнит его требования.

Услышав в ее голосе отчаяние, Элизабет искоса посмотрела на девушку: ее глаза подозрительно блестели. Элизабет подавила в себе желание обнять ее и утешить.

— Я в это не верю. Если он убьет делегатов, то потеряет средство давления и, таким образом, надежду на восстановление мирной жизни с капитулом и советом.

— Это если он убьет всех. Но он может убить одного или двоих, чтобы подкрепить свои требования и доказать, что его намеренья серьезны, — Оттилии не удалось сдержать слез.

Элизабет молчала. Такая возможность существовала, и, наверное, епископу было легче пожертвовать одним бюргером, чем церковным деятелем. Его союзникам было бы легче закрыть на это глаза.

— Он этого не сделает, — возразила Элизабет, чтобы успокоить Оттилию. — Хотя он известный расточитель, образ жизни которого не приличествует ни епископу, ни правителю, но все же не жестокий разбойник, который без разбора убивает ради выгоды.

— Ты уверена? Я все еще ничего не понимаю. Он не только трус и боится выступить против войска. Он предал нас всех и сам привел его сюда! Епископ позвал его, чтобы поставить нас на колени и помочь ему добиться своего — что бы это ни было.

Элизабет думала об их последнем разговоре с отцом Оттилии. Советник Майнталер видел опасность, и предчувствие не обмануло его. Епископ не потерпел того, что его город присягнул на верность капитулу и заключил союз с провинциальными городами против него.

Пожилая женщина, у которой из-под дорого украшенного чепчика виднелась прядь седых волос, подошла к Оттилии, поэтому Элизабет незаметно вернулась к подругам.

Четыре дня епископ и осаждающее войско держали в напряжении окруженный город. Палач заходил теперь дважды в день, но особых новостей не было.

— Капитул попытался вызвать на переговоры командующих, но те не проявили особой готовности. Солдаты сужают кольцо вокруг города, бряцая оружием, но не подходят так близко, чтобы арбалетные стрелы могли настигнуть их.

— Что они задумали? — спросила Анна, и у нее на лице появился страх. — Они собираются морить нас голодом?

Марта рассмеялась.

— Ты последняя, кого это должно волновать. Ты еще долго протянешь после нашей голодной смерти.

— Я переживаю не только за себя, — защищалась Анна. — Мара и Элизабет такие худые! И даже у меня, если я день не поем, появляется ужасное чувство голода и боли в животе, — добавила она.

Палач ухмыльнулся.

— Нет, на это они вряд ли решатся. К тому же у них нет тяжелых орудий, чтобы попасть в город. Так утверждает наша разведка.

— Значит, они бряцают оружием, чтобы запугать нас и подготовить к переговорам? — Элизабет вопросительно посмотрела на палача.

Он кивнул.

— Да, я тоже так рассуждаю. Первый бой выстоит не тот, у кого лучше оружие, а тот, за кем смелость, вера и ясный ум.

На следующий день осаждающие прислали известие о том, что господа фон Вертгейм и фон Вайнсберг готовы к переговорам. Наученные горьким опытом с епископом, капитул и совет отклонили предложение провести переговоры в военном лагере. Гонцы беспрестанно сновали между городом и ставкой. Архиепископ Майнца Конрад был направлен к осаждающим как нейтральный наблюдатель и предложил провести переговоры в своем лагере. Он обещал обеспечить свободный проезд независимо от итога переговоров.

— И они в это верят? — поинтересовалась Грет. — После того, что совершил наш епископ?

Палач пожал плечами.

— Они пока ничего не предприняли. У них в распоряжении значительные силы, а у епископа — заложники. Они должны вести переговоры, если хотят решить спор без применения оружия, что выгодно и для города, по мнению капитула и совета — и моему, кстати, тоже. У некоторых каноников есть опыт общения с епископом Конрадом, и они утверждают, что Иоганн фон Брунн ему и в подметки не годится и его слову можно верить.

— Тогда все скоро закончится, — с надеждой сказала Мара.

— Я бы на это не надеялся, — пробормотал палач. — Давайте не будем думать, что это будет второй Констанцский собор, затянувшийся на много лет! Я уже больше ничего не знаю. Эти переговоры могут стать суровым испытанием даже для самых терпеливых.

— И все это время мы будем находиться под стражей в городе. Виноградари не смогут отправиться в свои виноградники, а крестьяне на свои поля, чтобы собрать урожай, — сказала Элизабет.

— Да, так и будет. Совет и капитул будут чувствовать давление со всех сторон, пока не придут к соглашению.

Два дня стороны совещались. Затем представители совета и капитула вернулись в город со скрепленным печатью договором. Оттилия принесла эту новость в бордель, прежде чем палач пришел на обход. Вечер еще только вступал в свои права, теплое вечернее солнце катилось за башни и крыши церкви Святой Гертруды, когда дочь советника, слегка подобрав платье, спешила в бордель по узкой тропинке. Элизабет, наслаждавшаяся последними лучами солнца вместе с подругами, сидя на лавке перед домом, поднялась и пошла ей навстречу.

— Я подумала, ты имеешь право сразу узнать об этом, — обратилась Оттилия к Элизабет.

— Очень мило с твоей стороны, хотя твой поступок нельзя назвать благоразумным, — ответила Элизабет, слегка поклонившись.

Оттилия улыбнулась.

— Да, наверное, ты права, но у меня есть хорошая отговорка. Я должна сообщить радостную новость о том, что епископ согласился отвести войско и освободить пленных, младшей сестре моего отца, приглашенной мастерице у доминиканок в монастыре Святого Марка!

— Да, непременно, — согласилась с ней Элизабет подчеркнуто серьезно и незаметно подмигнула Оттилии. — Я очень рада, что твой отец скоро вернется домой. Какие условия выдвинул епископ и главнокомандующие осаждающих войск? Они ведь не могли не выдвинуть требований.

Лицо Оттилии помрачнело.

— О да, разумеется. Мне тяжело их повторить, настолько они немыслимы! Епископ Иоганн требует, чтобы совет отказался от присяги капитулу и снова присягнул ему на верность. Капитул также должен поклясться ему в повиновении. Кроме того, епископ требует все ключи города от ворот и башен.

Элизабет кивнула.

— Твой отец предвидел то, что епископ фон Брунн не потерпит передачу власти над ключами капитулу. Вот почему это требование для меня не удивительно и, наверное, ни для кого из совета и капитула.

— Да, но это еще не все! — раздраженно добавила Оттилия. — Войско отступит только тогда, когда совет и капитул дадут письменное обязательство выплатить пятнадцать тысяч гульденов, причем девять тысяч должны быть переданы немедленно золотыми монетами! Пятнадцать тысяч гульденов! Такую сумму даже представить невозможно! Делегация согласилась с этим требованием, но где взять такие деньги? Настоятель сказал, что в Вюрцбурге нет девяти тысяч, поэтому нужно заложить в Нюрнберге или еще где-нибудь церковные драгоценности. Готова на что угодно поспорить, что часть этих денег перейдет в руки епископа фон Брунна на его надобности, ведь он не собирается отказываться от банкетов, турниров и охоты. Или от того, чтобы подарить своим родственникам и содержанкам новые владения.

Элизабет удивленно посмотрела на девушку.

— Откуда у тебя такие мысли?

— Ты, наверное, думаешь, что мы, дочери из буржуазных семей, глупы и наивны и ничего не знаем об этом мире. — Оттилия махнула рукой. — Разумеется, есть много вещей, о которых наши матери не говорят с нами, но это не значит, что мы ничего не знаем.

— Значит, у тебя вошло в привычку подслушивать, — усмехнулась Элизабет.

— Да, — пожала плечами Оттилия. — Только так можно узнать всю правду, а не приукрашенную ложь, которая, по мнению родителей, подходит для их дочерей. — Она криво улыбнулась. — Мне пора идти искать свою тетю. Надеюсь, отец сегодня вернется домой. Хотя он и строгий, но правление Маргрет я ни дня больше не выдержу! И минуты не проходит, чтобы она нам не напомнила, как подобает вести себя дочерям советника! — призналась она Элизабет и театрально вздохнула. Но как ей удалось улизнуть в предместье, так и не сказала.

Оттилия еще раз кивнула Элизабет на прощание и поспешила к монастырю Святого Марка.

В этот вечер Оттилия и младшие дети напрасно ждали возвращения отца. Епископ освободил пленников только на следующее утро, после того как представитель совета вместе с суперинтендантом собора передали первую часть золотых гульденов. Перед собором их встречали со всеми почестями капитул и совет, их семьи и зеваки.

По пленникам отчетливо было видно, что они провели время в сырой темнице. Тучный Гюнтер фон Шварценбург не оправился от шока, едва не лишившись жизни, застряв в отверстии между раем и адом. Грязный и оборванный, он нес околесицу, когда двое слуг помогали ему выйти из паланкина и подняться по ступенькам в зал капитула. Его серые щеки покрылись щетиной, грязные волосы спутались. Остальные делегаты выглядели не лучше.

Элизабет подумала, что в таком виде — в лохмотьях, с впалыми щеками и темными кругами под глазами — их вряд ли можно было отличить от виноградарей и батраков, — несмотря на то что местами на одежде проглядывали яркие цвета и дорогая ткань.

Элизабет наблюдала за радостными встречами рядом с Грет. Глазами она отыскала Оттилию, стоявшую с младшими детьми и старой Маргрет. Лицо ее застыло и не выражало никакой радости. Элизабет еще раз пробежала глазами грязных мужчин, которым определенно нужно было время, ванна и цирюльник, чтобы превратиться в каноников и советников, вызывающих уважение. Советника Ганса Майнталера она так и не обнаружила.

— Пресвятая Дева! Епископ не мог его убить! — вырвалось у Элизабет.

— Кого? — спросила Грет.

— Советника Майнталера. Его нет среди вернувшихся.

— Отца Оттилии?

Элизабет кивнула.

— Этого не может быть, — возразила Грет и поднялась на цыпочки, чтобы лучше видеть.

— Посмотри на Оттилию, она не может сдержать слез.

В этот момент Элизабет заметила в толпе мейстера Тюрнера. Высокий палач в сияющем на солнце красном камзоле возвышался над толпой, словно утес в реке, перед которым расступается вода. Но если речная вода касается утеса, то жители Вюрцбурга расступались в стороны, чтобы даже случайно не дотронуться до него. Хотя с мнением Тюрнера считались главы предместий и даже совет, но он относился к бесчестным лицам и его следовало избегать — никто не хотел рисковать потерей уважения к себе.

Мадам и ее протеже не нужно было истязать себя такими мыслями. Они также относились к изгоям с незначительными правами и должны были держаться в стороне от приличного общества.

Элизабет потянула палача за рукав.

— Мейстер Тюрнер, что произошло с советником Майнталером? Я не могу отыскать его среди освобожденных из крепости.

— Конечно, потому что он сидит в темнице нашего дорогого епископа, — угрюмо ответил палач.

— Что? Почему?

— Я могу только предположить, что епископ не захотел выпускать из рук все средства давления, пока выплачена только первая часть нашей контрибуции — я называю ее именно так.

— Получается, что может пройти много времени, прежде чем его освободят, то есть будут выплачены все гульдены.

Палач кивнул.

— Да, все зашло далеко, и епископ с полным правом может злорадствовать. Его долг перед высокопоставленными господами, окружившими город, будет уплачен, и он снова может рассчитывать на их дружбу и влезать в новые долги.

В последующие дни было выплачено девять тысяч гульденов, как только были проданы церковные драгоценности. Бургомистр скрепя сердце отдал ключи от ворот и башен старосте, передавшему их помощникам епископа. Каноник Арнольд Гервиг из Ноймюнстера и Иоганн Клаус оказались лицом к лицу с недоброжелательно настроенной безмолвной толпой горожан, выстроившихся вдоль дороги, когда ехали верхом к мосту, чтобы отвезти ключи епископу. Наконец окружавшее город войско отступило. Ворота снова каждый день открывались, и крестьяне, виноградари, мелкие лавочники и торговцы могли беспрепятственно входить и выходить из города. Все вздохнули с облегчением. Войско вытоптало и разорило незначительную часть полей, лугов и виноградников.

— Город повидал многое, — поведал старый виноградарь, пожаловавший с двумя друзьями вечером в бордель. — Мой отец пережил междоусобицу, в ходе которой были вырублены все виноградники. Не помогли ни слезы, ни причитания. В течение нескольких лет в Вюрцбурге не было собственного вина! Многие виноградари вынуждены были передать свои поля монастырям и искать другую работу, потому что не могли ждать, пока вырастет новая лоза. Благодаря святому Винсенту эта чаша миновала нас, — сказал он торжественно и поднял свой бокал, и товарищи присоединились к нему.

Несколько дней в городе царило праздничное настроение, но только не в доме советника Майнталера. Каноники решили не выполнять следующие требования принудительного договора и не продолжать переговоры по мирному урегулированию конфликта, в ходе которых нужно было прояснить с епископом спорные моменты. Он, как и много раз до этого, не сдержит слово! Девяти тысяч гульденов им больше не видать. Они выкрутились из опасной ситуации, отделавшись легким испугом, и это было причиной для радости!

Чувство удовлетворенности сохранялось, пока город не потрясла следующая новость: епископ велел своему родственнику Рабану Гофварту с войском осадить старый замок и привести его в порядок. Много лет назад епископ Герхард построил на берегу Майна небольшой замок на юго-западе предместья Занд. Долгое время он был позаброшен. Горожане называли его свинарником. Только соединенные с городской стеной две внешние стены — от Майна и с южной стороны от городского рва — тщательно ремонтировались. Значит, теперь епископ собирался поселиться непосредственно в городе, чтобы держать жителей в узде. Если восстановить замок и направить большие пушки в сторону города, то ни советники, ни члены капитула не решатся возражать епископу. Многие горожане направились в предместье и с ужасом лично убедились в правдивости слухов, бессильно наблюдая, как восстанавливаются стены и укрепляется защитный вал.

— Мы должны что-то делать. Немедленно! Пока еще не поздно, — настаивала Грет, использовавшая поход за покупками с Элизабет и Жанель для того, чтобы посмотреть на стройку. Они стояли у ближайших к замку домов, наблюдая, как кипит работа.

— Что мы, по-твоему, должны делать? Вооружиться палками и цепями и сбросить каменщиков и стражников в Майн? — спросила Элизабет.

Грет кивнула.

— Да, именно так. Сейчас мы еще что-то можем сделать, если все жители Вюрцбурга соберутся.

— Я бы тоже участвовала в сражении, — уверила Жанель необычно яростно. — Я уже однажды убила мужчину вилами и еще бы раз это сделала, если бы мне пришлось себя защищать!

Элизабет посмотрела на нее, но, подавив любопытство, не стала расспрашивать. Грет же не была такой сдержанной.

— Эй, ты никогда нам этого не рассказывала. Как это произошло? Почему ты убила его?

Жанель отмалчивалась, но на обратном пути не выдержала.

— Это произошло, когда я еще жила дома. Мой отец управлял небольшой арендованной фермой на юге от… теперь это не имеет никакого значения. Однажды мимо проходил молодой человек, шут и рассказчик, и попросился переночевать в нашем амбаре. Отец ничего не хотел об этом слышать, но я упросила его. Прохожий разыгрывал сценки и рассказывал увлекательные истории, пока не наступил вечер. Пробравшись в кухню, я украла для него немного еды, но не нашла его в амбаре, когда услышала шум за конюшней. Я тихонько подошла и в ужасе отпрянула. Я увидела спину молодого человека в коротком камзоле, голые ягодицы и бедра и спущенные штаны… а перед ним на чурбане для колки дров лежала на животе моя младшая сестра с приподнятым платьем. Она жалобно стонала, когда он в нее резко входил, будто хотел пронзить ее мечом. Ей еще не было семи лет! Меня охватила неописуемая ярость, и, схватив вилы, стоявшие у двери в конюшню, я воткнула их в его тело так, что острие вышло из груди. Издав легкий стон, он опрокинулся набок. И только тогда я смогла увидеть его лицо. Это был не шут, которому мы предоставили ночлег, а сын самого богатого крестьянина. Сколько я себя помнила, он был управляющим, судьей, старостой — в общем, правителем всей империи, которую я до того времени знала. А я заколола его старшего сына навозными вилами.

— Ты бы его заколола, если бы знала, кто он? — спросила Грет.

Жанель пожала плечами.

— Не знаю. Я часто задавала себе этот вопрос. Может быть, это и хорошо, что я раньше его не узнала. Охваченная паникой, я помогла сестре одеться и, отведя ее в дом, заставила поклясться, что она никому ничего не расскажет. Затем я оттащила мертвеца в реку, протекающую за огородом. Той же ночью я покинула свою родину, иначе моей семье пришлось бы заплатить жизнью за мой необдуманный поступок. Так я оказалась на проселочной дороге и шла все дальше на восток — пока мадам не подобрала меня у ворот Вюрцбурга и не привела сюда. Бордель стал для меня надежным пристанищем. Новый дом после двух лет, проведенных на улице.

— Тебе известно, что произошло с шутом? — спросила Элизабет.

— Нет, я никогда его больше не видела, — покачала головой Жанель. — Наверное, он что-то заметил и счел благоразумным удрать, прежде чем его сделают козлом отпущения и заставят отвечать за другого. Я его ни в чем не виню.

У борделя их ждала мадам. Взяв корзины, она дважды пересчитала сдачу.

— Что случилось? — спросила мадам, заметив их кислые лица. — Почему носы повесили? Выкладывайте!

— Мы расстроились из-за замка! — Грет высморкалась. — Целая армия каменщиков и батраков работает не покладая рук, а вооруженные стражники охраняют стройку. Но это им не поможет! Горожане не должны терпеть это, а обязаны обороняться, пока не поздно и епископ не установил пушки, чтобы угрожать нам, когда ему вздумается! — Грет распалялась все больше, не замечая предостерегающие взгляды Жанель и Элизабет.

— Значит, вы видели, как продвигается стройка, — сказала мадам и посмотрела на девушек, которые неохотно кивнули. Отрицать это было бессмысленно. К удивлению Элизабет, мадам не обратила на это внимания.

— Да, это позор, что все просто смотрят. Они еще заплачут, когда будет положен последний камень и епископ захочет поиграть со своим подарком, который так легко ему достался. Но будет поздно и нам останется только склонить головы и покориться. Я очень рада, что наше заведение находится в предместье Плайхах, а не Занд. — Обычное строгое выражение вернулось на лицо мадам. — А вы что здесь стоите? Идите в дом и готовьтесь к вечеру. Нарезайте хлеб, сыр и копченую колбасу. Скоро придут гости. — И движением руки, которым обычно отпугивают кошек, она прогнала девушек.

Глава 15

Одним дождливым вечером в конце августа в бордель зашел неприметный, но хорошо одетый мужчина, стряхивая капли дождя со своей накидки, и слегка поклонился мадам.

— Добрый вечер, — обратилась она к нему и окинула его оценивающим взглядом. Она его не знала, и ей было сложно причислить его к одной из групп, на которые она делила своих посетителей. Новичок не был бедным виноградарем или батраком, желающим провести время со шлюхой, но не могущим выделить из своей скудной платы восемь пфеннигов. Не был он также ни ремесленником или богатым бюргером, ни советником или дворянином, ищущим по вечерам здесь развлечений.

— Чем могу быть полезной? Предложить вам вина и хорошую компанию, чтобы забыть о повседневных заботах?

Мужчина покачал головой.

— Я писарь и секретарь в доме каноника… э-э-э… думаю, это не имеет отношения к делу.

Мадам насторожилась. Каноник? У нее было много священнослужителей среди клиентов несмотря на запрет, но как она могла отказать исполнить желание священника, викария или монахов? Однако члены капитула не относились к ее клиентам, хотя она не питала иллюзий, что они придерживаются обета целомудрия. Нет, просто шлюх они находят в другом месте.

— У моего хозяина остановился посетитель, и мой хозяин хотел бы видеть его в хорошем настроении, поэтому прислал меня сюда, чтобы узнать, не могла бы одна из твоих девушек прийти в его дом.

Эльзе очень хотелось узнать, что это за гость. Разумеется, речь шла об очень важном деле, и каноник полагал, что сможет повернуть дело в свою пользу, если его партнер по переговорам — разомлев от женщины и выпитого вина — потеряет бдительность. Но это ее не касалось.

— Ваш хозяин высказал какие-нибудь особые пожелания? — спросила мадам, мысленно подбирая девушку, которая могла бы наилучшим образом справиться с этим заданием.

— Она должна быть красивой и… — писарь замялся.

— Ну же, смелее, — настаивала мадам, опасаясь чего-то скверного. Какие странные предпочтения могли быть у гостя? Она не хотела, чтобы ее девушкам причинили вред.

— Каноник сказал, что она должна быть в состоянии поддержать светскую беседу и не испугать гостя вульгарным поведением и болтовней.

Мадам облегченно улыбнулась.

— В таком случае я могу вам помочь.

Она громко позвала Элизабет, которая сразу же вышла из-за ширмы и учтиво сделала книксен перед гостем. Писарь прищурившись осмотрел ее с головы до ног.

— Мне кажется, что она немного худощава, — сказал он. — Мой вкус, конечно, не играет никакой роли, а хозяин никаких указаний по этому поводу мне не давал.

Элизабет вопросительно посмотрела на мадам.

— Ты пойдешь с ним и будешь развлекать одного гостя.

— У нее есть одежда приличнее? — придирался тощий писарь. — Всему городу совершенно незачем смотреть разинув рот, как я веду шлюху к канон… э-э-э… ну, к моему хозяину.

— Как вам угодно, — сказала мадам подчеркнуто дружелюбным голосом. — Я дам ей другой наряд. Но мы еще не договорились о цене.

Мужчина нетерпеливо махнул рукой.

— Скажи, сколько это обычно стоит. Думаю, каноник не будет торговаться из-за одного пфеннига.

Элизабет видела, как мадам усиленно думает. Мужчина, очевидно, не знал цен, но, с другой стороны, Эльза не хотела шутить с его хозяином.

— Четыре шиллинга, — сказала она наконец и напряженно посмотрела на писаря, проглотит ли он эту бесстыдную цену. Элизабет тоже напряженно ждала, оценит ли он ее так высоко.

— Четыре шиллинга? Мне кажется, что это дорого, — возразил писарь.

— Ну, одно дело, когда посетитель приходит к нам, заказывает здесь вино и моя девочка через час свободна и может обслуживать следующего клиента, и совсем другое дело, когда вы уводите ее из моего заведения! — защищалась мадам.

— Ну хорошо, — согласился писарь, — если он будет доволен ею, если нет — только половина. А теперь поторопись, господа уже сидят за столом!

Эльза благосклонно кивнула и повела Элизабет в свой дом. Открыв сундук, она перебирала вещи, пока не нашла наряд, показавшийся ей подходящим для такого случая, и довольно улыбнулась. Это было тяжелое темно-красное платье, приличествовавшее даже жене богатого советника.

— Ты его слышала, — предупредила она Элизабет. — Он должен остаться доволен, иначе заплатит только два шиллинга.

Мадам предпочла замолчать то обстоятельство, что на Элизабет она зарабатывала восемь пфеннигов. Она нетерпеливо сняла с нее платье и помогла надеть рубашку до пола и красное зауженное под грудью платье, спадавшее широкими складками. В разрез спереди при каждом шаге было видно шелковую рубашку. Эльза быстрым движением подколола локоны Элизабет. Порывшись еще в сундуке, она достала широкий плащ с капюшоном из темно-синей шерсти. Когда она положила его на плечи Элизабет, что-то выскользнуло из его складок и упало на пол. Элизабет наклонилась и подняла тяжелый медальон на золотой цепочке. От рубина на стене появились блики, жемчуг нежно переливался при свете лампы.

— Он такой прекрасный, — вздохнула Элизабет и робко положила медальон в протянутую руку мадам. Мгновение подержав его в руке, Эльза подошла к Элизабет и закрепила цепочку у нее на шее. Медальон лег на украшенный вышивкой край рубашки на приподнятой груди.

— Да, так будет хорошо, — пробормотала Эльза, оценивая свою работу. — Ты выглядишь как благородная дама, так что веди себя соответствующим образом. И не смей потерять мое украшение. Иначе тебе не поздоровится!

Элизабет прикоснулась дрожащими пальцами к золотой поверхности. Казалось, у нее поднялась температура, тело била дрожь. Из-за того, что ее позвали в дом советника, или из-за страха потерять драгоценность Эльзы? Больше всего ей хотелось сразу же вернуть цепочку. С другой стороны, одна мысль о том, что вообще когда-нибудь возникнет необходимость отдать медальон, была для нее невыносима.

— А сейчас пойдем, пока клиент не передумал, — поторопила ее Эльза, и, подобрав платья, они быстро зашагали по протоптанной дорожке к борделю, где нетерпеливо прохаживался писарь.

— А! — сказал он и благосклонно кивнул головой. — Да, годится. Каноник будет доволен. — Он дал Эльзе аванс и кивнул Элизабет, чтобы она шла за ним.

— Что вы сделали? — голос мужчины, говорящего с хозяином, стал громче.

— Тсс! — предостерег его настоятель. — Я велел привести для него шлюху.

Каноник Ганс фон Грумбах то ли кашлянул, то ли приглушил смех.

— Вы полагаете, это поможет делу? Он же папский легат!

Теперь Антони фон Ротенган не сдержался и фыркнул.

— Ну да, и что? Если он привык вести себя как господин легата, то мне следовало привести ему дюжину девиц и пару юношей!

Фон Грумбах приподнял брови — он не привык к таким беседам с настоятелем.

— До меня тоже дошли слухи о проделках его предшественника Иоганна. Я имею в виду, конечно, одного из трех предшественников в этом потоке пап и антипап. Разве из них не следует, что уже в первый год своего папства он соблазнил двести замужних женщин, девиц и монахинь? О Мартине В. я, однако, такого не слышал.

Антони фон Ротенган махнул рукой.

— Это к делу не относится. Уверен, что легат не откажется от женской компании.

— Где же вы раздобыли… э-э-э… предмет его удовольствия, если можно поинтересоваться?

— Я отправил своего секретаря к мадам.

Каноник вопросительно на него посмотрел.

— Местный бордель у еврейского кладбища, — добавил настоятель, неправильно истолковав реакцию собеседника.

Ганс фон Грумбах вздохнул и как можно спокойнее произнес:

— Вы полагаете, что одна из шлюх Эльзы Эберлин, которых имеют ремесленники и солдаты, подходит папскому легату?

Настоятель испуганно на него посмотрел.

— Думаете, нет? Писарь не нашел в девушке никаких недостатков.

Каноник закатил глаза и молча попросил небеса дать ему терпение.

— Я велел ему привести девушку, которая могла бы поддержать светскую беседу и вела себя пристойно.

— Будем надеяться, что ваша затея не вызовет противоположного эффекта. Вы видели девушку?

— Мельком, но она показалась мне действительно симпатичной и благовоспитанной.

Каноник фон Грумбах рассмеялся.

— Благовоспитанной! Хорошее слово. Вы меня заинтриговали. Возможно, позже я взгляну на вашу благовоспитанную шлюху!

— Взглянете, но сначала скажите, какое решение вы приняли относительно нашего епископа? — Антони фон Ротенган сменил тему.

— На чьей стороне ваш брат Никлас? — спросил Ганс фон Грумбах, очевидно, чтобы помедлить с ответом.

— Если Господь на небе не совершит чудо, то не на нашей. Я его просто не понимаю. Как он может быть таким слепым?

Фон Грумбах подумал, что ослепление можно легко объяснить блеском от горы монет, но поостерегся это озвучить. К счастью, в этот момент вернулся легат после посещения уборной и снова сел за стол, чтобы насладиться обильными блюдами и дорогим вином. Для приватных бесед между канониками все еще не представлялось возможности.

Элизабет ходила туда-сюда в роскошно обставленных покоях. Интересно, который час? Одиннадцать часов давно пробило, но господа еще не встали из-за стола. По крайней мере, тот гость, ради которого она здесь находилась, не появился. Чем дольше ей приходилось ждать, тем больше она нервничала. Элизабет давно увидела кровать с тяжелым балдахином, на которой лежали туго набитые подушки и пуховое одеяло. Перед одним из двух окон стоял массивный секретер, под вторым — мягкая банкетка. У двери был открытый сундук немного меньший по размеру, чем у Эльзы, видимо, с багажом гостя. Сверху лежал бархатный камзол и белые шелковые шоссы, но Элизабет не решилась трогать вещи, чтобы посмотреть, что там еще было. Она прошлась по комнате и посмотрела сквозь зеленые круглые стекла окон во двор, со всех сторон окруженный высокой стеной. В другой части дома за окнами горели свечи. Возможно, именно там собрались за трапезой мужчины. Сколько ей придется ждать?

Вздохнув, Элизабет подошла к книжной полке и посмотрела на книги, возле которых стояли серебряный кубок и изящный графин. Она взяла один из пяти толстых томов и осторожно раскрыла желтоватые страницы. Это произведение написал человек по имени Конрад из Вюрцбурга. Элизабет пробежала глазами пару страниц.

Речь шла о мужчине по имени Лоэнгрин, сыне Парцифаля. Читая, она зажала в руке медальон, лежавший у нее на груди. Это было знакомое приятное чувство. Кончики ее пальцев скользнули по гладкой металлической поверхности, прикоснулись к рубину и жемчужинам. Непроизвольно ее палец попал в углубление над самой верхней жемчужиной.

Элизабет услышала легкий щелчок, и медальон резко раскрылся. Сердце испуганно забилось. Парцифаль и Лоэнгрин растворились в тумане. Дрожащими пальцами она держала соединенные едва заметным шарниром половинки. У нее в голове начали мелькать картинки.

Маленькая девочка стояла на скамеечке в роскошной комнате. Белые локоны спадали на плечи и еще плоскую грудь. Перед ней стоял мужчина в изящно расшитом одеянии, доходящим до ее стоп. Он был уже немолод — она видела его морщинистые руки, сжимавшие цепочку с медальоном.

— Это тебе, — сказал он, вешая украшение ей на шею. — Это был голос ее отца? — Он всегда будет напоминать тебе, кто ты и что я люблю тебя!

Он наклонился и прикоснулся губами к ее лицу.

Дверь открылась. Элизабет вздрогнула от испуга, потому что не слышала шагов. Она быстро вскочила. Половинки медальона с щелчком захлопнулись, прежде чем она смогла заглянуть внутрь. Элизабет опустила медальон на грудь. Ставить книгу на место было уже поздно. Она боязливо посмотрела на вошедших мужчин. Писаря, который ее привел, среди них не было.

Мужчина слева, должно быть, являлся хозяином дома. Он был высокий и худой, и его череп, покрытый пигментными пятнами, обрамлял тонкий венок белых волос. Расшитый наряд из бархата и дамаста болтался до пят на его тонком стане. Второму мужчине точно перевалило за шестьдесят, но, судя по его виду, он не собирался отказываться от жизненных благ. Его щеки были жирные и красные, нос избороздили лопнувшие сосуды. На его коротких пальцах красовались грубые драгоценные камни в золотой оправе. Его наряд был еще дороже и, кроме того, скрывал ноги до лодыжек. Шапочка на затылке свидетельствовала о том, что гость тоже принадлежал к духовному сословию. Не то чтобы это удивило Элизабет. Она много раз видела священников и викариев в борделе, чтобы верить в то, что они всерьез соблюдают обет целомудрия. Что уж говорить о епископе фон Брунне, подающему плохой пример своим подчиненным!

Хозяин дома поднял руку и пропустил гостя вперед.

— Вот ваши покои. Надеюсь, вы сможете спокойно отдохнуть. Мы предоставили все, что необходимо для вашего удобства. Камердинер рядом, нужно только позвать его или позвонить, если он понадобится. Желаю вам приятной ночи и жду вас завтра утром за легким завтраком, прежде чем мы вместе отправимся на мессу.

Гость обрадованно кивнул, и его двойной подбородок еще больше сморщился.

— Да, все отлично. Кто это у нас здесь? — Он подмигнул девушке, которая все еще стояла молча с книгой в руке. Она сделала книксен и опустила глаза, успев заметить смущенный взгляд хозяина дома, который, по всей видимости, хорошо рассмотрел ее впервые с тех пор, как она сюда попала. Его глаза округлились, а рот открылся от удивления, затем он покачал головой, будто прогоняя видение. Он добродушно улыбнулся.

— Как тебя зовут, милое дитя? — спросил он.

— Элизабет, — ответила она и еще раз сделала книксен.

— Красивое имя. Святая Элизабет из Тюрингии. Хотя она и была замужем за ландграфом, но была очень набожной, и ее самоотверженная любовь к ближнему не знала границ. После ранней кончины своего супруга она жила в непорочности во благо бедных и больных.

Он прервал свою речь, только сейчас заметив, как легату неловко при этих словах.

— Да… э-э-э… ну, я желаю вам спокойной ночи! — еще раз сказал хозяин дома и быстро вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась. Толстый легат подошел к Элизабет.

— Я тоже желаю нам спокойной ночи. Ты останешься до утра, не правда ли?

Элизабет кивнула. В конце концов, мадам сказала, что она должна удовлетворить гостя каноника.

Своими жирными пальцами он взял ее за предплечье.

— Ты немного худая, но красива.

Его пальцы скользнули вверх к ее плечам и шее. Он отодвинул в сторону оборки и поцеловал ее грудь, причем ему не нужно было наклоняться — Элизабет была на полголовы выше.

— Хм, ты неплохо пахнешь. Тебе не кажется, что здесь немного прохладно? Давай согреемся под толстым одеялом.

Она кивнула, хотя ей было тепло. Стояло позднее лето, и массивные стены не пропускали ночной ветер.

— Да, нам следовало бы прилечь, — повторил он и начал неловко возиться с ее тесемками. При этом он заметил книгу в ее руках. — Что это у тебя?

Она протянула ему том в дорогом переплете. Легат взглянул на открытую страницу.

— Парцифаль и Лоэнгрин? Ты это читала?

Элизабет кивнула.

— Да, простите, если я поступила неправильно. Я не знала, как долго мне придется вас ждать, заглянула в книгу и не смогла устоять. Поиски святого Грааля. Мне эта история всегда нравилась. — И быстро добавила: — Я аккуратно обращалась с книгой.

— Ты это читала, — повторил он. — Удивительно! Где ты научилась читать? И кто тебе рассказал историю о Граале?

— Не помню, — ответила Элизабет, чтобы не вдаваться в подробности и не рассказывать о пустой памяти, которая очень медленно заполнялась маленькими фрагментами воспоминаний. Чтобы сменить тему, она указала на пуховые подушки и теплое одеяло, которые лежали на кровати. В этой кровати она могла бы разместиться с Жанель, да и с другими девушками!

Он продолжал неловко ее раздевать, поэтому Элизабет пришлось ему помочь. Его дыхание участилось, а щеки покраснели. Он тщетно пытался снять свой наряд.

— Тебе придется мне помочь, — задыхаясь, сказал он. — Иначе я вынужден буду позвать своего камердинера.

— Не стоит, — проворковала она таким тоном, который все еще вызывал у нее тошноту. — Я помогу вам со всем, что для нас важно.

— Да, мне не помешает твоя помощь, — вздохнул легат, и она поняла, что он этим хотел сказать. Его мужское достоинство висело вяло и сморщившись в своем гнезде из седых кудрявых волос. Папский легат упал на кровать и протянул ей свои опухшие ноги, чтобы она сняла узкие кожаные туфли и шелковые шоссы. Он вздохнул с облегчением, когда дорогая, но наверняка неудобная обувь упала на пол, и неуклюже перекатился на середину кровати. Там он лежал бледный и одутловатый, как утопленник, хотя его лицо горело.

— Ну а теперь тебе придется помочь мне руками. Так просто он уже не работает после стольких лет забот и тяжелой работы во благо матушки-церкви.

«Скорее после стольких лет обжорства и пьянства», — подумала Элизабет, но залезла на него верхом, так чтобы стать на колени над выпирающим животом легата. Своими толстыми руками он обхватил ее ягодицы.

— Они как две упругие дыни, — похвалил он. — Маленькие, но такие красивые дыньки, хотя я не имею ничего против мягких широких задниц.

Элизабет пробормотала что-то невнятное и принялась за работу, чтобы обвисшая плоть в ее руках обрела жизнь. Это было не так легко. Ей быстрее удавалось расшевелить пьяных стражников и подмастерьев! И даже толстый советник Зайлер подчинялся ее ловким пальцам.

Элизабет попыталась подумать о чем-то другом. Чем закончилась история о Парцифале и Лоэнгрине? Она должна вспомнить! В ее голове стоял гул, как в улье, когда она пыталась быстро прорваться сквозь пустоту. Но, по крайней мере, она смогла немного отвлечься от горы жира под ней. Элизабет за последние месяцы ко многому привыкла, но этот мужчина вызывал в ней отвращение до тошноты. Наконец ее усилия увенчались успехом, и она, сев сверху, начала стремительно двигаться, пока легат удовлетворенно не хрюкнул и его руки не соскользнули с ее ягодиц. Элизабет слезла с него и откинулась на подушки.

Что там было с лебедем? Он был заколдован? Почему он перенес Лоэнгрина через море? Или речь шла о большом озере?

Легат отодвинул одеяло и перекатился на пуховые подушки.

— Иди сюда, моя голубка. Дай мне сегодня ночью почувствовать себя молодым. В этой мирской жизни все не вечно. Когда я вижу твою молодую кожу, мне становится радостно и грустно одновременно. Но разве Господь не предупреждает нас постоянно о том, что мы всего лишь гости на земле, чтобы мы не забывали о кончине?

— Когда-нибудь мы все предстанем перед судом по делам нашим, — дополнила Элизабет.

Судя по всему, эта мысль не понравилась легату. Она быстро поцеловала его в губы, после чего складки на его лбу снова разгладились. Он обнял ее и притянул к груди. Они оба укутались в теплое пуховое одеяло, и Элизабет казалось, что она задохнется. Последняя мысль, видимо, все еще крутилась у него в голове. Легат широко зевнул и забормотал сонливо:

— Не переживай так, дитя мое. Ты еще молода, и у тебя есть время начать новую жизнь, отказаться от греха. Господь милостив, и он простит тебя. Если ты хочешь, то я смогу завтра исповедовать тебя.

Элизабет онемела. Но легат не ожидал ответа. Его дыхание становилось все более размеренным и перешло в храп. Элизабет освободилась из его объятий и отползла так далеко, чтобы не соприкасаться с ним. Наконец она погрузилась в беспокойный сон. Ей снился Лоэнгрин, посланный рыцарями Грааля на помощь Эльзе, единственной дочери и наследнице покойного брабантского герцога. Лебедь тянул его лодку, пока они спустя пять дней не достигли берегов, где Эльза описала ему свою печаль. Фридрих фон Тельрамунд хотел взять ее замуж, утверждая, что она помолвлена с ним. Только в бою герой сможет отвоевать ее свободу, и он рад отдать жизнь за Эльзу.

Элизабет снова услышала знакомый голос.

Он читал ей стихи. Она уютно улеглась на кушетке, прижав колени к груди, и затаив дыхание прислушивалась. Конечно же, рыцарь Грааля победил в поединке, Фридрих признался во лжи и был казнен. Лебединому рыцарю досталась прелестная дева, которая уже давно любила его всем сердцем. Но он предостерег ее, прежде чем пойти с ней к алтарю. Она никогда не должна спрашивать о его происхождении, иначе он вынужден будет ее покинуть.

