Борис Котельников

БАЛТИЙСКАЯ ЛЕГЕНДА

Документальная повесть

Издается к 60-летию Великой Октябрьской социалистической революции

Вступление

Эта необычная встреча произошла в бытность мою корреспондентом в одной из Балканских стран. Я не называю ее по той простой причине, что в событиях, о которых собираюсь рассказать, страна никакой роли не играет.

Здесь, на чужбине, окончил свой век донской казак Прохор Елизаров. Мне не привелось его видеть, он умер года за два до моего приезда в возрасте семидесяти шести лет. Случай свел меня с его женой, которую казак увез из родной станицы в суматохе деникинского отступления. Евдокия Петровна успела захватить с собой лишь узелок с кое-какой одежонкой, икону — родительское благословение да старые серебряные часы мужа, которые он почему-то не носил.

Однажды в Турции, куда вначале попали бежавшие из Новороссийска донцы, Евдокия показала мужу часы. Своим сюрпризом она надеялась его порадовать. Вышло же наоборот. Прохор побледнел, крепко выругался, что с ним бывало крайне редко, и вырвал часы из рук оторопевшей жены.

— Зачем ты взяла их с собой?! — воскликнул казак. — На них проклятье лежит… Ох, горе мое, горе!..

Прохор долго сидел, задумавшись, и по временам тяжко вздыхал: видимо, одолевали его какие-то невеселые мысли. Притихла и Евдокия. Хоть и непонятно было поведение мужа, да боялась она разгневать его своими расспросами.

— Ну будь что будет! Авось бог от нас не отступится. Сбережем до черного дня. — С этими словами Прохор завернул часы в чистую тряпицу и упрятал на дно переметной сумы, где лежали его пожитки.

Умер Прохор Елизаров, сидя за столом. Евдокия куда-то отлучилась. Вернулась — он уже похолодел. На столе лежали часы, а на полу валялась тряпица, в которую завернул их казак еще тогда, в Турции.

Эту странную историю мне поведала Евдокия Петровна. Несмотря на свои семьдесят лет и тяжелую скитальческую жизнь, она была еще бодрая, работящая старуха. Я сидел в ее доме где-то на окраине города. Как сейчас помню убогое жилище с подслеповатым оконцем, сквозь которое едва пробивался дневной свет. У окошка стояли расшатанный стол и два табурета, в углу — кровать, застланная ветхим одеялом. Над изголовьем кровати — потемневшая от времени икона.

— А где же эти часы? — спросил я.

— Сейчас, милок.

Старушка проворно вытащила из-под кровати затасканную кожаную суму, порылась в ней и достала сверточек. Осторожно раскрыв его, протянула часы.

Это были старые, должно быть, недорогие карманные серебряные часы. Машинально я стал крутить головку.

— Они от ключа заводятся, — сказала не сводившая с меня глаз Евдокия Петровна. — А ключ-то потерялся, не знаю когда.

Я повертел часы в руках, откинул крышку.

Что это? Фигурка средневекового воина и короткая надпись, выгравированная готическим шрифтом. Где я видел этого человека с пикой? Вдруг меня словно озарило: да ведь это же…

Наверное, у меня был растерянный вид. Евдокия Петровна спросила не то с опаской, не то с участием:

— Что вы там увидали?

Я молчал, потрясенный. Неужели? Неужели я держу в руках те самые часы, о которых несколько лет назад слышал невероятную историю? Рассказывали, будто такие вот серебряные часы завещал палачу приговоренный к расстрелу моряк с восставшего балтийского корабля. Признаться, я не поверил тогда: молва частенько приписывает народным героям необычные поступки. Но часы существуют, они у меня в руках! Значит, и рассказ тот не вымысел, не плод фантазии? Было от чего растеряться.

Я возвратил Евдокии Петровне часы и стал прощаться, обещая навестить ее еще раз. К сожалению, случилось так, что в том городе побывать мне больше не пришлось: вскоре я должен был выехать на Родину. Но мысли о стареньких серебряных часах не выходили из головы. Они вновь и вновь возвращали меня к революционной Балтике 1906 года.

Я окунулся в мир поисков… И вот родилась книга — повесть о волнующих событиях, ставших легендой.

К эстонским берегам

Большой Кронштадтский рейд. Вдоль него прямо из воды встают мрачные каменные сооружения: форты, охраняющие морской подступ к столице Российской империи Санкт-Петербургу.

Навигация 1906 года только началась. Рейд был еще заполнен военными кораблями всех классов — от огромных, похожих на утюги броненосцев до небольших, словно игрушечных, сторожевых и посыльных судов.

23 мая[1], закончив погрузку угля, боеприпасов, продовольствия, пресной воды, подняли якоря корабли учебно-артиллерийского отряда. Первым оставлял рейд дозорный миноносец. За ним — крейсер «Память Азова», трехтрубный корабль в семь тысяч тонн водоизмещением. Форштевень крейсера украшали белый Георгиевский крест и черно-оранжевая лента. На корме развевался не обычный военно-морской флаг, а георгиевский: в центре бело-голубого андреевского полотнища по красному полю изображен Георгий Победоносец на белом коне. Предком балтийского крейсера был 74-пушечный линейный корабль «Азов», особо отличившийся в знаменитом Наваринском сражении. За тот бой впервые в истории отечественного флота он удостоился георгиевских флага и вымпела.

На «Памяти Азова» держал свой) штаб командир учебно-артиллерийского отряда флигель-адъютант капитан 1-го ранга Дабич.

В кильватер флагману выстраивались остальные корабли. Толбухин маяк, за которым открывались просторы Финского залива, эскадра прошла уже в боевом порядке. Она направлялась к Ревелю — так официально именовался Таллин. У эстонских берегов отряду предстояло провести практическое обучение будущих морских артиллеристов — офицеров и матросов.

…Первый день плавания близился к концу. На ходовой мостик флагманского корабля поднялся капитан 1-го ранга Лозинский. Он проверил курс и сразу же прошел на левое крыло мостика. Уединившись, Лозинский предался далеко не радостным размышлениям:

«Докладывали, будто азовцев на каких-то сборищах в Кронштадте видели. Но кого? Никто не знает. Впереди ревельская стоянка. В Эстляндской губернии обстановка напряженная, военное положение введено неспроста. Как уберечь матросов от береговых смутьянов?»

Лозинский зябко передернул плечами.

«И тут еще эта скверная история с листовками! — с раздражением вспомнил он. — Кондуктор Давыдов божился, что одну из прокламаций заметил в руках минера Исадского. Вызванный к старшему офицеру, тот, глазом не моргнув, заявил, что «письмецо видит впервые». Так ничего определенного установить и не удалось. Но факт остается фактом: на военном корабле — противоправительственная прокламация!»

Командир постоял еще немного, глядя куда-то в ночь, и медленно направился в боевую рубку.

«Неужели на крейсере действительно завелись смутьяны? — спрашивал он себя, переступая комингс. — Не верится…»

Размышления Лозинского прервал старший офицер, капитан 2-го ранга Мазуров.

— Имею честь доложить…

— Пожалуйста… Садитесь, Георгий Николаевич, — ответил Лозинский и тут же поспешно добавил: — Докладывайте.

— Благодарю, — ответил Мазуров, делая вид, что не заметил замешательства командира.