— И она спросила? — Сквозь сон Элизабет услышала собственный голос.

— Конечно! Любопытство не давало ей покоя, пока она не разрушила собственное счастье! Она вынудила его признаться, из какой он страны. И все только потому, что несколько женщин, сплетничая от ревности, утверждали, что он не достоин ее дворянского сословия! Лоэнгрин объявил всем, что он сын Парцифаля и послан Богом. Он позвал своего лебедя и исчез навсегда. Эльза была сломлена. Слишком поздно она поняла, что все потеряла из-за своего любопытства. Она была женщиной!

Элизабет взяла одну из мягких подушек и бросила в него.

— Ты хочешь сказать, что мы, женщины, своим любопытством навлекаем на себя беду?

— Ну конечно, и ты с этим не поспоришь. Ты тоже спрашиваешь и донимаешь, пока не услышишь ответ, и говоришь, не подумав о том, какой вред могут принести твои слова.

— Это неправда! — запротестовала она.

— Правда, моя златовласка, — сказал он со смехом в голосе и погладил ее по голове. — Правда. И если ты не будешь внимательной, то твой острый язык и любопытный нос однажды могут стоить тебе головы!

Картинки и голоса расплылись. «Он был прав», — подумала Элизабет, прежде чем окунуться в новый сон.

Глава 16

Папский легат спокойно спал. Проснувшись на рассвете, Элизабет оделась и встревоженно ходила туда-сюда по комнате. Что ей делать? Она уже свободна? Девушка решила улизнуть. Легат хотел провести с ней ночь, и она это сделала, точно заработав два недостающих шиллинга. Но возникла новая проблема: как забрать свои деньги? Папский легат не должен сам оплачивать подарок. В доме ли писарь? И если да, то где?

Элизабет открыла дверь и выглянула в коридор. Никого не было ни видно, ни слышно. Она еще раз взглянула на кровать, где легат, вздохнув, перевернулся на другой бок, и выскользнула из комнаты, тихо закрыв за собой дверь, в широкий светлый коридор. Большие окна выходили на улицу. Зимой их определенно закрывали пергаментом и завешивали толстой тканью, но летом дневной свет свободно попадал внутрь, освещая роскошный настенный ковер на противоположной стороне. Элизабет прошмыгнула до лестницы, по которой ее привели сюда, и, спустившись, робко остановилась. Справа была дверь в холл. Она наверняка была не заперта, но Элизабет не хотела даже думать о том, как встретит ее мадам, если она вернется без двух шиллингов. А может, она договорилась получить деньги каким-то другим способом? Как глупо с ее стороны, что она не спросила об этом мадам перед уходом! Придется рискнуть. Элизабет не знала, куда ее приведет коридор с левой стороны. Она открыла несколько дверей в комнаты со столами, кушетками и секретерами, но не встретила ни одного человека. Коридор упирался в трапезную, где был накрыт стол для обильного завтрака, но две тарелки уже были использованы. На подносе лежал большой кусок жаркого, рядом — две жареные курицы. Там также были сладкие маринованные фрукты и мед, сыр, колбаса и паштет, белый хлеб и рис с миндалем. При виде этих блюд у нее слюнки потекли. Как бы Элизабет хотелось что-то взять, но она не решилась. Еще не хватало, чтобы в доме каноника ее обвинили в краже!

— Ты, наверное, заблудилась! — Приятный голос заставил ее обернуться.

Элизабет увидела незаметно вошедшего в трапезную незнакомца. Это был не хозяин и не приведший ее секретарь. Судя по осанке и одежде, скорее каноник, чем писарь или секретарь.

— Ради всего святого, откуда ты и что ты здесь делаешь?

Он уставился на нее и даже сделал два шага назад, будто перед ним появился нечистый дух. Наверное, для него это был шок — встретить в доме такого высокопоставленного священнослужителя шлюху. Может быть, он относился к тем немногим каноникам, которые серьезно соблюдали обет непорочности? Но как он мог быть таким наивным, чтобы полагать, что остальные тоже строго соблюдают заповеди? Он не производил впечатления легковерного человека. Ее сердце заколотилось.

— Заблудилась? — Она отреагировала на его первый вопрос и сделала книксен. — Да, можно и так сказать. Я собиралась покинуть этот дом, но прежде мне хотелось бы уладить одну мелочь.

Его лицо осветила улыбка. Он был лет на десять младше хозяина дома, можно сказать, в самом расцвете сил, имел густые темные волосы, гармоничные черты лица и синие глаза.

— Звучит таинственно. Я люблю тайны! Ты не хочешь поведать свою?

Она немного смущенно переступила с ноги на ногу.

— Конечно. Я искала секретаря хозяина, которому принадлежит этот роскошный дом, так как он должен мне еще два шиллинга. Вы, случайно, его не видели? — добавила она с надеждой.

Мужчина понимающе кивнул.

— Значит, это ты ночная радость легата, который, вероятно, еще наслаждается праведным сном в своих покоях наверху.

— Да, можно и так выразиться, — захихикала она.

— Ты из борделя у еврейского кладбища? — продолжал расспрашивать незнакомец.

Элизабет покраснела, но кивнула.

— Да, и мне нужно получить еще два шиллинга. Такой был уговор. Вы можете сами спросить легата, доволен ли он моими услугами, — и она дерзко на него посмотрела.

Незнакомец поднял руки в знак протеста.

— Упаси меня Господь обсуждать с папским легатом его ночные прегрешения. Я тебе верю и должен просить тебя утолить мое любопытство. Ты часто бывала здесь, в доме настоятеля, или у других каноников?

Настоятеля? Выходит, настоятель лично велел привести ее сюда?

Элизабет покачала головой.

— Нет, и другие девушки, думаю, тоже. Мадам была очень удивлена визиту секретаря.

Мужчина кивнул. Он нерешительно посмотрел на девушку, а затем на накрытый стол.

— Возможно, мне следует сейчас уйти, а потом вернуться, — предложила Элизабет. — Вы не знаете, когда можно будет застать здесь секретаря?

Господин покачал головой.

— Нет, но если ты хочешь еще немного подождать, то можешь присесть со мной за стол и тем временем что-нибудь съесть.

Элизабет ужаснулась.

— Вы смеетесь надо мной. Это неприлично!

— Ты права, неприлично, — вздохнул он. — Но я задаюсь вопросом, какой грех в глазах Господа более тяжкий. Тот, ради которого ты пришла в этот дом, или мой, если я приглашаю тебя позавтракать здесь со мной? Я очень надеюсь на то, что мой грех будет мне прощен, так что присаживайся и угощайся. Ты голодна, не так ли?

С этим Элизабет не могла поспорить. Она осторожно присела на край мягкого стула и после некоторых колебаний взяла себе колбасу и кусок хлеба.

— Не робей. Вот, попробуй паштет. И это сладкое блюдо точно тебе понравится. Кстати, я каноник Ганс фон Грумбах.

Он положил ей на тарелку кусок жаркого и налил вина.

— Понятия не имею, где болтаются слуги настоятеля, но в нашей ситуации это, наверное, к лучшему. Ты можешь мне спокойно рассказать о себе.

Ее сердце ускоренно забилось, беспорядочно подпрыгивая. Что каноник хотел услышать от шлюхи?

— Мне нечего рассказать, — уклонилась от ответа Элизабет.

— Мне интересно, как живут люди по ту сторону нашей высокой стены, там, в предместье. Как ты туда попала? Откуда ты? Ну, давай без церемоний. Я обещаю дать тебе два шиллинга, если писарь до конца твоего завтрака не появится.

Элизабет позволила долить ей вина и начала рассказывать о буднях в борделе, стараясь не шокировать каноника деталями. Когда ее тарелка была пуста, она отодвинула ее и встала.

— Мне действительно пора идти.

— Как скажешь. — Каноник фон Грумбах провел ее до двери и дал обещанные шиллинги.

— Ты собираешься и дальше… э-э-э… работать в борделе?

Она удивленно посмотрела на него.

— Да, а что мне еще остается?

— Над этим стоит подумать. Кстати, я живу между собором и двором Катценвикер. Мимо не пройдешь. Если… ну, если тебе будет нужна помощь, ты можешь обратиться ко мне. — Он поднял руку и прикоснулся к медальону на ее шее. — Очень красиво!

Она изумленно посмотрела на него. Что он хотел этим сказать? Зачем сообщил ей, где живет? Сделав еще раз книксен, она ушла. Возможно, фон Грумбах был не так уж непорочен, как ей показалось в самом начале. Это было завуалированное приглашение оказать ему свои услуги?

Элизабет отправилась домой, погрузившись в мысли. Склонив голову, она смотрела на носки своей обуви, выныривавшие из-под платья при каждом шаге, и думала о минувшей ночи и словах Ганса фон Грумбаха. Она едва не столкнулась с четырьмя мужчинами, спешившими к ступенькам, ведущим к западным воротам собора. Элизабет резко остановилась, чтобы пропустить их. Они даже не заметили ее, ведь она не принадлежала к их кругу! Элизабет посмотрела им вслед. Трое из них были еще молоды, судя по тому, как двигались, и по стройному телосложению. Четвертый, толстячок маленького роста, облаченный в длинный дорогой наряд каноника, отставал от трех молодых людей, поднимавшихся по лестнице.

— Добро пожаловать!

— Рады вас видеть. — Голос показался Элизабет знакомым.

В открытых воротах появились еще три каноника, среди которых был и принимавший ее в своем доме настоятель. Она видела его совсем недолго при свете свечи, а теперь девушке представилась возможность внимательно рассмотреть главу соборного капитула. Он вышел навстречу четверым мужчинам с раскрытыми объятиями, и они обменялись любезностями. Двое из троих молодых мужчин, все еще повернутых к Элизабет спиной, наверное, вернулись из похода, так как были одеты в военные мундиры и пыльные сапоги, а также имели при себе мечи. Третий принадлежал к каноникам, если судить по его длинной одежде. Потеряв к ним интерес, Элизабет отвернулась и зевнула. По возвращении в бордель она с удовольствием легла бы поспать.

Элизабет сделала шаг, но вдруг застыла как вкопанная. Этот голос! Он следовал за ней в ее ночных грезах и не давал покоя даже днем. Теперь этот голос появился из тьмы ее воспоминаний, затем лицо и фигура. Однако сегодня это был уже не сон, не обрывочное воспоминание в ее голове.

Она могла слышать его голос! Слова пролетали мимо ее ушей, она не понимала их смысл, слыша только звук, который помог ей выдержать столько одиноких ночей. Это было спасение? Она отыскала себя и свою прежнюю жизнь?

Он продолжал говорить, но Элизабет была не в силах повернуться или даже пошевелиться.

Поднявшись по ступенькам, мужчины собирались скрыться в соборе. Ей нужно действовать! Сейчас! Пока она не упустила свой шанс навсегда! Но как она могла подбежать к нему, как могла надеяться на то, что все снова будет как прежде? Как смотреть в глаза мужчине из ее прошлой жизни без стыда, если рядом с ним стоит настоятель, презрительно глядя на шлюху, которая минувшей ночью была у него в доме? Что она могла ему сказать? Прости, этой ночью я удовлетворяла папского легата и за минувшие месяцы доставила радость бесчисленному количеству мужчин, но сейчас хочу вернуть свою прежнюю жизнь. И ты мой ключ от нее. Тебя я видела в своих снах. Возьми меня с собой и впусти в свою жизнь, которая была и моей, прежде чем… прежде чем что? Он знал, что произошло? Что отняло у нее ее жизнь и воспоминания? Он рассказал бы ей об этом? А что дальше? Это знание облегчило бы ее муки или, наоборот, усилило их? Спасибо тебе, дорогой друг из лучших моих дней, теперь я знаю, что у меня отобрали, и пойду страдать еще сильнее в бордель, где мне теперь и место. Потому что это то место, куда судьба может забросить, но из которого невозможно выбраться.

Тяжелые ворота закрылись. Внутри зазвучал орган. Голоса каноников становились громче. С поникшей головой Элизабет пошла дальше, тяжело ступая по дороге, пытаясь убедить себя в том, что ее ум сыграл с ней злую шутку. Может быть, это не его голос? Она слишком часто слышала его во сне и нашла в нем утешение. А возможно, это не были воспоминания.

Вернувшись в бордель, она сразу бросилась, не переодеваясь, в постель и накрылась с головой одеялом.

Она бежала через мост, подобрав платье. Во дворе собралось много людей. Он промчался через ворота на вороном коне и спешился. Она слышала его смех и теплое приветствие.

Слезы струились по ее щекам. Все было в прошлом. Сон рассеялся. На мгновение ей показалось, что она вернулась и осмотрела двор и здания вокруг. Минуточку. Это место было ей знакомо. Разве это не?..

— Что произошло? — Чья-то рука подняла одеяло, и перед ней появилось обеспокоенное лицо. — Почему ты плачешь? Что они с тобой сделали? — Жанель присела на край кровати и погладила ее по щеке. — Ты не хочешь мне рассказать? — Француженка внимательно посмотрела на нее. — Он бил тебя?

Элизабет покачала головой и вытерла слезы со щек.

— Нет, он был старый и толстый, и у него не было никаких особых требований. Нужно было… ну, даже помочь ему руками, чтобы возбудить его.

Жанель улыбнулась.

— Да, такое случается. Кем он был? Высокопоставленный священнослужитель, которому не стоит показываться у нас в заведении?

Элизабет кивнула и призналась подруге, что настоятель лично велел привести ее для папского легата.

— В качестве подарка гостю, если можно так выразиться.

Жанель покачала головой.

— Везде одно и то же. Они проповедуют воду, а сами пьют вино. Я это заметила еще ребенком у нашего викария. Он был не только самым толстым мужчиной во всей деревне, но и — всем было известно — отпускал красивым девушкам грехи при определенных условиях. Но что тешить себя иллюзиями? Стоит только посмотреть на крепость, возвышающуюся над нашим городом, и мы увидим, во что церковные мужи превратили учение Бога!

Так они еще некоторое время беседовали, Жанель больше не спрашивала, почему Элизабет плакала, и Элизабет была ей за это благодарна. Она не знала, смогла бы она об этом говорить, а врать подруге тоже не хотела. Разве ее жизнь не была уже двуличной и лживой?

Глава 17

Наступила осень. Небо потемнело, ветер пригнал с запада темные тучи, обрушившиеся ливнями на Вюрцбург. Пролетели дни, когда девушки могли сидеть на улице и наслаждаться завтраком или заниматься своими повседневными делами. Ветер свистел между строениями церкви Святой Гертруды и дальше мчался над лугом и еврейским кладбищем. Теперь они сидели за шитьем и штопаньем у огня при свете лампы, потому что сквозь закрытые пергаментом окна даже днем пробивалось мало света. Девушки начали надевать плотные чулки и накрываться теплыми платками — по крайней мере, когда в доме не было гостей. Жанель, которая быстрее всех замерзала, с удовольствием уступила возможность ежедневно ходить за покупками на рынок и к лавочнику.

— И как тебе может хотеться выйти на улицу? — спрашивала Жанель, дрожа. — Дует ужасный ветер, и в любую минуту может снова начаться дождь. Я слышала гром вдалеке. Ты разве не мерзнешь?

Элизабет закуталась в плотный шерстяной платок и повязала шарф вокруг шеи.

— Конечно, мерзну, когда холодно, но здесь внутри, мне кажется, я задыхаюсь. Темнота и задымленный воздух вгоняют меня в уныние. Хотя бы раз в день мне нужно пройтись под открытым небом, пусть даже пасмурным.

— У меня так же, — согласилась Грет, которая как раз вошла с улицы с красными щеками, и высморкалась. — Ужасная погода! Но я с удовольствием составлю тебе компанию, если хочешь.

Элизабет улыбнулась ей.

— Это, случайно, не связано с тем, что мне нужно разыскать в предместье Занд сапожника?

— Связано, — кивнула Грет. — Очень связано. Мне нужно освежить мой гнев. Он согревает меня длительное время, даже если я один-единственный раз взгляну на Нойенбург, как его теперь называет наш епископ. Он растет и процветает, а мы сидим сложа руки.

— Ах да, это твоя тайна, — посмеялась над ней Элизабет. — Тебя согревает не шаль, а твоя ярость.

— Что ее, однако, не уберегло от насморка! — вмешалась Жанель, подвигаясь к огню.

— Это правда, — подтвердила Элизабет.

Грет, снова высморкавшись, ничего не ответила. Смеясь, девушки вышли из дома, и Грет опять начала чихать.

Осень приближалась к концу, урожай был собран, и в городе можно было купить молодое вино. Зазывалы, перекрикивая друг друга, бегали туда-сюда, приглашали клиентов к своему трактирщику.

— По старой традиции шестьдесят четыре меры в ведре, — добавляли они, называя цену и обещая, что нигде в округе не найти лучшего вина.

— Они всегда это добавляют, — удивилась Элизабет.

— Да, так мы еще помним, что епископ совершил ошибку, — согласилась с ней Грет.

— Какую ошибку?

— Я знаю о ней со слов мадам, потому что это случилось более десяти лет назад. Ты в то время еще была маленькой девочкой. Епископ Иоганн, едва вступив в должность, решил увеличить налог. Источники новых доходов всегда представляют радость для него. Если я правильно помню, он увеличил налог на один грош за каждое проданное ведро вина. Вино, выпитое дома, облагалось другим налогом. Чтобы повысить доходы, он уменьшил объем ведра на четыре меры. Можешь себе представить, что, таким образом, он настроил против себя не только трактирщиков! Пять лет действовали уменьшенные меры, но затем по решению капитула были возвращены старые и ведра снова вместили шестьдесят четыре меры. С тех пор зазывалы не забывают упоминать об этом. — Она лукаво улыбнулась Элизабет. — Уже тогда они недолюбливали друг друга.

— И капитул был на нашей стороне, — добавила Элизабет.

Грет покачала головой.

— Я бы не стала этого утверждать. Думаю, каноники так себя ведут, пока им выгодно. В действительности они не очень беспокоятся о бюргерах и других жителях города.

— Ты невысокого мнения о нашем капитуле.

— И о капитуле, и о других богатых священнослужителях. Они даже пальцем не пошевелят ради простых людей, если их не поманить звоном монет. Что они требуют за каждую исповедь, за каждые крестины и похороны? Кто не платит, тому не повезло. Только среди нищенствующих монахов я встречала другое отношение. Среди них находятся люди, которых можно назвать последователями Христа, не обидев при этом нашего Господа.

За сырой и дождливой осенью пришла зима с первыми снегопадами. Теперь даже Элизабет и Грет вынуждены были сократить свои ежедневные прогулки. Слишком быстро промокали их туфли и чулки, и их пальцы превращались в кусочки льда, которые оттаивали только у огня, вызывая боль. В замке Нойенбург исправно велись работы.

— До лета он будет готов, если они продолжат работать зимой, — пророчила Грет, внимательно следившая за процессом.

В отличие от Грет, горожане примирились с новым замком. Перед рождественскими праздниками царило спокойное, почти веселое настроение. Политические дискуссии проходили за закрытыми дверями и только в семьях советников.

Простых людей больше беспокоил тот факт, останется ли что-нибудь на столе после зимы и хватит ли денег на дрова и одежду. Все семьи радовались Рождеству… Все, кроме одной.

До праздника оставалась неделя, когда Элизабет встретила на рынке Оттилию. Дочь советника пропустила младших детей и служанку вперед и незаметно подошла к Элизабет.

— Здравствуй, Оттилия, — сказала она приветливо. — Надеюсь, твоя семья в добром здравии накануне праздника.

— Младшие дети и я да, — ответила девушка мрачно.

Элизабет изумленно посмотрела на нее.

— А твой отец? Советнику нездоровится? Я больше не видела его с тех пор, как… — Она остановилась и прикрыла рот рукой. — Пресвятая Дева! Он не вернулся?

Оттилия покачала головой, на ее глазах заблестели слезы.

— Нет, он не вернулся, и я ни разу не видела его с августа, с того дня, когда епископ предал нас.

— Но он жив? — выпытывала Элизабет, чувствуя угрызения совести. Судьба заключенного советника совсем выпала у нее из головы. Несколько раз она удивлялась его отсутствию в борделе, но даже подумать не могла о том, что он продолжает сидеть в крепостной темнице.

— Говорят, да. Но как долго он еще продержится в такой холод в этой дыре?

— Оттилия, это ужасно. Я тебе очень сочувствую. Ты пыталась отнести ему еду и одеяла? Палач разрешает семьям заботиться о заключенных в городских башнях. Он даже требует этого, чтобы город не нес расходы.

Девушка вздохнула.

— Я однажды попыталась, но стражники меня напугали и наговорили непристойностей обо мне, которые, конечно, не соответствуют действительности! — Она покраснела. — Они забрали у меня корзину, но не думаю, что мой отец хоть что-то из нее увидел.

— Ты одна ходила в крепость? — спросила Элизабет.

— Да, — кивнула Оттилия. — Я использовала возможность, когда Маргрет не было дома.

— Может, стоило взять с собой Маргрет? Придя в одиночку, ты произвела на стражников впечатление легкомысленной, — осторожно сказала Элизабет.

— Да, возможно, но Маргрет не захотела пойти. Я должна была хотя бы попытаться!

— Должен быть другой способ, — кивнула Элизабет задумчиво, размышляя о друзьях советника Майнталера.

— Да, у меня появилась идея, когда я тебя здесь встретила, — засияла Оттилия. — Пожалуйста, ведь скоро Рождество. Он не должен мерзнуть и голодать. Ты не могла бы сходить к крепости? Тебе наверняка удастся уговорить стражников. Пожалуйста! Ты ведь уже была там и хорошо ориентируешься.

Элизабет пыталась возразить, но Оттилия оборвала ее на полуслове.

— Да, я знаю, ты не сможешь уйти без разрешения мадам, а она захочет увидеть монеты, прежде чем согласится. Если в этот раз корзина дойдет по назначению, я с радостью отдам деньги — и, думаю, отец одобрил бы мои действия.

Насчет этого Элизабет была не уверена. Советник, вероятно, был бы против, если бы узнал, что его дочь имела какие-то дела с борделем. Даже если это было необычное для этого заведения поручение.

— Оттилия! Где ты запропастилась? — позвала старая служанка, осматриваясь. Элизабет спряталась за ящики, чтобы она ее не увидела. Маргрет не должна была ее узнать, иначе скандала не избежать!

— Я приду к тебе, — прошептала ей Оттилия и громко произнесла: — Я здесь. Я просто… смотрела рыбу.

— Рыбу? — Невозможно было не услышать недоверие в голосе старой служанки. — С каких пор ты интересуешься рыбой? Не рассказывай мне сказки. Ты снова заглядывалась на парней!

— Ну, если ты так считаешь, — весело согласилась Оттилия и без возражений выслушала целый поток наставлений.

Элизабет уже думала, что Оттилия выбросила эту идею из головы, как вдруг в день перед Рождеством дочь советника пришла в бордель. Было так холодно, что девушка, преодолев свои опасения, зашла в дом. Оттилия огляделась и поставила на стол тяжелую корзину. Шлюхи с любопытством столпились вокруг нее, чтобы не пропустить ни одной детали этого необычного поручения.

— Внизу одеяло и чистая рубашка, — сказала Оттилия, распаковывая корзину. — Вот теплый камзол на подкладке и чулки. Здесь также хлеб, выпечка и сыр, ветчина и колбаса и, конечно же, кувшин вина. Второй кувшин ты отдашь стражникам, если они потребуют свою долю. Но, пожалуйста, не тот, в котором дорогое вино. А второй кусок ветчины для вас. Желаю вам всем счастливого Рождества!

Она положила на стол большой кусок ветчины. Девушки онемели — такого с ними еще не случалось. Элизабет забыла обо всех условностях и обняла Оттилию. Девушка сияла и, похоже, ничего страшного в этом не находила. Даже Эльза Эберлин улыбнулась и поблагодарила ее, что не помешало хозяйке и в этот раз потребовать два шиллинга. Жанель попросила у мадам разрешения пойти в крепость, но Эльза оставалась непреклонной и назначила Грет в попутчицы Элизабет.

— Но я же намного симпатичнее Грет, — проворчала Жанель и показала рыжеволосой подруге язык.

— Может быть, — сказала мадам. — Но в этом случае гораздо важнее то, что у тебя в голове, хотя такое нечасто требуется в этом доме. Они должны осторожно подбирать слова и быстро принимать решения. А ты, Жанель, не очень славишься тем, что сначала думаешь, прежде чем говоришь или делаешь.

Теперь Грет ухмыльнулась и показала француженке язык в ответ.

— Кроме того, Лиза красива за двоих, — добавила мадам и закончила на этом спор.

На следующее утро Элизабет и Грет отправились к крепости. Рождественское утро было ясным и холодным. Облачка пара от их дыхания растворялись в морозном воздухе. Обе девушки закутались в теплые плащи и вместе несли корзину, чтобы хотя бы одна рука могла согреваться под накидкой. Через первые ворота они прошли без проблем. Стражники весело поприветствовали их и пожелали счастливого Рождества. Их хорошее настроение свидетельствовало о том, что хозяин не поскупился для них на традиционный горячий глинтвейн.

Во дворе было много людей: прилично одетые гости приходили и уходили, конюхи приводили и отводили лошадей, служанки и работники бегали туда-сюда с кастрюлями и ведрами.

Элизабет посмотрела на ящики и чаны, которые везли через мост в крепость.

— Нам нужно поторопиться, — с трудом переводя дыхание, сказала молодая служанка с красными щеками. — Повар убьет нас, если мы вовремя не принесем продукты. Гости епископа уже прибывают.

Элизабет и Грет с уверенным видом начали протискиваться за служанками через мост. Сначала их не заметили, но один стражник у внутренних ворот оказался, очевидно, более трезвым и внимательным, чем его товарищи, и преградил девушкам путь.

— Вас двоих я не знаю. Вы новенькие?

Грет без колебаний кивнула.

— Иначе мы бы тебя запомнили, не так ли? Ты не тот мужчина, которого можно быстро забыть, однажды повстречав.

Стражник польщенно улыбнулся, но не дал сбить себя с толку.

— Что у вас в корзине? — спросил он, отодвигая платок в сторону.

— Отличные продукты, — сказала Грет и закатила глаза. — А что ты хотел? Сегодня Рождество, и у епископа много почетных гостей!

Элизабет была удивлена тем, как ловко Грет ему подыгрывает, потому что сама не умела лгать.

Стражник взял сыр и достал теплые чулки.

— Это тоже для гостей епископа? Мне кажется, для вас они великоваты.

Элизабет решила, что самое время угостить его вином.

— Они для мерзнущего советника, которого уже много недель незаконно удерживают в башне. Сегодня Рождество, и его семья имеет право передать ему одежду и еду. Пожалуйста, пропусти нас! Он все еще в башне?

— Да, — нерешительно ответил стражник, — но не мне судить, может ли он все это получить. Вам нужно спросить капитана фон Заунсгейма.

— Где нам его найти?

— Я проведу вас. — Стражник кивнул товарищу, который как раз проходил через ворота, и попросил на некоторое время заменить его на посту.

Обе девушки последовали за ним по лабиринту низких деревянных построек к подножию высокой башни в центре двора. Прямоугольный двор был ограничен каменными сооружениями, из которых самым красивым было главное здание замка: здесь находились покои епископа и большой парадный зал. Вокруг двора располагалась крепостная стена с низкими башнями.

Стражник провел девушек мимо базилики с купольной крышей и повернул налево. Навстречу им раздавались громкие радостные голоса, в воздухе пахло ароматным глинтвейном. Они поднялись по нескольким ступенькам в большой сводчатый зал с длинными столами, за которыми сидели десятки мужчин и несколько женщин. Здесь трапезничали стражники и посыльные, проводили время те, кто в эти часы не нес службу и не спал. Стражник подошел к сидевшему за небольшим столом мужчине и, поприветствовав его, в нескольких словах рассказал, зачем пришли девушки.

Капитан поднялся.

— Кто вы? Вы из семьи советника? — Он рассматривал их, морща лоб и недоверчиво качая головой.

Это был не тот капитан, которого они встретили здесь в прошлый раз. Для этой должности он казался слишком молодым.

Грет и Элизабет отрицательно ответили на вопрос.

— Вы так и не выглядите, но кажетесь мне знакомыми. Особенно ты! — он указал на Элизабет. — Здесь что-то не так! — Одним движением он распахнул накидку, так что стала видна желтая лента.

— Две шлюхи! — выкрикнул он. — Моя интуиция меня не подвела. Что вам здесь надо?

— Нас прислала дочь советника Мантайлера, Оттилия, — быстро сказала Элизабет. — Она хочет, чтобы ее отец получил эту корзину и хотя бы в Рождество немного порадовался. — Элизабет достала кувшин вина и протянула его капитану. — А это для вас с низким поклоном от семьи и наилучшими пожеланиями к Рождеству.

— Семья прислала двух шлюх? Не могу в это поверить!

Элизабет серьезно на него посмотрела.

— Да, потому что, когда дочь советника сама пыталась сюда попасть, стражники обошлись с ней очень грубо и вызвали у нее чувство стыда!

— Да что такая, как ты, в этом понимает? — возразил капитан, но казалось, что он неловко себя чувствует.

— А я ничего и не должна в этом понимать, — ответила Элизабет и холодно на него взглянула. — Достаточно того, что с дочерью советника обходятся неподобающе и она предпочитает дать поручение нам, чем еще раз попасть в такую ситуацию!

— Да как ты со мной разговариваешь? — возмутился капитан, но приказал следовать за ним.

Они подошли к подножию огромной круглой башни, когда его окликнул мужчина с кожаной папкой под рукой.

— Епископ желает с вами поговорить, капитан фон Заунсгейм, — сообщил он, обводя взглядом двух девушек. — Что вам здесь надо?

Капитан все услужливо объяснил, забыв при этом упомянуть о сомнительном происхождении девушек. Секретарь — по крайней мере, он так выглядел — скорчил кислую мину.

— Об этом нужно сообщить епископу и сначала получить его согласие!

— Зачем? — поинтересовался капитан и упрямо выставил подбородок. В этот момент он казался более сильным и угрожающим, чем тощий писарь. — Пленники в крепости находятся в моем ведении.

Секретарь напыжился, но рядом с закаленным в боях мужчиной все равно выглядел жалко.

— Только епископ имеет власть над всем и каждым в своей крепости! И только ему решать, что будет с пленником и как с ним обходиться.

Девушки переводили взгляд то на одного, то на второго, слушая перебранку мужчин, которые, очевидно, терпеть не могли друг друга.

— Я иду к епископу, и я ему расскажу, как вы пренебрегаете его доверием! — Тощий немного отступил, будто боялся удара, но капитан фон Заунсгейм только засмеялся.

— Ну, хорошо, я пойду с вами. Я не упущу возможность увидеть ваше поражение, — и добавил, обращаясь к девушкам: — Подождите меня здесь.

Какое-то время после ухода секретаря и капитана девушки не двигались с места, но затем решились обойти башню. Элизабет чувствовала себя слабой и больной. Ей было так плохо, что, казалось, в любой момент может стошнить. В голове стучало, мелькали смутные картины, голоса, перекрикивая друг друга, смешивались в какофонию.

— Эй! Что с тобой?

Элизабет тряхнула головой, чтобы разогнать видения.

— Все в порядке, правда! Что ты сказала?

— Я жаловалась, что это все долго тянется, и предложила поставить спорщиков перед свершившимся фактом.

— Ты хочешь, чтобы мы сами отдали корзину советнику? — У Элизабет перехватило дыхание.

Грет посмотрела на прилегавшую к главной полукруглую башню, на которую указывала Элизабет.

— Да!

Элизабет сглотнула.

— Не знаю, простят ли нам это.

— Но нам не известно, кто выйдет победителем конфликта. Готова поспорить, что злобный секретарь не позволит нам передать корзину в случае своей победы!

— Наверное, ты права, — выдавила Элизабет, одно воспоминание о нем усиливало ее тошноту.

— Тогда пойдем! — Грет взяла корзину и проскользнула внутрь башни. Узкая винтовая лестница вела к площадке, откуда деревянные ступеньки поднимались к мостику, опоясывавшему здание, который они видели с улицы. Во время войны там располагались стражник, следивший за перемещениями врагов, и горнист, а в мирное с помощью горна сообщали о завершении ночного покоя, обеде или отходе ко сну. Внизу, там, куда попали девушки, находился вход в темницу.

Элизабет дрожащей рукой указала на круглое отверстие в полу.

— Здесь.

Грет опустилась на колени и наклонилась.

— Я ничего не вижу. Принеси лампу со стены.

Элизабет глубоко вдохнула и поднесла к отверстию зажженную лампу.

— Советник Майнталер? Вы там внизу? — крикнула она.

Некоторое время было тихо, но затем голос приглушенно произнес:

— Да, я здесь, — и печально добавил: — где мне еще быть? Ты кто?

— Это Элизабет и Грет.

— Элизабет? — повторил он недоверчиво.

— Да, Элизабет, Лиза из борделя у еврейского кладбища. Вы меня не помните?

— Разумеется, я тебя помню, но что ты здесь делаешь?

— Мы принесли еду и одежду, чтобы облегчить вам плен. Сегодня Рождество, разве вы не знаете?

Грет нашла веревку и уже привязывала корзину. Медленно они спустили корзину через дыру, пока она не коснулась дна.

— Рождество, — повторил советник.

В темницу попадало мало света, но Элизабет показалось, что он очень похудел. Его одежда превратилась в лохмотья. Дрожащими руками он достал еду, вино, одежду и одеяло.

— Ты уверена, что вы не ангелы, которых прислал мне Господь, чтобы придать мне мужества?

— Нет, мы не ангелы, вам это известно, — засмеялась Элизабет. — Ваша семья передает вам подарки, потому что их приход сюда сопряжен с опасностью.

Советник громко всхлипнул, быстро надевая чистую рубашку и камзол.

— Нам нужно идти, — напомнила Грет и вытянула пустую корзину наверх. — Получится нехорошо, если нас здесь застанут. Чего доброго, еще заберут у него вещи!

Элизабет неохотно кивнула.

— Желаю вам всего доброго и Господнего благословения в праздник. Мы будем молиться, чтобы епископ одумался и отпустил вас.

— Да, помолитесь, — согласился советник. — И скажите моим детям, чтобы не теряли надежды. Я их люблю и скоро к ним вернусь!

Девушки обменялись с ним парой слов на прощание и поспешили вниз по винтовой лестнице. У входной двери Элизабет внезапно натолкнулась на капитана.

— О, извините!

— Что вы здесь делаете?

Элизабет и Грет постарались не показывать, что они виноваты. Грет спрятала пустую корзину под платье. Капитан пришел не один. Вместо худощавого писаря он привел несколько вооруженных мужчин.

Что это значило? Он хотел арестовать их и бросить в темницу к советнику? Но они не сделали ничего незаконного! Или, по крайней мере, ничего такого, что каралось бы так сурово!

— Епископ Иоганн фон Брунн в своей бесконечной милости решил освободить из-под стражи советника Майнталера.

— Что?! — одновременно выкрикнули девушки и недоверчиво уставились на капитана. Он решил жестоко подшутить над ними?

Но он кивнул с серьезным выражением лица и протянул им заверенный печатью документ.

— Сегодня Рождество! Праздник милости и прощения. Как и Господь, наш епископ решил воспользоваться праздником, чтобы показать городу, что он милосердный правитель и город несправедливо от него отвернулся.

— Меня сейчас стошнит, — произнесла Грет едва слышно.

Элизабет наступила ей на ногу. Хотя она была того же мнения относительно чувства справедливости и великодушия епископа, но все же это был неподходящий момент для того, чтобы высказывать такие нелицеприятные мысли о епископе в его крепости.

— Когда его отпустят? — спросила Элизабет.

— Прямо сейчас. Я как раз направляюсь в башню, чтобы поднять его наверх. Если хотите, можете подождать здесь.

Элизабет кивнула.

— Да, мы проводим его до города.

Им не пришлось долго ждать, пока стражники выведут советника из башни. Ганс Майнталер, жмурясь, остановился у входа. В лучах яркого солнца зимним днем он выглядел еще более жалким, чем казалось в темнице. Несмотря на чистую рубашку и новый камзол, муки тюремного заключения были отчетливо видны на нем: грязные щеки запали, волосы и бороду не подрезали и не мыли, наверное, с августа. Одежда болталась на его истощенном теле. Кожа на не покрытых грязью участках приобрела нездоровый желтоватый цвет. Неуверенно ступая, Ганс Майнталер приблизился к девушкам, двумя руками прижав к груди документ об освобождении.

— Не знаю, как вам это удалось, но Бог вознаградит вас за это, — сказал он дрожащим голосом.

Элизабет подхватила его, когда он споткнулся. Как же он похудел!

— Мы ничего не сделали. Епископ помиловал вас.

— Идите уже, — резко сказал капитан, заметив на пленнике чистую рубашку и прикрытую корзину, которая казалась на удивление легкой.

Девушкам не нужно было дважды повторять. Они с двух сторон взяли Ганса Майнталера под руки и повели его в Вюрцбург. Лишь дойдя до его дома, они отступились.

— Бог порой выбирает странные пути, — сказал он, его глаза были влажными. — Сегодня он использовал двух падших ангелов. Я благодарю вас от всего сердца и никогда об этом не забуду. — Замявшись, он посмотрел на входную дверь. — Здесь мы должны попрощаться, вы понимаете?

Элизабет и Грет кивнули.

— Ну, конечно. Желаем вам и вашим близким веселого праздника.

— И он у нас будет. Да, будет! — сказал он и с облегчением рассмеялся.

Глава 18

Никто не мог впоследствии сказать, как возникли эти слухи и откуда взялись — как это обычно бывает со слухами, — но они внезапно появились, и вскоре уже весь город знал об этом.

— Он опять взялся за старое, я вам говорю! — выкрикнула Грет, возмущенно размахивая руками.

— В этот раз приглашенное им, чтобы отстоять свои несправедливые требования, войско еще больше. Скоро мы увидим с крепостной стены, как блестит на солнце оружие.

— Это вина капитула, — сказала Анна. — Он не выполнил условия договора, выплатив только девять тысяч и не явившись на переговоры в Китцинген.

— Ты возлагаешь всю вину на капитул? Возможно, и на совет? — рассердилась Марта. — А кто влез в долги перед господами из соседних городов и промотал все деньги, устраивая развратные праздники? Епископ, не так ли? Он посчитал, что не нужно выплачивать проценты и возвращать одолженные деньги. Нет, эту ношу взвалил на нас он, вынудив подписать договор! Капитул имеет право отказаться от выплат!

— С этой точки зрения — да, — покачала головой Элизабет. — Но совет и капитул заключили с осаждающими договор, который сейчас не хотят соблюдать. Если рассуждать таким образом, то они могут еще раз прийти и напомнить городу об обязательстве.

— Ха! — только и выкрикнула Марта, злобно взглянув на Элизабет.

Грет вскочила с места.

— Давайте сходим на Домштрассе и послушаем, есть ли новости.

Семь пар глаз умоляюще повернулись в сторону мадам, сидевшую немного поодаль и маленькими глотками пившую медовый напиток. Она неохотно согласилась. До вечера было еще далеко, и девушки уже справились со своими обязанностями по дому. Не было никаких причин держать их. Из собственного опыта Эльза знала, какими упрямыми могут быть девушки, если их слишком долго не выпускать из дома. Конечно, она могла заставить их слушаться, но ей было лучше, когда девушки с радостью обслуживали клиентов и при этом ей не приходилось угрожать наказаниями. Кроме того, Эльзе и самой хотелось услышать новости.

— Ладно, идите, только возвращайтесь побыстрее!

Хотя уже началась четвертая неделя поста и первые цветы соревновались друг с другом в буйстве красок, но над Майном дул еще по-зимнему холодный ветер и то и дело срывался ливень из сгущающихся туч. Набросив накидки, девушки быстро прошли по предместью, вышли через ворота и последовали за многочисленными горожанами, которые тоже, по всей видимости, направлялись на Домштрассе.

— В этот раз они не пойдут на переговоры, — услышали девушки часто посещавшего бордель кожевника. Его собеседника они тоже знали: ткач приходил только тогда, когда находил кого-то, кто, по крайней мере, угостил бы его вином.

— Откуда тебе это известно? — спросил ткач. — Они уже отправили гонца с требованиями?

— Нет, об этом я ничего не знаю. Но мой брат знаком с главой Вагенкнехтом и советником Шпаном. В этот раз войска пришли, чтобы захватить город и опустошить его!

Ткач непристойно выругался, и Элизабет стало не по себе. Неужели это правда? Если да, то как долго город сможет продержаться?

Она посмотрела на Грет, которая тоже внимательно прислушивалась к разговору.

— Как раз подходящая пора, — сказала она. — Начинается весна, и у них достаточно времени для длительной осады. Август был для этого не так благоприятен.

— Дай бог, чтобы мы ошибались, — вздохнула Элизабет.

— Посмотрим, пришли ли они в этот раз с тяжелыми пушками, таранами и катапультами, с осадными машинами и башнями, — жестко ответила Грет.

— Я вообще не хочу этого видеть, — заныла Анна.

— И я не хочу, — согласилась Элизабет.

Они дошли до Домштрассе и вместе с толпой отправились к площади перед ратушей. Несколько мужчин, выглядевших как ремесленники, схватили двоих священнослужителей и силой потащили их к Графенэкарту.

— Предатели! — выкрикнул один из них и угрожающе замахнулся кулаком.

— Шпионы епископа! — добавил другой.

— Тебе видно, кого они схватили? — спросила Элизабет.

Грет поднялась на цыпочки.

— Это секретари епископа: Гервиг из Ноймюнстера и Клаус из монастыря Хауг.

Бургомистр и несколько его коллег, выйдя к разъяренной толпе, попытались ее успокоить.

— Они заодно с нашими врагами! Они тайком откроют им ворота, и мы ничего не успеем предпринять! — возмутился мужчина в испачканном мукой фартуке, державший под руку одного из каноников. — Мы не можем так рисковать, не стоит допускать, чтобы они здесь свободно ходили! — настаивал он.

— Разве не достаточно того, что мы уже несколько лет не решаемся далеко отходить от стен Вюрцбурга, чтобы нас не схватили заимодавцы епископа? — пожаловался один из купцов. — Теперь мы еще должны бояться, что лицемерные каноники хитростью сдадут нас врагам.

— В башню их! — кричали одни женщины, другие требовали сразу повесить.

Бургомистр попросил тишины.

— Бюргеры и жители Вюрцбурга, успокойтесь. До нас тоже дошли эти слухи, и мы их проверим. Мы с капитулом все обсудим и затем соберем вас, чтобы объявить, какое мы приняли решение и как мы будем защищать наш город.

Он приказал привести обоих секретарей в зал заседаний городского совета и караулить их там, пока не будет принято решение. Затем со своими коллегами советниками отправился в собор, чтобы провести собрание верховного совета с канониками.

— Бургомистр Буке, вы не можете так поступать, — остановил его староста. — Схватить секретарей епископа? Как вы думаете, что он на это скажет? Вы должны немедленно их освободить!

— Только после того, как мы разберемся с этими чудовищными обвинениями! — ответил бургомистр.

— Я буду вынужден доложить об этом, — настаивал староста. — Я подчиняюсь своему правителю, а мой правитель не вы и не капитул!

Ганс Буке неожиданно повернулся и схватил старосту за камзол.

— Я прекрасно знаю, кому вы подчиняетесь. На каждом заседании совета вы сидите навострив уши и велите своему писарю делать заметки, чтобы как можно быстрее предоставить их епископу, желающему постоянно быть в курсе того, каких размеров достигает волна недовольства в городе. Но в этот раз все будет по-другому. Я сумею препятствовать тому, чтобы вы отправились в крепость и доложили все, что здесь увидели и услышали!

— Ах, и как вы собираетесь это устроить? — спросил староста с презрением в голосе. — Вы называете себя советником, даже бургомистром, но у вас не больше власти, чем у виноградарей и батраков. Вы разве еще не заметили, что решения здесь принимает только верховный совет? А его членов епископ тщательно выбирал из верных ему горожан и священнослужителей. Бразды правления у верховного совета и у меня как представителя нашего епископа!

— Верховный совет меня не беспокоит. Вы и оба его секретаря — враги среди нас, поэтому разделите их участь, — определил бургомистр. — Мы не будем настаивать на вашем присутствии в ходе собрания!

— Что? Вы не посмеете! Я имею право присутствовать на всех собраниях совета.

— Да, но эти четверо стражников сумеют этому помешать! — Он кивнул стражникам. — Отведите старосту в зал заседаний городского совета. Следите, чтобы с ним ничего не случилось, но также и за тем, чтобы он не сдвинулся с места!

Мужчины ухмыльнулись и подмигнули друг другу. Староста отбивался и кричал, когда его попытались связать, пока мейстер Тюрнер не опустил ему на плечо свою тяжелую руку.

— Ведите себя тихо, — посоветовал палач, — и с вами ничего не случится.

Староста жадно хватал ртом воздух, растерянно уставившись на палача. Этот момент стражники использовали, чтобы связать ему руки, и повели его к ратуше. Мейстер Тюрнер не двинулся с места. Толпа ликовала и следовала за заключенным старостой, пока советники продолжили свой путь к собору. Люди на площади и улице ждали, напряжение нарастало.

— Сколько нам еще ждать?

— Кто знает, сколько нам еще так стоять?

Несколько парней, вооружившись копьями, ринулись к площади перед ратушей.

— Возьмем, наконец, дело в свои руки, пока мы еще хозяева нашего города! — крикнули они, размахивая оружием.

— Мы вычислили предателей среди священнослужителей и старосту, но как быть с родственником епископа и его командой в Нойенбурге? Вам не кажется, что они откроют ворота осаждающим?

Толпа заревела от ярости и страха.

— Наконец они проснулись, — торжествовала Грет. — Вот увидишь, сегодня произойдет нечто грандиозное!

— Не знаю, хорошо ли это закончится, — сомневалась Элизабет.

— Только не для защитников Ноейнбурга! — уверенно сказала Грет.

— Жители Вюрцбурга, берите оружие и следуйте за нами! — призвали молодые люди, и толпа послушалась.

Мужчины, вооружившись копьями и вилами, цепями и тяжелыми дубинками, присоединились к ним. Некоторые даже размахивали мечами или несли на плечах арбалет. Люди объединялись в бушующее течение, которое продвигалось по улицам к воротам Нойенбурга, снося все на своем пути. Стражники замка были давно уже предупреждены об этом и забаррикадировали ворота, прежде чем разъяренная толпа появилась в предместье Занд. Им даже удалось отправить гонца в Мариенберг, которого горожане напрасно пытались догнать.

Вооруженные горожане сначала довольствовались тем, что оскорбляли Рабана Гофварта и его команду и угрожали им, но он не давал приказа стрелять по жителям Вюрцбурга.

Грет, разгоряченная и с красными щеками, появилась рядом с Элизабет. Она где-то раздобыла копье и размахивала им, призывая к возмездию. В этот момент раздался звон колоколов. Народ насторожился.

— Давайте послушаем, что решили собор и капитул, — предложил глава предместья Занд. Часть вооруженных горожан осталась нести вахту у Нойенбурга, остальные поспешили к соборной площади, чтобы услышать решение.

— Думаешь, он в этот раз выполнит условия договора? — спросила Мара.

Осада Нойенбурга закончилась на следующий день без кровопролития, горожане разошлись по домам. Епископ фон Брунн направил в город Конрада фон Вайнсберга и двух рыцарей, чтобы уверить, что вести о приближающемся войске неправдивы и епископ с удовольствием заключит с городом и капитулом еще одно соглашение.

Городской совет и каноники придерживались единого мнения: уступать только тогда, когда их требования будут заверены печатью. Для совета было важно получить обратно ключи от всех башен и ворот и вернуть себе Нойенбург. Старосту нужно отстранить от должности и выслать вместе с семьей из города. Нового старосту назначит совет, и в будущем он не сможет присутствовать на его заседаниях. За это совет готов освободить пленников в обмен на отказ от кровной мести под присягой. Грет сомневалась в том, что можно полагаться на слово епископа. Элизабет, напротив, надеялась, что все наконец уладится.

— Посмотрим, что произойдет, когда пленников выпустят сегодня вечером!

Отступления команды, осаждающей Нойенбург, и приезда гонца с ключами от города с нетерпением ждали не только шлюхи, но ничего не происходило. Вместо этого город получил письмо от епископа с уверениями в своей правоте и напоминанием об обязанностях горожан и данной ими клятве верности. Было абсолютно ясно, что теперь — когда три пленника свободны и находятся в безопасности — он не собирается выполнять договор. Горожане закипали от ярости, и как это часто бывало, виноградари первыми взялись за оружие. Сыновья ремесленников и подмастерья последовали за ними. Вскоре к ним присоединились торговцы, трактирщики и владельцы мастерских, даже служанки вооружились тем, что можно было бы использовать как оружие. В этот раз советники и главы предместий не пытались вразумить толпу. Если они хотели завладеть замком, то им нужно было действовать! Никто больше не верил в то, что епископ выполнит условия договора и без борьбы передаст Нойенбург народу.

Грет с боевым задором держала длинное копье в одной руке и нож в другой.

— Вы со мной или нет? — спросила она.

Девушки в ужасе переглянулись.

— Я тоже хочу сражаться, — сказала Анна, и Грет ей улыбнулась.

— Хорошо, я знаю, где взять для тебя оружие. А вы? Разве вы не понимаете, насколько это важно? У них пока всего лишь две легкие пушки, и работы по восстановлению замка еще не закончены. В стене есть «тонкие» места, где можно пробить брешь. Если мы позволим им закончить строительство, то уже ничего не сможем сделать нашими копьями и топорами. Прежде всего, пока командир Нойенбурга хранит ключи от других городских башен, на которых расположены наши пушки!

«Она хорошо в этом разбирается, и у нее ясный ум, — подумала Элизабет. — И она умеет убедить людей и воодушевить их. Вот уже Жанель и Мара на ее стороне».

— Мы победим или умрем с честью на поле боя! — кричала Жанель, потрясая кулаком.

Какие героические слова! Их часто произносили перед сражением, но в смерти множества людей не было ничего почетного! Лишь горе и отчаяние, кровь и смрад. И эти крики, навсегда оставшиеся в памяти. Видела ли хотя бы одна из девушек настоящее сражение? Представляют ли они, о чем говорят?

Элизабет встретилась взглядом с Грет.

— Ты не хочешь к нам присоединиться? — спросила Грет.

— Что на это скажет мадам? — ответила Элизабет вопросом. Она не могла и не хотела приводить другие возражения.

— Что это хорошая идея, Грет, — раздался от двери голос Эльзы. К удивлению Элизабет, мадам надела кольчугу поверх камзола на подкладке и принесла сразу три копья и одну пику.

— Есть времена, когда нужно сохранять спокойствие и мир. Но есть времена, когда нужно решать, что важнее — настолько важнее, что люди готовы рисковать собственной жизнью! — Она протянула Жанель, Маре и Анне по копью.

— Не могу в это поверить, — ругалась Марта. — Все спятили? Уступите право воевать мужчинам, которые этому учились. Что вы можете сделать? Гневно кричать перед стенами, размахивая копьями? Вы действительно хотите пойти туда, чтобы стать легкой мишенью для арбалетных стрел и пушечных ядер? Потому что именно мишенью вы и будете. Вы никак не повлияете на результат, на то, победят горожане или люди епископа. Вы только увеличите число жертв, если дело дойдет до кровопролития!

Элизабет изумленно посмотрела на Марту. Нечасто случалось, что они с ней придерживались одного мнения, но эти слова очень удивили ее. Неужели только Элизабет знала, что такое сражение?

Мадам подошла к Марте, крепко сжимая пику.

— Ты права лишь отчасти. Мы, женщины, самостоятельно ничего не можем сделать. Но если все будут так думать, значит, мы уже проиграли. Если мы считаем себя частью этого города — пусть маленькой и незначительной — и если мы с другими частями этого города отправимся к Нойенбургу, то несколько десятков защитников замка столкнутся с такой силой, которая, возможно, охладит их пыл и ослабит боевой дух. И тогда наступит черед наших мужчин, имеющих военный опыт, прорвать оборону. — Она резко развернулась и пошла к двери. — Пойдемте, девочки, у нас сегодня еще есть дела в предместье Занд.

Эстер тоже решила пойти с ними, хотя у нее до сих пор не было оружия.

У двери мадам обернулась.

— Если вы двое передумаете, то обращайтесь к главе нашего предместья. Он сможет еще достать оружие.

И мадам повела своих протеже к Нойенбургу.

— Глупые, — вздохнув, прошептала Элизабет. Она подошла к ящику у печи и достала длинный нож, которым они обычно резали мясо и сало. Второй она протянула Марте.

— Я все равно не знаю, как обращаться с копьем. Надеюсь, оно нам и не понадобится.

Марта не могла решиться, но затем взяла нож.

— Ты действительно хочешь сражаться? Я думала, ты умнее, чем другие.

Элизабет покачала головой.

— Нет, сражаться я не хочу. Нож, наверное, опаснее для меня, чем для моего противника. Я только хочу знать, что там происходит. Боюсь, я не смогу сидеть здесь и ждать, пока они вернутся или кто-то принесет новость.

— А, тебя терзает любопытство, — язвительно сказала Марта. — Не боевой дух или желание спасти город! По крайней мере, это честно… и мне тоже любопытно. — Она засунула нож за пояс.

— Пойдем! Мы же не хотим пропустить спектакль, даже если собираемся смотреть его с последних рядов.

Перед Элизабет и Мартой открылась невероятная картина осады Нойенбурга.

В отличие от первого наступления, глава предместья пытался организовать разъяренную толпу в войско. Перед крепостью выстроились отряды вооруженных горожан, и он пытался найти место для все прибывающих вооруженных жителей и распределить задачи. Мастер оружейных дел собрал два десятка крепких парней и велел им следовать за ним к башням.

— Мы взломаем двери и заберем пушки! — крикнул он им сквозь шум бушующей толпы. — Вы будете грузить ядра на повозку и следить за тем, чтобы было достаточно пороха и фитилей.

Это было нелегкой задачей — достать тяжелые пушки из башен, но мужчины были настроены решительно. Элизабет залезла на бочку и осмотрелась. Глава предместья Занд собрал вокруг себя маленькую группу людей, по всей видимости, закаленных в боях.

— Вы подготовите катапульты и направите их на крепость. Епископ должен понять, что он тоже смертен! — услышала Элизабет его слова. Мужчины кивнули и поспешили выполнить поручение. Вскоре метательная установка, сооруженная на берегу реки, произвела первый выстрел по крепости. Битва началась.

— В укрытие! — завизжала Марта, стягивая подругу с ее наблюдательного поста, так что Элизабет едва не растянулась во весь рост в грязи. С крепостной стены Нойенбурга зазвенели стрелы. Осаждающие с криком устремились в укрытие.

Стрелки из числа горожан по команде фельдфебеля выпустили стрелы. Защитники замка спрятались, дав возможность жителям Вюрцбурга отступить. Два советника в касках и нагрудных щитах велели строить из подручных материалов баррикады, за которыми они смогли бы найти укрытие. Раздался первый выстрел из пушки, и ядро пробило стену дома над Элизабет и Мартой. Посыпались деревянные щепки и куски глины. Пригнувшись, девушки отбежали немного дальше в переулок.

— Где остальные? Я не вижу их, — выдавила Элизабет в перерывах между приступами кашля.

Когда пороховой дым немного рассеялся, они снова выглянули из-за угла. Выстрел из пушки не причинил много вреда, но некоторые арбалетные стрелы нашли свою цель. Мужчины в кольчугах или нагрудных щитах относили раненых в укрытие в переулки, пока добровольцы быстро возводили баррикады.

— Они вон там, — сказала Марта. — Я вижу рыжую голову Грет, возле нее стоит Анна.

Элизабет, вытянув шею, пыталась взглядом отыскать подруг и обнаружила их недалеко от ворот предместья Занд. И насколько можно было видеть, в добром здравии.

Наступил небольшой перерыв. Горожане занимали свои посты за нагроможденными досками и мебелью, пока осажденные на крепостной стене, в свою очередь, старались не стать целью городских стрелков. Под руководством оружейника мужчины установили пушку из башни. Повозки с боеприпасами были размещены в переулках таким образом, что их невозможно было поджечь снарядом из замка. Главы предместий разделили между собой участки замка. Два отряда покинули город и окопались за мостом, ведущим к воротам. Через него осажденные могли покинуть замок или же получить подкрепление. Какое-то напряженное спокойствие установилось над городом на южной стороне. Один из городских писарей подбежал к бургомистру Буке.

— Настоятель просит вас и других советников немедленно прибыть к нему в зал для собраний! — крикнул он, запыхавшись.

— Что произошло? — спросил бургомистр, облачившийся в сверкающие доспехи.

— Епископ направил фон Вайнсберга и фон Бебенбурга для переговоров. Капитул уже в полном составе. Я должен призвать вас к рассудительности, — заявил настоятель.

— Рассудительности! — выкрикнул Ганс Майнталер, оказавшийся рядом. — Конечно же, они снова хотят задержать нас, убедить сложить оружие и подписать договоры, которые епископ даже не собирается выполнять. Что будет дальше? Он вместе с ключами от ворот и башен отнимет у нас еще и оружие? Заставит своих рыцарей патрулировать улицы? Нет! Достаточно! Он должен наконец понять, что мы не будем больше терпеть!

— Уймись, Ганс, — успокаивал его бургомистр.

— Мы не позволим обмануть нас еще раз! — воскликнул советник Майнталер, уже оправившийся от длительного заключения: его щеки порозовели, а тело — несмотря на пост — распирало кожаный камзол. — Я должен успокоиться? Я на себе прочувствовал, чего стоит слово епископа! Он не моргнув глазом бросил нашу делегацию, прибывшую на переговоры, в темницу, чтобы иметь средства давления!

— Знаю, Ганс.

— В вонючей темнице у меня было много времени, чтобы подумать о доверии к нашему епископу. Возможно, нам стоит бросить Вайнсберга и Бебенбурга в тюрьму? Тогда они смогут на себе испытать, что это такое!

Лицо бургомистра посуровело.

— Нет, этого мы делать не будем. Я понимаю твои чувства, Ганс, но мы не будем излишне сердить епископа. Как раз потому, что он в большей степени руководствуется своим темпераментом, а не разумом и прозорливостью. Мы будем настаивать на наших обоснованных требованиях и в этот раз добьемся их исполнения, но не более того! Оставайся здесь и возьми командование над моим отрядом на себя, пока меня не будет. Я улажу этот вопрос с капитулом.

Бургомистр Буке развернулся и пошел за писарем, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Пойдем к остальным, — предложила Элизабет. — Кажется, здесь сейчас ничего не происходит.

Избегая зоны обстрела, подруги свернули на Зандерштрассе, которая вела к уже закрытым и тщательно охраняемым воротам. Отсюда по боковой улице они подошли к другим девушкам, ожидавшим вместе с Эльзой Эберлин.

До вечера произошла еще одна небольшая перестрелка. Оружейник велел ответить на огонь и сделал в новой стене две большие вмятины. Пробить насквозь он ее, разумеется, не мог. Для этого нужен был больший калибр. От бургомистра Буке не было никаких вестей.

— Нам пора уходить, — сказала мадам, когда солнце скрылось за городской стеной.

— Это же осада! — возмутилась Грет. — Мы не можем просто уйти домой.

— Почему же, можем, — возразила мадам тоном, не терпящим возражений. — Для вас есть работа. Даже в военное время люди едят, пьют, спят и предаются разврату. Если осада продлится дольше, нам так или иначе придется поделить между собой клиентов. У каждой будет своя смена. Как скоро осажденные застанут нас врасплох, если мы все не будем бросать свой пост и не будем спать, пока не свалимся без сил? Это не очень хорошая военная тактика!

Хотя Элизабет и понимала, что мадам прежде всего думала о деньгах, которые девушки зарабатывали для нее по ночам, но ее слова имели смысл. Грет скорчила гримасу, молча взяла на плечо копье и вслед за остальными отправилась в бордель.

Глава 19

— Придет еще время, когда мы победим, — угрюмо бормотала Эльза Эберлин. Осада продолжалась четыре дня и три ночи, и количество клиентов постоянно уменьшалось. Этим вечером в борделе не было ни одного посетителя, кроме палача, заглянувшего, чтобы сообщить, что новостей нет. Дважды посланники епископа проводили переговоры с капитулом и советом, но безрезультатно. Каноники выступали за мирное соглашение и настоятельно убеждали Ганса Буке и членов совета, но буржуазия твердо стояла на своем. По договору епископ пообещал им Нойенбург и ключи от города и должен был выполнить эти условия! Господа фон Вайнсберг и Бебенбург вернулись в крепость несолоно хлебавши, чтобы сообщить епископу о невыполненном поручении. Обе стороны заняли выжидательную позицию, за два дня не прозвучало ни одного выстрела. Но осажденные в Нойенбурге отдавали себе отчет в том, что они находятся в мышеловке, из которой невозможно ускользнуть, если им не будет предоставлена помощь снаружи. Если бы их не защищали стены замка, жителям Вюрцбурга не составило бы труда обезоружить их и выбросить из города. Противники, не теряя бдительности, ждали, что будет дальше.

Настал пятый день. Объединенные в отряды горожане занимали свои позиции. Элизабет, Грет, Жанель и Анна также сидели за одной из баррикад. Первая половина дня прошла без происшествий. Анна зевнула, ночью она мало спала, так как один поздний клиент претендовал на ее услуги и оказался довольно требовательным. Поэтому, закутавшись в накидку, она прислонилась к столешнице, торчащей из баррикады, и закрыла глаза.

— Я даже предположить не могла, что осада это так скучно. Разбуди меня, если что-то случится!

Ей не пришлось долго ждать — внезапно на крепостной стене появился Рабан Гофварт, комендант Нойенбурга, в сопровождении двух грозного вида воинов со щитами, которые внимательно осматривались, на случай если кто-нибудь из жителей Вюрцбурга решится предательски выстрелить в него.

— Я хотел бы поговорить с тем, кто осуществляет здесь командование и может принимать решения. Позовите бургомистра Буке или настоятеля фон Ротенгана — или их обоих, если они принимают решения сообща.

Глава Вагенкнехт в старых доспехах, видавших не одно сражение, вышел вперед.

— Что вам от них надо? Я не буду гонять их через весь город только для того, чтобы зря потратить их время. Наши требования вам известны! Вы готовы капитулировать?

— Я буду говорить об этом только с настоятелем или бургомистром, — ответил комендант.

Анна сразу же проснулась, и девушки с нетерпением следили за спором.

— Ну хорошо, — замялся глава. — Если вам есть что сказать, я прикажу позвать их, но предостерегаю вас от какого-либо коварства! Для нас это пройденный этап!

После этого предупреждения собеседники скрылись: один — за стеной, другой — за баррикадой.

— Хайнц, ты пойдешь к «Зеленому дереву» и приведешь бургомистра, — обратился глава Вагенкнехт к арбалетчику. — Если его там не окажется, тебе придется найти его. Скажешь, что Гофварт хочет провести переговоры. А ты, Гильг, пойдешь в собор и спросишь там первого встреченного священника, где найти настоятеля. Он тоже должен прийти. Если он захочет, то может взять с собой пару человек, которым доверяет. Большинство советников здесь на своих постах.

Мужчины кивнули и, повесив на плечо арбалеты, быстро ушли. Прошло примерно полчаса, хотя девушкам показалось, что целая вечность, прежде чем появился бургомистр в сопровождении Ганса Майнталера и Георга Шпана, а вскоре и настоятель Антони фон Ротенган, его суперинтендант Рейхард фон Мосбах и два каноника, фон Грумбах и фон Векмар. Если члены городского совета явились в снаряжении или, по крайней мере, в кожаных камзолах, то представители капитула пришли в длинных, дорого расшитых нарядах.

Настоятель смело вышел вперед. Казалось, что удар из засады ему не страшен. Или он просто не мог себе представить, что простой человек осмелится лишить жизни высокопоставленного священнослужителя?

— Я не верю никому, кто давал клятву верности епископу фон Брунну, — прошептала Грет, мысли которой, по всей видимости, сходились с мыслями Элизабет.

Суперинтендант и каноники фон Грумбах и фон Векмар последовали за настоятелем. Если Ганс фон Грумбах с прямой осанкой и высоким ростом производил впечатление, то маленький толстый фон Векмар, дважды споткнувшийся о край своего плаща, казался неуклюжим и трусливым. Казалось, что Ганс фон Грумбах не ведает страха. Он осмотрелся вокруг и вернулся взглядом к коменданту Нойенбурга.

Элизабет была уверена, что на какое-то мгновение его взгляд задержался на ней и он ее узнал. По ее телу прошла дрожь.

Советники и бургомистр со сверкающим мечом в одной руке и опущенным копьем в другой вышли вперед.

— Комендант Рабан Гофварт, вы обратились к нам с просьбой провести переговоры. Мы собрались, поэтому говорите, а мы послушаем. Но не вздумайте тратить наше время на просьбы, угрозы или отговорки. Наши требования вам известны. Мы не отступим, пока они не будут выполнены!

Рабан Гофварт откашлялся и заговорил так громко, чтобы его все слышали:

— Вы требуете ключи от города и передачу замка. Хорошо. Но как мы сможем отступить, если вы осадили нас со всех сторон? Мы не выйдем из укрытия, пока ваши пушки и десятки арбалетов направлены на нас. Мы не сможем покинуть город даже через маленькие ворота, так как ваши люди только и ждут этого, чтобы напасть на нас. Вы сами препятствуете передаче замка!

Каноники и советники посмотрели друг на друга. На их лицах читалась не то насмешка, не то возмущение.

— Вы всерьез требуете, чтобы мы отступили и сняли осаду, потому что только в таком случае вы сможете покинуть город? — возмутился бургомистр. — Какими же глупыми вы нас считаете!

Рабан Гофварт покачал головой.

— Все, чего я хочу, это чтобы я и мои люди невредимыми покинули город и добрались до крепости Мариенберг — с оружием, снаряжением и всем, что у нас есть. Тогда вы сможете получить замок и ключи, которые вам так дороги! — Последние слова он произнес с презрением, что, однако, не отменяло того факта, что родственник епископа признал свое поражение.

Элизабет схватила Грет за руку. Это был прорыв! Теперь все близилось к благополучному концу, без кровопролития. Совет и капитул должны были согласиться. Девушки поднялись на цыпочки и вытянули шеи, чтобы ни одно движение сторон, ведущих переговоры, не утаилось от них.

Настоятель и бургомистр быстро переглянулись, и Ганс Буке взял слово:

— Это приемлемое предложение. Берите лошадей, оружие и все, что у вас есть, и уезжайте из города через южные ворота. Мы отведем наши отряды на безопасное расстояние и не сделаем ни единого выстрела! Пушки, разумеется, оставьте там, где они стоят. Вы не возьмете с собой в Мариенберг ни одну повозку!

По лицу коменданта пробежало разочарование, но, немного помедлив, он согласился.

— Хорошо, отводите свои отряды. Через час зазвоните в колокол церкви Святого Петра, и мы выстроимся в походном порядке.

Ганс Буке покачал головой.

— Сначала вы передадите нам ключи от башен и ворот. Наши писари составят договор и принесут его вам. Вы заверите его печатью и передадите ключи. Только тогда вы со своим взводом сможете беспрепятственно покинуть стены замка.

На этом и договорились. Когда начал звонить колокол, комендант подошел к открытым воротам, заверил договор и передал ключи. Подождав, пока посланники совета отойдут, он дал сигнал к отступлению. Под барабанную дробь и радостные звуки трубы взвод коменданта Гофварта выдвинулся из крепости. Гордо подняв флаг епископа, выпрямившись в седлах, в сверкающих доспехах, они скакали колонной по два мимо жителей Вюрцбурга, которые, как и было условлено, отступили, давая им дорогу. Главам удалось удержать своих людей, пока последний человек из замка не перешел через ров. Бургомистр лично на вороном коне добрался до больших ворот и запер их. С ликующими криками горожане и крестьяне завладели Нойенбургом.

В городе царило веселое настроение, какого Элизабет не помнила. На всех углах люди поднимали бокал за одержанную победу над епископом и его командой из Нойенбурга. До самого вечера горожане и крестьяне с инструментами стекались в предместье Занд, чтобы помочь снести замок. Он навсегда должен остаться разрушенным. Ни один епископ не должен больше осмелиться назвать крепость, находящуюся непосредственно в городе, своей собственностью. Оружейник под громкое ликование собравшихся еще несколько раз выстрелил из пушки по стенам Нойенбурга. Нашлось несколько музыкантов, прикатили бочки с вином. Образовались первые пары, и на улицах начались веселые танцы, в то время как горожане размахивали молотками, чтобы разрушить стены замка, в такт музыке.

Протеже Эльзы Эберлин смешались с толпой и праздновали.

— Здесь еще веселее, чем на ярмарке! — радостно кричала Анна, взявшая под руку молодого кожевника и его брата. Эстер танцевала с портным, Марта в это время кружилась с булочником, так что ее платье высоко подлетало, а Мара и Жанель отправились к стене. Грет, покрытая пылью, усердно работала. Чтобы перевести дух, она подошла к Элизабет.

— Весь город собрался, — сказала Грет и улыбнулась. — Какой праздник!

Это было не совсем верно. Хотя здесь можно было увидеть большое количество служанок и ремесленники пришли с женами и детьми, но на праздновании отсутствовали женщины из знатных семей и церковные служители — за редким исключением — не принимали участия в процессе разрушения. Только два монаха из Ноймюнстера размахивали молотком, и несколько монахов из монастыря Святого Стефана со стороны наблюдали за этим действом. Одну девушку из семьи советника Элизабет все же увидела. Оттилия как раз перелезала с двумя юношами ее возраста через полуразрушенную стену. Одобрил ли это ее отец? Элизабет сомневалась, что он вообще об этом знал. Колокола церквей Святого Перта и Святого Стефана звонили один за одним.

Грет повернулась к Элизабет.

— Нам пора идти. Ты не видела мадам?

Элизабет покачала головой.

— Нет, но она высказалась недвусмысленно. С наступлением темноты мы должны быть на месте. Сегодня точно будет длинная ночь.

— У нас сегодня будет больше клиентов, чем когда-либо.

Элизабет кивнула и скорчила гримасу.

— Я тоже этого боюсь.

Девушки освободили подруг из рук разочарованных танцоров. На прощание шлюхи обняли их и поцеловали, пригласив в бордель, чтобы там как следует продолжить празднование.

— Некоторые из них точно еще зайдут, — предположила Анна.

Мадам оказалась права! В этот вечер бордель был переполнен. Эльза поручила Жанель двух клиентов сразу друг за другом. Элизабет мадам тоже нагрузила больше, чем обычно. Возможно, она решила, что время бережного отношения с ней прошло и теперь она должна делать все то, что делали другие девушки, или позволять делать это с собой!

Заглянувший палач стоя выпил глоток вина и рассказал о последних новостях из предместья Занд.

— Народ уже расходится. Новый староста откровенно поговорил с ними и объявил, что стражники не примут никаких оправданий и всех, кого позже встретят на улицах, бросят в башню. Надеюсь, угроза подействовала.

— Иначе в твоих башнях будет тесно, — сказала мадам и язвительно улыбнулась.

— Да, и я должен буду снабжать еще больше бранящихся заключенных и обеспечивать их водой и супом. Ну ладно, до скорого, увидимся. — Он отдал ей пустой бокал и кивнул на прощание девушкам.

Ближе к полночи, когда в борделе стало немного спокойнее, пришли двое новых посетителей. Многие клиенты были завсегдатаями заведения или днем их можно было увидеть в городе за работой, поэтому постепенно Элизабет запомнила их. Но этих двоих ей еще не доводилось видеть, и мадам оценивающе обвела их взглядом. Один был высокий, крепкого телосложения и носил окладистую бороду. Второй был плохо выбрит, его тонкие бесцветные волосы прядями спадали на плечи. Оба были одеты просто, носили сапоги для верховой езды и длинные ножи в кожаных ножнах на боку. Они не выглядели как честные ремесленники, скорее как бродячие вояки, готовые взяться за любое дело, если им достаточно заплатят.

Эльза подошла к ним.

— Чем могу помочь?

— Конечно, ты можешь нам помочь, дав одну из своих девок, чем же еще? — ответил бородатый, который был почти на голову выше своего спутника. Его тощий подельник с перекошенным лицом жутковато улыбнулся, так что у Элизабет по спине побежали мурашки. Она быстро отвернулась и подошла к столу, где гости играли в карты.

— Как тебе вон та? — спросил он.

Элизабет спряталась за Эстер.

— Что? Это уродливое лицо со шрамом? Хайнц, ты с ума сошел? — возмутился бородач.

Тощий раздраженно покачал головой.

— Да не эта, а блондиночка за ней.

Желудок Элизабет сжался.

— Да, довольно милая, но я бы взял вон ту. — Бородач показал на появившуюся из-за ширмы Жанель.

— Договорились, — сказал коротышка и снова улыбнулся в свойственной ему неприятной манере.

Элизабет обрадовалась, что ей удалось ускользнуть, но одновременно испытала стыд за это чувство облегчения. Теперь Жанель должна была служить им.

— Мы возьмем ее с собой. Здесь внутри для нас тесно и слишком шумно, — сказал Хайнц.

Эльза Эберлин скривилась. Это ей совсем не нравилось, она предпочитала, чтобы клиенты и ее девочки были у нее на глазах.

— Вы вдвоем?

— Как видишь, — подтвердил бородач.

— Если вы вдвоем желаете ее, то должны заплатить двойную цену. Кроме того, я хочу сначала получить деньги, если вы возьмете ее с собой.

Бородач выругался, а худощавый сплюнул на пол.

— Если так, то мы возьмем еще одну.

Мадам кивнула и махнула Анне, которая в этот вечер обслужила меньше всего посетителей. Протянув руку, Эльза велела отсчитать ей пфенниги. Спрятав кошели, мужчины повели девушек на улицу. У Эльзы на лице было написано недовольство, она еще долго смотрела на дверь, хотя та давно закрылась за ними. Затем она подошла к столу, чтобы посмотреть, может быть, одному из посетителей — который уже удовлетворил свое желание — нужно еще вина или что-нибудь съесть.

Элизабет была занята старым Вольком, мельником, работавшим вместе с сыновьями. Вдруг на улице раздался женский крик. Быстрые шаги приближались к дому. Дверь распахнулась, и в дом ввалилась Анна. Спутанные волосы падали ей на лицо, рукава рубашки были разорваны, а корсет, по-видимому, разрезан ножом. Она еще раз вскрикнула и упала на колени, сотрясаясь от рыдания. Шлюхи и их клиенты, замолчав, вскочили со своих мест. Эльза первой взяла себя в руки и бросилась к Анне, грубо тряхнув ее за плечо.

— Что случилось? Говори! Я хочу знать, что случилось.

Анна истерично рыдала, запрокинув голову. Ее длинные волосы откинулись назад, открывая лицо. Элизабет и Эстер одновременно вскрикнули от ужаса. Эстер подбежала к Анне и, присев рядом, обняла ее.

— Ах, моя маленькая! Неужели и ты тоже? — плакала она. — Ты не должна так страдать, как я тогда!

Левый глаз Анны налился кровью и начал напухать. Очевидно, ее сильно ударили по носу, губа тоже треснула. Из уголка рта по подбородку и шее до разорванного декольте струилась кровь.

— Где эти ублюдки?! — кричала мадам. — Что с Жанель? Говори! — Она трясла Анну, не обращая внимания на протесты Эстер.

— Там, на еврейском кладбище. Они связали Жанель. У каждого есть нож… — бормотала Анна. — Они и меня связали, но мне удалось освободиться и убежать, потому что они были заняты Жанель и не обращали на меня внимания. — Анна безудержно рыдала. — Мадам, они убьют Жанель!

— Они этого не сделают! Я приведу ее обратно. — Элизабет часто видела мадам разъяренной, но сейчас та просто дрожала от гнева. Схватив свое старое копье, стоявшее у стены, она выбежала. — Они не сделают этого с моей девочкой!

— Мамочка, нет! — закричала Анна ей вслед. — Их там четверо! Четверо мужчин!

Но Эльзу Эберлин было уже не остановить. Ею руководил гнев, ведя ее стремительными шагами на еврейское кладбище. Девушки столпились у двери, испуганно вглядываясь в темноту. Последние посетители воспользовались возможностью по-тихому ускользнуть. Было поздно, и настроение было испорчено. Самое время возвращаться к семьям и ложиться спать.

— Они убьют и нашу мадам, — причитала Анна.

— Мы не можем отпустить ее к этим мужикам одну! — крикнула Элизабет.

— Что ты собираешься делать? Отправиться за ней с ножом для хлеба? — спросила Грет.

— Нет, но нам нужно хотя бы знать, что происходит. — Ее голос был твердым и решительным. — Вы останетесь здесь. Я пойду за ней и посмотрю, что происходит.

— Нет! — кричала Анна.

— Я постараюсь, чтобы меня не заметили. Но нам нужно знать, что там происходит!

Эстер тихо плакала, Марта ругалась и говорила что-то о глупости и легкомыслии, Мара и Грет кивнули.

— Я пойду с тобой, — сказала Грет.

— Хорошо, — кивнула Элизабет. — А вы позаботьтесь об Анне.

— Нечего нам приказывать, — проворчала Марта и получила за это толчок в ребра от Мары.

Девушки быстро пробирались сквозь темноту по кладбищу, заросшему ежевикой и крапивой, между полуразрушенными могильными плитами.

— Ты слышишь их? Они должны быть где-то там, — прошептала Грет.

Элизабет кивнула. До них доносился грубый смех. Пригнувшись, они пошли дальше.

— Вон там, свет, — шепотом сказала Элизабет.

Они слышали, как кто-то стонет и приглушенно плачет.

— Немедленно прекратите! — раздался голос мадам. — Развяжите ее, ублюдки, и отпустите!

На мгновение окаменев, мужчины расхохотались.