Старший офицер подсел к привинченному к борту рубки столу, на котором лежали ходовая карта, линейка, набор карандашей, фуражка.

— Иеромонах Клавдий, — начал Мазуров, — сообщил мне о матросском сборище…

— Этого еще недоставало! вырвалось у командира. — Какое сборище? Где?

— Отец Клавдий зачем-то зашел в носовую часть и увидел, что в малярном помещении собираются люди. Едва он приблизился к двери, откуда ни возьмись матрос. «Вы, батюшка, наверное, заблудились», — проговорил он и повел отца Клавдия к трапу. Эту сцену видел ученик Тильман. Батюшка спросил его, что там за сборище и кто тот вежливый матрос. Тильман ответил: «Наверное, царя ругают», — а в матросе опознал маляра Павла Пелевина.

Командир слушал старшего помощника, нервно теребя надетое на безымянный палец обручальное кольцо. Семидесятитрехлетний иеромонах был назначен на крейсер священником неделю назад. При знакомстве он как бы невзначай заметил, что в команде есть «неблагонадежные матросики».

— Я поспешил спуститься в малярное помещение, — продолжал Мазуров. — Там, кроме Пелевина, никого не оказалось. Расспрашивать его о сборище счел бесполезным. К тому же матрос мог плохо подумать об отце Клавдии.

— Разумно поступили.

«Таким растерянным я его никогда не видел, — глядя на командира, думал Мазуров. — Напуганный либерал!.. Тюфяк!»

Рано утром корабли учебно-артиллерийского отряда прибыли в Ревель. Многим морякам приходилось здесь бывать не раз. И все же город снова поражал своей неповторимой красотой.

После обильных майских дождей установилась теплая солнечная погода. Буйный зеленый разлив поднялся по склонам Вышгородского холма, скрыл сложенную из грубо отесанного серого плитняка средневековую крепостную стену, что опоясывала старую часть города с его узкими, извилистыми улочками, застроенными домами под черепичными крышами. Из зеленого моря, словно маяки, торчали сторожевые башни, тоже крытые черепицей, и колокольни старинных кирок, среди которых выделялась церковь Святого Олая — самое высокое сооружение города, пережившее почти семь столетий.

От церкви Святого Олая рукой подать до приземистой круглой башни «Толстая Маргарита», построенной еще в XVI веке. В прошлом году, когда городская тюрьма была переполнена, башню вместе с новой пристройкой превратили в дополнительный застенок. «Толстая Маргарита» примыкает к Большим морским воротам. Выйдешь через арку из города — и попадешь в совсем иной мир. Здесь дымят и грохочут заводы. Вокруг — рабочие казармы, бараки, кабаки, лавчонки.

Матросы «Памяти Азова» с особой тщательностью чистили орудия, мыли палубу, до блеска надраивали медные части. Каждому хотелось поскорее уволиться на берег, побывать в городе.

После обеда команде дали отдых до самого ужина. Получившие увольнение, таких против обычного оказалось совсем мало, съехали на берег. Остальные завалились спать или просто лежали на койках. Кое-кто сел писать домой письма.

Баталер 1-й статьи Степан Гаврилов, призванный на службу из села Верхний Услон, что раскинулось на правом, высоком берегу Волги против Казани, достал из рундука потрепанную книгу. Его сразу же окружили товарищи. Книгу эту Гаврилов по дешевке купил на рынке в Кронштадте. Она состояла из двух десятков переплетенных вместе юмористических журналов, выходивших в пятом году. В свободное время он любил рассматривать карикатуры, читать смешные рассказы, басни. Книга полюбилась матросам. Послушать чтение приходили и из других помещений.

— Смотри, ребята, этот фараон на нашего урядника похож! — воскликнул матрос Иван Кротков, указывая на карикатуру с выразительной подписью «Власть»: городовой здоровенным кулаком «просвещает» фабричного. — Ох, и матерщинник же он! И в зубы давать горазд.

— Ну, Рязань, про свое понесла! — улыбаясь, проговорил комендор Семен Крикунов. — Ты все свой Скопинский уезд вспоминаешь, поищи любителей зуботычин поближе!

Озадаченный Кротков молчал.

— Да вон старший механик Максимов почище твоего урядника! Посчитай, сколько он зубов повыбивал, — продолжал Крикунов. — И лейтенант Захаров не лучше его.

— Ну чего там спорить, ребята, — оборвал разговор Гаврилов, заметив в дверях кубрика кондуктора[2] Лавриненко.

— Что за шум, а драки нету? — с наигранной серьезностью спросил Лавриненко.

— Да вот ребята про смешное просят почитать, — ответил Гаврилов. — Присаживайтесь, Кирилл Федорович, гостем будете.

— Что ж, посмеяться морякам не грешно, — пристраиваясь на краю койки, ответил кондуктор.

Худощавый, среднего роста тридцатитрехлетний артиллерист Кирилл Лавриненко флотскую службу нес двенадцатый год. На крейсере «Память Азова» он плавал первую навигацию. Но скоро матросы приметили, что в отличие от других кондукторов, которых за подлость и свирепое обращение звали «шкурами», у нового кондуктора незлобивый характер. Он не отдалялся от матросов. Наоборот, Лавриненко охотно вступал с ними в беседу, давал житейские советы, не отказывал, когда малограмотные просили написать родным. И все же с его приходом в кубрике появилась какая-то скованность. Прочитали вслух безобидную историю о злоключениях простака-крестьянина. Посмеялись. Но настороженность матросов не проходила. Тогда Гаврилов обратился к Крикунову:

— Семен, а рассказал бы ты про свои похождения.

— Да о чем же? Все уж ребята слышали.

— Пусть и Кирилл Федорович послушает с нами, — настаивал Гаврилов.

— Давай про тыкву, — предложил кто-то.

Семен — человек бывалый. Многое успел повидать: с малых лет батрачил на сахарных плантациях князя Терещенко, у богатых казаков на Дону; ходил с обозами в Москву, Ростов, Харьков; работал на Золотовском руднике в Донбассе. Знал он историй и анекдотов без счета и рассказывать был мастак. Матросы любили его слушать.

— Так вот, не любо — не слушай, а врать не мешай… — начал с любимой присказки Семен. — Родом я из Раевки — может, кто и слышал про такое село в Курской губернии. По соседству с нашим двором живет справный мужик Алексей Локтев. Сын у него Мартын. Ох и бахвал, особливо когда выпьет, — другого такого во всей нашей Чернянской волости не сыщешь. Стал он как-то на посиделках хвастать, что средним пальцем арбуз проткнет. А где его, арбуз-то, зимой взять, разве что моченый! Тогда мой брат старший, Владимир, не растерялся, решил проучить хвастуна, а в помощники в том деле взял меня. Шепнул мне, я и слазил в один миг в подпол за тыквой. «Ты вот, Мартын, грозишь арбуз пальцем проткнуть, — говорит Владимир, — а я, смотри, тыкву продырявлю». С этими словами брательник взял у меня тыкву и вонзил в нее палец. Мартын так и взвился с досады: «Уж коли ты смог, я тем более сделаю!» И тут же со всего маху ткнул в другой бок. Тыкву он, конечно, не пробил, а вот палец сломал, да так завыл от боли!..

— Ну и горазд же ты врать, Семен, — заметил один из молодых матросов. — Виданное ли дело — пальцем тыкву проткнуть.

— Эх, простота! — ухмыльнулся Семен. — Да я же выбрал тыкву подгнившую, в тот бок брательник и ткнул.

Матросы стали просить Крикунова рассказать еще что-нибудь, но тот отрезал:

— Баста! На сегодня баек хватит, скоро ужинать.

На баке, облокотись о фальшборт, в одиночестве стоял Петр Колодин. Это был стройный, с открытым лицом и изящными, тонкими усами-сабельками матрос. Под мышкой он держал книгу «Рассказы из русской истории», которую только что кончил читать.

Колодин родился и вырос в большом селе Лысогорском, недалеко от Тамбова. Море впервые увидел, когда привезли его, новобранца, в Кронштадт, во флотский экипаж. И оно сразу покорило молодого матроса. Присматриваясь к морю, он постоянно открывал для себя что-нибудь новое. Ему нравилось наблюдать изменение цвета морской воды в зависимости от времени дня и года; матрос даже стал вести запись, как он говорил, «цветной жизни моря». Вот и сейчас Колодин обратил внимание на то, что окраска воды в бухте неодинаковая. В одной половине она ультрамариновая, в другой — коричневая с фиолетовым оттенком: над этой частью залива в небе стояли сплошные слоистые облака, бросавшие на воду тень.

— Все на море не наглядишься?

Эти слова вывели Колодина из задумчивости. Он повернулся и увидел артиллерийского квартирмейстера Нефеда Лобадина.

— Уже вернулся?! — обрадовался Колодин. — А я и не слышал, что подошел катер. Ну как?

— Полный порядок… Квартиру нашел. Связной из Петербурга прибыл, дали явку.

— Когда?

— В воскресенье. Помнишь лес за ситцевой фабрикой, где в прошлом году гуляли? Вот там с ним и встретимся.

— А кто связной?

— Мне спрашивать было неудобно, а на квартире сказали: «Пароля не даем, со связным вы знакомы. Он сам к вам подойдет».

— Кто же это может быть?

Лобадин только пожал широкими плечами.

— Ну не будем гадать… — сказал Колодин. — А на почту сходил?

— Был. Письмо пришло от старшего брата.

— А мне?

— Пишут…

— Ну а что дома? — поинтересовался Колодин.

— Радости мало. Зима трудная была. С хлеба на квас перебивались. Земля — песок да суглинок, а надел — воробьиный. Пишет брат, снова отец ходил к кулаку-мироеду просить семена. Кое-как отсеялись. Алексей в сплавщики подался — по Суре до Волги будет плоты гонять. Видать, совсем плохо стали жить, раз на сплав нанялся…

Лобадин замолк, задумался. Ему представилась Большая Садовка в пензенской глуши. Избенка на краю села. Даже почудился знакомый с зыбки запах прелой овчины и квашеной капусты… Ложились с темнотой, поднимались чуть свет. Лучина, вставленная в деревянную защипку в углу огромной печки. Свет лучины был тусклым, как сама жизнь. Еще в начальной церковноприходской школе о многом стал допытываться не по годам смышленый Нефед, самый младший, шестой ребенок в семье.

Когда ему исполнилось четырнадцать лет, упросил брата Алексея взять с собою в лес на заработки. А пришла пора рекрутчины, попал служить на флот. И в кронштадтском флотском экипаже, и в плавании, уже матросом-артиллеристом, — везде Нефед старался побольше узнать. Как ни тяжела была служба в царском флоте, он не унывал. Лобадин продолжал верить в «чудесную страну», где все люди живут в достатке и по справедливости. О ней он как-то услышал на лесосеке от приезжего человека. Но что это за страна — узнать Нефеду не удалось: неожиданно исчез тот лесоруб, даже расчета не успел взять.

Жажда знаний, наивные поиски мира, «лучшего для всех», привели его в конце концов в один из подпольных кружков кронштадтской военной организации большевиков. Здесь он получил ответы на многие волновавшие его вопросы, впервые услышал о Ленине.

Один за всех, все за одного!

Майский день клонился к концу. Над заводом «Вольта» проревел гудок, возвестивший об окончании рабочего дня.

Слесарь Александр Альтдорф собрал инструмент, сложил его в ящик, вытер ветошью руки. Делал он это не спеша, поглядывая в другой конец цеха. Там Юлиус Тамберг тоже прибирал свое рабочее место. И когда тот, громко переговариваясь с товарищами, направился к выходу, Альтдорф последовал за ним. Нагнал уже за проходной, на шоссе. Они молча пересекли дорогу и через калитку вошли на кладбище Каламая. У одной из могил стоял человек. Неожиданно Тамберг сошел с тропинки и по-русски обратился к нему:

— Знакомьтесь, наш главный дружинник Альтдорф.

— Очень приятно, Минеc, — ответил тот и, приветливо улыбаясь, протянул Альтдорфу руку. — Зовите меня Оскаром.

Новый знакомый был немного выше Альтдорфа. Длинные, слегка вьющиеся светлые волосы аккуратно зачесаны назад. Синие глаза смотрят прямо. Одет в суконные брюки флотского покроя. Под длинным однобортным пиджаком, придававшим худощавой фигуре некоторую солидность, видна темная косоворотка. Трудно определить его возраст, но больше двадцати двух — двадцати трех лет дать нельзя. Еще труднее угадать профессию: по лицу, разговору, манерам интеллигент, по одежде не то рабочий, не то из моряков.

— Товарищ Оскар прибыл сюда, — пояснил Тамберг, — связным от петербургской военной организации большевиков. Он будет вести работу среди матросов и солдат. Боевой дружине нашего завода поручено обеспечить охрану митингов, которые будет он проводить. Как думаешь, справимся?

— Почему бы нет?

— Но это полдела. Сейчас главное — укрепление связи с рабочими. Революция скоро грянет. Готова ли к ней ваша дружина? — Оскар вопросительно посмотрел на Альтдорфа.

— Какая там дружина, если нет оружия, — ответил тот.

— Оружие — дело наживное. Каково настроение ваших рабочих?

— Настроение? Будет оружие, будет и хорошее настроение.

— Действительно, с оружием у нас плохо, — вмешался Тамберг. — Даже обучать дружинников нечем. Но люди есть. Надежные, готовые умереть.

— Ну зачем же умирать? — улыбнулся Оскар. — Надо победить. Оружием попробуем вам подсобить, но и сами думайте, как его раздобыть.

— Как будем держать связь? — спросил Альтдорф.

— Через товарища Тамберга. Только помните: вы меня никогда не видели.

Оскар хитровато подмигнул, вынул из кармана пенсне и нацепил его на переносицу. От этого лицо молодого человека заметно изменилось: стало старше, серьезнее. Простившись, он пошел по тропинке к выходу, а друзья свернули в аллею.

— Ты документы его хорошо проверил? — осведомился Альтдорф.

— А как же? Документы верные. Оскар у меня и ночевал.

Солнце садилось где-то за поселком. Огненно-красными отсветами горели окна дач, приютившихся в молодом сосняке. Около одной из них остановилась пролетка. Из нее вышли двое. Расплатившись с извозчиком, они миновали уютный, весь в цветах дворик и вошли в дом.