Грет и Элизабет подкрались немного ближе, притаившись между могильной плитой и стволом дерева. Теперь им было видно мужчин… и Жанель! Они привязали ее к старой могильной плите, широко раздвинув ноги. Ее одежда была разорвана, по рукам и по ногам бежала кровь. Жанель с кляпом во рту вырывалась и мотала головой в разные стороны. Тощий, выбравший ее в борделе, как раз прятал свое вялое достоинство, медленно натягивая штаны. Другие повернулись к нарушителю спокойствия, устремившемуся к ним с нацеленным копьем.

— Отпустите ее! Вы заплатили не так много денег, чтобы я вам такое позволяла! — кричала Эльза вне себя от ярости.

Мужчины снова рассмеялись.

— Тебе и не надо нам это разрешать. Мы это делаем, потому что нам это нравится. А теперь опусти копье и не мешай нам получать удовольствие. У нас еще много планов с этой маленькой голубкой! — Тощий достал свой длинный меч и лизнул клинок, другой с мечом направился к Эльзе, а бородач с ножом попытался зайти со спины.

— Что нам делать? — прошептала Грет. — Они не станут слушаться мадам.

Элизабет в ужасе покачала головой. Бородач выбил копье из рук Эльзы и заехал ей кулаком по лицу. Другой дал ей такого пинка, что она оступилась.

— Мы должны ей помочь! — настаивала Грет, но Элизабет крепко схватила ее за руку.

— Без оружия, а его у нас как раз нет, мы обречены! Мы им не поможем, только сами подвергнемся опасности!

— Я не боюсь, — прошипела Грет.

— А нужно бы. Нет, мы должны привести помощь, настоящую помощь. Пойдем! Тихо!

Пригнувшись, они отошли назад, пока не убедились, что их никто не заметил. Затем они побежали.

— Но кто сможет помочь в такой ситуации? — с трудом переводя дыхание, спросила Грет.

— Мейстер Тюрнер, — ответила Элизабет. — Если нам повезет, мы его застанем в тюрьме у заключенных. Он приведет в чувство этих ребят.

— Хорошая идея, — сказала Грет, ускоряя шаг.

Подобрав юбки, девушки пробежали через церковное кладбище к городской тюрьме. Элизабет тихо молилась, чтобы палач оказался на месте. Он их послушает. Убедить стражников у ворот было бы сложнее и заняло бы больше времени. А его у них как раз и не было, если они хотели освободить живыми мадам и Жанель из рук этих чудовищ.

Девушкам повезло. Как только они завернули за угол, на улицу вышел палач и закрыл за собой дверь. Задыхаясь, они остановились возле него.

— Что случилось? — спросил мейстер Тюрнер.

Они сбивчиво рассказали, что происходит на еврейском кладбище. Палач сразу все понял.

— Пойдемте не теряя времени.

Он позвал с собой двух совершавших обход стражников, и они последовали за ним. Грет и Элизабет бежали за мужчинами, но из-за усталости порядком отстали.

— Скорее, — торопила Грет, прикладывая руку к ноющему боку.

— Мейстер Тюрнер сможет их найти, — ответила Элизабет. — Мы ему не нужны.

— Но я хочу посмотреть, как он расправится с этими свиньями! — выкрикнула Грет и побежала немного быстрее.

Элизабет ничего не сказала. Ей нужно было дышать, чтобы еще больше не отстать. Ей тоже хотелось быть там и видеть, прибыла ли помощь вовремя.

— Опустите оружие! — прогремел над кладбищем голос палача. — Иначе, клянусь, я разрежу вас на куски! Оружие на землю — и ты тоже! Брось нож на землю!

Задыхаясь, девушки добежали до освещенной лампой могильной плиты, где все еще была привязана Жанель. Элизабет прикрыла рот рукой. За это время они еще больше изрезали ее платье и тело, длинный порез тянулся от виска до шеи. Эльза скрючившись лежала в траве немного дальше и не двигалась.

— Брось нож! — крикнул палач. Пока стражники связывали двоих мужчин, мейстер Тюрнер со сверкающим мечом наступал на бородача, отказавшегося опустить свой кинжал. Тощий попытался воспользоваться ситуацией, чтобы убежать, но наткнулся на девушек.

— Получи! — Грет поставила ему подножку, и он растянулся во весь рост в грязи, увлекая за собой Грет. Он вскочил на ноги быстрее, чем напавшая на него Грет, которая запуталась в своем платье, и выхватил нож. Элизабет вскрикнула и выбила нож из его руки. Грет и тощий одновременно нагнулись за ножом, но Грет была ближе и схватила его первой. Пытаясь вырвать нож, тощий случайно схватился за клинок и закричал, едва не лишившись пальца. Он растерянно уставился на рану, из которой струилась кровь.

— Это еще мало для такой сволочи, — зашипела Грет, поднимая окровавленный нож.

— Оставь его! Он получит справедливое наказание. — Мейстер Тюрнер, не обращая внимания на стоны, связал тощему руки за спиной. Последний негодяй был пойман, и девушки бросились к плачущей Жанель. Грет разрезала веревки, пока Элизабет доставала из ее рта кляп.

— О, моя бедная подруга, — прошептала она, помогая ей осторожно сесть. — Что они с тобой сделали!

Жанель посмотрела на свое платье, затем ее рука потянулась к лицу. Широко открытыми глазами она уставилась на окровавленные пальцы.

— Пресвятая Дева Мария, помоги мне, — плакала она. — Я буду выглядеть так же, как Эстер! О Господи, я не хочу иметь такие шрамы на лице!

Элизабет обняла ее.

— Ты и не будешь, моя дорогая, — сказала Грет неожиданно нежно. — Это обычный порез на лице. Посмотри на меня! Все хорошо! Если ты не будешь стягивать волосы и зачешешь их немного наперед, никто ничего не заметит.

К ним подошел мейстер Тюрнер.

— Дайте мне посмотреть, насколько глубокие порезы.

Девушки немного отошли, но не отпускали руки Жанель, пока палач осматривал раны.

— Эти два нужно сразу перевязать, иначе она потеряет много крови.

Он оторвал несколько полосок от изрезанного платья Жанель и начал удивительно ловко перевязывать раны. Его движения были спокойными и продуманными, даже нежными.

— Что с мадам? — спросила Элизабет, когда он закончил перевязку. — Она мертва?

Палач покачал головой.

— Нет, у нашей Эльзы крепкая голова. Она скоро придет в себя.

Словно в подтверждение его слов Эльза Эберлин застонала и пошевелилась. Палач помог мадам встать. Она осматривалась по сторонам, ничего не понимая, но вскоре вспомнила, как очутилась на кладбище.

— Как ты здесь оказался? Вижу, ты арестовал этих сволочей.

Палач кивнул в сторону Грет и Элизабет.

— Эти двое видели, что с тобой произошло, и быстро сориентировались. Они нашли меня у тюрьмы, и я пришел с Гильгом и Ганнесом, которые как раз делали обход возле церкви Святой Гертруды.

— Спасибо, — сказала мадам и посмотрела на девушек.

Элизабет уже когда-то действовала самовольно и за это узнала тяжелую руку мадам. Эльза ведь приказала им оставаться в доме! Неужели Элизабет еще раз отведает ее ремня? Она вздрогнула при одной мысли об этом. Мадам умела бить!

— Разве я вам не ясно сказала, чтобы вы не двигались с места? Отвечайте!

— Да, мадам, — сказали Грет и Элизабет хором, но взгляд не потупили.

На опухшем лице мадам появилась улыбка.

— Как хорошо, что вы меня не послушались. Это была отличная идея привести мейстера Тюрнера. Вы спасли Жанель и меня. Спасибо! Но это не значит, что в будущем я буду терпеть пренебрежение моими указаниями! Даже не смейте, иначе попробуете моего ремня!

— Да, мадам, — повторили девушки.

— Прекрати, Эльза, — сказал палач, помогая ей встать, и приказал стражникам отвести заключенных в тюрьму.

— Пойдемте домой! — предложила Эльза и, опершись на руку палача, похромала к борделю. Эльза потребовала, чтобы викарий, сидевший за столом с Мартой, быстро собирался на выход. Он посмотрел на нее так же растерянно, как и другие девушки, — такого с Эльзой Эберлин еще никогда не случалось! Клиента, который платит, не прогоняют, — так гласит непреложный закон.

Но в этот момент даже мадам не думала о монетах.

— Ступайте, викарий, — повторил палач. — Сейчас не самое подходящее время здесь околачиваться. — И тихо добавил: — Если оно вообще предусмотрено для священнослужителя.

Викарий, испуганно посмотрев на палача, бросил на стол несколько пфеннигов и выбежал из заведения.

Посадив Эльзу на лавку, палач поднес лампу ближе и осмотрел ее рану на голове.

— Тебя тошнит, и ты чувствуешь головокружение?

— Да, — ответила она и резко отодвинула его руку. — Ничего такого, с чем за пару дней не справились бы холодные компрессы. Лучше посмотри, насколько сильно эти грязные сволочи порезали мою Жанель!

Глава 20

Всю следующую неделю Эльза Эберлин и Жанель приходили в себя после нападения. Как и ожидалось, раны мадам заживали быстрее. Четыре дня она провела в постели, назначив Грет ответственной за девушек и кошель с золотыми, затем вернулась в строй, и лишь несколько царапин на ее лице напоминали о произошедшем.

Выздоровление Жанель проходило не так быстро. Несколько раз заходил палач, приносил настойку из трав, чтобы раны не начали гноиться, и следил за процессом лечения. Эльза даже вызывала банщика, посоветовавшего кровопускание. Услышав это, мадам прогнала его из дома с метлой в руке.

— Старый шарлатан! — кричала она ему вслед. — Тебе не удастся загубить моих девочек!

Погрозив кулаком, банщик крикнул, что она еще об этом пожалеет.

— Она сдохнет у тебя на руках, другого ты, старая скупая баба, не заслужила!

Он был неправ. Может, у Жанель был молодой крепкий организм, может, палач был искусным лекарем или и то и другое вместе, но порезы начали затягиваться. Элизабет и Эстер по очереди ухаживали за француженкой в свободное время. Даже Марта подошла однажды к постели Жанель и попыталась сказать что-то приятное — по крайней мере, в силу своих возможностей:

— Такой страшной, как Эстер, ты не будешь. Когда раны заживут, ты сможешь зачесывать волосы вперед и снова будешь выглядеть вполне прилично.

Жанель слегка улыбнулась.

— Спасибо за подбадривание!

Вечером у двери неожиданно появился секретарь настоятеля и потребовал, чтобы Элизабет оделась менее откровенно и последовала за ним. Он нетерпеливо ходил перед домом, стараясь не смотреть в глаза посетителям, пока мадам в своем доме наряжала Элизабет для важного гостя.

— Можно мне снова надеть тот красивый медальон? — попросила Элизабет.

Эльза Эберлин задумалась. Она достала ценное украшение из своего сундука и любовалась блеском камня при свете лампы.

— Он мне очень дорог. Я не перенесу, если ты его потеряешь.

Элизабет протянула руку за медальоном, который магическим образом притягивал ее. Она хотела дотронуться до него и прижать его к груди. Эльза неохотно позволила его надеть. Как приятно было прикасаться к этому произведению искусства из золота и драгоценных камней! Элизабет осторожно, будто птенца, взяла его в руки.

— Я буду внимательно следить за твоим сокровищем, обещаю. Медальон так дорог моему сердцу, что одна мысль о том, что я могу его больше никогда не увидеть, огорчает меня.

К ее удивлению, услышав эти слова, Эльза рассердилась еще больше.

— Что за глупая болтовня! — выругалась она и так туго затянула тесемки на платье Элизабет, что девушка едва могла дышать. Воспользовавшись тем, что Эльза отвернулась, чтобы взять плащ, Элизабет быстро повесила украшение себе на шею, пока мадам не начала убеждать ее, что лучше оставить медальон в сундуке. Надев неприметную темную накидку, Элизабет последовала за секретарем в дом настоятеля. Мужчина не обмолвился с ней ни словом, время от времени поглядывая на нее с неодобрением. Проведя ее в ту же комнату, что и в прошлый раз, секретарь оставил ее одну.

Второй визит очень походил на первый. Элизабет снова коротала время за чтением в роскошных покоях. Ее услуги заказал престарелый папский легат, который хотел, чтобы после всего она осталась спать в его кровати. Зачем он приехал в Вюрцбург и о чем говорил с представителями капитула, Элизабет узнать не удалось. Она была с ним приветлива и выполняла его скромные желания, как и в их первую встречу. Но в этот раз она сразу настояла на выдаче ей причитающейся суммы, чтобы на следующее утро не искать своего заказчика.

— Господину настоятелю не понравится, если я пойду к нему в собор, чтобы потребовать оплату за мои ночные услуги! — сказала она секретарю, когда они поднимались по лестнице, и вызывающе посмотрела на него.

— Не стоит наглеть, — возмущенно ответил он. — Это был бы скандал и вызов обществу!

Элизабет не стала с ним спорить о том, кто в этой ситуации допускает более серьезное нарушение правил — настоятель и легат, велевшие привести им шлюху, или требующая оплату шлюха. Тем не менее секретарь отсчитал ей монеты, прежде чем выйти из комнаты, и еще раз предупредил ее об ужасных последствиях, если она осмелится не выполнить свои обязательства или неуважительно отнесется к гостю.

Рано утром Элизабет собралась домой. Солнце еще не встало, и в городе было безлюдно. Элизабет наслаждалась свежим утренним воздухом, таким прозрачным и чистым, и сама себе казалась грязной, хотя почти каждый день мылась, что вызывало непонимание или насмешки шлюх. Элизабет так и не приняла окончательно свою новую жизнь. По крайней мере, она вела себя не так, как другие девушки мадам.

Когда Элизабет пришла в бордель, девушки еще спали. Она услышала знакомые шорохи, и в нос ударил запах старого дома, вперемешку с запахом вина, пота, душистой воды и выделений человеческого организма, — это был запах, который по утрам назойливо висел в воздухе. Только за день с распахнутой дверью он немного выветрился.

Элизабет разделась и легла рядом с Жанель на их общую кровать. Крепко сжав в руке золотой медальон, она заснула.

День прошел спокойно. Первым делом мадам велела Элизабет отдать монеты и вернуть медальон и отнесла их вместе в платьями в сундук. Насколько спокойным выдался день, настолько напряженным оказался вечер. Мадам стоило немалых усилий удовлетворить посетителей — их было в два раза больше, чем обычно. Девушки даже не успевали принести мужчинам, игравшим за столом в карты, вино, хлеб и сыр, поэтому мадам бегала туда-сюда с кувшинами, шутила с гостями и при этом ни на минуту не спускала глаз со своих подопечных.

Элизабет практически весь вечер провела с юнкером фон Танном, который был рад видеть ее. За время их знакомства он странным образом привязался к ней и всегда отдавал ей предпочтение, хотя их первая встреча произвела не самое приятное впечатление. Что Элизабет о нем думала, мадам сказать не могла. Она была рада его видеть или чувствовала к нему отвращение? Возможно и то и другое. Чувства шлюх были для мадам открытой книгой, которую она могла читать значительно лучше, чем написанные тексты. Элизабет же, даже спустя год, проведенный в борделе, осталась для нее загадкой. В основном она слушалась и делала то, что требовала мадам, была вежлива с посетителями и шутила с ними, когда это было уместно. Но Эльзе казалось, что в ее серьезных и немного печальных глазах не было улыбки. Только в обществе Жанель или Грет она иногда бывала веселой и непринужденной.

Эльза еще некоторое время наблюдала за Элизабет, кормившей дворянина кубиками шпика, затем вернулась к своим обязанностям.

Когда палач во второй раз зашел в бордель с обходом и настоятельно потребовал, чтобы последние посетители собирались домой, Эльза почувствовала облегчение и сразу отправила девушек спать, разрешив не убирать со столов. Зевая, они пожелали друг другу спокойной ночи и упали на матрацы. Жанель и Мара даже не стали тратить время на то, чтобы снять корсеты и платья. Ослабив шнуровку, они укрылись одеялом до подбородка и заснули.

Эльза еще раз все осмотрела, затем, закрыв дверь, пошла в свою хижину. Но заснуть ей не удалось. Спустя некоторое время она поднялась, зажгла масляную лампу и открыла сундук. У нее уже вошло в привычку доставать перед сном золотой медальон и гладить его прохладную поверхность, рубин и жемчужины. Мысль о том, чтобы когда-нибудь продать его, становилась для нее все тяжелее. За это время она слишком полюбила это украшение. Никогда прежде у Эльзы не было ничего столь роскошного! Двумя пальцами она взяла цепочку и покачала медальон туда-сюда. Она наслаждалась его видом, и ей казалось, что усталость и напряжение проходят.

Вдруг она насторожилась. Ловко подхватив медальон правой рукой, Эльза наклонилась над ним так, что буквально прикоснулась носом. Куда только подевалась ее усталость! Она повертела его в руках, так чтобы свет попадал на изогнутый край. Что это было? Длинным грязным ногтем мадам попыталась подцепить самую большую жемчужину, но напрасно — ноготь был слишком толстым. Эльза порылась в сундуке и нашла маленький нож с тонким лезвием. Она осторожно засунула кончик лезвия в углубление. Едва слышный щелчок под пальцами вызвал на ее губах довольную улыбку.

— Я знала!

Придвинув лампу, она внимательно посмотрела на две крошечные картины и надпись внутри украшения. Лицо мадам застыло, будто ее окатили ледяной водой, волосы, казалось, встали дыбом.

— Пресвятая Дева, — тяжело вздохнув, она измученно закрыла глаза. Резко открыв их, еще раз внимательно посмотрела на открытый медальон в надежде на то, что она ошиблась. Нет, глаза ее не подвели.

— Эльза, что ты наделала? — прошептала она. — Куда тебя завела твоя жадность! — Ради чего только? Ради одежды и еды! Зачем она это сделала? Она должна была передать ее старосте или палачу в ту самую ночь, когда он пришел проверить, все ли в порядке, и предупреждал ее. При мысли о палаче она сглотнула, так как в горле пересохло. Эльза Эберлин закрыла медальон и бросила его на одежду в сундук, будто обожглась им. Если его кто-нибудь найдет, ею точно займется палач! Она должна избавиться от него как можно скорее! Какое счастье, что она не попыталась продать его. От этой мысли ей попеременно становилось то холодно, то жарко. Она чуть сама себя не погубила!

— Я не знала! — тихо ругалась себе под нос мадам. — Я не виновата! Разве можно меня за это наказывать? Откуда я должна была знать, если она вообще ничего не помнит?

Хозяйка борделя прекрасно понимала, что эти отговорки ей не помогут. В ее голове звучал зловещий голос. Ты не так уж невиновна, как пытаешься представить. Ты знала, что ей не место в таком заведении задолго до того, когда стало слишком поздно. Ты видела ее руки и слышала речь, ты знала, что она умеет читать, писать и даже считать!

Встревоженная мадам мерила шагами комнату. Нужно что-то делать! В любой день кто-то мог узнать Элизабет, и тогда судьба Эльзы Эберлин была бы решена. Она могла бы избавиться от опасной девушки таким же образом, как те, кто оставил ее голую в городском рву. Это было бы даже не ее преступление, а успешное завершение того, что начали другие и не довели до конца. Но эта мысль ей претила. Она была незлым человеком, и такие мысли пугали ее — даже если бы она делала это не сама, а дала поручение. Найти кого-то, кто выполнил бы для нее эту просьбу за несколько монет, не составило бы труда. Но ей было страшно запятнать кровью руки и душу. Кроме того, существовала вероятность, что преступление откроется. И тогда ей не пришлось бы надеяться даже на быструю смерть.

Несколько часов она бродила по дому. С наступлением утра Эльза Эберлин приняла решение, хотя оно далось ей нелегко. Это был ее долг — позаботиться о безопасности других девушек… и своей тоже! Она решила действовать немедленно.

Мадам подождала, пока девушки проснулись, оделись и позавтракали тем, что приготовила Мара. Жанель должна была мыть посуду, а Грет принести воду из колодца.

— Лиза… — словно между прочим сказала мадам, хотя ей было очень сложно говорить привычным голосом.

Девушка, едва присевшая на кровать, чтобы зашить чулки, подпрыгнула.

— Да, мадам?

— Пойдем ко мне, я хочу тебе кое-что сказать… — И когда Жанель тоже встала, добавила: — Тебе одной!

Элизабет удивленно подняла брови. Нечасто такое случалось, чтобы одну из них приглашали в дом мадам. Эльза оберегала свою маленькую империю от девушек. Голос ее звучал не так, будто она хотела отправить ее к лавочнику или пекарю. Это должно было быть что-то важное.

Элизабет вопросительно посмотрела на девушек, но те только пожали плечами. Она сделала что-то не так? Мадам опять собиралась ее наказать? Но для этого ей не нужно было приглашать ее в дом — Эльза не стеснялась пороть своих девушек при всех. Элизабет встревоженно посмотрела на суровое лицо мадам. И хотя ничего приятного этот разговор не обещал, тем не менее она последовала за Эльзой с прямой спиной и высоко поднятой головой.

Попытавшись улыбнуться, хозяйка борделя открыла дверь.

— Входи и присаживайся! Не смотри на меня так испуганно. Ничего страшного не произошло! Я просто хочу с тобой поговорить и сделать тебе предложение.

Все становилось еще более загадочным! Элизабет присела, положив руки на стол, и вопросительно подняла на мадам глаза.

Эльза посмотрела на благопристойно сложенные руки. Как много по ним можно было сказать, если обратить на них внимание! Девушка вела себя так неосознанно. Но ее осанка, которой ее много лет учили, никуда не исчезла, хотя остальные знания и воспоминания исчезли где-то в темноте. Ни у кого из обитательниц заведения не было такой манеры держаться!

Эльзе стоило усилий изобразить на лице дружелюбие, и, сев напротив Элизабет, она заговорила:

— Ты знаешь, почему я… ну, скажем так, оставила тебя здесь работать?

«Заставила!» — подумала Элизабет, но вслух ничего не сказала, лишь кивнула.

— Я… потратилась на тебя, на одежду и еду. Ты знаешь, что я не настолько богата, чтобы раздавать милостыню!

Элизабет снова кивнула. Она даже представить не могла, куда зайдет этот разговор. По всей видимости, мадам не собиралась ее бить и для нее не намечался особенный клиент. Ну, по крайней мере, не в это время суток!

— Я тебе говорила, что записываю все долги и вычитаю из них монеты, которые удерживаю из твоей зарплаты. Сегодня ночью я еще раз подсчитала… — Теперь Элизабет смотрела на нее, широко улыбаясь. — Ты рассчиталась со своими долгами передо мной — два пфеннига даже лишние. — Она подвинула к ней несколько монет.

Элизабет уставилась на нее, не веря своим глазам.

— Возьми их, они твои! И вот то, что я хотела тебе сказать: ты свободна.

Элизабет взяла монеты, ничего не понимая.

— Свободна?

— Ты не должна больше на меня работать. Точнее говоря, тебе нужно продолжать свой путь.

— Ты прогоняешь меня? — Хотя ей и не доставляло удовольствия обслуживать мужчин, иногда это даже вызывало у нее отвращение, но слова мадам испугали Элизабет.

— У меня нет для тебя места. Сама знаешь, в какой тесноте живут девочки. Сейчас для тебя самое время покинуть Вюрцбург. Поезжай в другой город. Если ты не сможешь найти другой заработок, то устроишься в другом борделе. В любом случае я тебе советую обосноваться на расстоянии двухдневной поездки от города.

Элизабет молчала и смотрела на сложенные на столе руки. Эльза Эберлин почувствовала облегчение, что все это сказала.

Тишина затянулась, и мадам не выдержала.

— Не делай такое лицо! Это не конец света. Ты еще молода, и у тебя вся жизнь впереди!

Элизабет ничего не отвечала, оглушенная словами мадам. Почему она прогоняет ее и советует не возвращаться в Вюрцбург? Как Элизабет вдруг смогла отработать все долги, если еще пару дней назад мадам утверждала, что ей еще долго придется на нее работать? Все говорило о том, что что-то случилось, изменив поведение мадам. Но что?

— Ты не хочешь мне сказать, что произошло?

— Что ты имеешь в виду? — Эльза начала заикаться и побледнела.

— Пожалуйста, скажи мне правду, почему ты мне советуешь покинуть город. На меня пожаловался легат или настоятель? Я сделала все, что они хотели. У них нет оснований быть мной недовольными.

— Нет больше никаких причин, кроме тех, которые я назвала! — закричала мадам, но Элизабет чувствовала неуверенность за ее наигранным гневом. — А теперь ступай к девочкам и не зли меня. Сегодня ночью ты еще можешь остаться, но завтра собирай свои вещи. Ты должна быть благодарна мне, вместо того чтобы уличать меня во лжи и упрекать!

— Благодарна? — тихо сказала Элизабет. — За то, что ты выбрасываешь меня на улицу, абсолютно беззащитную, где любой разбойник может безнаказанно воспользоваться мной и никто ему не сможет помешать? Жизнь здесь не из легких, но, по крайней мере, есть ты и палач для защиты от негодяев. На улице же только мужчины, более сильные, чем женщины. Жанель была бы уже мертва, если бы не было тебя и палача!

Элизабет развернулась и пошла в бордель. Эльза смотрела вслед высокой стройной девушке с гордой осанкой богатой горожанки. Она тяжело вздохнула и обхватила лицо руками. В ней разрасталось нехорошее чувство. Эльза налила вина, выпила три бокала, но чувство вины заглушить не удалось.

— Что? Ты свободна? У тебя больше нет долгов? — Грет ничего не могла понять. — Не припомню ничего подобного. — Девушки дружно покачали головой.

— Во всяком случае, пока я здесь, — добавила Жанель.

— Ах, это прекрасно! — вскрикнула Эстер. — Теперь ты можешь идти, куда хочешь. Ты свободна!

— Ты, тупая овца, куда ей идти? — возразила Грет. — Мы здесь не потому, что не можем выбрать из множества замечательных возможностей, которые предлагает нам жизнь! У кого из нас есть другой выбор?

Марта надула губы.

— Не верю! За год работы у Лизы больше нет долгов? Мы пашем здесь много лет и все время слышим одну и ту же песню о том, что должны быть благодарны мадам за возможность отработать наши долги, ужасно большие долги, так как наше проживание здесь стоит ей немалых денег. А Лиза еще и украла деньги из сундука мадам! — говорила она, не скрывая волнения. Ее голос становился все более резким. Марта топнула ногой, на глаза навернулись слезы гнева.

— Как можно быть такой завистливой и недоброжелательной, — выпалила Жанель. — Мы должны порадоваться за Лизу. Кроме того, она взяла деньги на лекарство для меня, а не для себя лично. Мадам, должно быть, записала это в мой долговой список, и это правильно!

— Хотя и несправедливо, — заметила Мара. — Марта права: мадам с самого начала выделяла Лизу. Сколько раз мы работали больше и тяжелее? Она хоть раз обслуживала тех ужасных парней, которым доставляет удовольствие видеть боль в наших глазах?

— Ты с самого начала ревниво относилась к Лизе, точно так же как и Марта, потому что она боялась, что уже не будет самой красивой в заведении, — снова вмешалась Жанель. — Как бы там ни было, я рада за нее, даже если мне и больно с ней расставаться. Она стала мне подругой, и она мне дорога! — Француженка обняла Элизабет.

После разговора с Элизабет мадам ушла без объяснений, поэтому девушки сидели на весеннем солнышке.

— Что ты теперь хочешь делать? — спросила Эстер свойственным ей нежным голосом.

— Хочет? Никто не спрашивает ее, что она хочет. Мы должны подумать, что она сейчас может сделать, — сказала Грет. — Выбор у нее небольшой. У тебя есть идеи? — Она вопросительно посмотрела на Элизабет.

— Мадам говорит, я должна уехать как можно дальше из Вюрцбурга.

— Что? — Девушки были шокированы.

— Но она тебе не предложила самостоятельно отправиться в путь? — осторожно спросила Жанель. — Я бы тебе не советовала и никому не пожелаю — даже нашей очаровательной Марте — пережить то, что пришлось испытать мне.

— Оставайся с нами, — предложила молчавшая до сих пор Анна. — Я не думаю, что где-нибудь в другом месте будет лучше, а здесь ты хотя бы с нами.

Элизабет горько улыбнулась.

— О, мадам не сказала, что я могу уйти. Она сказала, что я должна уйти! Она разрешила мне переночевать еще одну ночь, затем я должна собрать вещи и исчезнуть. Эльза хочет, чтобы я навсегда покинула Вюрцбург!

Девушки ошеломленно молчали. Наконец Грет сказала:

— Что все это значит? Что произошло между тобой и мадам?

— Ничего, что объяснило бы такое поведение, — пожала плечами Элизабет.

— Ты, должно быть, сделала что-то ужасное, — настаивала Марта. — Может, снова обокрала мадам или этого таинственного каноника, к которому вчера ходила!

— Ерунда! — воскликнула Жанель. — Лиза бы такого не сделала!

— Если бы это было так, мадам скорее передала бы ее палачу или старосте, а не отправила из города, — сказала Грет.

Девушки вопросительно посмотрели на Элизабет, но она ничего не могла объяснить. Для нее самой это была загадка. В этот день девушки были подавлены. С наступлением вечера Элизабет собрала свои небогатые пожитки. На ней было простое платье, которое она носила по воскресеньям или в городе. Яркую одежду, радовавшую мужчин, она оставила на кровати. Завязав волосы в узел, Элизабет надела льняной чепчик.

— Ты собираешься идти прямо сейчас? — с ужасом спросила Жанель.

Элизабет кивнула.

— Да, завтра мне будет не легче прощаться с тобой. Так почему я должна сегодня развлекать мужчин в угоду мадам?

— Ах, Лиза, я буду скучать! — бросилась к ней Жанель. — Дни и ночи станут серыми и пустыми. — Элизабет нежно вытерла платком слезы на ее щеках и провела указательным пальцем по заживающему порезу.

— Береги себя и говори нет, если чувствуешь опасность. Лучше рассердить мадам и получить несколько ударов, чем опять подвергнуться смертельной опасности. Доверяй своей интуиции! У тебя большой опыт общения с мужчинами, ты можешь оценивать их.

Жанель кивнула, не переставая плакать. Затем Элизабет попрощалась с остальными. Эстер тоже плакала и снова и снова прижимала ее к себе.

Грет похлопала Элизабет по спине.

— Ты справишься! Ты сильная девушка, и тебе здесь не место. Я чувствую это, у Господа еще большие планы в отношении тебя!

— Спасибо, Грет. Присматривай за остальными. Они иной раз как дети, и у них нет твоего ясного разума и смелости.

Они улыбнулись друг другу. Элизабет вышла из борделя и пошла к церкви Святой Гертруды не оборачиваясь.

Глава 21

Два часа Элизабет бесцельно бродила по городу, не имея ни малейшего понятия, что ей делать и где провести ближайшую ночь. Хотя днем припекало весеннее солнце, ночи были достаточно холодные. Кроме накидки, второй рубашки и сменных чулок у нее ничего не было. У нее не было даже одеяла, чтобы закутаться. Она достала монеты, которые ей дала мадам, и пересчитала пфенниги. Долго она так не протянет.

— Ты глупая гусыня, — ругала она саму себя. Как можно было уйти такой неподготовленной? Что такого произошло бы, если бы она обслужила еще одного мужчину и за это поела с девушками и провела еще одну ночь в тепле?

— Завтра ты все равно оказалась бы на этом же месте, — сказала она себе. Но, по крайней мере, ее желудок не урчал бы от голода. Может, ей следовало купить хлеб? Элизабет посмотрела на монеты в своей руке. Нет, кто знает, может, они ей еще понадобятся для чего-то более важного? Элизабет спрятала их обратно в узел. Наверное, настало время получить долги!

Элизабет пошла по переулкам, пока не очутилась перед дубовой дверью. Разумеется, она оказалась закрыта, потому что было темно. Элизабет постучала и сразу услышала шаги: это был звук не тяжелых мужских сапог и не быстрая легкая походка девушки. Элизабет теряла мужество. Еще прежде чем задвижку отодвинули, Элизабет уже знала, кого увидит.

— Добрый вечер, Маргарет. — Ее лицо было еще более сморщенным, чем Элизабет себе представляла.

— Маргрет, — поправила она. — Хотя я не понимаю, зачем тебе знать, как меня зовут. Что ты хочешь? Тебе нечего здесь делать!

— Советник Майнталер дома? — Элизабет не спрашивала, можно ли с ним поговорить, потому что служанка ответила бы отказом.

— Его нет, — грубо ответила она и попыталась закрыть дверь, но Элизабет придержала ее плечом.

— Пожалуйста, мне нужно с ним поговорить. Где он? Когда он вернется?

— Тебя это не касается, — ответила служанка.

«Вы самые ужасные, — подумала Элизабет. — Простые женщины, зарабатывающие тяжелым трудом свою скудную зарплату, которых может выбить из колеи малейшее дуновение судьбы. Нас разделяет не так уж много! Возможно, именно поэтому они так ненавидят тех, кто пал».

Маргрет еще раз попыталась закрыть дверь, как вдруг за ее спиной раздался голос Оттилии.

— Кто там, Маргрет?

Элизабет слышала, как она ступает своими мягкими кожаными туфлями по каменному полу зала. Маргрет неохотно открыла дверь шире.

— О, Лиза, это ты, какая радость! У тебя все в порядке? Что ты здесь делаешь в такое время?

— Ничего законного, — проворчала служанка.

Оттилия бросила на нее уничтожающий взгляд.

— Ты можешь идти и присмотреть за детьми, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Борьба за власть продолжалась несколько мгновений, затем служанка сдалась. Еще раз презрительно посмотрев на Элизабет, она ушла подчеркнуто медленно. Оттилия завела Элизабет в дом и закрыла дверь.

— Что случилось? У тебя проблемы?

Элизабет криво улыбнулась.

— Наверное, можно и так сказать, поэтому я хотела поговорить с твоим отцом. Я ушла из борделя — с позволения мадам.

Оттилия хлопнула в ладоши.

— Замечательно! Это место было не для тебя. Что ты собираешься теперь делать? Куда идти?

— В этом как раз и заключается моя проблема. Я не знаю. Мне даже сегодня ночью негде остановиться на ночлег.

Улыбка исчезла с лица Оттилии.

— Это скверно. Но здесь ты точно остаться не сможешь. Маргрет меня не беспокоит, но отец, думаю, тоже не согласится.

— Понимаю, — кивнула Элизабет.

— Я могла бы тебя спрятать, ну хотя бы на какое-то время, но не навсегда.

— Я этого и не требую.

— Ты сегодня вечером что-нибудь ела? — перебила ее Оттилия.

— Нет, но…

— Ты же не станешь утверждать, что не голодна?

Элизабет замолчала. Говорить такое было бы очень легкомысленно.

— Хорошо, я принесу тебе что-нибудь. Поднимешься в комнату? — нерешительно спросила Оттилия.

Элизабет отклонила это предложение и осталась в зале, что Оттилия приняла с заметным облегчением. Подобрав платье, девушка побежала на кухню. Она как раз вернулась в зал с полными руками вкусностей, когда дверь открылась и вошел Ганс Майнталер. Он посмотрел сначала на свою дочь, затем на Элизабет и снова на дочь.

— О, добрый вечер, папа! — поприветствовала его Оттилия, затаив дыхание.

Элизабет стояла молча.

— Вы не хотите мне объяснить, что здесь происходит? — спросил советник.

Элизабет не услышала гнева в его голосе, поэтому она подошла и рассказала, зачем пришла.

— Оттилия, оставь нас, — приказал отец.

На лице девушки появилось разочарование.

— Ты поможешь ей, не так ли, папа? Она освободила тебя из темницы и рисковала жизнью, чтобы принести тебе подарки к Рождеству! — напомнила она ему.

— Ступай!

— Можно я оставлю ей еду? — Оттилия решилась на последнюю попытку.

— Да, положи все на стол и уходи! Не испытывай больше мое терпение!

Оттилия послушалась, но не без того, чтобы демонстративно обнять Элизабет, прежде чем подняться по лестнице и скрыться в комнате. Отец тяжело вздохнул.

— Ты плохо на нее влияешь, даже если это и не твоя вина, — сказал он.

— Мне очень жаль, и я бы не пришла, если бы знала хотя бы одно место, куда можно пойти. Я знаю, что не могу здесь остаться, — добавила она, прежде чем советник сам смог это сказать. — И не прошу милостыню. Я хотела бы сама заработать себе на пропитание — честным трудом.

Советник вздохнул. В его глазах было сочувствие.

— Как ты себе это представляешь? Из такой жизни нет дороги назад.

— Я выбрала такую жизнь не добровольно! — выкрикнула Элизабет. — Меня никто не спрашивал!

— Ах, девочка, кто же выбирает этот путь добровольно? Я не отношусь к глупцам, считающим шлюх испорченными с рождения женщинами, которых в объятия мужчин бросает сладострастие. Знаю, ты хороший человек, но ничем не могу тебе помочь. Ты хочешь найти честную работу? Для этого тебе нужны рекомендации, подтверждающие, что ты вела приличную, скромную жизнь. Я не могу такую ложь зафиксировать на бумаге, рискуя своей репутацией, своей должностью советника и уважением к моей семье в городе. Мои дети впоследствии должны будут расплачиваться за эту ошибку.

Элизабет опустила голову и прищурилась. Она не хотела при нем плакать.

— Я тебя разочаровал, и ты считаешь меня неблагодарным.

— Нет, — сказала она приглушенным голосом. — Я разочарована, но не вами. Наверное, на вашем месте я поступила бы так же. — Она повернулась к двери.

— Не забудь свой ужин! — Ганс Майнталер указал на принесенную Оттилией гору продуктов. Взяв корзину, он сложил фрукты, хлеб, сыр и ветчину. — У тебя есть еще пожелания, которые я могу выполнить?

Элизабет приняла корзину.

— Возможно, одно старое одеяло?

— Конечно, это не проблема.

Казалось, ему стало легче от того, что желание было таким незначительным. Ганс Майнталер позвал Маргрет и велел ей принести одеяло. Пока она, тихо бормоча, поднималась по лестнице, советник снял кожаный кошель с пояса и достал горсть шиллингов.

— Возьми! Я помню, что ты для меня сделала, и не хочу быть неблагодарным.

Ее гордость запрещала ей принимать монеты, но нужда заставила взять их.

— Спасибо.

— Это я благодарю тебя и желаю найти свой путь.

Советник провел ее через зал и открыл дверь.

— Я хорошо к тебе отношусь, пожалуйста, поверь мне, но мне бы не хотелось, чтобы ты впредь общалась с Оттилией. Я могу на это рассчитывать? Она еще так молода и неосмотрительна, и я не хочу, чтобы на ее репутацию упала хотя бы малейшая тень. Ты меня понимаешь?

Элизабет тяжело вздохнула.

— Да, господин советник, я понимаю ваши отцовские чувства. Желаю вам и вашей семье всего хорошего и Господнего благословения.

Элизабет вышла на темную улицу и пошла по направлению к собору.

Часы собора пробили одиннадцать часов. Элизабет сидела на ступеньках перед воротами, на которых днем толпились торговцы, чтобы продать посетителям и паломникам изображения святых, свечи и прочие священные атрибуты. Стражники уже дважды проходили по Домштрассе, но никто не подошел, чтобы ее прогнать. Элизабет съела кусок хлеба и яблоко, остальное решила оставить на следующий день, о котором она не знала, что он ей принесет. Накинув на плечи одеяло советника, она сидела на ступеньках и ждала. Чего? Она не знала. Она ждала утра или того, что что-то могло произойти. Несколько раз она пыталась молиться, но не знала, к кому с такой просьбой обращаться. А в чем заключалась ее просьба? В конце концов она попросила Богородицу, чтобы все было хорошо.