— Это вы, Aст? — послышался из-за двери, ведущей в комнаты, приветливый голос, и на пороге появилась миловидная женщина лет тридцати двух. То была старшая Мельдер. — Мы вас ждем.

— И с нетерпением, — кокетничая, добавила ее сестра, заглядывая в прихожую.

Все прошли в комнату.

— Будьте знакомы, наш гость из Петербурга, Оскар Минеc, — представил Аст своего спутника дамам.

— Будьте как дома, — произнесла младшая сестра. — Мы живем просто, без претензий.

— Спасибо, — кивнул Оскар.

— О, среди этих очаровательных и добродетельных дам, уверен, вам будет хорошо.

Тут в гостиную вошел невысокий молодой шатен.

— А вот и Эдуард Отто! — воскликнул Аст и повернулся в сторону Оскара. — Рекомендую, ваш единомышленник по тактике борьбы. Отчаянный боевик.

Такое неожиданное заявление, в котором к тому же сквозили нотки сарказма, не столько удивило Оскара, сколько насторожило и озадачило. «Что бы могла означать такая откровенность лидера эстонских меньшевиков?» — подумал он. Но его размышления прервала Мельдер-старшая:

— Прошу к столу, господа!

Она успела расставить чашки, вазочки с печеньем и вареньем. Ее сестра внесла кипящий самовар, на конфорке которого стоял заварной чайник.

«И правда, на русский манер живут», — глядя на самовар, отметил про себя Оскар. Дорогой Аст рассказывал ему, что хозяйки дачи получили образование в Петербурге, обожают русскую живопись, без ума от Бунина, Леонида Андреева, Блока. «И вообще наши барышни такие русофилки, — насмешливо заключил Аст, — что даже удивительно, как это они идут против царя-батюшки».

Аст привез Оскара Минеса на дачу в пригородном поселке Нымме, чтобы обеспечить его надежной конспиративной квартирой и познакомить с Отто. Кроме того, в городском комитете РСДРП, членом которого являлся Аст, было решено, что Оскар может пользоваться и городской квартирой сестер. По мнению товарищей, полиция не подозревала их в принадлежности к революционной организации.

После чая Мельдер-младшая исполнила несколько миниатюр Грига. Игра всем понравилась. Но разговор сам собою погас, словно костер на заснувшем биваке. Воспользовавшись длительной паузой, Аст заспешил домой, заявив, что уже поздно. Пожелав сестрам спокойной ночи, Оскар и Отто поднялись в мансарду, где им было отведено жилье.

Отто зажег керосиновую лампу и помог гостю соорудить на раскладушке постель.

— Давно вы здесь? — спросил Оскар, закончив приготовления ко сну.

— Вторую неделю. И хоть в петлю лезь от безделья!

— Почему же комитет не дает вам поручений?

— Вот об этом я и хотел поговорить, — начал Отто. — Может быть, вы меня поймете. Начну по порядку. Девятого декабря прошлого года меня арестовали и выслали в Вологодскую губернию, в город Грязовец. Был я меньшевиком. В ссылке подружился с большевиками. Когда до нас дошли известия о подавлении вооруженного восстания в Москве, среди ссыльных разгорелись жаркие споры. Я, в частности, не был согласен с доводами Плеханова, который писал, что сила пролетариата якобы оказалась недостаточной для победы и потому не нужно было браться за оружие. — Отто сделал глубокую затяжку и продолжал: — Я высказывался в поддержку Ленина. Говорил, что надо дать возможность пролетариату собраться с силами, укрепить связь с крестьянством и готовиться к новому вооруженному восстанию. Возможно, я излишне горячился, кое-кого обидел. Но не в том дело: моя позиция не понравилась товарищам меньшевикам…

— Еще бы! — улыбнулся Оскар.

— Мне удалось бежать из ссылки, и вот я снова в Таллине. Встретили меня здесь хорошо, снабдили паспортом, деньгами, устроили, как видите, на надежной квартире. Но чувствую себя не в своей тарелке. Здешние меньшевики заявили, что в ссылке я стал неисправимым большевиком и еще хуже — террористом. Что, кроме разложения, в организацию ничего не принесу. Ни адресов, ни явок мне не дают. А вы говорите — поручения…

— Выходит, ваши друзья не прочь от вас избавиться?..

— Я и сам пришел к выводу, что мои пути с меньшевиками окончательно разошлись.

Оскар с интересом посмотрел на собеседника. Такая непосредственность, искренность ему нравились.

— Дело для вас, думаю, найдем, — твердо заявил он. — Без обиняков скажу — положение в городе тяжелое. После декабрьских арестов здешний комитет сильно ослаблен. Меньшевики захватили в нем руководящее положение. Но основные ячейки партии, промышленные рабочие идут за большевиками. В этом — главное. Когда я дал понять, что нужно готовиться к вооруженному восстанию, меньшевики охотно уступили мне всю военную работу и даже городскую боевую дружину.

— А разве такая есть? — удивился Отто.

— Есть.

— Но ведь меньшевики против оружия…

— А кто вам сказал, что дружина вооруженная? — усмехнулся Оскар. — В том-то и дело, что дружина не имеет оружия и уж никак не боевая. А терпят ее господа «революционеры» как дань времени, чтобы заработать себе политический капиталец. В общем, эта дружина — дипломатический трюк местных меньшевиков, которые ведут себя куда более гибко, чем, скажем, их единомышленники в столице. Но до городской дружины у меня пока руки не дошли. Давайте завтра вернемся к этому вопросу, а сейчас будем спать.

Сосновый лес, любимое место отдыха ткачей «Балтийской мануфактуры», начинается сразу за кочковатым лугом, поросшим чахлым кустарником. По воскресеньям рабочие с утра отправляются в чащу, неся с собой пироги, одеяла, выпивку — все, без чего немыслим воскресный досуг российского мастерового. До вечера в лесу слышатся веселые голоса, залихватская песня под гармонику, треньканье балалайки, надрывные звуки гитары. Там и здесь звучит русская и эстонская речь.

…Далеко за полдень на лугу появилась одинокая фигура. Человек был в светлой косоворотке и накинутом на плечи темном пиджаке. Внимательный наблюдатель заметил бы, что здешние места он знает плохо, идет не очень уверенно, напряженно всматривается в лес. Вслед за ним показалась компания запоздавших на пикник рабочих. Их было четверо. Один нес кошелку, из которой торчали головки пивных бутылок.

Достигнув леса, человек с пиджаком внакидку остановился и привалился плечом к толстой сосне. Подождав, когда четверо углубятся в заросли, он присоединился к ним. Неподалеку мелькали белые форменки и бескозырки военных моряков. Они привлекли внимание пришедших. Группа матросов с крейсера «Память Азова», о чем говорили трафареты на ленточках бескозырок, с увлечением играла в «орлянку».

— Наше вам, мореплаватели! — приветствовал азовцев человек в косоворотке. — А сухопутных принимаете в игру?

— Смотря кого… — в тон ему ответил один из матросов.

— Так вон, оказывается, кто к нам пожаловал! — воскликнул улыбающийся Лобадин, протягивая подошедшему руку.

Матрос нисколько не сомневался, что это и есть связной из Петербурга. Он сразу не смог вспомнить фамилию прибывшего, но имя помнил точно — Оскар, или, как его любовно называли балтийцы, Ося.

Лобадин познакомился с Оскаром Минесом в кронштадтской военно-партийной организации.

Однажды Лобадин и Колодин были на совещании, в котором участвовали Оскар и приехавший с ним из столицы большевик-эстонец Сырмус. Когда совещание закончилось, все стали расходиться. Лобадин с товарищем покинули помещение одними из первых. Было уже поздно. Моряки быстро шагали пустынными улицами к казарме флотского экипажа. Дул порывистый ветер, под ногами шуршали сухие, подернутые изморозью листья. Миновав несколько кварталов, они вдруг услышали крики и тревожные свистки. Матросы остановились. Послышался топот ног, и из ближайших ворот выбежал человек в распахнутом пальто.

— Ося! — невольно воскликнул Лобадин, узнав Минеса. И мгновенно сообразил: — Давай за угол, а там через пустырь…

Тут же из ворот выбежал незнакомец. Задыхаясь от бега, он едва выдавил:

— Лови его!

Моряки, не сговариваясь, кинулись на человека, повалили его на землю. И вовремя: появился дворник, а по улице спешил военный патруль с офицером.

— Ваше благородие! — молодцевато вытянулся Лобадин перед офицером. — Подозрительную личность схватили, вот из этих ворот от свистков удирал.

Ругаясь, с земли поднялась «подозрительная личность», в которой дворник без труда узнал сотрудника полицейского сыска. Но матросы так натурально разыграли свое «рвение», что не вызвали у офицера подозрения и были отпущены.

— Приехал друзей-морячков проведать, — и Оскар крепко пожал протянутую руку.

— Здесь все свои, комитетчики, — тихо проговорил Лобадин, выразительно посмотрев на спутников Оскара.

— А это мои эстонские друзья, — указал тот на четверых рабочих. — Прошу любить и жаловать.

Вскоре дружинники-эстонцы разошлись в разные стороны, чтобы нести охрану. Матросы, несколько углубившись в лес, сели в кружок. На всякий случай кто-то достал колоду карт, приготовил ее к сдаче.

— Товарищи, — проговорил Лобадин, — к нам на заседание комитета прибыл связной петербургских большевиков Оскар Минес.

Лобадин вопросительно взглянул на Оскара.

— Прежде всего хотелось услышать, что делается у вас, — опередил его Оскар.

Лобадин собрался с мыслями и стал докладывать:

— Директиву, что получили в Кронштадте, мы обсудили на комитете. Людей готовим к вооруженному восстанию. Усилили пропаганду среди матросов. Да вот трудность-то какая: команда на «Памяти Азова» неоднородна. Кроме основного состава, на который можно вполне положиться, имеются ученики класса артиллерийских квартирмейстеров и комендоров. В революционном отношении эта часть команды еще сырая, а учеников-то на корабле почти вдвое больше основного экипажа. Но и среди них есть крепкие ребята.

Нам удалось наладить связь с командами других кораблей отряда, — продолжал Лобадин. — Самые надежные — «Рига» и минный крейсер «Абрек», где также действуют большевистские организации. Выявлены сочувствующие нашему делу на минном крейсере «Воевода» и миноносцах. Но чтобы подготовить к: выступлению весь отряд, нужно, конечно, время.

— Что ж, дела у вас идут неплохо, — заметил Оскар, когда Лобадин кончил. — А что скажете об эсерах?

— Есть они у нас, — нехотя ответил Лобадин.

— Знаю, что есть. Контакт с ними установили?

— Контакт-то установили… Держатся они уж очень обособленно. Ждут своих эмиссаров из Кронштадта, которые будто должны возглавить восстание на крейсере.

— Лишнее болтают, ведут себя неосмотрительно, — добавил Колодин. — Из-за них того и гляди дело провалить можно.

— Понимаю, — ответил Оскар. — Обособленность эсеров можно объяснить, партия-то самостоятельная. А то, что они конспирацию нарушают, — это недопустимо. Надо тебе, Нефед Лукьяныч, поговорить с их руководителями.

— Пытался. Да куда там! — махнул рукой Лобадин. — Раскудахтались: «Не командуй, сами с усами!» А разве я командую? По-товарищески, как бы между прочим сказал об этом. Во внутренние ихние дела и не думал встревать.

— Правильно делаешь, — одобрил Оскар и, обращаясь ко всем, добавил: — Мы против царизма, и эсеры против него. Значит, ближайшая цель у нас общая. Но вот формы борьбы у них ошибочные — индивидуальный террор, много стихийного. И программа путаная, далекая от научного социализма.

— Революция не закончилась, товарищи, — с подъемом заговорил Оскар. — Россия бурлит. Пролетариат собирается с силами для решающего боя. Мы, большевики, сейчас работаем над тем, чтобы флот и крепости ка Балтике дружно поддержали народное восстание. Потемкинцы начали, азовцы продолжат. Не так ли?

— За нами дело не станет, — твердо заявил Колодин.

— Добре говорите, — ответил Оскар. — А власти пуще огня боятся выступлений матросов! Одессу четыре дня лихорадило от одного присутствия броненосца «Потемкин». Сам видел…

— Ну! Расскажите! — попросил Колодин.

Матросы оживились, ближе пододвинулись к Оскару.

— В Одессу я приехал с партийным поручением, — начал Оскар. — А там — «Потемкин». Услышал о революционном корабле и, как мальчишка, бросился на берег. Вижу, группа рабочих грузит на шаланду провизию. Узнаю: купили в складчину для матросов «Потемкина». Попросил ребят и меня взять с собой…

— Взяли? — нетерпеливо спросил кто-то.

— Едва уговорил… — усмехнулся Оскар. — Подходим к броненосцу. Только передали на палубу корзины с буханками хлеба, мешки с колбасой и сахаром, как на корабле пробили боевую тревогу. Мы давай скорей отходить. Видим, со стороны Севастополя дымят пять броненосцев. А вокруг — флотилия контрминоносцев. Скоро в полуденной дымке можно было различить «Ростислава» и «Трех святителей». Они впереди шли. Мы замерли.

Оскар обвел взглядом азовцев и продолжал:

— Тем временем «Потемкин» снялся с якоря и двинулся на эскадру, наведя на нее гигантские пушки. Вот красный флаг плывет меж вражескими кораблями. Их строй рассечен. Смотрим, броненосцы «Синоп» и «Георгий Победоносец» нарушили боевой порядок. «Георгий» совсем близко от нашей шаланды прошел. С него семафорят: «Не могу. Не могу. Не могу…».

Эскадра застопорила ход. «Потемкин» тоже остановился. Впереди — открытое море. Но нельзя же ему оставлять Одессу! И революционный корабль утюжит бухту в обратном направлении. Вновь красный флаг рассекает строй правительственных кораблей. На броненосцах «Георгий Победоносец», «Синоп», «Двенадцать апостолов» команда высыпала на палубу. Матросы кричат «ура», машут бескозырками. Потемкинцы отвечают тем же. Мы тоже вскочили, размахиваем веслами, руками…

— Вот здорово! — воскликнул кто-то из азовцев. — А дальше-то что?

— Тише, — одернул Лобадин. — Дай же человеку закончить.