Часы на башне пробили полночь. Шаги приближались. Вот теперь стражники заметили ее и сейчас прогонят. Или бросят в камеру? Может, она сможет там поспать, она уже была рада даже башне.

Элизабет подняла глаза и увидела ноги — мужчина остановился прямо перед ней.

— Ты не объяснишь мне, что здесь делаешь? — присаживаясь рядом, спросил мейстер Тюрнер, будто ничего особенного не было в том, что он встретил ее здесь посреди ночи.

— Разве мадам ничего вам не сказала? Она прогнала меня… нет, она меня отпустила! Не знаю, есть ли разница.

— Ах вот оно что! — произнес палач и выслушал всю историю. — И что дальше? Ты не можешь жить на ступеньках собора.

Она слегка улыбнулась.

— Это вы мне скажите! Я не знаю, что делать. Мадам посоветовала мне покинуть Вюрцбург и уйти как можно дальше, но странствия в одиночку пугают меня.

— Это не место для тебя, — рассерженно заговорил палач. — Я поговорю с Эльзой, ведь это на нее не похоже. Интересно, что на нее нашло!

— Спросите ее, все это так странно. Я не знаю, на что мне надеяться. Разве я не мечтала освободиться от оков борделя? А теперь все еще хуже, и я должна мечтать вернуться туда.

Палач поднял брови и удивленно на нее посмотрел.

— Ты должна?

Элизабет кивнула.

— Да, возможно, у Бога другие планы относительно меня и моей жизни. Может, это он склонил мадам к такому решению.

— Я еще никогда не слышал, чтобы Бог вмешивался в дела маленьких людей, чтобы улучшить их судьбу, — фыркнул палач. — Но если ты считаешь, что ты особенная, то можешь в это верить.

— Какая польза от этой веры, если я не знаю, что делать дальше?

— Хорошо, я скажу тебе. — Палач поднялся. — Ты пойдешь со мной и переночуешь в нашем амбаре. А завтра я поговорю с Эльзой.

Элизабет поднялась, выпрямляя замерзшие конечности.

— Спасибо!

— Не стоит, — ответил палач немного смущенно. — Я могу оставить тебя только в амбаре, и было бы неплохо, если бы ты вела себя там тихо… — Он замялся.

— Не беспокойтесь, — уверила она его. — Меня никто не услышит и не увидит.

Она догадалась, что его опасения связаны с бесцеремонной супругой, — она слышала, как над ней смеялись другие женщины. Элизабет могла себе представить, что супруге городского палача не очень понравится, если ее муж приведет домой шлюху — не важно, по какой причине.

Остаток ночи она провела на соломе в амбаре палача. Компанию ей составили две пятнистые кошки и маленькая лохматая собака, надеявшиеся на кусок колбасы, которую вместе с кувшином вина и хлебом принес мейстер Тюрнер, прежде чем отправиться спать. Обессиленная Элизабет уснула, хотя в борделе она ложилась спать значительно позже.

Во сне ее преследовали темные тени. Страх парализовал ее и приковал к полу, превратившемуся в вязкое болото. Затем она услышала несколько мужских голосов. До нее доносились обрывки фраз. Она сразу узнала его голос, голос ее возлюбленного. Если бы она позвала его, он поспешил бы к ней и спас. Элизабет кричала изо всех сил, пока болото, жадно заглатывая, тянуло ее все глубже, но из ее рта не исходило ни звука. Голоса мужчин удалялись и становились все тише. Она оказалась в темноте.

Рано утром палач принес ей миску теплой каши.

— Подожди здесь, — сказал он. — Я скоро приду.

Элизабет была не уверена, что это хорошая идея так рано будить мадам, но не решилась указывать палачу. Так в ожидании она сидела в сене и гладила кошек, которые довольно потягивались.

По выражению лица мейстера Тюрнера, когда он вошел, она поняла, что его миссия не удалась вопреки его ожиданиям. Он был сбит с толку.

— Эльза не примет меня обратно, — сняла с его языка Элизабет. Когда палач утвердительно кивнул, ею овладело не разочарование, но и не облегчение.

— Не понимаю, что произошло, но мне кажется, что она в панике, — сказал палач. — Она непременно хочет, чтобы ты покинула город, и невозможно было от нее добиться почему.

У Элизабет появилось смутное предчувствие, но прежде чем ей удалось его уловить, голос палача рассеял его.

— У меня хорошие связи с Нюрнбергом. Я спрошу, сможешь ли ты присоединиться к группе странников, а я мог бы дать тебе официальный документ.

Элизабет нерешительно кивнула. Что это значит для нее? Новый город с такой же жизнью, как и под тяжелой рукой Эльзы Эберлин. Но разве у нее был выбор?

На улице послышался женский голос. Палач едва заметно вздрогнул. Жена не просто звала его, а приказывала немедленно явиться.

— Иду, — уверил ее мейстер Тюрнер и быстро вышел.

Элизабет услышала достаточно из их разговора, чтобы понять, о чем идет речь. Хозяйка дома, очевидно, узнала, кто у них в гостях в амбаре, и набросилась на мужа с упреками. Палач, ведавший жизнью и смертью в Вюрцбурге и пользовавшийся уважением самой Эльзы Эберлин, не мог защититься от потока ее оскорблений. Жена не давала ему и слова сказать.

Элизабет сдержала тяжелый вздох. Исход этого боя был очевиден: здесь она оставаться не может. Взяв свой узел с пожитками, она погладила кошек и ушла прочь.

И снова Элизабет стояла перед закрытой дверью, отделка которой указывала на то, что хозяин этого дома относится к уважаемым и богатым людям в городе. Точнее сказать, это был не отдельный дом. Это был один из тех дворов, которые с многочисленными постройками и со стеной вокруг двора были больше похожи на маленькие замки. Не хватало только хода по крепостной стене и сторожевых башен. В городе было много таких дворов, многие из них с давних пор находились в собственности капитула, но этот был самым роскошным, хотя и не принадлежал настоятелю. Элизабет знала, что у каноников в собственности есть еще виноградники и поля и множество слуг, работников и ремесленников, которые не только собирают урожай, но и производят вино, хлеб и всевозможные вещи — все это они могли продавать без налогов и прочих сборов намного дешевле в отличие от трактирщиков, пекарей и городских ремесленников. То, что этот факт вызывал недовольство горожан, было не удивительно. Элизабет часто слышала гневные речи посетителей в борделе, когда разговор в очередной раз заходил об этой вопиющей несправедливости.

Почему священнослужители и их крепостные имели право жить в городе, пользоваться всеми удобствами и защитой его стен и башен, но при этом они не должны были разделять расходы, нести караульную службу и выплачивать налоги? А бремя налогов изрядно отягощало горожан! К тому же епископ каждый год выдумывал новые сборы.

Как бы там ни было, но Элизабет волновал другой вопрос: вспомнит ли высокопоставленный священнослужитель свои так опрометчиво произнесенные слова? И даже если вспомнит, сдержит ли он свое обещание?

Элизабет целый день опять бродила по городу и к вечеру не стала разыскивать мейстера Тюрнера. Возможно, это было глупо с ее стороны, отвергнуть единственную руку помощи, но все в ней противилось дороге в Нюрнберг, которая привела бы ее в другой бордель.

Но приведет ли куда-нибудь выбранная ею дорога? Или это был тупик — очень короткий тупик, заканчивающийся у этих ворот? Пришло время выяснить это! Элизабет подняла железное кольцо и стукнула им по двери. Она услышала приглушенный гул, но так как ничего не происходило, она постучала еще раз. Открывший дверь мужчина, по всей видимости, был одним из слуг каноника.

— Да? Что тебе нужно?

— Я хотела бы поговорить с каноником фон Грумбахом.

Элизабет даже не надеялась, что ее просто так пропустят к высокопоставленному священнослужителю, и вот теперь целую вечность уговаривала и молила, но никто из служанок и работников, собравшихся вокруг нее, не хотел пропустить ее к порогу дома, в котором располагались покои хозяина.

— Пожалуйста, господин сказал мне, что я могу прийти к нему! — настаивала Элизабет.

— Ну все, хватит! — рассердилась пожилая служанка. Слуга попытался прямо перед ее носом закрыть дверь, но Элизабет решительно сделала шаг вперед.

— Что здесь за переполох?

Голос заставил всех вздрогнуть. Элизабет, сдерживая дрожь, почувствовала, как у нее по спине бегают мурашки. Расступившись, служанки и работники пропустили Элизабет. Как в трансе, она подошла к канонику с бесстрастным лицом. Он был высокий, с прямой осанкой. Какие благородные черты лица! Казалось, своими темно-синими глазами он мог заглянуть ей прямо в душу. По телу снова пробежала дрожь, и у нее возникло такое чувство, что ей нужно развернуться и убежать прочь, так далеко, как только сможет. Кто мог выдержать такой взгляд? Тем не менее она ступила вперед, чувствуя, будто идет вброд по меду.

Фон Грумбах все еще не произнес ни слова, лишь повел левой бровью. Элизабет вдруг рассердилась на себя, и это придало ей мужества говорить.

— Каноник фон Грумбах, когда мы с вами встретились, вы сказали мне, что я могу к вам обратиться, если так сложатся обстоятельства.

— Я помню, что я сказал, — холодно ответил он.

— Вот обстоятельства так сложились! — выдавила из себя Элизабет и подняла подбородок.

Брови мужчины немного поднялись.

— Проходи в дом и расскажи мне, что за обстоятельства привели тебя сюда. Я заинтригован!

Каноника не волновали удивленные лица вокруг. Казалось, что он даже не замечал их, ведя Элизабет в дом.

— И что ты сейчас собираешься делать? — спросил каноник, когда она закончила свой рассказ.

Элизабет пожала плечами.

— Я не видела никакого выхода и вспомнила ваши слова.

— И ты не можешь объяснить, с чем связано такое резкое изменение в поведении мадам? Не бойся мне все рассказать! Я не буду тебя судить за то, что ты сделала!

Элизабет покачала головой.

— Нет, я ничего не сделала! Легат остался доволен мной, во всяком случае, не высказал никаких пожеланий, которые я для него не выполнила. Заявление мадам было как гром среди ясного неба.

Она сидела с каноником в маленьком, но изысканно обставленном кабинете. Ганс фон Грумбах поднялся и начал ходить по кабинету туда-сюда.

— Она заявила, что тебе нужно уехать из города?

— Да, для нее это было важно. Она сказала это еще раз мейстеру Тюрнеру.

— Палач в курсе? Твоя мадам говорила с ним на эту тему? — Он остановился и так пристально посмотрел на Элизабет, что ей пришлось опустить глаза.

— Да, они беседовали, но ему ничего не удалось узнать. Для него это такая же загадка, как и для меня. Мейстер Тюрнер уверял меня, что не припомнит за мадам такого поведения.

Ганс фон Грумбах снова начал ходить по кабинету. Элизабет, напротив, сидела с прямой спиной на стуле, сложив руки на коленях и следя за каноником. Вдруг он остановился перед ней и наклонился.

— Кто ты? Откуда?

— Не знаю! Я вам уже это говорила. Я ничего не могу вспомнить, что происходило до того дня прошлой весной, когда я очнулась в борделе мадам.

— Ничего? Действительно ничего? — он внимательно посмотрел на нее.

Какое-то мгновение Элизабет думала, рассказывать ему о своих снах и прекрасном юном принце, чей голос она узнала. Но она отбросила эту мысль и вместо этого покачала головой.

— Совсем ничего!

— Кроме своего имени. Или тебя так назвала мадам?

Элизабет задумалась.

— Девушки называли мне имена, но они ничего для меня не значили. При упоминании имени Элизабет во мне что-то дрогнуло. Это было скорее чувство, а не воспоминание, и затем они сказали, что так и будут меня называть, ведь их заведение было основано изначально в помощь нуждающимся женщинам и названо именем Элизабет.

— Это правда, — сказал каноник.

— Что же теперь делать? — спросила Элизабет. — Близится ночь, и я должна найти себе место для ночлега.

— Знаю. Ты поэтому и пришла, не так ли? Я пока не могу сказать, что с тобой будет дальше. Я должен сначала все обдумать. А пока я распоряжусь подготовить для тебя комнату и ужин. Пойдем, я проведу тебя.

Они прошли по двум лестницам, прежде чем оказались в комнате под самой крышей. Но она была больше и обстановка была уютнее, чем Элизабет ожидала. Она скорее была предусмотрена для гостей, а не для прислуги, если вообще не для каноников или папских легатов.

— Оставайся здесь, пока я тебя не позову. Ты найдешь здесь все, что тебе понадобится. Прислуга принесет тебе еду. — На этом он оставил ее одну.

Элизабет осмотрелась. Кровать была широкая, с хорошим матрацем, пуховыми подушками и чистым покрывалом. Под окном стоял сундук, а напротив, с другой стороны, тяжелый комод. Полку, прикрепленную над ним, украшали тарелки и кубки. Слуга принес ей еду и кувшин с водой, но, очевидно, ему было велено не разговаривать с Элизабет. Она внимательно изучала невысокого мужчину с кривыми ногами, узким лицом и необычайно длинными передними зубами. Ей не понравилось лукавство в его глазах. Манерой смотреть он напоминал крысу. Непроизвольно Элизабет отошла к стене, когда он ставил поднос на сундук.

— Спасибо. Господин каноник не сказал, что будет дальше? — Она решилась спросить, хотя единственным ее желанием было, чтобы он вышел из комнаты.

Слуга молча покачал головой.

— Как тебя зовут? — спросила она, когда он шел к двери.

— Фритц Хазе, я личный слуга и доверенный господина, — добавил он гордо, чтобы продемонстрировать свою значимость. Элизабет сомневалась в том, что каноник разделял его мнение. Фритц Хазе закрыл за собой дверь и звук его шагов притих. Элизабет села на кровать. Она поужинала, практически не замечая вкуса. В ее голове был только один вопрос: какое он примет решение? Интуиция подсказывала ей, что она подошла к поворотному пункту. Но куда заведет ее новый путь?

— Из чистилища прямо в ад, — прошептал ей ненавистный голос в голове, который сложно было заставить замолчать.

Глава 22

Прошло два дня, а каноник так и не появился. Фритц Хазе приходил теперь в сопровождении служанки, с большим любопытством рассматривавшей Элизабет, но в присутствии похожего на крысу слуги, очевидно, не решавшейся заговорить с необычной гостьей. Она молча приносила еду и убирала ночной горшок. Элизабет пребывала в смятении, ее страхи начали разрастаться, подобно сорнякам.

На третий вечер Фритц Хазе пришел к ней один и сообщил, что она останется здесь жить, но ей нельзя отлучаться со двора. Лучше всего было бы, если бы она оставалась в своей комнате, добавил он и уже хотел было уходить, но Элизабет схватила его за рукав. Он возмущенно высвободился.

— Но я не могу сидеть только в этой комнате! Я должна чем-то заниматься. Пожалуйста, я могу работать. Почему он не позволит мне помогать служанкам?

— Об этом господин ничего не говорил, — резко сказал Фритц Хазе, награждая ее уничижительным взглядом.

Он закрыл дверь, оставляя ее одну. Состояние Элизабет колебалось между яростью и отчаянием. Что себе возомнил этот каноник? Она не заключенная! Фон Грумбах не мог навсегда закрыть ее в этой комнате, точнее говоря, он ее и не закрывал. Она была вольна открыть дверь и выйти.

— Если ты не последуешь его пожеланиям, то законное право хозяина дома выгнать тебя на улицу, — предупреждал голос.

— Пожелания? Приказы! — свирепствовал другой голос.

— Ты изгой в Вюрцбурге. Подожди хотя бы, что он тебе предложит!

Что это могло быть? Жизнь заключенной, запертой в этой комнате. Уж лучше улица!

— Ты уверена? Легко так говорить, когда лежишь на подушках сытая, в тепле!

Мучаясь такими мыслями, Элизабет провела два следующих дня. Наконец каноник велел ее привести, и Элизабет боязливо последовала за кривоногим слугой в покои каноника. Ганс фон Грумбах, не замечая Элизабет, что-то писал за своим секретером. Она немного подождала, затем закашляла.

— Сейчас закончу, — сказал каноник, не отрываясь от работы. Наконец он поставил свое имя под письмом, присыпал его немного песком и заверил печатью. Отодвинув стул, он повернулся к Элизабет, пытавшейся не показывать свое нетерпение.

— Я обдумал твою ситуацию и принял решение, — сказал каноник. — Раздевайся!

— Что?

— Тебе нужно снять свое платье!

Эти слова были для Элизабет такой неожиданностью, что ей показалось, что она ослышалась. Значит, вот как. А что она ожидала? Она была шлюхой, и он вел себя с ней соответствующим образом. Разве это был не хороший обмен, служить этому благородному господину, вместо того чтобы каждый вечер обслуживать очередного грязного стражника или ремесленника? Но все же такое разочарование резко отозвалось болью в желудке.

Каноник совершенно не выглядел как мужчина, объятый желанием, лицо оставалось таким же холодным и неподвижным. Элизабет начала медленно развязывать тесемки, стягивать рукава, а потом и все платье. Когда она хотела снять рубашку, он вдруг поднял руку, чтобы остановить ее.

— Это ты можешь оставить. Остальные вещи сложи в мешок.

— Зачем?

— Чтобы сжечь их, — сказал каноник так, будто вопрос удивил его. — Думаю, не очень хорошо, что ты в моем доме так открыто выставляешь символ греха. Там, в сундуке, ты найдешь несколько платьев, которые, надеюсь, подойдут тебе. Выбери себе одно и надень, остальные можешь взять к себе в комнату.

— Мне не нужно оказывать вам свои услуги?

Каноник фон Грумбах непонимающе посмотрел на нее, затем проследил за ее взглядом на кровать с балдахином.

— Нет, не нужно, — сказал он жестко. — Я просто не хотел бы видеть в своем доме желтую ленточку.

Элизабет открыла сундук и взяла верхнее платье хорошего покроя из плотного сукна винного цвета, от которого не отказалась бы и знатная горожанка, если бы на нем было немного больше кружева и украшений. Она быстро завязала тесемки и достала из сундука подходящий чепчик с бархатной ленточкой и серебряной сеткой. Она собрала волосы и уложила их в сетку. Одевшись, она ступила два шага к канонику и сделала книксен. Каноник сглотнул и уставился на нее, широко открыв глаза. Затем он недовольно покачал головой, будто старался прогнать неприятные мысли.

— Очень красиво. Это пока что все.

Элизабет осталась стоять.

— Я хотела…

— Не стоит меня благодарить. Иди в свою комнату. У меня еще есть дела.

Она не сдвинулась с места.

— Я не хотела вас благодарить… точнее, и это тоже. Но я хотела попросить вас еще об одном одолжении.

— Да? — Снова этот строгий загадочный взгляд, от которого у нее по спине мурашки бегали. Больше всего ей хотелось бы убежать оттуда как маленькой девочке, но она подавила это желание. — Что я еще могу для тебя сделать?

— Ужасно скучно целый день сидеть в комнате. Я хотела бы отработать за все, что вы мне сделали хорошего! Я не хотела бы влезать в долги перед вами. Скажите, где я могу быть полезной.

— В этом нет необходимости.

— Пожалуйста! Тогда позвольте мне хотя бы читать книги или заниматься рукоделием — и иногда видеть солнце.

— Это все? — И снова этот немного язвительный тон.

— Да, это все. — Она низко поклонилась.

— Посмотрю, что можно сделать, а теперь возвращайся в свою комнату!

Больше нечего было говорить. Элизабет взяла оставшиеся платья из сундука и вышла из покоев каноника. Фритц Хазе, ждавший у двери, проводил ее обратно к комнате.

Каноник велел не только дать ей книги, кривоногий слуга принес в ее комнату пяльцы и разноцветные шелковые нити. Элизабет принялась за работу, которая давалась ей легко. Очевидно, у нее была практика в этом виде работы, даже если вышивание не доставляло ей никакой радости. Чтение, наоборот, увлекало ее, и вскоре она попросила новые книги. Время от времени она спускалась во двор и наблюдала, как работают служанки и работники, но никогда не выходила за ворота, уважая желание — или приказ — каноника. Иногда Ганс фон Грумбах разговаривал с ней. Чаще всего он хотел услышать подробности о ее жизни в борделе и о ее прошлом. Но она ничего не помнила. Что ему с исполненных тоски снов о юном рыцаре? Возможно, это были всего лишь сны.

— Не выдумывай! Ты знаешь, что он существует и что это воспоминания! Ты его встретила и слышала его голос.

«А я упустила свой шанс», — думала она с грустью. Теперь, в благопристойном платье, она решилась бы с ним заговорить.

— Ах да! Ты уже больше не шлюха, только потому что на твоем платье нет желтой ленты? Ты считаешь, что сможешь смыть с себя грязь в ванне горячей воды?

Ей не удавалось заставить этот ненавистный голос замолчать. Если бы у нее только был человек, с которым можно было бы поговорить! Жизнь в доме каноника была хорошей, теплой, сытной и надежной, но все же внутри Элизабет разрасталась холодная пустота. Она тосковала по Жанель и Грет и другим девушкам, даже по Марте с ее острым языком и по грубым приказам мадам. Неужели она была готова вернуться в бордель и снова работать на Эльзу?

«Вопрос так не стоит! — сказала она себе. — Мадам тебя выгнала! Ты уже забыла об этом?»

Нет! Как она могла?!

— Ты чем-то недовольна?

Элизабет испугалась. Она не услышала, как Ганс фон Грумбах подошел к ней через залитый солнцем двор.

— Нет, довольна, вот только… — она замолчала. Как каноник мог понять ее противоречивые чувства и тоску?

Послышался энергичный стук. Работник опустил топор и полено, которые как раз были у него в руках, и пошел к воротам, чтобы открыть их.

— О! — выкрикнула Элизабет, когда узнала посетителя.

Антони фон Ротенган и еще два каноника, которых Элизабет не знала, вошли во двор. Хозяин дома подошел к ним, чтобы поприветствовать, но настоятель уставился на Элизабет.

— Я ее знаю! Разве это не та девушка из… ну, я хочу сказать, та, которую я велел привести?..

Ганс фон Грумбах быстро перебил его.

— Не знаю, о чем вы говорите. Проходите, нам нужно кое-что обсудить. Мы не можем допустить того, что опять себе позволил епископ.

Он провел гостей до входной двери, но настоятель снова и снова оборачивался и смотрел на Элизабет. Она чувствовала, как заливаются краской ее щеки, и отвернулась.

На следующий вечер Ганс фон Грумбах опять велел привести Элизабет к себе в покои и подождал, пока слуга не уйдет, прежде чем начать говорить.

— Надеюсь, тебе здесь хорошо, — сказал он.

Ей было ясно, что этот вопрос не может быть причиной, по которой он позвал ее к себе.

— Да, — протянула она. — Я благодарна вам за доброту.

— Моя доброта… — задумчиво произнес он. — Редко так бывает, что один человек всегда выступает в роли дающего, а другой в роли принимающего. Чаще всего любые отношения представляют собой сделку.

Элизабет внимательно слушала. Что ему было от нее нужно? Она могла и хотела выполнить его требования. Ее взгляд направился к кровати. Заметив это, Ганс фон Грумбах тихонько рассмеялся.

— Я хотел бы, чтобы ты выполнила для меня одно поручение. Речь идет о твоей… хм… бывшей работе, но я не хочу воспользоваться твоими услугами.

Хотя Элизабет должна была ожидать этого, она почувствовала боль. Он вел себя с ней не как со шлюхой и даже переодел ее, так что она сама начала думать, что больше не является шлюхой. Но это была не та работа, которую можно просто так бросить и поменять на другую!

— Ты обиделась? — Он сумел прочитать это по ее лицу. — Даже если для этого нет причин, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. И все же прошу тебя выслушать меня и ответить, сможешь ли ты выполнить мое поручение.

— У меня есть выбор? — спросила Элизабет.

— А разве бывает так, что его нет? Я вряд ли могу тебя к чему-то принудить, разве что побоями и темницей.

— Но вы меня выгоните, если я не соглашусь, — предположила Элизабет вслух.

— Нет, не выгоню. Но, надеюсь, что ты об этом подумаешь и согласишься. Присаживайся!

Элизабет села на край стула и внимательно выслушала каноника.

— Ты все поняла?

Элизабет кивнула и поднялась.

— Да, я сделаю это.

— Хорошо, тогда переодевайся. Вот твоя одежда.

Она немного смущенно начала переодеваться под взглядом каноника, хотя, как обычно, на его лице ничего не отображалось. Когда она была готова, он одобрительно кивнул.

— И помни о вуали! — предупредил он ее, ведя к двери.

Прежде чем помочь ей сесть в карету, ждавшую во дворе, он повесил ей на шею медальон. Элизабет прикоснулась к нему и почувствовала знакомую форму.

— Откуда это у вас? — удивленно воскликнула она. Разве она в последний раз не видела украшение в руках мадам после своего возвращения от папского легата?

— У меня есть свои источники и немалые возможности, — мягко сказал каноник, закрывая дверцу, и добавил: — Желаю тебе удачи!

Он поднял руку, и кучер тронулся.

Карета грохотала по ночному городу. Элизабет отодвинула занавеску немного в сторону, чтобы выглянуть на улицу. Они проехали мост, и лошади замедлили ход, чтобы вытянуть карету по крутой дороге вверх. Элизабет уже могла распознать силуэт крепости на ночном небе. Странная дрожь распространилась по всему телу от кончиков пальцев.

Что это была за игра, в которую с ней играл каноник фон Грумбах, или это была идея настоятеля? Не в первый раз ей казалось, что это поручение связано с его визитом двумя днями ранее. Может быть, он переубедил каноника фон Грумбаха дать ему шлюху для этого плана? Возможно. Все же Элизабет не понимала, какая в этом выгода для настоятеля. Выполнить это поручение было проще простого — для шлюхи, у которой был опыт общения не только с ремесленниками! Игра страсти в темноте. Ну хорошо, если господину так хочется, он это получит. Но почему? Она знала, что как фон Грумбах, так и настоятель и десяток других каноников находились не на стороне епископа и пытались бороться с ним всеми возможными способами. Его образ жизни и жадность давно переполнили чашу терпения. Каноники при поддержке горожан и совета хотели отстоять свои интересы и освободить Вюрцбург и монастырь от непосильных долгов. Но, с другой стороны, епископу удалось перетянуть на свою сторону нескольких каноников, включая брата самого настоятеля. Их было меньше, чем противников епископа фон Брунна, но все равно немало, по словам фон Грумбаха. В том, что такая лояльность была достигнута звоном монет, не было никаких сомнений. Как и не было сомнений в том, как противен ему епископ. Именно поэтому Элизабет не могла понять, что происходит. Может, настоятель и его приверженцы с помощью такого подарка хотели настроить епископа на уступки? Но они не могли быть так глупы. Фон Брунн принял бы подарок, возможно, поблагодарил, но ни на шаг не уступил бы капитулу! Да и что это за подарок? Она знала об аморальном поведении епископа, его содержанках и внебрачных детях, но все давно к этому привыкли и вряд ли удивились бы, узнав о новой любовнице. Так зачем же она ехала в карете в Мариенберг?

Кучер обменялся парой слов со стражниками, и они пропустили его дальше через мост и следующие двое ворот во внутренний двор. Карета остановилась у широких ступенек, ведущих наверх в парадный зал. Кучер спрыгнул на землю и открыл Элизабет дверцу. Она чувствовала, что во время поездки ее укачало, ей стало дурно и началось постукивание в висках. Удобной поездку в карете точно не назовешь!

Как и было указано, Элизабет опустила вуаль до подбородка и последовала за слугой, ожидавшим ее, в личные покои, где горело только две свечи — огонь в камине превратился в кучку жара. Элизабет с любопытством осмотрелась. Значит, это была опочивальня епископа Иоганна II фон Брунна. Убранство выглядело благородно и роскошно несмотря на тусклый свет. Она прикоснулась к позолоченной фарфоровой фигурке на камине. Дурнота усилилась, голова начала гудеть. У нее было такое чувство, что ей в лоб втыкают раскаленные иголки. Элизабет съежилась. Что с ней происходит? Хоть бы ее не стошнило на одежду епископа! Что тогда скажет каноник фон Грумбах? Она прямо почувствовала на себе его холодный взгляд. Нет! Он так много для нее сделал. Если бы не он, она бы уже давно была в Нюрнберге в другом борделе или потерялась бы где-то по дороге, и никто не вспомнил бы о ней. Она должна была выполнить для него это поручение. Хорошо выполнить!

Элизабет села и закрыла глаза. Она попыталась глубоко вдохнуть и выдохнуть, избавившись от спазмов в желудке. Она почувствовала запахи… удивительно чужие и в то же время знакомые запахи, вызвавшие поток бессвязных картинок. У Элизабет закружилась голова. В поисках помощи она схватила медальон на своей шее. Он был ее утешением и успокаивал ее расшатанные нервы. Ощупывая пальцем жемчужинки, она попала ногтем в углубление.

В коридоре послышались шаги. Элизабет вскочила. Она совсем забыла потушить свечи и раздеться. Для последнего было слишком поздно! Элизабет быстро загасила свечи и еще успела снять чепчик с вуалью и распустить заколотые волосы, когда дверь открылась и на пороге появился тучный мужчина. В свете, падающем из коридора, Элизабет заметила красные кожаные сапоги, желтые чулки и отороченное мехом бархатное одеяние. Прежде чем она смогла рассмотреть его лицо, дверь закрылась и в комнате воцарилась темнота, если не считать жара в камине. Элизабет, нервно сложив руки в замок за спиной, не знала, что ей делать или говорить. Что ожидал от нее епископ?

Он обычный мужчина, который хочет ласки и освобождения от физического напряжения.

Она нерешительно подошла к епископу. Его глаза, видимо, уже привыкли к темноте, потому что он повернулся и пошел ей навстречу, его руки тяжело легли ей на плечи.

— Они пообещали мне особенный сюрприз, — прошептал он хриплым голосом. Она чувствовала его быстрое дыхание, которое, очевидно, ускорилось не от напряжения, связанного с тем, что он поднялся по нескольким ступенькам.

Он касался ее лица, шеи и декольте, а затем дошел до талии и бедер.

— Ах, какие красивые волосы, какая упругая кожа! Ты молода и стройна, как косуля. И немного робкая? Знаешь, мне нравятся косули. Их взгляд, когда они понимают, что им пришел конец, волнует меня. Я бы хотел посмотреть и в твои глаза. Они карие, как у косули? Скажи мне. Я хочу знать.

Элизабет ничего не ответила. Его горячее дыхание усиливало ее тошноту, и она боялась, что в любую минуту может потерять сознание. Так плохо ей не было даже с юнкером фон Танном, а он лишил ее девственности!

— Ты молчишь? Это тоже относится к игре? Ну ладно, я позже рассмотрю тебя и налюбуюсь твоей красотой. А теперь помоги мне раздеться, я больше не могу ждать. Твое молодое тело просто изводит меня!

Дрожащими пальцами она начала раздевать епископа, пока он неловко ласкал ее. Затем он обнял ее и так сильно прижал к себе, что они упали на кровать. Застонав, он начал снимать с нее платье, как вдруг в его руке оказался медальон. Он остановился. Элизабет попыталась освободиться, но другой рукой он схватил ее за запястье.

— Что это? — спросил он достаточно громко. — Я знаю это украшение! Откуда оно у тебя?

Волна, появившаяся на краю ее сознания, когда она ехала в карете по разводному мосту, накрыла ее. Элизабет закричала так громко, что у нее самой заболели уши, и с непонятно откуда взявшейся силой вырвалась. Медальон выскользнул из его рук. Она упала с кровати, вскочила и, не переставая кричать, отшатнулась от него.

— Ради всего святого, что с тобой?! — воскликнул епископ, но Элизабет продолжала орать. Она подбежала к двери, распахнула ее и помчалась по коридору.

Глава 23

Элизабет неслась по коридорам, вверх и вниз по лестницам. Два молодых рыцаря стояли в нише и ошарашенно смотрели на нее, не преграждая ей дорогу. Часть ее сознания говорила ей, что она их знает и что их зовут Зайц фон Кере и Бернхард фон Зекендорф. Элизабет не могла остановиться… и не хотела останавливаться! Она уже давно перестала кричать, потому что ей нужен был воздух, чтобы бежать дальше. Одной рукой она схватила медальон, другую выставила вперед, чтобы случайно не наткнуться на что-нибудь. Она пробегала мимо открытых комнат, на пути ей встречались слуги, удивленно смотревшие ей вслед. Никто не пытался ее остановить. Но как бы быстро она ни бежала, ей не удавалось убежать от внезапно вернувшихся к ней воспоминаний. Потоки прорвали дамбу и затопили ее сознание изображениями местностей и людей, обрывками разговоров и чувствами. Ее тяжелое дыхание перешло в рыдание. Элизабет уже не нужно было открывать украшение, чтобы узнать, что там внутри. Две картинки стояли у нее перед глазами. Крошечные портреты. С левой стороны была изображена она сама, такой, как она была пять лет назад, а с правой стороны красовался портрет епископа Иоганна фон Брунна. Обрамлявшая два изображения надпись гласила: «Да хранит Господь мою любимую дочь».

«Дочь епископа!» — стучало в ее голове, но не приносило радости.

— Шлюха епископа! — зловеще шипел голос.

О господи! Элизабет должна была бежать, исчезнуть из крепости, пока ее кто-нибудь не узнал. Какие-то ситуации начали для нее проясняться. Мадам, должно быть, как-то узнала о ее прошлом. Ей удалось открыть медальон? Если да, то ее реакция становится понятной. А каноник фон Грумбах? Он тоже был в курсе? И сознательно отправил ее в крепость в руки собственного отца?

Епископ и его собственная дочь в одной постели! Церковь на многие вещи закрывает глаза: на роскошь и расточительство, на содержанок и внебрачных детей, но распутство с собственным ребенком, это не то, с чем не моргнув глазом примирится папа римский. Особенно сейчас, когда время антипап прошло и греховный Александр был в прошлом. Церковь возрождалась, стремясь к реформам.

Вот оно! Элизабет остановилась. Вот объяснение! Конечно же, Ганс фон Грумбах узнал ее, вероятно, даже в первую их встречу в доме настоятеля, и проявил больше фантазии, в отличие от настоятеля, которому даже не пришло в голову, что за личиной шлюхи может скрываться пропавшая дочь епископа. А у Ганса фон Грумбаха был острый глаз и еще более острый ум. В первое же утро он заметил медальон и умело расспрашивал ее, пока не убедился, что его догадка верна. А когда судьба привела Элизабет к нему в руки, он выжидал, пока не представился подходящий случай применить свое тайное оружие.

Элизабет медленно ступала по коридору, ведущему ко входу. Ей стоило рискнуть или велика опасность встретить на улице кого-то, кто попытается ее остановить? Она посмотрела на себя: ничего в ее наряде не выдавало цели визита. К сожалению, вуаль осталась в покоях епископа. Будь что будет, она попытается. Чем быстрее она покинет крепость, тем лучше. Элизабет надеялась, что стражники у ворот не встанут у нее на пути. Что с ней будет потом, об этом она пока не думала. Для начала ей нужно выбраться отсюда, из места, где ее накрыло столькими воспоминаниями.

Элизабет как раз повернула на лестничную площадку и подобрала платье, чтобы сбежать вниз по лестнице, когда из большого зала на площадку вышли двое мужчин.

— Элизабет? — В голосе было столько удивления. Второй раз он прозвучал более уверенно: — Элизабет!

Она сразу узнала голос молодого рыцаря, у которого снова было имя: граф Альбрехт фон Вертгейм.

— Это невозможно! — воскликнул выходивший вместе с ним его старший брат Иоганн.

Земля у ее ног не разверзлась, чтобы поглотить ее с позором, поэтому она отвернулась и побежала дальше. Споткнувшись, Элизабет едва не рухнула с лестницы, но в последний момент удержалась и помчалась дальше между базиликой и караульным помещением, не отрывая глаз от ворот. Она знала, что быстрые шаги за спиной ей не слышатся: он бежал за ней. Как ей выиграть этот забег?

— Элизабет! Да остановись ты!

Он был совсем близко. Она попыталась бежать еще быстрее, но у нее закололо в груди. Рыцарь схватил ее за руку, и она едва не упала.

— Элизабет! Неужели это правда? — Он повернул ее к себе и посмотрел при свете факела, прикрепленного к стене у входа в высокую сторожевую башню.

— Больше года от тебя не было ни весточки! Ты ничего не хочешь мне объяснить?

Она тоже смотрела на него. Красивые благородные черты лица… Да, он выглядел так же, как и в ее снах. Эти доброта и любовь во взгляде. Элизабет подавила подступающие слезы.

«Рыцарь Альбрехт фон Вертгейм, — подумала она, — которому я клялась в любви и верности».

— Ты вся дрожишь, пойдем в зал, а то еще заболеешь. Ночи еще холодные.

Он обнял ее и повел назад к лестнице, затем в пустой зал. Трапеза закончилась, и гости разошлись. Несколько слуг выносили тарелки и кувшины. Альбрехт усадил Элизабет на стул и отправил слугу за вином и бокалами, затем сел рядом и взял ее за руку.

— Целый год! Я уже потерял надежду, что ты одумаешься и покинешь стены монастыря.

— Монастыря? — переспросила Элизабет, но он не обратил внимания на ее удивление.

— Твой отец сказал мне это, когда я вернулся из похода против гуситов. Ах, Элизабет, мне так хотелось снова увидеть тебя!

— Я была в Праге, — сказала она, немного растерявшись. — Я была в этом походе и в замке, когда его окружили, и в лагере, когда уносили раненых.

— Да, это был мой первый поход восемь лет назад. Сразу после посвящения в рыцари твой отец приказал мне приглядывать за тобой, ведь ты была еще ребенком. Как я сердился на него! Я чувствовал себя таким взрослым и хотел сражаться в первых рядах.

— Да, ты был со мной, — сказала она и улыбнулась.

Теперь на его лице появилось смущение.

— Наверное, уже тогда я влюбился в тебя, и, повзрослев, ты ответила взаимностью на мои чувства.

Элизабет сморщила нос.

— Ты еще раз уходил.

Он кивнул.

— Ты была так несчастна, что твой отец отправил меня на поле боя. Ты спорила с ним, но он не уступил, велев тебе оставаться в крепости.

— Я помню. Мы встретились, и… — Она остановилась и, покраснев, посмотрела на пол.

— Мы дали друг другу обещание, — продолжил он. — Ты обещала ждать меня и выйти за меня замуж, когда я вернусь из похода.

Элизабет замолчала. Что же случилось дальше? Почему ее не было в крепости, когда вернулись воины? Почему она проснулась в борделе?

— Твой отец вернулся раньше и встретил меня сообщением о том, что ты ушла в монастырь цистерцианок, отказавшись от мирской жизни. Он был поражен этой новостью и выпытывал меня, что случилось. Я был в отчаянии: жизнь стала серой и пустой. Твой отец обвинял меня в твоем решении и не хотел больше видеть меня среди рыцарей. Но в чем была моя вина? Я нечего не сделал! С того дня я задаю себе один и тот же вопрос: что подтолкнуло тебя к такому шагу? И почему ты сейчас вернулась?