Оскар улыбнулся.

— Дальше для царской эскадры получился полный конфуз. Едва «Потемкин» вновь занял позицию у Одессы, как пришедшие корабли развернулись и отправились восвояси. Но ушли они без «Георгия Победоносца». Он присоединился к «Потемкину». Правда, вскоре предатели совершили свое черное дело: посадили «Победоносец» на камни.

Оскар поведал азовцам все, что знал о восстании на «Потемкине». Когда замолчал, Колодин спросил:

— А Вакуленчука вы знали?

— Нет, — покачал головой Оскар. — Я его видел только мертвым, во время похорон. Вся трудовая Одесса пришла прощаться с павшим героем. На его груди лежала записка, в которой говорилось, как погиб вожак потемкинцев. Помню, она заканчивалась словами: «Один за всех, все за одного!»

— Один за всех, все за одного! — в раздумье повторил Лобадин.

Серебряные часы

Вскоре после встречи в лесу за ситцевой фабрикой Лобадин и Гаврилов попросили увольнение на берег. Выйдя из Купеческой гавани, куда их вместе с другими матросами доставил катер, друзья быстро зашагали мимо сложенных из серого плитняка складов, спиртозавода и вышли на Нарвское шоссе — одну из оживленных улиц города. Убедившись, что все съехавшие с ними на берег азовцы разошлись, Лобадин и Гаврилов перешли на другую сторону улицы и свернули на Большую Юрьевскую, застроенную, как вся эта часть города, одноэтажными и двухэтажными деревянными домами.

На углу Большой и Малой Юрьевских улиц азовцы постояли у круглой афишной тумбы. Матросы не столько читали афиши, сколько внимательно просматривали улицу, настороженно прощупывали глазами прохожих.

— Как будто штилевая погода, — проговорил Гаврилов.

И они зашагали по Малой Юрьевской. Вот и нужный дом № 19. Вошли во двор. Гаврилов остался возле калитки, выглядывая на улицу. Лобадин приблизился к двери с двойкой, написанной на жестяном квадратике, и постучал ладонью, затем пробарабанил пальцами. Некоторое время в квартире было тихо. Потом послышался мужской голос:

— Кого нужно?

— Степан Петров тут проживает? — не очень решительно спросил матрос.

— Здесь, только его нет дома.

— Разрешите тогда письмо оставить.

Дверь приоткрылась.

— Входите.

Лобадин позвал спутника, и они вошли в полутемную прихожую.

— Что, не узнали? — спросил уже другим голосом человек, открывший дверь.

— Ну и артист же вы, товарищ Оскар! — восхитился Лобадин.

— Наше дело такое.

Оскар Минес провел матросов в небольшую комнату с простым столиком, железной кроватью и тремя венскими стульями. Два окна выходили во двор, на солнечную сторону.

Обычно свидания с нужными людьми Оскар назначал в сквере, чайной или просто на улице. Адрес квартиры на Малой Юрьевской он дал только для экстренных встреч руководителям большевистских организаций. Временного квартиранта в доме знали как мещанина Степана Никифоровича Петрова, приехавшего из Тамбова по личным делам.

Азовцы были здесь впервые, явились без предупреждения. Поэтому Оскар с тревогой спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Да.

И Лобадин рассказал об инциденте, происшедшем на корабле накануне, 25 июня.

Во время обеда матросы обнаружили, что суп сварен из протухшего мяса. Команда отказалась его есть, вышла из-за столов и собралась на баке. Были вызваны командир и старший офицер. Лозинский сдержанно обратился к матросам:

— Чем, братцы, недовольны?

— Не хотим есть гнилое мясо, — послышалось в ответ.

Прибежал врач. Сделал пробу и доложил:

— Ничего особенного, есть можно.

Лозинский брезгливо пригубил ложку с супом.

— Обед за борт, приготовить другой! — громко приказал он и, резко повернувшись на каблуках, поспешил в каюту.

На палубе, кроме вахтенного начальника, который тотчас же ушел на ходовой мостик, не осталось ни одного офицера. Среди матросов снова поднялось возбуждение. Раздавались выкрики, призывы к расправе с офицерами.

— С большим трудом удалось угомонить горячие головы, успокоить людей, заставить их разойтись. А сегодня, — закончил сообщение Лобадин, — по распоряжению командира выбрали артельщиков.

— Если такая заваруха начнется в другой раз, не знаем, удастся ли удержать команду, — вставил Гаврилов.

Оскар слушал матросов в большом волнении. «Как опасны сейчас вот такие «суповые бунты»! — думал он. — А матросы-то пошли за нами, но не за крикунами. Значит, наша партия имеет авторитет, силу на корабле!»

— Удерживать надо! — произнес он. — Вот вы рассказывали, что командир велел вылить суп за борт. Неслыханное дело! Так ведь?

— По всему видно, офицерье крепко перепугалось, — заметил Гаврилов. — Доподлинно известно, что командир не доложил о случившемся начальству.

— Может, господа офицеры извлекли урок из «Потемкина», — рассудил Лобадин. — Не решились на кровопускание.

— Возможно, это и так, — обдумывая слова матросов, медленно сказал Оскар. — Но и нам такое поведение офицеров необходимо учесть. Матросам продолжайте разъяснять: стихийное выступление одного корабля — только бунт, а нам нужно накапливать силы для революции… Меня известили, что восстание поднимет Свеаборг.

— Значит, скоро?! — не удержался Гаврилов.

— Не совсем, — ответил Оскар. — Как крестьяне уберут урожай, тут и следует ждать больших событий. Раньше никак нельзя. По сигналу свеаборжцев вы должны поддержать восстание и увлечь за собой остальные корабли отряда.

— Как мы узнаем о сигнале? — спросил Лобадин.

— О том я и хочу посоветоваться. Это будет условная телеграмма из Свеаборга. На кого, по-вашему, ее следует послать? — И, не дожидаясь ответа, вдруг спросил: — Что, если на товарища Гаврилова?

— Выбор правильный, — заметил Лобадин. — На корабле он вне подозрений, увольнительные получает безотказно.

— А вы сами-то как думаете? — обратился к Гаврилову Оскар.

— Пусть отобьют на меня, — согласился тот. — Нефеду и так дел по горло. К тому же на него начальство коситься стало.

— Вот и порешили, — сказал Оскар. — Телеграмма должна гласить: «Отец здоров». Это читай: «Восстание началось». Не забыли, что в воскресенье будет митинг?

— Как можно, товарищ Оскар, такое забыть! — воскликнул Лобадин.

— На митинге надо рассказать о вчерашнем случае, разъяснить товарищам, как сейчас держаться.

Выйдя из дома на Малой Юрьевской, Лобадин и Гаврилов заспешили к Ратушной площади. Там, в знакомом кабачке, была назначена встреча с Дмитрием Григорьевым, который отпросился на берег, чтобы купить часы.

Григорьев уже сидел за столиком в дальнем углу. Когда к нему подошли товарищи, он с нарочитой важностью вынул из брючного кармана часы и проговорил:

— Господа матросы, вы изволили опоздать… по моим серебряным на тридцать семь минут.

— Просим господина хозяина трюмных отсеков извинить нас за опоздание, — ответил Гаврилов, именуя новоявленного обладателя часов его полной флотской должностью. — Кажется, ваше превосходительство, довольны приобретением?

— Очень. Мне повезло с покупкой.

— Не думаете ли вы, — продолжал Гаврилов, усаживаясь за стол, — что от морского воздуха механизм часов может заржаветь?

— А для чего папаша Томас? — поняв намек товарищей, подмигнул Григорьев спешившему с подносом в руках хозяину кабачка.

На столе появился графинчик водки, три рюмки и тарелки с горкой жареной мелкой рыбы.

— Спасибо, папаша! — ответил Лобадин. — Пригубь и ты с нами.

— С хорошими людьми почему не выпить. — И эстонец принес четвертую рюмку.

— За покупку и здоровье ее хозяина! — провозгласил Гаврилов.

Все выпили, закусив килькой, зажаренной на собственном жире.

— Они не только серебряные, но еще и ходят! — улыбнулся Гаврилов, прикладывая к уху часы.

Рассматривая их, он открыл верхнюю крышку футляра.

— А это что еще за штуковина?

Друзья склонились над часами. На внутренней стороне откинутой крышки они увидели искусно выгравированную фигурку странно одетого человечка, держащего в отставленной в сторону руке копье с флажком. Тут же короткая надпись на непонятном языке.

— Я и не заметил!.. — растерянно проговорил Григорьев.

— Чего ты забеспокоился, часы ходят хорошо и не старые, — стал подбадривать товарища Лобадин. — А что рисунок, так это даже интересней.

— Правильно, — поддержал Гаврилов. — Вот только бы узнать, что здесь написано.

— Папаша Томас, — обратился к кабатчику Лобадин. — Не сможете ли прочесть нам, что тут за надпись?

Тот взял часы и посмотрел на гравировку. Глаза его посветлели.

— Надпись сделана по-эстонски. Она означает: «Помни Таллин».

— А кто этот человечек? — спросил Лобадин.

— О, это же Вана Томас!

— Кто? — переспросил Лобадин.

— По-русски — Старый Томас, разъяснил эстонец. — Это страж нашего города.

— Значит, твой тезка! — удивленно воскликнул Гаврилов.

Хозяин кабачка заулыбался, явно польщенный таким замечанием.

— Да, я ему тезка, — проговорил он. — В старой Эстонии это было самое распространенное имя, как у вас, скажем, Иван.

— А чем же Старый Томас так знаменит, что его даже на часах вырезают? — допытывался Гаврилов.

— У нашего народа про Старого Томаса сложена легенда. Давно это было, очень давно. Однажды на Таллин напали враги. Городские ворота не успели закрыть, но стоявший возле них часовой не растерялся. Он смело вступил в бой и дрался до тех пор, пока подоспевшие на подмогу воины не отогнали врагов. Будете проходить мимо ратуши, посмотрите на ее шпиль: там увидите Вана Томаса.

Ну, давайте расплачиваться. Пора и на корабль, — заметил Лобадин.

Когда азовцы пересекали площадь, они задержались против средневековой ратуши. Над ее высокой двускатной крышей вонзалась в небо увенчанная шпилем башня. На шпиле, словно живой, чуть-чуть покачиваясь на свежем ветру, стоял знакомый морякам металлический воин в средневековых доспехах.

— «1530», — прочитал вслух Григорьев вырезанную на флаге дату. — Без малого четыре века стоит на посту!

Оружие будет!

Вопрос об оружии все чаще и чаще вставал перед Оскаром. Наконец он решил послать в Петербург надежного человека. Перебирая в уме своих помощников, Оскар остановил выбор на Эдуарде Отто, в преданности и осмотрительности которого успел убедиться.

Вскоре после ночного разговора на даче в Нымме он дал Отто явку в штаб дружины. Эдуард отправился туда в сопровождении двух латышей-боевиков, которые, скрываясь от полиции, недавно перебрались в Эстонию из Риги. В Таллине их никто не знал.

Когда Отто и его товарищи пришли на конспиративную квартиру дружины, там уже находился начальник штаба жестянщик Петер Ярви. Разговорились.

— Организовалась дружина прошлой осенью, — сообщил Ярви. — Она поддерживала порядок в городе, охраняла митинги, собрания. Напуганные революцией, власти терпимо относились к нам. Но после московских событий реакция подняла голову. Начались аресты, и дружине пришлось уйти в подполье.

— Чем вы теперь занимаетесь? — спросил Отто.

— По правде говоря, одними разговорами, — признался Ярви.

— В чем же дело? Может, люди стали отходить от революции?

— Ну что вы! — воскликнул Ярви. — Правда, состав дружины у нас пестрый, но ребята что надо! А как вспомню, что на всех полтора десятка револьверов, да и те в городском комитете приказали в тайник спрятать, так руки опускаются.

— А вы не прячьте…

— И не думаем. Револьверы у дружинников. Но этого мало!

— Ярви правильно говорит, — вмешался в разговор один из членов штаба. — Нам нужно оружие.

— И дело, — добавил другой. — Цель мы потеряли. Это уже страшно!

Завязался откровенный разговор. Беседуя с членами штаба, Отто обратил внимание на молодого парня. Запомнились его большие уши. Тот отвел в сторонку латышей-боевиков, которые пришли с Отто, и, судя по всему, о чем-то их настойчиво расспрашивал. Такое поведение настораживало. «Что нужно этому лопоухому?» — подумал Отто с досадой.

— С оружием туго, но постараемся вам помочь, — сказал прежде чем попрощаться Отто. — А пока давайте хорошенько подумаем, кому его можно доверить. Все ли надежны? Все ли готовы к боям?

…Снабженный явкой и шифрованным письмом, адресованным в военную организацию петербургских большевиков, Эдуард Отто выехал в столицу. Примерно через неделю Оскар получил известие: его связной благополучно прибыл в Петербург и направлен в Гельсингфорс. Там он получит оружие, динамит и через Финский залив переправится в Таллин.

Когда по всем расчетам ему пора было вернуться, до Оскара дошли сведения, которые крайне его встревожили.

Недалеко от устья реки Пирита, впадающей в Таллинскую бухту, после шторма нашли лодку, изрядно побитую о прибрежные камни. На другой день в том же районе был обнаружен труп. Полиция не допускала к нему зевак. На место происшествия дважды приезжали жандармские чины, хотя, казалось бы, какое им дело до простого утопленника, тут и околоточному делать нечего. Странно было и то, что в падких до сенсаций газетах не появилось ни строчки о происшествии у Пириты. Все это навело Оскара на подозрение: не была ли разбитая лодка той, на которой переправлялся из Финляндии Отто? Во всяком случае, это было не рядовое происшествие, раз им занялись жандармы.

В Гельсингфорс Эдуард Отто приехал с товарищем Андреем. Военная организация Петербургского комитета РСДРП посылала его в Бельгию закупить оружие и попутно поручила связаться с Финляндской военной организацией (ФВО). От Андрея Эдуард узнал, что эта организация возникла в конце 1905 года, ведет работу в воинских частях и среди гарнизона Свеаборгской крепости. ФВО поддерживает тесную связь с Финской социал-демократической партией и Красной гвардией.