Она молчала. Он взял ее за руку.

— Элизабет, я знаю, что ты очень любишь своего отца и еще больше привязалась к нему с тех пор, как твоя мать переехала к своему супругу в город, но все же ты не можешь не видеть его промахов! Мы отвернулись от него и объединились, чтобы положить конец его деяниям. Он плохой правитель и плохой хозяин, и ты это знаешь. Капитул занимает правильную позицию! Ты поэтому порвала со мной, ничего не объяснив?

Что она должна была ему ответить? Так много открытых вопросов! Возращение его старшего брата, который, как ей было известно, уже несколько лет являлся членом капитула, позволило ей немного повременить с ответом. Иоганн подошел ближе, поздоровался с ней, рассматривая с любопытством, но Элизабет ограничилась несколькими словами вежливости. Вдруг ей что-то бросилось в глаза. Она перевела взгляд с Иоганна фон Вертгейма в длинном одеянии каноника на его младшего брата, одетого так же. Ни один рыцарь не стал бы расхаживать в таком длинном платье! С трудом переведя дух, Элизабет высвободилась из его рук.

— Ты поменял меч на крест?

— Да, — кивнул Альбрехт фон Вертгейм. — Твой отец не хотел больше видеть меня среди рыцарей, когда заметил, что я симпатизирую его противникам, к тому же ты ушла в монастырь, разорвав нашу помолвку. Что мне оставалось делать, кроме как пойти по стопам брата?

— Значит, теперь ты член капитула?

— Да, хотя я еще только учусь.

Элизабет достаточно знала о политике, чтобы понять, что это кому-то — вероятно, старому графу фон Вертгейму — стоило немалых денег.

Она неуверенно улыбнулась.

— Ты теперь каноник.

Он измученно кивнул. Элизабет пыталась убедить себя в том, что это хорошо. Дороги назад к старой жизни не было! Она провела год не в монастыре, молясь за спасение своей души, а в борделе! Сейчас она была подавлена и с трудом сдерживала слезы.

— Твой яркий наряд говорит о том, что ты больше не вернешься в монастырь? — спросил он с надеждой в голосе и снова взял ее за руки.

— Не знаю, не торопи меня.

Монастырь. Может, это именно то место, куда можно уйти? Чтобы зализать свои раны и покаяться в грехах?

— К которым тебя вынудили! — возразил своенравный голос внутри нее.

Епископ мог бы это уладить. «Мой отец, с которым я едва не предалась разврату», — с отвращением подумала она. Он был отвратителен, как похотливое животное. Как все мужчины, когда их похоть в чреслах руководит их действиями. Но это был ее отец! Да, епископ Иоганн фон Брунн, который из-за своего ветреного образа жизни, расточительности и многочисленных содержанок закладывал свой город и пил кровь из горожан и капитула. Альбрехт был прав, когда говорил, что он плохой правитель и плохой хозяин, но, несмотря на это, в Элизабет поднималось возмущение.

Разве раньше она не видела пороков своего отца или не хотела видеть?

Иоганн прервал наступившее молчание.

— Я не хотел бы тебя торопить, брат, но нам нужно отправляться домой. Епископ будет не очень рад предоставить нам ночлег, а если и предоставит, то неудобное место, которое в прошлом году занимали городские советники!

Элизабет хотела сказать, что ее отец никогда не поступил бы так гнусно, но слова застряли у нее в горле. Он сделал это! Он бросил в тюрьму делегацию, которую сам же пригласил на переговоры в крепость, чтобы шантажировать город. Без всяческих причин он несколько месяцев томил советника Майнталера в глубокой темнице под сторожевой башней.

— Почему вы здесь, в крепости, если вы являетесь противниками епископа? — неожиданно пришло ей в голову, но она не произнесла слов «моего отца».

— Вместе с настоятелем фон Ротенганом, суперинтендантом фон Масбахом и канониками Воитом и фон Векмаром мы пытались образумить епископа. Не знаю, слышала ли ты о том, что он не выполнил последний договор, заключенный с советом и капитулом. Так дальше продолжаться не может. Горожане не доверяют свою защиту городской стене, так как на границе города подкарауливают заимодавцы епископа и насильно увозят их в свои замки, чтобы собрать хотя бы невыплаченные проценты.

— И как прошел ваш разговор? — спросила Элизабет.

— О, епископ был очень любезен и велел приготовить для нас сытный обед. Великодушный хозяин! Он дал нам высказаться, но, уверяю, он не слушал нас: его мысли витали в другом месте. Улыбаясь, он уверял, что все не так плохо. Мы попытались договориться с ним мирным путем и напомнить о нашей клятве верности! — Щеки Альбрехта горели от гнева.

— Не успели унести последнее блюдо, как он поднялся, хотя настоятель еще не договорил и, сказав что-то о важном подарке, ушел!

Элизабет опустила голову, чтобы он не увидел, как покраснели ее щеки. Она точно знала, что за «подарок» выманил епископа из-за стола. Братья фон Вертгейм, напротив, не имели об этом понятия: они ничего не знали о ловушке, в которую должен был попасть епископ! Это была идея каноника фон Грумбаха? Или к этому все же причастен настоятель?

— Что нам оставалось, кроме как осушить бокалы и вернуться в город, понимая, что мы опять ничего не добились.

— Мы вышли последними и хотели уходить, как вдруг Альбрехт заметил тебя, — объяснил его брат Иоганн. — А теперь пойдем, — обратился он к брату. — Я не хочу неприятностей. Ты же знаешь, его настроение непредсказуемо. Возможно, сегодня ночью он будет искать развлечений, если таинственный подарок, вопреки ожиданиям, окажется ему не по душе.

Элизабет закрыла глаза, сдерживая стон. Он не мог даже представить, насколько сейчас прав.

Элизабет встала.

— Я провожу вас до внутренних ворот.

— Я могу завтра навестить тебя? — Альбрехту не хотелось отпускать ее руку.

Она хотела крикнуть «Нет!» Кто мог с уверенностью сказать, где она будет завтра? По пути в Нюрнберг? Спасаясь бегством от каноника и собственного отца?

— Конечно, — сказала она вместо этого и измученно улыбнулась.

По дороге к воротам они не проронили ни слова. Альбрехт обнял ее на прощание, Иоганн поклонился, и братья фон Вертгейм исчезли в ночи.

— Это действительно ты!

Дождавшись в тени, пока братья фон Вертгейм перейдут мост и в переднем дворе сядут на лошадей, Элизабет двинулась к выходу, как вдруг услышала удивительно знакомый голос.

— Элизабет!

Отец?

Епископ был снова одет и стоял перед ней. Епископ был мужчиной высокого роста, которого раньше даже можно было назвать статным. Теперь его волосы поредели, щеки и подбородок покрылись морщинами и огромный живот выпирал под одеянием.

— Ты передумала, — констатировал он. — Почему ты внезапно решила покинуть стены монастыря и зачем вообще туда уходила? И прежде всего, для чего нужен был этот маскарад там наверху! — спросил он строгим тоном.

Элизабет подняла руки.

— Это очень долгая история, в которой я еще сама не до конца разобралась.

— У меня достаточно времени, и я хотел бы выслушать ее от начала до конца! — Епископ взял ее под руку. — Пойдем, здесь не самое подходящее место для таких бесед.

Элизабет вернулась обратно в восточное крыло, в покои епископа. Что ей еще оставалось? По дороге она судорожно обдумывала, что ему лучше рассказать, а что лучше утаить. И вот она сидела в роскошно обставленной комнате напротив своего отца и смотрела в его обычно добродушное, а теперь суровое лицо.

— Ты можешь начинать!

Элизабет подбирала слова.

— Ну же, я жду! Мы не выйдем из этой комнаты, пока ты мне все не расскажешь. Если ты голодна или хочешь пить, я прикажу принести тебе что-нибудь.

Элизабет покачала головой.

— Нет, спасибо, вот только… начало истории еще покрыто туманом. Я сама не знаю, с чего все началось! Я бы никогда не решилась уйти в монастырь, и весь этот год я провела не у цистерцианок.

Епископ озадаченно посмотрел на нее.

— Нет? А как же твое послание, переданное мне после возвращения из похода в Богемию?

— Я его не писала или, по крайней мере, не помню этого, как и еще множества вещей. Но их становится все меньше… значительно меньше. Пару часов назад я даже не знала, кто я, как меня зовут и где я выросла. Я не знала, что ты мой отец!

— Что? Этого не может быть! — воскликнул епископ.

— Но со мной это случилось, — спокойно ответила Элизабет. — Мои воспоминания начинались с того дня прошлой весной, когда двое пьяных мужчин вытянули меня из реки Кюрнах и принесли в бордель, где я и очнулась. Не только мое тело было нагим. Мой ум также утратил все то, чем прежде обладал.

Епископ как подкошенный упал на подушки, но ничего не сказал.

— Хозяйка борделя, Эльза Эберлин, объяснила, что меня сильно ударили по голове, так, что могли убить. Да, вероятно, должны были убить! Никто не предполагал, что я очнусь.

— Не понимаю, — епископ обхватил руками свое раскрасневшееся лицо. — Кто мог так поступить с тобой, бросив в реку? Ты ходила в предместье?

— Не знаю, — пожала плечами Элизабет. — Что мне было делать там ночью?

— Мне это тоже интересно! — сказал епископ, теперь как строгий отец.

Так как Элизабет не знала ответа на этот вопрос, она продолжила рассказывать, что ей удалось вспомнить.

— Ни я, ни кто-либо из обитательниц борделя не знали, кто я и откуда, поэтому мадам решила, что я останусь жить у них.

— Что? Минуточку! — Епископ выпрямился. — Ты жила в борделе?

Элизабет потупила взгляд. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы произнести следующие слова:

— В борделе я жила и работала, как и другие девушки.

— Пресвятая Дева! Скажи, что все это просто злая шутка. — Тяжело вздохнув, епископ снова упал на подушки.

— Я лишилась невинности и чести и целый год жила в грехе, потому что у меня не было другого выхода, — добавила Элизабет. Этими словами она хотела причинить боль самой себе или ему?

Ее отец сглотнул и откашлялся.

— А как ты сегодня попала в крепость? Рыцарь Зайц фон Кере, поссорившийся со своей семьей, рассказал мне о «сюрпризе» в моих покоях. Это действительно был сюрприз!

— Мадам выгнала меня… или отпустила, как я теперь понимаю. Я не знала, куда мне идти, и меня приютил каноник фон Грумбах.

— Что? Фон Грумбах? Он, должно быть, узнал тебя, ведь часто бывал у нас в гостях. Не могу сказать, кто он для нас: друг или враг. Ганс хорошо умеет скрывать то, что происходит у него в голове и чего он добивается.

— Конечно, он узнал меня, но мне об этом не сказал. Два дня назад к нему в гости приходил настоятель с двумя канониками. А сегодня фон Грумбах направил меня сюда… — Элизабет замялась, а затем быстро договорила: — чтобы оказать любезность епископу.

Иоганн фон Брунн вскочил и начал беспокойно ходить.

— Настоятель и капитул… Я знал это! Для них все средства хороши, чтобы сыграть против меня. Они хотят сломить меня, но им это не удастся! Я знаю, как расстроить их планы по захвату власти! Это бесчестные и жадные люди, которые мне завидуют и с голодными глазами коршунов ждут подходящего момента, чтобы разорвать мое тело!

Элизабет почувствовала противоречие. Эти слова показались ей преувеличенными и несправедливыми. С другой стороны, ее в неведении отправили к собственному отцу, чтобы скомпрометировать его. Это был непростительный поступок, и он совершенно не вписывался в картину, которая сложилась у нее в отношении капитула.

Епископ остановился.

— Каким образом к тебе вернулись воспоминания?

— Думаю, это был твой голос, когда ты спросил про медальон. Вдруг все встало на свои места — я имею в виду все, кроме того дня, когда я пропала. Я вспомнила, что ты мой отец, и убежала.

Воспоминания об этой ситуации вгоняли ее попеременно то в жар, то в холод. Она вся дрожала. Епископ подошел к ней и положил руку на плечо.

— Забудь! Это не твоя вина. Я позабочусь о том, чтобы никто не узнал об этом… и вообще обо всей этой истории. Мы будем настаивать на том, что ты провела этот год в монастыре. Это никому не покажется неприличным. — Он убедительно посмотрел на нее. — Ты никому ни слова не скажешь об этой невероятной и досадной истории. Пообещай мне!

Элизабет посмотрела ему в глаза, которые были такого же цвета, как и у нее.

— Альбрехту фон Вертгейму тоже не говорить?

— Ему прежде всего! — выкрикнул, рассердившись, епископ. — Он перешел на сторону моих врагов и вместе со своим братом плетет интриги против меня и моих союзников. Будет лучше, если ты больше не будешь с ним общаться.

Элизабет задумалась, но затем кивнула, не глядя отцу в глаза. Она должна была еще хотя бы раз поговорить с Альбрехтом фон Вертгеймом, осталось еще много вопросов. О торжественном обещании, данном друг другу, не стоило даже заикаться. Переступив порог капитула, Альбрехт сделал выбор не в пользу жизни в браке. Мысль о том, что он теперь принадлежал церкви, причиняла ей сильную боль.

— Что с того, каноник он или нет? В таком случае он никому не достанется! Или ты хотела броситься ему на шею как непорочная дева, проведшая год в монастыре? Мужчины так глупы. Он даже ничего не заметит!

«Нет! Конечно, я так не поступила бы! — Элизабет хотела заставить замолчать ненавистный голос. — Я могла бы сказать правду, предоставив ему право выбора».

Нет, ты не сможешь так поступить, потому что пообещала отцу никому ничего не рассказывать, и Альбрехту тоже!

— Уже поздно, дитя мое, тебе пора в постель. — Епископ потер руки. — Я позову служанку, чтобы помочь тебе.

— Где я буду спать? — спросила Элизабет.

— В своей кровати, разумеется. В твоих покоях! Я все оставил так, как было в день твоего ухода… э-э-э… твоего исчезновения.

Элизабет пожелала отцу спокойной ночи, он погладил ее по щеке, и она отправилась вслед за незнакомой девушкой по коридору и вверх по лестнице. Здесь находились огромные покои с видом на двор и высокую сторожевую башню и маленькая комната для переодевания, где спала ее личная служанка.

— Мария еще здесь? — спросила она девушку, которую звали Теа.

— Мария? Прислуживавшая вам раньше? Нет, она ушла через пару недель. Думаю, она вернулась к своим родителям, но точно не знаю. Я здесь только со дня святого Мартина.

Она молча делала свою работу. Теа была немного нерасторопной, и ее боязливый взгляд выдавал неуверенность. Элизабет ждала, пока ей помогли переодеться и откинули одеяло.

— Спасибо, это все. Ты можешь идти.

— Мне остаться ночевать здесь, на случай если вам что-нибудь понадобится ночью? — спросила девушка.

— Нет, можешь возвращаться к другим служанкам. Как мы будем общаться дальше, мне нужно еще подумать.

Теа сделала книксен и вышла из комнаты. Элизабет села скрестив ноги на кровать. Что за невероятный день! Сегодня утром она еще была изгнанной из борделя шлюхой, а вечером — дочерью епископа фон Брунна и Катарины Зуппан. Она даже вспомнила имя своей матери, которая несколько лет провела в крепости Мариенберг, хотя была замужем за советником Зуппаном и подарила ему сына. Она жила с епископом как супруга и родила ему троих детей: старшего сына, который умер, затем девочку, которую крестили как Элизабет, и год спустя мальчика Георга. Где он сейчас мог быть? Она спросит у отца. Смеющееся лицо Георга стояло у нее перед глазами.

Элизабет думала о своей матери. Прожив в крепости восемь лет, она вдруг решила вернуться к своему мужу в город. Элизабет тогда было пять лет, и это для нее не имело особого значения. Мать не очень заботилась о своих детях, поручив их воспитание старой няне. О ней Элизабет вспоминала с нежностью: няня не проглотила бы эту ложь, как другие: ее отец, жених, все эти люди, которые видели ее каждый день. Почему никого не удивило, что она, никому ничего не сказав, ушла в монастырь? Почему никто не поинтересовался о ней в монастыре? Даже Альбрехт. Ей было больно думать об этом.

Разве это не было его долгом — по крайней мере, еще раз поговорить с ней? Тогда сразу выяснилось бы, что ее нет в монастыре, и ее начали бы искать и освободили. Если бы няня была жива, она бы никому не дала покоя, пока не узнала правду.

У Элизабет возникло нехорошее чувство: кому теперь хотелось, чтобы выяснилась эта гнусная правда? Только не ее отцу! Элизабет этого тоже не хотела, но как жить с грузом этой тайны? В постоянном страхе, что в ней узнают шлюху и опозорят?

— Тебя ничего другого и не ждет, — сказала она себе. — Какой же был выход? Бордель в Нюрнберге?

Элизабет упала на пуховые подушки, натянув одеяло до подбородка. Нет, проституция не была той альтернативой, которую стоило рассматривать.

Глава 24

Они встретились в переднем дворе возле места для купания лошадей и решили немного прогуляться перед воротами, чтобы избежать направленных на них любопытных взглядов.

— Я все еще в замешательстве, — призналась Элизабет. — У меня такое чувство, будто я сплю и вижу прекрасный сон, но в любую минуту могу проснуться.

— Да, это была совершенно другая жизнь в монастыре цистерцианок, — сказал каноник. — Нищенствующий орден вместо роскошного отцовского двора.

— Слишком роскошного… — вздохнула Элизабет.

— Да, слишком роскошного для епископа в условиях острой нехватки денег! А его все чаще меняющиеся содержанки! — Он остановился и озадаченно посмотрел на нее. — О, мне не следовало этого говорить и вызывать у тебя чувство стыда, хотя все об этом знают. Но это не позволяет мне говорить такое при тебе. Прости меня!

— Да, конечно, — нетерпеливо сказала она. Чтобы вызвать у нее чувство стыда, нужно было что-то более значительное, чем упоминание слова «содержанка»! Разве ее мать не жила в грехе в роли любовницы? Разве сама Элизабет не была внебрачным ребенком епископа? Священнослужителя, давшего обет безбрачия? Но об этом, похоже, никто не задумывался. Внебрачный ребенок горожанина или крестьянина предавался опале, а другие дети насмехались над ним. Король, герцог и епископ могли себе позволить признать своих детей и ввести в высшее общество. Мораль никогда не была абсолютной, она зависела от власти и богатства.

— Я испортил тебе настроение своими словами?

— Нет, — ответила она. — Ты считаешь меня настолько щепетильной? Вспомни наш совместный поход в Прагу!

— Да, но ты целый год провела с монахинями.

Альбрехт фон Вертгейм остановился и внимательно посмотрел на нее.

— Как ты похудела, — произнес он, убирая с ее лица прядь волос. — Это была нелегкая жизнь. Они морили тебя голодом?

— Мне не приходилось голодать, — уклонилась от ответа Элизабет.

— А твои руки! Как выглядят твои руки? — Он взял ее руки и повернул ладонями вверх. — Они такие шершавые и красные. Цистерцианки поручали тебе тяжелую работу!

Элизабет высвободила свои руки. Если бы он видел их сразу после того, как она покинула бордель! Сейчас мозоли и царапины от стирки уже сошли. В доме каноника она не держала в руках ничего кроме пялец или книги.

— Все было не так уж плохо, — ответила она.

Они какое-то время молча шагали рядом. Затем он спросил:

— Что теперь будет?

— Со мной? — Элизабет пожала плечами. — Пока я останусь у отца в крепости. Ты только подумай, он ничего не изменил в моих покоях! Все на своих местах: мои платья, украшения, книги и рукоделие.

— Да, твои книги! — Альбрехт фон Вертгейм рассмеялся. — Твой отец считал тебя сумасшедшей, и капеллан тоже, но ты прожужжала ему все уши, что твоему отцу следует покупать тебе больше книг. Я до сих пор слышу его слова: «Закопаться в книгах? Это занятие для монахинь и священников — и, поверь мне, даже я во время учебы до такого не доходил. А ты девушка…» Конечно, ты, как всегда, своего добилась. Он безумно тебя любит и готов перевернуть мир для тех, кто ему дорог. — Последние слова он произнес с горечью.

— Заставив при этом страдать жителей Вюрцбурга и епископства, — добавила Элизабет.

— Да, это правда. Поэтому мы не собираемся это дальше терпеть! — выпалил он.

— Мы? Кто это «мы»?

— Капитул, наши монастыри в Вюрцбурге, городской совет и буржуазия, другие провинциальные города, общины и дворяне, которым епископ задолжал и которые потеряли всякое терпение. Мы создали объединение.

Элизабет охватило нехорошее чувство. Все это уже когда-то было. И чем кончилось?

— Он этого так не оставит, — возразила она.

— У него не будет выбора!

— Да? — подбоченилась Элизабет. — А что произошло в последний раз, когда совет и капитул отказались ему повиноваться? Его заимодавцы угрожали городу и осадили его, заставив горожан дрожать от страха! Им было все равно, кто оплатит счет, главное, чтобы они получили свои гульдены. К тому же он бросил в темницу прибывшую к нему на переговоры делегацию, чтобы еще больше усилить давление на город. — У нее на глазах появились слезы. Элизабет сказала «он», потому что не смогла назвать его своим отцом. — А советника Майнталера несколько месяцев держал в сторожевой башне — просто так. Без всяких причин!

Она замолчала, заметив удивление на его лице.

— Ты хорошо осведомлена. Не знал, что новости из Вюрцбурга беспрепятственно проникают сквозь стены монастыря.

Элизабет отвернулась, ничего не ответив. Это было очень непросто — врать. Ей следовало осторожнее вести себя с ним, следить за тем, что она говорит, если она не хотела уже сегодня нарушить обещание, данное отцу.

Они медленно возвращались к воротам.

— К сожалению, я должен идти. Настоятель созвал внеочередное собрание капитула, на которое для поддержки пригласил папского легата.

Элизабет стало дурно от упоминания папского легата. Она могла только надеяться, что больше никогда с ним не встретится, а если и встретится, то он не узнает в ней шлюху, делившую с ним ложе!

— Хорошо, желаю вам удачи в переговорах, — сказала она, протягивая ему обе руки на прощание.

— Да, я тоже нам этого желаю, — совершенно серьезно ответил Альбрехт фон Вертгейм. — Ты понимаешь, какие последствия будет иметь наш успех для тебя?

— Скажи мне!

— Ты должна будешь сделать выбор между отцом и тем, что мы считаем для всего епископства Вюрцбург и всех его жителей правильным.

— Что вы намерены делать? Вы собираетесь убить его и меня заодно, если я встану на его сторону? — спросила Элизабет, нервно смеясь. Эти слова пробудили в ней что-то.

— Что за ерунда! Конечно нет! — возмутился молодой человек. — Мы хотим, чтобы в Вюрцбурге царили закон и порядок. Смерть — это противоправное деяние.

— Прекрасно, значит, мы придерживаемся одного мнения, — сказала она язвительно.

Он взял ее за плечи и внимательно посмотрел на нее.

— Элизабет, речь идет о серьезном деле, которое коренным образом изменит не только его жизнь. Он потеряет свою власть и влияние и не сможет больше содержать своих родственников и друзей, любовниц и их детей… и тебя тоже! У него больше не будет денег для вас, не будет места в епископской крепости. Ты должна это понять.

Прищурившись, она решительно посмотрела на него.

— И что ты мне посоветуешь? Я должна взять меч и вместе с отцом защищать наше имущество? Или мне перейти на сторону добра и до конца моей грешной жизни оставаться в монастыре?

— Я не это имел в виду, — расстроенно сказал он. — Ты никогда не хотела замечать промахи отца. Мне бы только хотелось, чтобы ты видела его таким, какой он есть на самом деле, и из-за дочерней любви не совершила, скажем, необдуманный поступок.

— Хорошо, обещаю тебе не действовать необдуманно. А потом? Что будет потом? Что ты предлагаешь?

— Я еще не знаю, — пожал он плечами. — Твое возвращение так неожиданно для меня. Но я что-нибудь придумаю, обещаю. Однажды твой отец, когда мы отправлялись в Прагу, доверил мне твою жизнь. Не помню, чтобы он освобождал меня от этого поручения.

Альбрехт фон Вертгейм наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Поверь, все будет хорошо.

Он развернулся, пошел в передний двор и, сев на коня, поскакал вниз по дороге, ведущей к воротам.

— А, мое дорогое дитя. Вот где ты! — воскликнул епископ, когда Элизабет нерешительно заглянула в зал. — Проходи и присаживайся. Я велю принести свежий хлеб и жаркое. Что ты еще хочешь? Фрукты с медом? Сладкий миндаль? Скажи мне, и у тебя будет все, что пожелаешь!

Уже был полдень, но епископ, по всей видимости, только встал и наслаждался роскошным поздним завтраком, скорее напоминающим вечерний банкет. С ним за столом изысканные блюда смаковали молодая женщина, четыре рыцаря и два капеллана.

— Спасибо, отец, я позавтракала несколько часов назад кашей, — ответила Элизабет.

— Кашей? — поморщился епископ. — Как можно такое есть? У меня здесь сельдь и угорь. Или, может, немного оленьей ножки? Я сам застрелил его из арбалета!

Элизабет покачала головой, но присела напротив епископа. Рядом с ним сидела женщина с глубоким вырезом на груди, что в крепости епископа в полуденное время выглядело неуместно. Ее платье было сшито из дорогой ткани, украшения на руках и шее, тоже, по всей видимости, были очень дорогие. Оценивающе посмотрев на Элизабет, она обвила руками шею епископа, зазвенев браслетами с драгоценными камнями. Она поцеловала его в щеку и положила ему в рот спелую клубнику. Женщина со смуглой кожей и длинными черными волосами была еще довольно молода, едва ли старше Элизабет, и выглядела очень соблазнительно.

Видимо, это была любовница епископа или одна из его фавориток. Элизабет вспомнила, что ее отец в прошлом году часто менял фавориток и нередко в крепости жили несколько женщин, к которым он проявлял благосклонность и которые проводили ночи в его покоях — и это притом, что ему было почти семьдесят! Может, ее мать именно по этой причине вернулась к мужу? Потому что ее одной епископу было мало? Элизабет вспомнила ужас на ее лице, когда она узнала свою дочь на улице в наряде шлюхи. Она выглядела измученной и подавленной.

— Попробуй хотя бы сладкий миндаль, ты всегда его любила. Бернхард, подайте его, пожалуйста. Я не знаю, где слоняются эти проклятые слуги.

Рыцарь Бернхард фон Зекендорф, сидевший через два стула от нее, сделал, как ему было велено. Кивнув епископу, он протянул Элизабет сладкое блюдо. Слова благодарности едва не застряли у нее в горле. На какое-то мгновение ей показалось, что она заметила ненависть в его глазах. Что бы это значило? Но она быстро исчезла, и Элизабет задалась вопросом: возможно, ей это показалось? С чего бы это молодому рыцарю ненавидеть ее? Она пыталась отыскать что-то в своих воспоминаниях, пока у нее не разболелась голова. У нее возникло подозрение, что он мог ухаживать за ней, но это выглядело глупо. В конце концов, она была влюблена в Альбрехта фон Вертгейма, и это знал каждый.

Она посмотрела на молодого рыцаря, сидящего рядом с ней. Зайц фон Кере, в отличие от коренастого неуклюжего Бернхарда, был высоким мускулистым красавцем с длинными каштановыми волосами и карими глазами, привлекавшим внимание противоположного пола. Почувствовав ее взгляд, он посмотрел на Элизабет так пристально, что она с трудом выдержала это.

— Целомудренной девице следовало бы стыдливо опускать глаза! — прошептал он ей через стол, пока другие оживленно беседовали, не обращая на них внимания.

Элизабет дерзко подняла подбородок.

— Да? Ей следовало бы? С вашей стороны тоже не очень вежливо так пристально на меня смотреть.

— Я просто удивлен такой неожиданной встречей. Вам не понравилось у монахинь? У цистерцианок, должно быть, странные обычаи, если их послушницы так непокорны.

Элизабет ничего не ответила, насыпав себе сладкого миндаля и горсть клубники.

— Не во всех монастырях благопристойно. Некоторые так опустились, что больше напоминают непотребные дома!

Элизабет быстро подняла глаза, но он уже занялся оленьей ножкой. Ее сердце забилось сильнее: рыцарь сказал это просто так или хотел намекнуть, что ему все известно? Она этого не знала, но в его присутствии чувствовала себя все хуже. Чтобы не привлекать к себе внимания, она ела сладкий миндаль и коротко отвечала на расспросы пожилого капеллана. Конечно, он хотел знать, как ей жилось в монастыре. Элизабет сдержала вздох: как долго ей придется врать, прежде чем это нагромождение лжи с грохотом обрушится на нее?

Вечером ее отец был в хорошем настроении и, несмотря на запрещенное время для охоты, со своими рыцарями и капелланами отправился в лес. Его соколы и ястребы украсили вечерний стол двумя фазанами, перед которым епископ даже не зашел в базилику. Все сидели в большом зале, слушали игру музыкантов и развлекались фривольными историями. В конце две темнокожие женщины, которых Элизабет посчитала цыганками, танцевали на столе так, что их юбки высоко подлетали и можно было любоваться их стройными ногами, но при этом ни одна тарелка и ни один бокал не разбились. Епископ восторженно хлопал в ладоши и в конце представления, подозвав девушек, засунул им в декольте несколько монет, погладив грудь. Улыбнувшись, они поблагодарили и ушли. Епископ велел налить ему крепкого красного вина с южных склонов Вюрцбурга, громко отрыгнул и опустился на удобный мягкий стул.

— Какой чудесный день, — подытожил он.

Рыцари согласились с ним и подняли бокалы. Капелланы и викарии, похоже, тоже не нашли недостатков в этом дне, довольно погладили свои животы, выпирающие из-под длинных одеяний. Элизабет молча смотрела на остаток фазаньей ножки на своей тарелке. Неужели здесь всегда так? А она была слепа или ее это не беспокоило? Сейчас в ней все больше крепло отторжение: некоторые мужчины были еще более пьяны, чем посетители борделя, и вели себя не намного лучше. Один из викариев посадил себе на колени упитанную служанку, рыцарь Иоганн фон Малькос обнимался с незнакомой девушкой, в то время как его супруга сидела дома с детьми.

Наконец епископ поднялся и позволил своей свите расходиться. Черноволосая женщина снова обняла его, вызывающе глядя на Элизабет. Если так и дальше пойдет, то борьба за власть между ними будет неизбежна. Возможно, ей следовало бы сейчас все выяснить. Элизабет подошла к ним.

— Да, дитя мое? — дружелюбно спросил епископ и улыбнулся ей. — Очень жаль, что ты не отправилась с нами на охоту. Раньше ты всегда ездила и была смелой всадницей!

Элизабет ничего не ответила на его слова, попросив вместо этого поговорить наедине. Как и ожидалось, черноволосая начала ныть, обвившись вокруг епископа, как плющ вокруг дерева.

— Разве мы не собирались в ваши покои? Разговоры, все время одни разговоры! Это не потерпит до завтра? — Этот шепот заставил Элизабет сжать кулаки.

— Ты ревнуешь? Потому что она получает то внимание, которое хотелось бы получать тебе?

— Ерунда! Такое внимание — это последнее, чего бы мне хотелось!

— Герадина, моя черная овечка, перестань капризничать. — Он погладил ее.

Элизабет затошнило от того, как говорил отец.

— Моей дочери нужно со мной что-то обсудить, и если она хочет поговорить сейчас, то я найду время. А теперь быстро в постель! Я хотел бы чуть позже найти тебя там. Мои плечи и ноги все еще болят после быстрой езды верхом, и ноет шея. Тебе придется позаботиться обо мне и облегчить мои страдания!

Элизабет видела, как это задело Герадину. Она и дальше будет вести себя непокорно, настаивая на своем? Или докажет епископу, что все его желания угадывает по глазам и не будет надоедать ему серьезными разговорами до поздней ночи, как его дочь? Герадина решила пойти по второму пути, соблазнительно подмигнув и откинув назад свои длинные волосы.

— Ну, разумеется, я всегда в вашем распоряжении и справлюсь с любыми вашими жалобами.

Она взглянула на Элизабет и холодно улыбнулась. Епископу ее слова были неприятны, и он быстро добавил:

— Хорошо, хорошо, увидимся позже. А теперь иди!

Ему стало легче, когда Герадина, виляя бедрами, ушла.

— Иногда она меня раздражает, — сказал епископ больше самому себе, и Элизабет не стала высказывать свое мнение по поводу его фаворитки.

Она прошла за ним в уютную комнату, в которой они разговаривали в прошлый раз. Епископ откинулся на кушетку из красного бархата, снял обувь и вытянул ноги в шелковых чулках к камину. Хотя на смену весне близилось лето, епископ распоряжался разжигать камин в своих покоях по вечерам.

— Ну, дочь моя, чем я могу быть тебе полезен?

Хотя Элизабет сама настояла на разговоре, она не знала, с чего начать. Какие подобрать слова? Существовали ли слова, чтобы выразить то, что она хотела ему сказать?

— Я очень обеспокоена, — сказала она наконец. — Горожане и члены капитула озлоблены.

Иоганн фон Брунн высокомерно махнул рукой.

— Так было со дня избрания епископом меня, эльзасца! Ведь каждая сторона пыталась выдвинуть своего кандидата. Создалась патовая ситуация, которая могла разрешиться только путем выбора иностранца. Они думали, что если я родом из малозначительной семьи и у меня здесь нет поддержки, то мне придется плясать под их дудку. Но они ошиблись, поэтому злятся на меня с тех пор, как заметили, что я живу не их милостями. Тебе не стоит из-за этого волноваться.

— Возможно, так и было, не буду спорить. Но это не единственная причина, по которой капитул и горожане так враждебно настроены. Им неинтересно противостояние, они хотят уверенности и мира, хотят работать и кормить свои семьи. А вы высокими налогами и все новыми поборами не даете им такой возможности. Мельницы, деревни, целые провинциальные города отданы в залог. Епископство разваливается, потому что повсюду не хватает денег.

— Мне это известно, — вздохнул епископ. — Скудость средств преследует меня все время пребывания в должности. Мой предшественник передал мне епископство не в лучшем состоянии.

— Да, я знаю, но ты усугубил ситуацию! — пылко воскликнула Элизабет.

Лицо епископа помрачнело.

— Думаю, это не та тема, которую я должен обсуждать с дочерью. Ум женщины создан не для политики и денежных операций. Ты можешь спокойно предоставить мне управление епископством.

— Я понимаю, что мне не следовало вмешиваться, — согласилась Элизабет примирительным тоном. — Но я беспокоюсь о тебе!

— Ты обо мне беспокоишься? — Казалось, это растрогало епископа. — Не стоит, моя дорогая дочь. Наслаждайся жизнью, которую я могу предложить тебе здесь, в крепости. Нет никаких причин предаваться мрачным мыслям.

— Нет, они есть, — не сдавалась Элизабет. — Тебе не известно, что происходит в городе! Тебя свергнут, если ты не проявишь добрую волю, изменив свою жизнь. Речь идет не только о деньгах, но и об отсутствии морали и порядочности в Мариенберге. — Заметив недовольство и гнев на его лице, она тем не менее продолжила: — Твои праздники слишком роскошны, охота и турниры по уровню соответствуют королевской династии, но никак не епископу! А все эти женщины, танцующие и обольщающие рыцарей, капелланов и викариев! И еще… То, что вы с Герадиной при всех ласкаете друг друга, не производит хорошее впечатление, лишь подогревая гнев подданных и капитула и их решимость объединиться и заменить тебя новым епископом, которого они выберут сами.

Епископ принял надменный вид.

— Ты призываешь меня к порядочности? Подумай еще раз над тем, что говоришь! Ты уже забыла, где провела целый год и что там делала? — Он поднял руку в знак возражения. — Я не хочу слушать подробности. Но тебе не кажется, что это похуже, чем то, что происходит в моей крепости?

Элизабет закипела от возмущения, ведь она не по собственной воле оказалась в борделе! Как он может сравнивать? Как смеет напоминать ей об этом унизительном периоде?

— Ты молчишь? Бог посадил меня на это место, и если ему не понравится, как я живу и что делаю, он меня за это покарает. Я не боюсь в день Страшного суда предстать перед Творцом, чтобы он оценил мои поступки.

Элизабет покачала головой и поднялась: ни одно ее слово не нашло отклика. Епископ смотрел на вещи другими глазами и, по всей видимости, не осознавал своих ошибок. Ее предостережение развеял ночной ветер. Ей не оставалось ничего другого, кроме как ждать, как ситуация будет развиваться дальше.

Глава 25

Целую неделю ничего не происходило. Жизнь в епископской крепости, как и прежде, была праздной. Альбрехт фон Вертгейм не давал о себе знать, также ничего не было слышно о других канониках, как и о городском совете. По крайней мере, вести не доходили до ушей Элизабет, хотя она внимательно слушала разговоры мужчин о политике.

В воскресенье епископ впервые отправился в базилику, чтобы послушать мессу. Герадина сидела возле него, шепча ему что-то на ухо. Элизабет, сидевшая по другую сторону от отца, с трудом могла сконцентрироваться на словах главного викария. Возле нее сидели рыцари фон Кере и фон Зекендорф. Элизабет немного отодвинулась от них, чувствуя, как у нее на затылке шевелятся волосы и сбивается дыхание. Казалось, что ей на грудь давит что-то тяжелое.

«Не глупи, — думала она. — Ты просто терпеть не можешь этих двоих, хотя они пользуются расположением твоего отца. Или, может, как раз поэтому? Они отважные всадники и охотники, азартные игроки и могут за раз осушить кувшин вина. Именно это и нравится отцу!»

— Ах, какая чувствительность! Не тебе осуждать легкомысленность рыцарей.

Нет, не то. Возможно, дело было в том, как они смотрели на нее, вернее, наблюдали за ней. И как Бернхард фон Зекендорф произносил ее имя, заставляя ее содрогнуться.

Пока викарий монотонно пел на латинском языке, Элизабет витала в своих мыслях. Вдруг ей в голову пришла идея. Нет, это невозможно! Но мысль преследовала ее и не давала покоя. Вдруг получится? Элизабет продумывала свои действия, и когда все встали, чтобы выйти из базилики, ей было ясно, что у нее ничего не получится без помощи отца. Все в ней противилось этому, но другого выхода она не видела.

— О да, сделай это! Отличный ход после того, как ты порицала его за расточительность. Он обрадуется!

Ненавистный голос истязал ее. Элизабет металась два дня, пока не решилась обратиться к отцу.

— Что случилось? — ласково спросил епископ.

Элизабет наконец удалось застать его без компании рыцарей и навязчивой Герадины.

— Я хотела бы попросить о помощи, отец.

— Что я могу сделать для тебя, дитя мое?

Элизабет замешкалась, но она уже давно приняла решение и назад пути не было.

— Я хотела попросить денег, — выдавила она наконец, чувствуя, как краска залила ее лицо.

Епископ удивленно посмотрел на нее. Они оба, очевидно, думали о пылких упреках Элизабет относительно его расточительной жизни.

— Что тебе нужно? Пару новых платьев и украшения?

— Нет, спасибо, мои сундуки полны.

Епископ с любопытством взглянул на нее.

— Чего же хочет твое сердце?

— Я не хотела бы об этом говорить, — сказала она.

— Вот как? И о какой сумме идет речь?

— Точно не знаю, — задумалась Элизабет, — но несколько золотых гульденов должно хватить.

Епископ улыбнулся.

— Ну конечно. Пойдем в мой кабинет, я дам тебе деньги.

Элизабет последовала за ним. Епископ отсчитал двенадцать золотых гульденов.

— Этого хватит?

— Думаю, да. Спасибо.

— Если деньги останутся, оставь себе, — махнул он рукой. — А если этой суммы не хватит, не стесняйся сказать мне об этом.

Элизабет поблагодарила его еще раз и положила монеты в кошель. Ее состояние колебалось между облегчением и угрызениями совести.

— Тебе еще что-нибудь нужно?

Она покачала головой.

— Хорошо, тогда я вернусь к своим гостям. Граф фон Генеберг хочет показать мне несколько замечательных лошадей, которых я думаю взять. Не хочешь и себе одну из его горячих гнедых лошадей?

Воспоминания о поездках верхом по зеленым лугам обрушились на Элизабет. Ей стоило немалых усилий, чтобы отрицательно покачать головой.

— Нет, спасибо, отец. Я вполне довольна своими двумя лошадьми.

Епископ пожал плечами.

— Ну, как хочешь. Герадина попросила меня купить ей вороного коня. Будто дело только в масти! — Покачивая головой, епископ вышел.

Элизабет смотрела ему вслед, подавляя гнев. Эта корыстолюбивая змея действительно заарканила ее отца! По крайней мере, что касалось тех желаний, которые можно выполнить с помощью денег. Насколько Элизабет было известно, епископ охотно и щедро тратил то, что вымогал у своих подданных и одалживал у дворян. С чувством вины она посмотрела на двенадцать золотых гульденов в своей руке.

Элизабет подождала, пока рыцари из свиты епископа покинут замок, и сама отправилась в путь. Она решила пойти пешком, чтобы меньше привлекать внимание, чем если бы она въехала в город на одной из ее благородных лошадей. Кроме того, ей не хотелось брать с собой никого из прислуги или стражников, чтобы они не разболтали о ее поездке к друзьям, ведь она не могла рисковать. А человека, которому она могла бы полностью доверять, в замке не было. Больше не было, с тех пор как умерла ее няня.

Элизабет спрятала дорогое, искусно расшитое платье и украшения под темной длинной накидкой с капюшоном, слишком теплой для такого прекрасного дня в начале лета.

Но она выполнила свою задачу, позволив Элизабет неузнанной добраться до предместья Плайхах. В груди у нее все сжалось, когда она пошла по хорошо знакомой тропинке, ведущей от церкви Святой Гертруды через луг к перекошенному зданию у старого еврейского кладбища. Крыша заметно провисала. Сколько зим она еще выдержит?

Элизабет шла все медленнее. Она действительно этого хотела? Девушка взяла себя в руки: она была перед ними в долгу! Пока она дошла до двери, к ней вернулась ее смелость, и Элизабет энергично постучала в дверь. Шаги приблизились. Элизабет сняла капюшон и сбросила накидку, чтобы продемонстрировать все великолепие своего наряда. Дверь открыла Марта, спросив о цели ее визита. Слова приветствия застряли у нее в горле, когда она узнала Элизабет.

— Ты? Зачем ты пришла? Ослепить нас богатством своего платья? Очень мило! Шлюха, которая решила почувствовать себя дворянкой. Хорошая шутка!

Элизабет проигнорировала эти язвительные слова.

— Здравствуй, Марта. Надеюсь, у тебя и других девочек все хорошо.

Марта неохотно что-то пробормотала.

— Я хотела бы поговорить с мадам.

— Ну, если надо, — проворчала Марта и скрылась в доме.

Элизабет не пришлось долго ждать, когда на пороге появилась мадам, окинув ее взглядом с ног до головы.

— Значит, ты все выяснила и снова в милости, — констатировала она.

— Но ты выяснила все раньше, поэтому выгнала меня, не так ли?

Эльза, извиняясь, подняла руки.

— Оставлять тебя было очень опасно. Что мне оставалось делать? Сказать тебе, чтобы ты сходила в Мариенберг и спросила, не разыскивает ли епископ свою дочь? Может, таким образом, я направила бы тебя прямо в руки убийцы, который довел бы до конца то, что не удалось ему в прошлый раз.

— Спасибо, что ты так волновалась за меня, но до сих пор в крепости никто не попытался напасть на меня, — язвительно ответила Элизабет.

— В таком случае тебе повезло больше, чем я предполагала, — спокойно произнесла мадам. — Зачем ты пришла? Ты будешь мне угрожать или накажешь меня? Не забывай: если бы я тебя не приняла, ты умерла бы той же ночью.

Элизабет смотрела на подобострастную мадам и не испытывала к ней злобы.

— Я не собираюсь ни угрожать тебе, ни наказывать тебя. Я пришла сделать одно предложение.

— Пойдем ко мне в дом, — предложила Эльза Эберлин.

Элизабет покачала головой.

— Это касается всех, поэтому я хотела бы, чтобы все присутствовали.

Мадам недоверчиво посмотрела на нее, но затем кивнула и открыла ей дверь. С противоречивыми чувствами Элизабет переступила порог борделя. Его запах вызвал у нее поток воспоминаний. Она решительно отодвинула их в сторону и взглянула на шестерых девушек, которые сидели за столом и радостно, с любопытством или недоверчиво смотрели на нее. Жанель вскочила и, подбежав к Элизабет, тепло обняла. Грет широко улыбнулась и одобрительно кивнула ей.

— Тот факт, что тебя выгнали отсюда, кажется, пошел тебе на пользу. Ты хорошо выглядишь.

— Хорошо?! — воскликнула Жанель. — Она выглядит невероятно! Какой чудесный наряд, а какое украшение! Скажи мне, кто подарил тебе эти вещи? Чьего расположения ты добилась? — Она усадила Элизабет рядом на лавку и подвинула ей бокал.

— Расположения епископа, — сухо сказала мадам и села.

Раздались возгласы удивления.

— Все не так, как вы думаете.

— Что они думают, не имеет никакого значения. Говори, наконец, что ты хотела, и возвращайся в свой мир, пока мы не рассердились.

— Кто здесь сердится? — раздался голос у двери.

Все испуганно вздрогнули. Они даже не заметили того, кто стоял во все еще открытой двери. Палач подошел ближе и посмотрел на Элизабет, высоко подняв брови, но ничего не сказал.

— Никто не сердится. Лиза решила нас навестить. Так что у тебя нет причин оставаться.

Палач скорчил гримасу.

— Моя дорогая Эльза, если бы я не знал тебя так хорошо, у меня, возможно, и не закралось бы подозрение, что ты хочешь от меня избавиться, так как тебе есть что скрывать.

— Что за ерунда! — неприветливо ответила мадам.

— Если это ерунда, то ты не будешь возражать против моего присутствия.

Он сел рядом с Грет и, не спрашивая, взял бокал. Грет наполнила его.

— Ну, продолжай, Лиза. Я с нетерпением жду твоего рассказа, — попросил ее палач.

Элизабет откашлялась.

— Я хотела вас спросить, думали ли вы о том, чтобы покинуть бордель и мадам и заняться честной, даже если иной раз и тяжелой, работой прислуги?

Эльза Эберлин издала приглушенный крик, палач поперхнулся кислым вином и закашлял. Девушки уставились на Элизабет, будто это была плохая шутка.

— Ах, ты считаешь, что мы должны обслуживать новоиспеченную госпожу, чистить ее наряды и выносить золу из печи? — спросила Марта с отвращением в голосе.

— Это одна из возможностей, но не единственная. В крепости… в крепости Мариенберг много работы.

Присутствующие смотрели на нее в состоянии полного изумления. Грет присвистнула, а Марта возразила:

— Большое спасибо. Я на такое не пойду.

Жанель, наоборот, засияла и обняла Элизабет за талию.

— Я пойду за тобой куда угодно! Я не только буду стирать твои платья и чистить печь. Я буду делать все, что захочешь!

Элизабет растроганно обняла ее, а Марта презрительно фыркнула.

— Вот как? А меня никто не хочет спросить? — возмущенно выкрикнула мадам. Она вскочила со своего стула и оперлась руками о стол, но Элизабет не дала себя запугать.

— Ты не можешь удерживать ее здесь против ее воли, — сказала она абсолютно спокойно.

— Значит, нет? А как быть с ее долгами? Если вы уйдете, не выплатив мне деньги, с вами будет разбираться палач, не так ли? — Она посмотрела на мейстера Тюрнера, которому явно было не по себе.

— Долги нужно возвращать, — сказал он неохотно.

Мадам бросила на Элизабет торжествующий взгляд.

— Ты слышала. Ты не можешь просто так врываться сюда и натравливать моих девочек на меня!

Элизабет тяжело вздохнула.

— Эльза, я пришла не для того, чтобы кого-то против тебя настраивать. Но я хотела бы предложить девушкам, которые хотят начать новую жизнь, такую возможность. Конечно, для этого я выплачу их долги перед тобой. Они получат приличную работу и смогут сами строить свою жизнь.

— Да, я хотела бы этого! — воскликнула Жанель и прижала Элизабет к себе. — Даже если мы не сможем быть подругами, мы все равно будем вместе.

— Конечно, мы сможем остаться подругами, — возмутилась Элизабет, подавив в себе голос, который говорил: Действительно? Вы из разных миров!

Элизабет посмотрела на других девушек.

Эстер опустила глаза.

— Я слишком стара и отмечена на все времена. Нет, я не рискну.

Анна и Мара тоже отказались. Марта уже высказала свое мнение и не собиралась его менять.

— А ты, Грет?

Грет, погруженная в свои мысли, посмотрела вверх.

— Большая кухня… Я бы с удовольствием работала на кухне в крепости, если это возможно.

— Думаю, это не проблема. Я рада, что и ты пойдешь со мной.

Грет поднялась, подошла к своей кровати и собрала принадлежавшие ей вещи. С небольшим узлом она вернулась к столу.

— Я готова. Как по мне, мы можем идти.

— Подожди, подожди, не так быстро. Я тебя еще не отпустила, — возразила мадам. Ее голос звучал непривычно резко.

— Тогда я попрошу тебя принести долговые списки Грет и Жанель, чтобы мы все смогли уладить, — сказала Элизабет.

Эльза Эберлин посмотрела на мейстера Тюрнера с надеждой на помощь, но тот только пожал плечами.

— Если Лиза оплатит счета, ты не сможешь их удерживать здесь.

— Ах вот оно что? А как же греховное прошлое и бесчестная жизнь? Все это можно просто так перечеркнуть и сделать из них приличных служанок? Так, получается?

— Нет, не так, — ответил палач с явным неудовольствием. — Но если Лиза создаст им хорошую репутацию и поручится за их честность, ты, Эльза Эберлин, пойдешь в ее обвинители и уличишь ее в нечестности? Я этого делать не буду! В этом случае я закрою на все глаза и уши, разве что меня вынудят поступить иначе.

Элизабет улыбнулась палачу.

— Спасибо, мейстер Тюрнер. Это очень великодушно с вашей стороны.

— Это великодушно с твоей стороны, — ответил он. — Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, чем это может обернуться для тебя.

— Я готова рискнуть, — кивнула Элизабет. — Моя собственная тайна также в любую минуту может быть раскрыта. Почему бы не рискнуть ради тех, кто мне дорог?

Палач поднялся.

— Ну, мне пора. Желаю тебе удачи. Пусть Господь благословит тебя.

— Спасибо, мейстер Тюрнер, — ответила Элизабет растроганно.

У двери он столкнулся с мадам, вернувшейся с двумя долговыми списками. Элизабет, прищурившись, изучила цифры.

— Здесь ты просчиталась, и здесь тоже. Ты не могла бы дать мне перо и чернила?

Эльза Эберлин скривилась так, будто съела лимон, но все-таки принесла то, о чем ее просили. Элизабет быстро пересчитала списки и размашисто написала внизу результат. В случае с обеими девушками Эльза неоднократно обсчитывалась в свою пользу. Был ли список составлен верно и получали ли девушки в действительности указанную одежду и прочие мелочи, этого Элизабет сказать не могла, и ей это было безразлично. Общая сумма была значительно меньше, чем количество гульденов в ее кошеле. Элизабет положила на стол пять золотых монет.

— Этого более чем достаточно, чтобы освободить Жанель и Грет. — Она заметила искорку жадности в глазах Эльзы, когда та взяла деньги.

— Ладно. Но все же это не очень хорошо с твоей стороны отбивать моих девочек, — резко сказала мадам.

Жанель подскочила, быстро собрала вещи в узел и стала рядом с Грет. Ее щеки горели от волнения.

— Я готова, — сказала она.

Анна, Мара и Эстер обняли девушек от всей души. Марта напророчила, что в качестве служанок им придется гнуть спину, но протянула им руку на прощание. Элизабет присоединилась к ним.

— Ну что, пойдемте?

— Будь проклят тот день, когда мужчины принесли мне тебя, — прошипела мадам.

— Для меня это тоже был не лучший день, — ответила Элизабет.

Они пристально смотрели друг на друга, и при этом ни одна из них не собиралась отводить взгляд. И вдруг тонкие губы мадам расплылись в улыбке.

— Да, могу себе представить. Но ты получила второй шанс.

— И я думаю, что он есть у каждого, — добавила Элизабет.

— Твои слова да Богу в уши, — пробормотала мадам, но это уже было сказано без злости. Она подошла к Грет и Жанель и положила им руки на плечи.

— Пусть Пресвятая Дева бережет вас, чтобы вам никогда не пришлось раскаиваться в этом поступке.

— Мы тоже себе этого желаем, — согласилась Жанель. — Всего хорошего! — На ее глаза навернулись слезы. — Всего вам хорошего!

Элизабет снова спрятала свое слишком приметное в предместье платье под накидкой и пошла в крепость Мариенберг с Жанель и Грет.

Как и хотела Грет, Элизабет позаботилась о том, чтобы она получила работу на кухне. Повар был строгим мужчиной, но Элизабет была уверена, что Грет справится с ним. На обратном пути в крепость они выдумали истории их жизни на случай, если кто-то спросит. На вопросы по поводу того, где они родились и жили их семьи, они могли отвечать правду. Разумеется, им нужно было честно трудиться и никогда не упоминать о времени, проведенном в борделе.

— А если нас кто-то узнает? — спросила Жанель.

— Тогда настаивайте на своей истории, — посоветовала Элизабет. — Я дам вам хорошую характеристику. Никто в крепости не рискнет возразить.

«По крайней мере, пока мой отец руководит всем», — добавила она про себя.

— Не думаю, что нас кто-то узнает, — сказала Грет, выдергивая нитку, которой была пришита желтая ленточка, выдававшая в ней шлюху. — Насколько я знаю, среди наших посетителей не было людей из крепости.

— Да, какое-то время вам не стоит появляться в городе, — посоветовала Элизабет.

Грет улыбнулась ей.

— У нас будет не так много свободного времени, чтобы прогуливаться по Домштрассе.

Элизабет бросила на них извиняющийся взгляд.

— Да, я тоже так думаю. Работа прислуги тяжелая и длится от рассвета до заката. Надеюсь, вы не пожалеете о своем решении.

Грет положила ей руку на плечо.

— Не выдумывай. Ты сделала нам предложение, и мы его приняли. Это наша жизнь и наша воля. Теперь мы сами в ответе за наш выбор.

— Но все-таки вы всегда можете мне рассказать о трудностях, — настояла Элизабет. — Я посмотрю, что можно сделать.

— Иногда мне кажется, что тебе в жизни придется много страдать, — серьезно сказала Грет. — Ты слишком добрая!

— Нет, с ней все в порядке! — возразила Жанель. — Лиза ангел, которого Бог послал на землю и на обратном пути щедро наградит.

— Не спорю. На земле таких людей редко ожидает справедливое вознаграждение.

Как Элизабет и предполагала, Грет сумела поладить с поваром. В первые дни она нарезала овощи для супа, вымешивала тесто для бесчисленного количества буханок хлеба и чистила кастрюли до поздней ночи. Но, несмотря на это, она производила впечатление довольного человека, когда Элизабет время от времени встречала ее во дворе. Грет рассказывала о служанках на кухне, с которыми у нее иногда возникали скандалы, а в остальном она отлично ладила с окружающими. Грет была тщеславна, и ей хотелось как можно быстрее подняться в сложной иерархии кухни.

— Обещаю, что еще до Рождества приложу руку к моему первому сладкому блюду, — сказала она Элизабет.

— Ты меня обязательно предупреди, чтобы я попробовала! — Она улыбнулась Грет, производившей впечатление довольного жизнью человека.

— Только если оно мне удастся, — ответила Грет и тоже улыбнулась.

Жанель заменила девушку, которая в первые дни помогала Элизабет в ее покоях. Она с усердием принялась убирать комнаты, поддерживать огонь и снабжать Элизабет вкусностями из кухни. Кроме того, она отнесла к своим заданиям поддержание платяных сундуков в порядке. Ни одна другая служанка уже не должна была заниматься вещами Элизабет! Из-за отсутствия опыта обращения с дорогой тканью Жанель испортила при стирке платье из синего бархата с белым кружевом. Девушка плакала и была безутешна, но Элизабет не ругала ее.

— Это была моя ошибка. Откуда ты должна была это знать? Как необдуманно было с моей стороны упустить это из виду! — Она вытерла слезы с лица Жанель и велела позвать старшую прачку, работавшую в крепости, сколько Элизабет себя помнила. Она отдала Жанель на ее попечение и попросила поделиться опытом с француженкой.

— С удовольствием, госпожа Элизабет, — сказала старушка и ободряюще кивнула Жанель, у которой до сих пор глаза были распухшие от слез. Элизабет все еще немного вздрагивала, слыша свое имя, но старалась, чтобы никто этого не замечал. Для Жанель превращение ее подруги из шлюхи в дочь епископа было вполне естественным.

— Я всегда знала, что ты не такая, как мы, — заметила она.

Жанель последовала за старой служанкой к двери, где прачка еще раз обернулась.

— Хорошо, что вы снова здесь. Это меня не касается, но порядки здесь становятся все сквернее и напоминают водоворот, который может всех нас поглотить. Посмотрите на женщину, которая ведет себя здесь как хозяйка! Волосы черные, как у дьявола, и я готова поспорить, что душа у нее такая же темная.

Элизабет открыла рот, но старуха продолжила:

— Я уже умолкаю. Знаю, что не должна так говорить о хозяевах, но в моих глазах ей здесь не место! Ее служанку я не взяла бы под крыло!

Тяжело ступая, она вышла, оставив Элизабет наедине со своими мыслями.

Вечерами, когда Элизабет пораньше уходила с привычных банкетов, она встречалась с Жанель и Грет в переднем дворе. Они издалека наблюдали за стражниками, сидевшими вокруг маленького костра, передавая по кругу кружки с вином и медом. Из-за двери в конюшню раздавалось фырканье и ржание лошадей. Девушки прогуливались втроем и тихонько разговаривали. Это было для Элизабет самое лучшее время дня, и она радовалась, что две подруги находились рядом, ведь не все люди в крепости были по отношению к ней благонамеренны.

После четырех дней в крепости Жанель и Грет натолкнулись на молодых рыцарей Зайца фон Кере и Бернхарда фон Зекендорфа, когда прогуливались с Элизабет по двору.

Рыцари остановились, поприветствовав Элизабет и проигнорировав служанок. Когда они пошли дальше, Жанель остановилась и посмотрела им вслед.

— Он так красив, этот молодой рыцарь фон Зекендорф. Я еще в первый день обратила на него внимание.

— Красив? — ухватилась Грет за ее слова. — Может быть, но он такой же противный, как и Кере.

Элизабет удивленно на нее посмотрела.

— Почему ты так говоришь? Он чем-то обидел тебя?

Грет покачала головой.

— Нет, но мне не нравится, как они все кругом вынюхивают. Они пробуют блюда епископа и очень задаются.

— Наверное, епископ доверяет им, — сказала Жанель. — Когда я его вижу, они всегда где-то поблизости.

— Да, он назначил их своими ангелами-хранителями, — подтвердила Элизабет.

— Что это значит? — спросила Жанель.

— Он всегда выбирает двух рыцарей, чтобы охранять его целый год. Это большая честь, и он всегда назначает тех, кто проявил себя особенно почтительным и полезным. Чаще всего это сыновья его союзников, графов и баронов, служащие в крепости. В прошлом году это были дворяне Ганс фон Генеберг и Георг фон Кастель.

— Они должны целыми днями находиться рядом, чтобы охранять его жизнь, и даже пробовать его блюда? — недоверчиво спросила Жанель.

Элизабет кивнула.

— Это хорошо, если епископ им доверяет, — сказала Грет. — Но я о них невысокого мнения, и если один из них позволит себе лишнего, я смогу защититься. — Она достала длинный кухонный нож, спрятанный в складках ее платья.

Жанель посмотрела на нее, широко открыв глаза.

— Ты считаешь, что это пригодится тебе в стенах крепости? Ты, наверное, забыла, что мы уже не в борделе.

— О нет, как я могла забыть об этом! Как раз поэтому нож и не помешает! У меня есть глаза и уши. В воздухе витает странное напряжение, вскоре разразится сильная гроза. Не знаю, где мы окажемся в конце.

— У тебя острый ум и хорошее чутье, — тихо заметила Элизабет.

Жанель, запрокинув голову, посмотрела на ясное летнее небо.

— Ни единой тучки. Ты, наверное, имеешь в виду не ту грозу, которая обрушится на нас сверху.

— Нет, — покачала головой Грет. — Она надвигается с той стороны Майна, из города.

Ее взгляд устремился к рыцарям, беседовавшим в тени ворот с мужчиной, который, несмотря на теплую погоду, надел капюшон, так что девушки не могли распознать черты его лица.

— Вы только посмотрите. Я прямо чую, что с ними не все так ладно.

— Мне тоже всегда неприятно, когда они ко мне приближаются, — добавила Элизабет. — Но я списывала это на свою чрезмерную чувствительность.

Грет серьезно на нее посмотрела.

— Никогда так не делай! Доверяй своим ощущениям, потому что в нас есть что-то более хитрое, чем наш разум, и это предостерегает нас от опасностей. Будь осторожна! С тобой однажды сыграли злую шутку, и ты понятия не имеешь, как это произошло.

Только когда Элизабет пообещала быть бдительной, Грет отправилась на кухню, а Жанель вернулась в покои в западном крыле, чтобы подготовить наряд Элизабет для сегодняшнего вечера и принести теплой воды в кувшин для умывания.

Элизабет еще какое-то время оставалась одна во дворе. Мысленно она вернулась к Альбрехту. Где он? Что делает и почему не объявился за две недели? Он вел себя так, будто его чувства к ней угасли.

Он теперь каноник и принадлежит церкви.

Но разве это причина не разговаривать с ней и не давать о себе знать?

Он, наверное, занят, оправдывала Элизабет его молчание.

Кроме того, его не очень жалуют в крепости. Может, ей стоит отправиться в город и поискать Альбрехта? Но разумно ли проникать в капитул? Она вспомнила лица каноника фон Грумбаха и его слуги Фритца Хазе. Что будет, если она попадется им на пути?

Каноник разоблачит ее бесчестное прошлое? Она представила себе Ганса фон Грумбаха с его серьезным лицом, на котором ничего невозможно прочитать. У нее не было ответа. Но она была уверена, что Фритц Хазе не упустит возможности разоблачить ее перед всем капитулом и прежде всего перед Альбрехтом фон Вертгеймом как греховную лгунью. Значит, ей не оставалось ничего другого, кроме как ждать, что он сам даст о себе знать. С чувством безысходности она вернулась к себе в комнату. Жанель ждала ее со сверкающими глазами.

— Смотри, это письмо оставил для тебя посыльный и заставил меня поклясться, что я передам тебе его лично.

Элизабет узнала печать с орлом и тремя розами на крошечном куске пергамента. Это был герб графов фон Вертгейм. Она быстро сорвала печать и, развернув письмо, прочла:

Ждать осталось недолго. Дело сдвинулось с мертвой точки. Попрощайся и держись от него подальше. Ты не должна разделить его участь! Я поддержу тебя. Доверься! А.

Глава 26

Следующие два дня Элизабет провела в лихорадочном ожидании, но ничего необычного не произошло. Она то и дело разворачивала листок пергамента, чтобы прочитать слова Альбрехта. Снова и снова робко спрашивала себя, какая судьба ее ждет, если она лишится защиты отца. Альбрехт собирался поддержать ее. Каноник? Как он себе это представлял? Он будет скрывать ее от глаз общественности как свою содержанку? Ведь он не епископ, которому прощается его греховное поведение. И своих детей епископ мог ввести в дворянский круг. Было ли это здание долговечно? Или его разрушат, как только епископ лишится своей силы? Все зависело от власти. У кого власть, тот мог не обращать внимания на правила и мораль. Сколько власти было у молодого каноника фон Вертгейма? Может, Альбрехт предавался иллюзии? И в конце концов Элизабет окажется жертвой его наивных мечтаний?

Смеркалось. Жанель, пройдясь по комнате, зажгла свечи и остановилась перед Элизабет.

— Что с тобой? Ты уже целую вечность сидишь с вышивкой на коленях, не сделав ни одного стежка.

Элизабет попыталась улыбнуться.

— Ничего. Я просто задумалась.

Жанель кивнула.

— Знаю, о письме. С тех пор как ты его получила, ты совершенно изменилась.

Элизабет хотела поспорить, но вместо этого произнесла:

— Да, письмо и то, что оно может значить для нас.

— Мы сделаем все, что будет в наших силах, — не расспрашивая Элизабет, ответила Жанель, положив платье на кровать.

Жанель уже пережила тяжелые времена и, радуясь новой работе в крепости, отчетливо понимала, что в любую минуту может лишиться ее. Но казалось, ее это абсолютно не пугает. Элизабет, к своему стыду, вынуждена была признать, что боится приближающихся к крепости Мариенберг перемен.

— Ты не собираешься переодеваться? — спросила Жанель, потому что Элизабет продолжала задумчиво сидеть на месте. — Уже, наверное, подают еду.

— Я не хочу есть, но все же пойду, чтобы поужинать вместе с отцом.

«Кто знает, сколько мне еще посчастливится наслаждаться этим», — добавила она про себя.

Жанель помогла ей переодеться и в конце положила ей на плечи шелковый платок.

— Тебе еще что-нибудь нужно, прежде чем ты ляжешь спать?

— Нет, почему ты спрашиваешь? У тебя, случайно, не намечается свидание? — пошутила Элизабет.

Жанель отрицательно покачала головой.

— Нет уж, спасибо, на мужчин я еще не скоро посмотрю. Грет ждет внизу во дворе. Ей разрешили выйти из кухни до того, как надо будет мыть посуду после трапезы. Так что, если ты не против, я бы хотела с ней встретиться.

— Ну, разумеется, иди, — сказала Элизабет с улыбкой на лице, но затем вздохнула. — Я бы тоже лучше пошла с вами погулять, чем проводить еще один вечер в компании Герадины и рыцарей фон Кере и фон Зекендорф.

В коридоре Жанель пошла направо, а Элизабет за ней, хотя прямой путь в большой зал лежал в другом направлении.

— Поздороваюсь с Грет, ведь я ее уже два дня не видела. Я ничего не пропущу в большом зале, отец все равно приходит позже.

Девушки пошли через мост к юго-восточной башне и спустились по винтовой лестнице возле хорошо укрепленного хранилища, в котором епископ прятал свои сокровища, и мимо архива. Жанель уже спустилась по лестнице, как Элизабет вдруг остановилась.

Жанель обернулась.

— Что случилось?

Элизабет приложила палец к губам.

— Ничего, иди. Я сейчас приду.

Будто прикованная, она смотрела сквозь полуоткрытую дверь в коридор, ведущий к покоям рыцарей. Как и лестница, он был слабо освещен. Один из факелов в железных держателях на стене почти погас. Элизабет почувствовала, что ей тяжело дышать. Сердце билось все быстрее. Неведомая сила заставила ее открыть дверь и пройти по коридору. Она узнала рыцаря, стоявшего перед закрытой дверью, по его короткому камзолу. Он поднял кулак и постучал в показавшемся Элизабет до боли знакомым ритме. Дверь открылась, и он проскользнул внутрь, не заметив девушку в другом конце коридора.

На негнущихся ногах Элизабет приблизилась к двери, из-под которой пробивалась золотая полоска света. Она двигалась так, будто шла вброд по воде, каждый шаг давался ей все труднее, но она должна была пройти этот путь, снова и снова, как в ее снах. Но что ждало ее впереди? Элизабет этого не знала, и сны не дали ей подсказки. У нее появилось чувство, что сегодня она наконец все выяснит. Факел на стене возле нее потух, тихо шипя. Элизабет ощупью шла дальше, пока не добралась до закрытой двери. Прижавшись к ней ухом, она услышала голоса.

Почему ей казалось, что придется действовать по плану, от которого она не может отступить? Элизабет, затаив дыхание, вслушивалась в разговор за дверью.

— Ты с ним разговаривал? Время уже пришло? — спрашивал мужской голос. Рыцарь фон Кере?

— Да, но нам нужно немного подождать, — ответил голос, который как нельзя лучше соответствовал образу рыцаря фон Зекендорфа.

— Терпение, терпение, — ругался фон Кере. — Мы больше года проявляем терпение. Иной раз я думаю, что он не хочет быть епископом.

— Конечно, хочет, но у него нет гарантий, что его выберут, если мы просто пробьем голову старику фон Брунну, даже если бы это было проще простого. Мы это уже десять раз обсуждали.

Шум в голове Элизабет превратился в гул. Воспоминания начали капать через прорвавшуюся дамбу. Слова были похожи на те, которые она уже однажды слышала, ужасающе похожи. Тогда речь шла о том, чтобы сначала завоевать расположение епископа и приблизиться к нему. И вот оба рыцаря, хотевшие убить епископа, назначены его ангелами-хранителями. Какая ирония!

— Мы начнем через несколько дней. Он сказал, что ему нужно что-то уладить в городском совете и капитуле. Тогда мы сможем действовать по нашему плану.

— Какому именно? С самоубийством или естественной смертью? — спросил рыцарь фон Кере с радостным ожиданием в голосе.

— Лучший путь — это тот, который не привлекает внимания! Это значит, что мы должны подвести его к тому, чтобы он составил документ, где назвал бы своего преемника. Тогда мы сможем его убить. У меня есть быстродействующий яд, все будет выглядеть так, будто у него случился удар.

— Что при его образе жизни неудивительно, — добавил рыцарь фон Кере и злобно рассмеялся. — Столько пить и распутствовать в его возрасте! Это должно иметь свои последствия.

Элизабет чертовски разозлилась. Как он смел так говорить о ее отце, епископе Вюрцбурга! С каждым словом она понимала намеки рыцаря фон Кере все лучше, но слишком поздно осознала, что это значит. Только когда дверь распахнулась и она оказалась в лучах яркого света, Элизабет поняла свою ошибку. И ей сразу стало ясно, что это происходит не впервые! Словно волной ее накрыли воспоминания о той ночи. Как она спускалась по лестнице и увидела в коридоре перед собой исчезающую фигуру молодого рыцаря, который недавно появился в крепости. Любопытство заставило ее пойти за ним. Длинный, плохо освещенный коридор, полоска света под дверью, манившая ее магическим образом.

В первый же день рыцарь фон Зекендорф начал ухаживать за ней, засыпая ее комплиментами. Новичок был хорош собой и ловко сражался. Разве Альбрехт мог оставаться равнодушным, видя, как фон Зекендорф ходит вокруг его невесты? Но Элизабет он не нравился и она чувствовала дискомфорт в его присутствии. Она казалась себе вещью, которую Альбрехт и ее отец, отправляясь в поход против гуситов, передали на попечение рыцарям фон Кере и фон Зекендорфу.

Им обоим это тоже не нравилось. Они снова и снова просили епископа позволить им сопровождать его и доказать свою преданность, но он отказал.

— Вы докажете мне свою преданность, если защитите самое ценное, что я оставляю в крепости: мою дочь Элизабет!

Нет, рыцари взялись за это поручение без особой радости, и в тот день в темном коридоре перед закрытой дверью Элизабет поняла почему! Они обсуждали план, как заманить епископа в свои сети, завоевав его доверие, а затем нанести удар и положить конец его жизни таким способом, чтобы это не вызывало подозрений. В панике Элизабет застыла на месте, не в силах решить, что ей теперь делать, когда дверь распахнулась и она увидела удивленные лица двух рыцарей. Так же, как и сейчас… Зайц фон Кере открыл рот от удивления, Бернхард фон Зекендорф пришел в себя быстрее.

— И почему мне кажется, что эта ситуация уже происходила со мной? Возможно, потому что есть люди, которые не учатся на своих ошибках и не умеют использовать второй шанс? Ну ладно! Значит, сегодня мы завершим то, что нам не удалось в прошлый раз.

Это было то место, на котором она развернулась и побежала по коридору. Элизабет вспомнила, как она подобрала мешающее ей платье и в ужасе побежала к выходу. Быстрые шаги догнали ее. Даже не оборачиваясь, она понимала, что у нее нет ни единого шанса убежать от двух молодых мужчин. Если бы ей только добраться до лестницы. Может быть, как раз кто-то мог прийти ей на помощь.

Ее рука почти дотянулась до дверной ручки, когда ее резко потащили назад. От удара о стену у нее перед глазами появились искры. Чья-то рука схватила ее за волосы и потянула ее голову назад, другая обхватила шею. Она смотрела в красивое лицо Бернхарда фон Зекендорфа, искаженное ненавистью.

— Это была ошибка, о которой ты пожалеешь!

Она могла только стонать. В поле зрения появился Зайц фон Кере, опустивший что-то тяжелое ей на лоб. Она почувствовала, как боль от головы разлилась по всему телу, и потеряла сознание.

Теперь, больше чем год спустя, Элизабет снова смотрела в лицо Бернхарда фон Зекендорфа, но вместо ненависти увидела высокомерную улыбку. Он был уверен, что в этот раз доведет дело до конца.

Элизабет знала, что ей не скрыться от них, но несмотря на это развернулась, чтобы бежать. Но в этот раз рыцари вели себя более предусмотрительно и схватили ее, не успела она и шагу ступить, потянув назад.

Элизабет завели в комнату. Зацепившись за подол платья, она упала на колени. Две ладони обхватили ее шею, сжимаясь все сильнее.

— Я никогда не допускаю дважды одну и ту же ошибку, — прошептал ей на ухо рыцарь фон Зекендорф.

Элизабет отбивалась, пока Зайц фон Кере не схватил ее руки и не сжал запястья. Давление на шее усиливалось, боль становилась невыносимой. Она больше не могла дышать. Легкие горели, голова раскалывалась. Элизабет чувствовала, как жизнь покидает ее. Картинка перед ее глазами стала мутной.

Это было последнее, что она должна была увидеть в своей жизни. Рыцарь Зайц фон Кере в своих покоях, схвативший ее за руки и ожидающий, пока ее душа покинет тело.

Теряя сознание, Элизабет заметила, как распахнулась дверь и в комнату ворвался кто-то в простом сером платье. Блеснул длинный клинок, и рыцарь фон Зекендорф со стоном упал на спину. Она почувствовала толчок, сотрясший его тело. Хватка на ее шее ослабла, в легкие попал воздух. Элизабет приподнялась. Пальцы соскользнули с шеи, и она жадно вдохнула свежий воздух, пока ее грудная клетка не наполнилась. Тело рыцаря с приглушенным звуком упало на пол. Со следующим вдохом картина вокруг нее начала проясняться.

Элизабет увидела Жанель, которая выхватила факел из держателя и стремительно набросилась на рыцаря фон Кере. Он отпустил руки Элизабет, чтобы защититься от нападения, однако француженка уже ударила его пылающим факелом в лицо. Фон Кере взвыл и выхватил меч из ножен. Элизабет закричала. Сбоку выскочила Грет и бросилась на рыцаря. Удар меча пришелся на расстоянии ладони от Жанель. Факел упал на пол и потух.

Элизабет поднялась на ноги. Голова кружилась, ее тошнило, но думать об этом у нее не было времени. Она взялась за спинку стула. Что она могла сделать? Зайц фон Кере пытался стряхнуть Грет, повисшую на нем, чтобы Жанель уклонилась от его меча. Обе девушки были безоружны. Кухонный нож Грет торчал в спине неподвижного фон Зекендорфа. Вероятно, он был мертв. Зайц фон Кере ударил рукояткой меча по руке Грет, вцепившуюся в его левую руку. Она вскрикнула и отпустила его. Быстрым движением он окончательно сбросил ее. Жанель абсолютно беззащитная стояла под окном. Рыцарь поднял меч. У Элизабет не было времени на размышления. Если действовать, то прямо сейчас! Немедленно! Достаточно было одного шага к камину, чтобы схватить кочергу. Меч поднялся вверх. Жанель бросилась в сторону. Судя по крику, она была ранена. Подняв кочергу, Элизабет выпрыгнула вперед и ударила рыцаря по голове. Прозвучал ужасный, до боли знакомый скрежет. Рыцарь замер, не закончив движение, медленно повернул голову и посмотрел на Элизабет. Не ожидая, пока он придет в себя, девушка ударила еще раз. Рыцарь Зайц фон Кере отшатнулся и, упав навзничь, остался лежать неподвижно.

— Я убила его? — в панике выкрикнула Элизабет.

— Надеюсь на это! — проворчала Грет, склоняясь над ним. — Тогда ему повезло и он получил незаслуженно легкую смерть.

Элизабет посмотрела на Жанель, опустившуюся с тихим стоном на сундук. Кровь окрасила ее одежду и стекала по руке.

— Пресвятая Дева, он ранил тебя! — бросилась к ней Элизабет.

— Не думаю, что серьезно, — сквозь зубы сказала Жанель.

Элизабет уже была возле нее и осторожно разжимала окровавленные пальцы, которыми она обхватила свое левое плечо. Ткань под ними была разрезана, а на теле зияла глубокая рана. Элизабет всхлипнула.

— Пройдет, — уверила Грет, стоявшая возле Элизабет и осматривающая рану. — Жанель выдержала и более серьезные ранения. Нужно позаботиться, чтобы не было нагноения. И первым делом остановить кровь.

Грет осмотрелась в комнате и оторвала от рубашки, небрежно висевшей на спинке стула, несколько полосок, чтобы перевязать руку. Девушки так углубились в свое занятие, что не услышали приближающиеся шаги и не заметили приближавшийся к комнате свет. Лишь когда дверь открылась и мужчина, вошедший первым, удивленно вскрикнул, они обернулись и увидели епископа, молодого капеллана и рыцарей Ганса фон Генеберга и Георга фон Кастеля.

— Что здесь происходит, ради всего святого? — спросил епископ, растерянно смотревший то на два неподвижных тела на полу, то на трех девушек, то на своих рыцарей.

— Они мертвы, — сказал Георг фон Кастель, наклонившийся над телами и приложивший каждому ладонь к шее.

Элизабет, предоставив Грет перевязывать кровоточащую рану, подошла к отцу. Когда она начала говорить, ее голос, на удивление, звучал уверенно.

— Я отвечу на все вопросы, так подробно, как пожелаешь, позже с глазу на глаз. Сейчас достаточно сказать: волки спрятались под шкурами овец, чтобы втереться к тебе в доверие, но их целью была твоя смерть! Я сама слышала их слова. А когда они обнаружили меня, то попытались заставить замолчать навсегда, чтобы я не выдала их план. Мои верные служанки Жанель и Грет спасли меня в последний момент.

Епископ посмотрел на обоих мертвецов и сглотнул.

— Это невероятно.

— И тем не менее это правда и многое объясняет!

Епископ внимательно посмотрел на свою дочь. Она увидела по его лицу, что он все понял.

— Значит, они планировали это с самого начала? Еще больше года назад, когда прибыли в крепость, изъявив желание служить мне?

— Да, и уже тогда их план едва не был разоблачен.

Епископ понимающе кивнул.

— Но я была одна и не могла рассчитывать на помощь верных мне людей, — тихо добавила она.

Иоганн фон Брунн обнял свою дочь.

— Я так рад, что с тобой ничего не случилось, — пробормотал он и добавил, повернувшись к Жанель и Грет: — Я в долгу перед вами и очень благодарен. Не стесняйтесь обращаться ко мне, если будет нужна помощь. Пока я здесь епископ, я защищу вас.

Грет и Жанель поклонились и поблагодарили его. Епископ еще раз кивнул им и положил руку на плечо дочери.

— А теперь пойдем, дитя мое. Еду уже подали. После такого потрясения ты, должно быть, голодна.

Рыцари последовали за ним в коридор. Капеллан догнал епископа и прокашлялся:

— Что делать с мертвецами?

— О! — Епископ, по всей вероятности, уже забыл о них. — Это были мои ангелы-хранители. — Он немного поразмыслил и обратился к рыцарям: — Вам придется взять это на себя. Ты, Ганс, пойдешь со мной в зал, а ты, Георг, позаботься о том, чтобы мертвецов унесли. Пусть их похоронят или отправят их семьям — мне все равно, я больше ничего не хочу об этом слышать. Это может испортить всю трапезу.

Он погладил Элизабет руку и подбадривающе улыбнулся.

— Ты проголодалась? Ты обрадуешься — у меня для тебя сюрприз, но я его не выдам. Это гость, владеющий особым искусством.

В хорошем настроении епископ направился в зал. Элизабет пошла за ним, хотя в тот момент не испытывала ни голода, ни желания слушать шута.

Глава 27

Был почти полдень, когда Элизабет наконец встала и спустилась в большой зал, чтобы съесть немного каши или сладкого миндаля. Ей определенно не хотелось ничего другого — ее шея болела и глотать было ужасно больно. Внешне тоже отчетливо были видны следы нападения: синяки обезобразили белую кожу на ее шее. Элизабет смотрела на них в подаренное отцом маленькое зеркало. Очень ценный подарок!

Жанель подошла к ней и нежно коснулась следа на шее.

— Это пальцы призрака. Рыцарь прикасается к тебе из могилы и заставляет следы болеть. Но смерть забрала его, и вскоре последние следы исчезнут.

Она протянула Элизабет шелковый платок и помогла повязать его так, чтобы скрыть пятна. Жанель управлялась не так ловко, как обычно, потому что ее рука была перевязана и, несомненно, болела. Но француженка ничего не хотела слышать о том, чтобы передать заботу об Элизабет — пусть даже на время — другой служанке. Элизабет запретила ей выполнять всяческую тяжелую работу, пока ее рана не заживет.

— Ты не будешь ничего стирать и носить дрова! Договорились? — строго спросила Элизабет.

Жанель опустила голову и пообещала слушаться. В ее голосе было столько смирения, но глаза блестели.

— Я прослежу за этим, — добавила Элизабет, подозревая, что ее слова не произведут на Жанель должного впечатления. Она взяла подругу за руку и посмотрела в лицо. — Жанель, я не шучу. Ты и Грет мои единственные настоящие друзья в крепости, знающие обо мне все, даже мои грехи, которые отпускаются на небе, а не на земле людьми. Будет ужасно, если я потеряю тебя. Прошу тебя от всего сердца поберечь себя, потому что у меня нет особой веры в искусство банщика или лекаря.

— У меня тоже. Тебе пора, отец заждался тебя. Обещаю, что не буду таскать тяжелые ведра или делать еще что-нибудь, что могло бы повредить моему драгоценному здоровью. — Жанель лукаво улыбнулась. Элизабет обняла ее и вышла из комнаты.

Ее не удивил поздний завтрак отца. Но рыцарей было непривычно много, она узнала только графов фон Зольма и Бюндингена и брата графа фон Ганау, присутствовал даже Конрад фон Вайнсберг. Два капеллана и главный викарий уминали паштет, запивая большим количеством вина, рядом занимал место старый рыцарь фон Заунсгейм, которого не все хотели здесь видеть из-за дурной славы, ведь он со своими людьми недавно напал на город Шварцах, вернее, намеревался это сделать, но его план в последнюю минуту сорвался. Епископ Иоганн фон Брунн дал письменное обязательство городу выплатить две тысячи гульденов дворянам фон Зекендорф, и это не понравилось Заунсгейму. В конце концов, у него тоже были долговые обязательства к городу. То, каким образом он пытался их погасить, было возмутительно для честного рыцаря. Но епископ пригласил его, как и прежде, за стол, поскольку его сын служил в крепости и по поручению своего патрона недавно задержал четырех членов капитула, когда те возвращались из похода в Швайнфурт. Давний спор между епископом и капитулом обострился, и епископ снова нашел выход в проверенном способе вымогательства, захватив несколько важных противников.

Это случилось несколько недель назад, но казалось, что это произошло в прошлой жизни. Тогда Элизабет еще жила в борделе и вместе с другими девушками принимала близко к сердцу злодеяния епископа. Они были возмущены его поступками и желали ему скорой и ужасной кончины. А теперь епископ Иоганн фон Брунн был ее отцом, которого она всегда любила и почитала!

Епископ кивнул своей дочери и велел рыцарю фон Генебергу уступить ей место, чтобы она сидела рядом. Герадина, сидевшая с другой стороны, недовольно скривилась. Ганс фон Генеберг, наоборот, улыбнулся и поклонился, прежде чем нашел место на другой стороне стола рядом с главным викарием.

Иоганн фон Брунн сияющими глазами смотрел на свою дочь.

— Как твои дела, моя дорогая? Надеюсь, происшествие не омрачило твой сон.

— Спасибо, у меня все хорошо, отец, — хрипло ответила Элизабет. Она взяла сладкий миндаль и начала есть, не обращая внимания на разговоры. Разумеется, темой беседы стало вчерашнее событие. Не так часто личная охрана планировала убийство епископа и была обезврежена двумя служанками и дочерью епископа!

Элизабет подставила слуге бокал, чтобы наполнить его теплым медом, когда снаружи на лестнице раздались громкие голоса. Быстрые шаги приблизились, и дверь в зал распахнулась, так что створки ударились о стену.

Все взгляды были прикованы к вошедшему в зал с двумя стражниками капитану фон Заунсгейму. Епископ недовольно нахмурился. Он не терпел, когда прерывали его трапезу и не находил ни одной причины, которая могла бы оправдать такое грубое вторжение.

— Капитан, — приказал епископ, — объяснитесь!

Фон Заунсгейм не смутившись поклонился.

— Мне очень жаль, что я вынужден был побеспокоить вас, но из города выехала делегация и с минуты на минуту прибудет в крепость.

— И что? Просителям придется подождать, пока я закончу трапезу.

— Не думаю, что речь идет о просителях. Как сообщил Баусбак, которому вы приказали дежурить в городе, в состав делегации входит весь капитул и городской совет, а также представители других монастырей, провинциальных городов и главы предместий. С ними даже папский легат. Это несколько десятков мужчин!

Но епископа это не обеспокоило. Осушив бокал, он обвел взглядом присутствующих.

— Отлично! Мне представилась возможность одним махом коренным образом изменить ситуацию. Какое замечательное стечение обстоятельств!

Элизабет испугалась. Она ведь верно поняла его слова? Была ли другая возможность их истолковать? Она посмотрела на лица рыцарей, союзников и доверенных ее отца, на которых также читался ужас.

— Вы примете их? — спросил капитан Герман фон Заунсгейм в этот раз немного раздраженно. — Хотя Баусбак и прискакал быстро, предполагаю, что они вот-вот появятся у внешних ворот.

— Хорошо, впусти их. Здесь, во дворе за нашими высокими стенами, их требования будут выглядеть совсем иначе.

— Некоторые из них вооружены. — Капитан пытался заставить епископа задуматься.

— Что с того? — махнул рукой Иоганн фон Брунн. — Пропусти их и созови всех наших людей, они должны быть наготове. — Епископ довольно потер руки и взял особенно большой кусок жаркого.

На лице капитана отчетливо читалось сомнение, но он не осмелился вслух оспорить приказ. Герман фон Заунсгейм, наклонив голову, быстро удалился, чтобы передать дальше приказ епископа.

Конрад фон Вайнсберг откашлялся.

— Вы же не собираетесь схватить весь капитул и совет?

— Почему нет? — весело возразил епископ. — Вы полагаете, что в таком случае не останется никого, кто бы их освободил? Это справедливое возражение.

Конрад фон Вайнсберг ничего не сказал, будто он именно этого и опасался.

— С другой стороны, это было бы уже что-то, — продолжал епископ, который, судя по всему, проявлял все больший интерес к своему нападению. — Возможно, я смог бы назначить людей, которые бы более благосклонно относились ко мне и не портили мне настроение своим постоянным брюзжанием.

Элизабет растерянно посмотрела на отца. Он не мог всерьез так думать и не имел права говорить это всерьез! В таком случае он был не лучше многочисленных разбойников в империи, которые усердно, но безуспешно пытались вести войну с императором.

— Разве он был когда-нибудь другим? Ты, наивная глупышка, просто не замечала этого. Не хотела замечать!

Епископ, почувствовав взгляд, обратился к ней:

— Дорогая, что ты так на меня смотришь? — Он погладил ее ледяную руку. — Конечно, я не брошу их всех в темницу.

Элизабет немного расслабилась.

— Нет, среди каноников у меня появились союзники. Молодой Никлас фон Ротенган предан мне, а также господа фон Танн, Малькос и Кере, фон Бенинген, и оба брата фон Зих на моей стороне.

— Они преданы деньгам. Епископ не скупился на подкуп!

Судя по гулу во дворе, делегация прибыла. Фон Брунн вытер рот и поднялся.

— Ну что, господа, пойдемте? — спросил он с широкой улыбкой на лице. — Сдается мне, сегодня будет интересный день.

Элизабет посмотрела на собравшихся. Кроме Герадины, которая определенно была слишком глупа, чтобы понимать, что происходит, она увидела только серьезные и обеспокоенные лица. Никто из рыцарей и священнослужителей не разделял веселого настроения епископа. В сопровождении двух ангелов-хранителей он вышел на лестницу и посмотрел на делегацию. Капитан не преувеличивал: их было около шести десятков мужчин, многие из которых были вооружены. Элизабет увидела среди них советника Ганса Майнталера, выбравшего сегодня особенно роскошный наряд и опоясавшегося мечом. Вдруг Элизабет поняла, что он может ее узнать. А капитан упомянул папского легата… Она вытянула шею, но, к счастью, не увидела среди делегации высокопоставленного священнослужителя, зато встретилась взглядом с каноником фон Грумбахом. Она вздрогнула. Он узнал ее, в этом не было сомнений. Фон Грумбах приподнял брови и едва заметно кивнул без следа удивления на лице. Возможно, он принял ее за новую содержанку? Элизабет не могла в это поверить и все больше убеждалась в своем подозрении, что каноник с самого начала все знал и таким унизительным способом хотел заманить ее отца в ловушку.

— Священнослужитель, соблюдающий целибат, не может угодить в такую ловушку.

Ганс фон Грумбах вышел вперед и склонил голову. Как обычно, по его лицу сложно было понять, что у него на уме, когда он обвел взглядом епископа и его свиту.

— Капитул назначил меня новым настоятелем, поэтому мне предстоит сказать вступительное слово, — произнес он своим приятным низким голосом.

Он пришел на смену Антони фон Ротенгану! Все же Элизабет показалось, что он недоволен.

— Господин епископ, мы пришли к вам, потому что настало время что-то изменить. Уже давно, с тех пор как вы были выбраны нашим епископом, наши дела находятся в плачевном состоянии и вы не сделали ничего, чтобы исправить ситуацию.

На лице епископа проступила скука, но он не стал перебивать нового настоятеля.

— Вы подписали много договоров и дали много обещаний изменить в лучшую сторону свой образ жизни и не вгонять епископство в долги, но этим все и ограничилось. Теперь мы все собрались, чтобы наконец покончить с этим.

Он кивнул двоим подошедшим мужчинам. Первого Элизабет не знала. Возможно, новый папский легат? Моложе и решительнее, чем тот, с которым Элизабет познакомилась в доме бывшего настоятеля. Второго мужчину Элизабет знала очень хорошо. Это был каноник Иоганн фон Вертгейм, старший брат Альбрехта. Среди присутствующих она заметила и самого Альбрехта, но не решилась кивнуть ему.

— Вы хотите покончить с этим? — повторил епископ. — Любопытно, что вы в этот раз выдумали.

Он все еще казался веселым. Некоторые делегаты что-то рассерженно пробормотали себе под нос: им не нравилось, что епископ, как и прежде, не воспринимал их всерьез. Старший каноник фон Грумбах, наоборот, не показывал, возмущает ли его поведение епископа, продолжая спокойно говорить.

— Мы долго совещались. Представители капитула и других монастырей, городской совет Вюрцбурга и представители провинциальных городов, дворяне из окрестных земель и ваши собратья из Шпайера и Майнца. Мы также отправили посыльного к папе, который направил к нам своего представителя вместе с ответом… — Он указал на легата, стоявшего рядом.

Рыцари епископа обменялись испуганными взглядами. Как они и догадывались, делегация прибыла не для того, чтобы выпрашивать.

— Мы все пришли к выводу, что вы больше не можете управлять епархией. Вы не выполняете свои обязанности ни в отношении мирских дел, ни в отношении духовных. Народ имеет право выбрать того главу, который бы заслужил такое звание!

— Хорошо говорите, каноник фон Грумбах, — сказал епископ, игнорируя его новый чин. — Это все?

— Да, я закончил и должен просить вас подписать подготовленный нами документ, согласно которому вы слагаете свои полномочия и передаете их назначенному нами попечителю канонику Иоганну фон Вертгейму. Вы покинете Мариенберг и вернетесь в Цабельштайн.

— Что? — Епископ какое-то время безмолвно смотрел на Ганса фон Грумбаха, прежде чем смог ответить ему. — Вы и ваши сопровождающие покинете мою крепость, пока я не рассердился на такую наглость и не велел бросить вас в темницу. Или мне следует приказать застрелить вас?

Он посмотрел на своих рыцарей, но не нашел одобрения. Элизабет видела, как некоторые отворачиваются.

— Подумайте о том, что говорите, — предостерег его рыцарь фон Кастель.

Ганс фон Генеберг молча покачал головой.

— Если сам папа предлагает попечителя, то как мы можем проигнорировать этот приказ? — спросил Конрад фон Вайнсберг. Только старый Эркингер фон Заунсгейм с угрюмой решительностью взялся за рукоятку огромного меча.

Выполнит ли его сын приказ епископа? Элизабет попыталась найти ответ на его лице, но не увидела ничего, кроме неуверенности. Еще несколько молодых рыцарей незаметно отошли от своего епископа. Герадина, завизжав, бросилась назад в здание.

Выпрямив спину, Элизабет стала рядом с отцом. Она видела, как Альбрехт едва заметно покачал головой. Что-то в нем сегодня было иначе. Элизабет внимательно изучала его. С серьезным выражением лица он стоял среди городских советников и дворян. Что же было не так? Двое мужчин немного расступились, так что она могла видеть его с головы до ног.

Сапоги?

Элизабет оторопела. Теперь она поняла, что в нем изменилось. Он стоял среди дворян, а не каноников, и на нем был короткий камзол и узкие шоссы рыцаря, на боку висел меч. Возможно, он почувствовал этот взгляд, потому что немного поднял голову и посмотрел на нее. Его лицо осветила улыбка, полная нежности. Его губы произнесли ее имя. Какое-то время Элизабет не слышала, что говорит новый настоятель.

Несколько человек вышли из толпы и вместе с настоятелем, легатом и бургомистром пошли вверх по лестнице. Брат Альбрехта, конечно же, был с ними. Они провели епископа Иоганна фон Брунна обратно в зал. Ганс фон Генеберг велел поставить больше стульев к столу и отправил слугу за вином.

Элизабет тоже хотела пойти за ними, но голос за спиной остановил ее.

— Нет! Тебе не следует туда идти.

Элизабет обернулась.

— Почему? Речь идет о судьбе отца и о моей судьбе!

— Речь идет о судьбе епископа, который два десятилетия злоупотреблял властью государя этого епископства ради собственного удовольствия и развлечения, — вздохнул Альбрехт.

Элизабет не знала, откуда в ней взялся гнев.

— Я с этим не спорю. Но он мой отец и мое место рядом с ним.

Альбрехт грустно покачал головой.

— Это не очень разумно. В этот раз ему не отделаться легко. Наш союз против него достаточно силен. Ты не сможешь ему помочь. Если ты сейчас войдешь туда и поддержишь его, то судьба и тебя унесет вместе с ним.

— Судьба? Нет! Вы, его подданные, выступившие против него! — выкрикнула Элизабет, но Альбрехт, проигнорировав ее слова, продолжил:

— Никто не требует от тебя выступить против него. Поверь мне, будет лучше, если ты останешься здесь и подождешь с нами решения.

Элизабет стояла на лестнице со сверкающими от ярости глазами. Альбрехт нежно взял ее за руку.

— Я могу понять твой гнев. Мы любим наших родителей независимо от того, кем они являются, потому что так распорядился Господь. Но сейчас пришло время расстаться с отцом и попрощаться с ним.

У нее на глазах появились слезы.

— Что вы с ним сделаете? Отсечете ему голову? Или оставите умирать в его же темнице?

Альбрехт улыбнулся.

— Ты считаешь нас варварами! Нет, он должен будет сдать свои полномочия и передать их новому попечителю — Иоганну, моему брату. Затем он сможет забрать личные вещи и отправится обратно в крепость Цабельштайн. Он даже будет получать пожизненную пенсию, ежегодно три тысячи гульденов.

— Это великодушно, — неохотно произнесла Элизабет.

— Мы хотим спасти епархию, а не наказать твоего отца подобно тому, как он поступал со своими врагами.

Элизабет пристыженно повесила голову.

— Мой ум говорит мне, что вы правы, но мое сердце плачет, хотя ему известны все промахи отца.

Альбрехт обнял ее.

— Пойдем. Давай немного прогуляемся, пока идут переговоры. Это может надолго затянуться.

Элизабет неохотно пошла за ним через двор в передний двор, а затем к воротам. Только выйдя за последние ворота, Альбрехт остановился и серьезно посмотрел на Элизабет.

— Ты, наверное, заметила, что я сегодня не в одежде каноника.

Она кивнула.

— Ты прежде сказала, что судьба твоего отца это и твоя судьба, но так не должно быть. Смотри, я однажды пообещал отдать за тебя свою жизнь, если понадобится, и разделить ее с твоей. И сегодня я не хочу ничего другого, поэтому написал просьбу о том, чтобы капитул освободил меня от моих обязанностей перед святой матушкой-церковью. Это, разумеется, непросто, и решение должно быть еще одобрено высшим чином, но через несколько недель я снова стану рыцарем, который любит тебя и хочет сдержать данное тебе обещание.

Элизабет молча обняла его. Ей в голову не приходили нужные слова.

— Позже, — поклялась она себе, — при первой же возможности я все расскажу тебе, независимо от того, захочешь ты меня слушать или нет, потому что между нами не должно быть никаких тайн и никаких темных пятен прошлого, которые бы могли затмить свет любви. Потом, и только потом, если у тебя останется желание выполнить свое обещание, я с удовольствием скажу тебе да!

Переговоры затянулись до вечера. Духовные и мирские делегаты убеждали епископа, но он оставался упрямым и глухим к доводам разума. Все больше рыцарей и даже викарии и капелланы отворачивались от него и советовали подписать отречение. Конрад фон Вайнсберг, стоя возле нового настоятеля, взывал к его благоразумию. Когда даже рыцари Ганс фон Генеберг и Георг фон Кастель попросили освободить их от клятвы верности, он сдался. Епископ Иоганн II фон Брунн велел дать ему перо и чернила и подписал отречение, подготовленное папским легатом. Когда он прижимал свою печать к воску, у него на глазах появились слезы, но голос его не дрогнул.

— Вы и ее хотите у меня отнять, — сказал он и, с усилием стянув со своего толстого пальца кольцо с печатью, бросил его на подписанный пергамент. — Мат, не правда ли? По крайней мере, в этой партии.

— Следующей не будет, Иоганн, — сказал глава капитула фон Грумбах, взяв кольцо и договор.

— Мы еще посмотрим, — возразил Иоганн фон Брунн. Слезы на его глазах сменились воинственной решимостью.

Вечером делегация с облегчением покинула крепость. Остались только несколько рыцарей и два писаря, чтобы контролировать ситуацию. Они дали епископу время собрать вещи и попрощаться. Он имел право нагрузить три кареты и выбрать из конюшни трех лошадей, чтобы взять их с собой в Цабельштайн. Его должны были сопровождать два камердинера. Поддержат ли его рыцари, было еще не понятно. Каждый думал, как в этой ситуации будет лучше для него, поэтому вечером в зале было тише, чем обычно. Каждый был занят своими мыслями, и настроение было подавленным.

— Они дали мне в распоряжение только три кареты! — жаловался Иоганн фон Брунн своей дочери. — Как я должен разместить свои вещи только в три кареты?

Герадина начала рыдать, но Иоганн лишь недовольно посмотрел на нее и грубо сказал:

— Успокойся. Рев бабы — это последнее, что я сегодня смогу вынести.

Герадина обиженно закрыла рот и поднялась.

— Тогда я пойду собираться.

— Зачем? — удивленно спросил бывший епископ. — Ты так быстро покидаешь крепость? Куда ты пойдешь?

Герадина в замешательстве остановилась.

— С вами в Цабельштайн, куда же еще? Мое место рядом с вами!

Иоганн фон Брунн покачал головой.

— Меня ты сопровождать не можешь. Неужели ты думаешь, что в моих трех каретах найдется еще место для тебя и твоего бесполезного бабского хлама?

Герадина вздрогнула, на ее лице проступил ужас. Впервые Элизабет почувствовала что-то вроде сочувствия к содержанке своего отца.

— Значит, это конец? — выдавила Герадина.

— Если ты найдешь другой способ, тогда можешь приехать ко мне в Цабельштайн, — сказал Иоганн фон Брунн и движением руки велел ей идти, а сам принялся за паштет.

Постепенно рыцари и духовенство покидали зал, хотя фон Брунн все еще сидел за столом. Только сейчас он четко осознал, что уже не является епископом. Элизабет заметила глубокие складки у него на лбу, когда он подчеркнуто радостным голосом просил еще вина. Прежде чем он напился, девушка пожелала ему спокойной ночи и направилась в свои покои, но отец взял ее за руку, останавливая.

— Ты поедешь со мной в Цабельштайн?

Элизабет немного замешкалась, но затем прислушалась к своему сердцу.

— Нет, отец, я не поеду туда жить с тобой. Я выхожу замуж.

— После того как признаюсь будущему супругу во всех грехах и он простит меня, — мысленно добавила она.

Иоганн фон Брунн больше не задавал вопросов. Отпустив ее руку, он пробормотал:

— Тогда я должен пожелать тебе счастья, — и, взяв бокал, наполненный крепким красным вином, залпом осушил его.

Эпилог

Певчие начали петь. Под их торжественные голоса, которые, подобно голосам ангелов, поднимались к соборному своду, входили каноники в праздничных одеждах во главе с новым настоятелем Гансом фон Грумбахом. Вышивка золотом и серебром сверкала при свете многочисленных свеч, тяжелые кресты из драгоценного металла и благородных камней на шеях каноников переливались всеми цветами радуги.

Элизабет сидела рядом с Альбрехтом на церковной скамье, рядом с дворянами и советниками, ожидая нового попечителя епископства Вюрцбург, вступающего сегодня торжественно в должность. Иоганн фон Вертгейм в роскошном наряде был серьезен, будто король, которого сегодня должны были короновать.

Элизабет снова взглянула на Ганса фон Грумбаха, который, как и в крепости, не выглядел довольным, хотя теперь был первым среди каноников капитула. Чего он мог еще желать?

Клиросники замолчали, каноники заняли свои места. Настоятель вышел вперед и начал свою речь. Осознание молнией пронзило Элизабет, ей стоило больших усилий не закричать.

Этот голос! Вот почему каждый раз, когда она его слышала, ее бросало то в жар, то в холод, вот почему ей было не по себе в присутствии главы капитула.

Чего он мог еще желать? Все вдруг стало так очевидно. Занять место епископа! Это он дал поручение рыцарям фон Кере и фон Зекендорфу. Он хотел убить ее отца, чтобы занять его место! Ганс фон Грумбах отошел в сторону, уступая место попечителю епископства. В то время как Иоганн фон Вертгейм читал речь, настоятель обводил взглядом собравшихся в соборе людей, пока не остановился на Элизабет.

Вероятно, ужас от внезапного осознания был написан у нее на лице. Ганс фон Грумбах все понял, и его губы расплылись в холодной улыбке.

Он беззвучно произнес несколько слов. Элизабет догадалась, что это было обещание победить в следующий раз и стать наконец епископом Вюрцбурга.

Элизабет бросило в дрожь. Альбрехт повернулся к ней.

— Что случилось? Тебе холодно? У тебя мурашки по коже. — Поправив ей шелковый платок, он взял ее ледяные руки в свои, чтобы согреть. — Потом ты выпьешь глинтвейн и быстро согреешься.

— Да, конечно, — согласилась она.

Почему бы и нет? Ганс фон Грумбах не отступится от своих намерений прибрать к рукам еще больше власти, но это ее не касается. Ее отец уже, наверное, по пути к крепости Цабельштайн и не может ее защитить. Однако управление епископством возьмет на себя брат Альбрехта и ей больше не понадобится помощь отца. Ее теперь оберегал Альбрехт, и она будет жить с ним в безопасности. Элизабет подняла глаза и ответила на взгляд настоятеля дерзкой улыбкой.

Она повторила эту улыбку, когда случайно встретила его спустя несколько часов на банкете.

— Я, вероятно, могу поздравить тебя, Элизабет, — сказал он и при этом промурлыкал, как кот.

— Спасибо, господин настоятель. Я охотно возвращаю вам поздравления — даже если это не то, чего вы добивались!

Его глаза сузились.

— А, воспоминания вернулись. Значит, я правильно понял твой взгляд в соборе. Ну, в больших планах всегда есть жертвы. Разве тебя не учили, что подслушивать то, что не предназначено для твоих ушей, плохо?

— Вижу, угрызения совести вас не очень мучают, — парировала Элизабет.

— Нет, не мучают, это правда, — ответил глава капитула. — Кроме того, ты уже отомстила. Те, кто хотел тебя убить, мертвы. Заколоты женской рукой, если моя информация верна…

— Да, мы убили их, чтобы спасти собственные жизни. И теперь я знаю, что это были те двое рыцарей, которые преследовали меня и оглушили. Но также я помню, что я еще раз пришла в себя и слышала шаги третьего мужчины, которого рыцари спрашивали, что им со мной делать. Ваш холодный голос, которым вы приказывали убить меня, до сих пор стоит у меня в ушах. Ударьте ее еще раз по голове, и проблема решена, затем заройте ее тело в таком месте, где никто никогда его не найдет. Это были ваши слова!

Настоятель учтиво наклонил голову.

— Теперь, когда твои воспоминания вернулись, ты демонстрируешь на удивление хорошую память.

— Вам в голову пришла ужасная идея, — продолжала Элизабет. — Вы можете передать ее моим прислужникам. По законам матушки-церкви она дитя греха и не достойна быть похороненной на святой земле. Наиболее подходящее место для нее это старое еврейское кладбище в предместье Плайхах. Разве существует место омерзительнее?

— Все правильно. Теперь я задаюсь вопросом, что пошло не так и как ты оказалась в борделе. Хотя что было, то прошло. Ты не представляешь никакой опасности для меня, или, может, ты думаешь, что сможешь привлечь меня к ответственности? Не будь глупой, дитя. Твой отец лишен власти, он далеко отсюда, а больше тебе никто не поверит, если вообще заинтересуется этим пустяком.

Элизабет справилась с нахлынувшей яростью и спокойно ответила:

— Для вас это, возможно, и пустяк — разрушить мою жизнь. За этот поступок вас стоило бы наказать, но я понимаю, что у меня нет ничего, кроме моих слов. И таким образом, остается только утешаться тем, что мне представилась возможность вернуться к моей жизни и тем, что наши пути больше никогда не пересекутся и вы больше не помешаете моему счастью.

Ганс фон Грумбах улыбнулся.

— Еще посмотрим! Пути Господа неисповедимы, но ведут к цели… к моей цели!

Главные герои

Альбрехт фон Вертгейм: каноник, младший брат Иоганна фон Вертгейма, ранее был рыцарем в свите епископа.

Анна: самая молодая шлюха в борделе, невысокая, полная, с плохими зубами. Анна простодушная, глупая, но умеет постоять за себя.

Антони фон Ротенган: настоятель, глава капитула.

Бернхард фон Зекендорф: молодой рыцарь из свиты епископа. Назначен личным охранником вместо Ганса фон Генеберга.

Ганс Майнталер: советник, вдовец, ищущий утешения в борделе. Выступает против епископа.

Ганс фон Генеберг: рыцарь из свиты епископа фон Брунна, бывший личный охранник.

Ганс фон Грумбах: каноник с большими планами.

Георг фон Кастель: рыцарь из свиты епископа фон Брунна, бывший личный охранник.

Герман фон Заунсгейм: рыцарь епископа фон Брунна. Его отец прославился в качестве рыцаря-разбойника.

Грет: высокая костлявая шлюха с рыжими волосами и веснушками. Грет умна, не лезет за словом в карман, готова бороться с несправедливостью.

Жанель: шлюха, черноволосая пухленькая француженка с темными волосами и карими глазами. Восхищается Элизабет с первого дня и ревностно ее защищает.

Зайц фон Кере: молодой рыцарь из свиты епископа. Назначен личным охранником вместо Георга фон Кастеля.

Иоганн II фон Брунн: епископ Вюрцбурга, проводящий время в крестовых походах и расточительстве, чем вызывает народный гнев.

Иоганн фон Вертгейм: каноник.

Катарина Зуппан: супруга советника Ганса Зуппана, которая знает об Элизабет больше, чем может рассказать.

Мара: шлюха, изящная девушка с каштановыми волосами, любопытная и самоуверенная.

Марта: шлюха, красивая блондинка с пышной грудью и острым языком. Марта никогда не упускает возможности сделать колкое замечание.

Мейстер Тюрнер: городской палач, который следит за порядком в борделе.

Оттилия Майнталер: дочь Ганса Майнталера, уверенная в себе девушка, которая знает, что она хочет.

Филипп фон Танн: дворянин, первый клиент Элизабет в борделе.

Фритц Хазе: слуга каноника Ганса фон Грумбаха.

Штефан Шписгеммер: наемный солдат, который в результате похода против гуситов остался без руки.

Элизабет: красивая девушка, которая потеряла память и ищет ответ на вопросы: кто я и откуда? что со мной произошло?

Эстер: самая старшая шлюха, высокая, костлявая, с шрамами на лице. Эстер добродушная, милая и немного наивная, позволяет себя использовать.

Эльза Эберлин: хозяйка борделя из шести шлюх.

Вымысел и правда

Как и во всех моих исторических романах, мой главный герой вымышлен. Элизабет, дочери епископа, не существовало, зато ее отец, епископ Иоганн II фон Брунн, реальный человек.

В «Хронике епископов Вюрцбурга» Лоренц Фриз на огромном фактологическом материале описывает споры между капитулом, городским советом и епископом Иоганном II фон Брунном на 250 страницах. Все начинается с пятнадцати тысяч гульденов, которые епископ занимает у рыцаря Ганса фон Гиршхорна и безрассудно растранжиривает: «Иоганн обманывает капитул, якобы он собирается с помощью этого займа выкупить часть монастыря в Китцингене, на самом деле деньги тратятся без всякой пользы для монастыря».

Лоренц Фриз детально останавливается на спорах с городом и капитулом и на предпринятых попытках посредничества, пока в 1428 году конфликт не достигает наивысшей точки, когда Иоганн II фон Брунн созывает войско своих заимодавцев к городским стенам, чтобы получить деньги от горожан и монастыря. Эпизод, когда епископ бросает делегацию в тюрьму — да и существование толстого каноника Гюнтера фон Шварценбурга, застрявшего в дыре, ведущей в темницу, — факты, подтвержденные документально.

Восстановление Ноейнбурга, его захват родственником епископа, осада горожанами и в конце концов его передача проходили в несколько этапов с 1427 по 1432 год. Я эти события собрала и объединила.

Епископ Иоганн II фон Брунн лично участвовал в трех походах против гуситов, в 1420, 1430 и 1431 годах. Все три похода нельзя назвать успешными для крестоносцев.

Капитул жаловался не только на расточительность епископа, турниры, банкеты и охоту. Его любовь к женщинам также подвергалась жесткой критике: «…С развратными женщинами и… супругами, например женой Зуппана по имени Катарина, с которой он произвел на свет несколько детей, ведя постыдный, аморальный образ жизни…»

Но епископу не было дела до критики. До преклонного возраста он предавался излишествам и закладывал и разорял епископство до такой степени, что в последние годы его правления оно приносило лишь несколько гульденов.

Лишение власти епископа заняло длительный период времени, когда создавались союзы и заключались договора. Епископ отрекся от власти, но отказался подписывать отречение, составленное капитулом, чтобы назначить попечителя. Вместо этого он стал искать поддержку у города, и ему удалось переманить на свою сторону некоторых представителей духовенства и буржуазии. Таким образом, было написано много писем и составлено много договоров, пока в 1433 году графу Иоганну фон Вертгейму не удалось наконец стать попечителем вместо лишенного власти епископа Иоганна II фон Брунна.

Ганс фон Грумбах был тщеславным и властолюбивым человеком, для которого все средства были хороши для достижения своей цели. Ему пришлось долго ждать, пока его самое заветное желание, стать епископом Вюрцбурга, осуществилось. Он застал еще двух епископов — Зигмунда из Саксонии (1440–1443) и Готфрида IV из Лимпурга (1443–1455), — пока в 1455 году наконец не был избран епископом и занимал этот пост одиннадцать лет. Для тех, кто хочет больше узнать о Гансе фон Грумбахе и интригах того времени в Вюрцбурге, я рекомендую роман «Маска изменников».

Бордель у старого еврейского кладбища действительно существовал. Изначально он был основан под названием «Дом Элизабет» как учреждение для десяти нуждающихся женщин. В XV веке совет основал там общественный бордель, состоявший из одной-единственной большой комнаты. Только в 1497 году на соседнем участке был построен двухэтажный дом c шестью комнатами наверху и большим залом внизу для игры в карты. В 1497 году в борделе в предместье Плайхах насчитывалось шесть проституток, позже — четырнадцать.

В 1494 году в Вюрцбурге произошли изменения в правилах, предписывающих каждому сословию свою одежду, касающиеся развратных женщин, согласно которым им запрещалось носить роскошную одежду, вуали, кораллы, золотую вышивку и серебряные украшения, чтобы их можно было отличить от порядочных женщин. В постановлениях других городов я не нашла распоряжений, что проститутки должны выделяться с помощью желтой ленточки.

Информации о хозяйке борделя и работающих на нее женщинах в Вюрцбурге, к сожалению, нет, так что персонажи мадам Эльза Эберлин, а также шлюхи Грет, Жанель, Марта, Анна, Мара и Эстер вымышлены.

В заключение хотелось сказать несколько слов о сложных правовых отношениях в средневековом Вюрцбурге, где епископ противостоял капитулу и буржуазии и каждая сторона пыталась расширить свои полномочия.

Епископ был наивысшим духовным и мирским правителем города и епархии. Он также выполнял функции судьи, издавал законы, вводил налоги и сборы. Каноники капитула выбирали епископа, поэтому возможные кандидаты стремились заранее заручиться их поддержкой. Каноники принимали участие в законодательстве, входили в состав верховного совета. Они были богаты, наделены властью, имели большие дворы и выступали важными экономическими посредниками, так как у них были собственные ремесленники, им принадлежали виноградники и поля и они не платили налоги. Как правило, они происходили из франконских дворянских семей.

Горожане были представлены в городском и верховном совете и назначали бургомистра, тогда как старосту назначал епископ. Горожане стремились к самоуправлению, чтобы стать независимым от епископа городом, что им, однако, не удалось. Городской совет не имел права принимать законы и активно проявлять политическую позицию. Каноники преобладали в верховном совете. Городской совет имел право проводить суд только по бытовым спорам. Время от времени совет был настолько безвластным, что даже не мог распоряжаться городскими воротами и защитными сооружениями. Борьба за ключи от города, таким образом, была символичной, ее основной задачей было противостояние правителю.

Благодарность

Я приехала в Вюрцбург во второй раз, чтобы исследовать его прошлое, настоящий кладезь увлекательных историй и интриг, поэтому я получила удовольствие от поисков информации для моего второго романа непосредственно на месте. Основу мне предоставила Ангелика Ригель из городской библиотеки Вюрцбурга, а смотритель Стефан Юнглинг познакомил меня с крепостью Мариенберг. Я им очень признательна. С информацией о жизни епископа Иоганна фон Брунна мне помогли доктор Ульрих Вагнер и его коллега в городском архиве Вюрцбурга, в стенах которого я провела много увлекательных и наполненных работой дней. Большое спасибо!

Также я хотела бы выразить сердечную благодарность моему агенту Томасу Монтассеру, создающему для меня свободное пространство, чтобы я могла спокойно работать, и всегда готовому помочь мне советом и подбодрить меня, когда я переживаю творческий кризис.

Большая благодарность моему мужу Петеру Шпреману, который не только заботится о моем компьютере, но и всегда выступает в роли первого критического читателя, а также отвечает за антикризисный менеджмент!

Я признательна моему издателю Сильвии Кутни-Вальзер и редактору Линде Вальц, сотрудникам редакторского и организационного отделов, отделов маркетинга и продаж.

Примечания

1

Длинные чулки, которые крепились к набрюшнику (нижнее белье). Позже вместе с гульфиком они превратились в штаны. (Здесь и далее примеч. ред.)Длинные чулки, которые крепились к набрюшнику (нижнее белье). Позже вместе с гульфиком они превратились в штаны. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Женщина из общины, подобной монастырю, где соблюдались безбрачие, непорочность и послушание. Бегинки часто жили в городе и заботились о больных и бедных.

Content

Ульрике Швайкерт
Святой и грешница

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Главные герои

Вымысел и правда

Благодарность

Примечания