С вокзала Андрей привез Эдуарда Отто в университет и оставил на попечении библиотекаря Владимира Смирнова. Уходя, шепнул:

— Не беспокойся: Владимир Мартынович — член нашей партии.

Смирнов провел Эдуарда в одну из комнат, примыкавших к читальному залу.

— Здесь вас не потревожат, — сказал он. — Вакация, и сейчас в библиотеку редко кто заглядывает.

Минуло часа два. Отто не знал, что и думать, когда перед ним появился Смирнов в сопровождении высокого, хорошо одетого господина в элегантной шляпе, надвинутой на глаза. Эдуард насторожился.

— Вот и наш узник, — весело сказал Владимир Мартынович, пропуская вперед незнакомца.

— Тере, — проговорил тот, приближаясь к Отто.

— Тере, тере… — машинально ответил на эстонское приветствие тот и, увидев в руках вошедшего футляр скрипки, недоуменно взглянул на Смирнова.

— Смотрите, не узнает, — с деланным возмущением воскликнул незнакомец.

— Сырмус! — изумился Отто. — Вот так встреча!

Они обнялись.

— Теперь мне здесь, кажется, делать нечего? Не буду мешать. — С этими словами Смирнов вышел.

— Сколько же мы не виделись? — заговорил Сырмус. — Пожалуй, года четыре…

— Это было… Когда тебя, кажется, исключили из университета и ты из Тарту приехал в Таллин. Ну, конечно! Здесь мы и познакомились на вечеринке у сестер Мельдер. Помнишь?

— Совершенно верно. А что, кстати, делают эти милые мечтательницы?

— Живут… — неопределенно протянул Отто. — Стали правоверными меньшевичками. Почитательницы салонной музыки и лирической поэзии. В общем-то они добродетельные девицы. А ты давно в Гельсингфорсе?

— Нет. Бежал из Питера. А тут пришелся кстати — начала выходить газета «Вестник казармы», сестра петербургской «Казармы». Мне нашлось в редакции дело.

— Да, конечно. Кто-то мне говорил, что ты в Петербурге редактировал эстонскую газету.

— Верно. Вот из-за нее-то к моей персоне столь повышенный интерес у полиции. Газету закрыли, меня же собирались посадить под арест.

— Ас музыкой как?

— Как видишь, скрипка всегда со мною. На этой неделе организуем благотворительный концерт в пользу народной печати. Если точнее, сбор поступает в фонд «Вестника казармы». Приглашаю тебя.

— С удовольствием. Когда же ты всюду успеваешь?

— Ну об этом потом. Сейчас поговорим о деле. Андрей был в Центральной группе, сообщил о твоей миссии. Мне поручили быть твоим опекуном.

— А где Андрей?

— Он уже на пути к Або. Ему мешкать нельзя, иначе опоздает на стокгольмский пароход «Борэ». Все и все в движении. Идет настройка инструментов, музыка — впереди!

— А что это за Центральная группа? И вообще расскажи, как вы тут работаете?

— Видишь ли, в Финляндии условия работы отличные от российских. У финнов свой сенат, свое самоуправление. Арестовать человека может только финская полиция. Охранка, конечно, слежку ведет и тут. Специфична и здешняя организация РСДРП, можно сказать, единственная в своем роде — исключительно военного характера. И учти, сплошь большевистская, без какой-либо примеси меньшевиков. Так вот, Финляндская организация РСДРП состоит из местных групп. А возглавляет их Центральная группа. Понятно?

В кафе, куда Сырмус привел Отто, было пусто. Они уселись за один из четырех таких же миниатюрных, как само заведение, столиков. От цементного пола, только что политого водой, тянуло приятной прохладой. Лучшее убежище от зноя трудно найти. Вслед за ними сюда пришел цветущий тридцатилетний блондин — член финской партии Активного сопротивления Вальтер Стенбек.

— Вы, как всегда, точны, дорогой друг, — приветствовал его Сырмус. — А это тот самый коммерсант, что приехал за известным товаром.

Отто подал руку.

— Чертовская жара, — утирая с лица платком пот, проговорил Стенбек.

Опустившись на стул, он что-то сказал по-фински белевшей за стойкой фигуре. Тотчас перед ними появилась бутылка сельтерской и фужеры с кусочками льда. Шипящую, приятно ударявшую в нос воду пили не спеша, небольшими глотками. Наконец Сырмус спросил:

— Разговаривали?

Стенбек кивнул головой.

— Ну и что?

— Да разве их поймешь…

Снова пауза.

— Сами будете договариваться. — Стенбек обвел взглядом эстонцев.

— Когда?

— Сегодня.

Положив на стол монету, Стенбек вдруг встал.

— Пойдемте, нас ждут.

Финляндская военная организация большевиков сумела выделить для Ревеля немного оружия. Отто просил динамит, но его не было. Решили добыть динамит у эсеров. Переговоры с ними Сырмус повел через Стенбека, тесно связанного с боевой организацией этой партии.

На конспиративной квартире, куда Стенбек привел эстонцев, их ждал человек, в котором Сырмус сразу же узнал Виктора Чернова, члена Центрального Комитета партии социал-революционеров.

— Зачем вам динамит? — спросил Чернов, едва ответив на приветствие.

— Нам нужно оружие, а динамит — это бомбы, — уклончиво ответил Отто.

— Бомбы, бомбы! — подхватил Чернов. Глаза его загорелись. — Вот и настало время, которое я предрекал. Бомба изменит мир! Да, да, мужик и бомба — вот движущие силы революции в России!

Эстонцы и сидевший в стороне финн деликатно молчали.

— Я, господа, очень и очень уважаю вашего Ульянова. — Тут голос Чернова стал мягче. — Честнейший революционер, умница. Но он же фантаст! Не пролетариат, а крестьянство решит судьбу лапотной России. Все, все крестьянство недовольно царизмом. Пойдет, уже идет за пашей партией! Я тоже изучал Маркса. Но это же ученый европейский. Для нас, россиян, ближе Бакунин, Кропоткин.

Неизвестно, сколько бы еще говорил Чернов, но его прервал вкрадчивый голос:

— Виктор Михайлович немного отклонился от темы.

Из соседней комнаты, заслоняя своей громоздкой фигурой проем двери, появился человек. Он был одет франтовато, насколько это позволяло не по годам рано располневшее тело. Черные прямые волосы над низким лбом, большие карие, навыкате, глаза, широкий сплюснутый нос и под стать ему толстые, выпяченные губы — все это оставляло неприятное впечатление. В руке вошедшего дымилась толстая папироса.

— Валентин Кузьмич, — представил неожиданного гостя Чернов.

Валентин Кузьмич как старому знакомому кивнул Стенбеку и, обойдя стол, двинулся к креслу, стоявшему поодаль. Когда он проходил мимо окна и на какой-то момент повернулся к Отто, тот еле сдержался, чтобы не вскрикнуть.

«Он! — заработал мозг. — Тот же бульдожий, выдвинутый подбородок!»

— Мы не встречались раньше? — ленивым голосом спросил Валентин Кузьмич, усаживаясь.

Отто почувствовал на себе его острый взгляд и понял, что вопрос обращен к нему. «Неужели догадался?» Но напряжение уже схлынуло, и Эдуард спокойно ответил:

— Нет. Я вас вижу впервые. — И, помолчав, спросил: — А вы у нас в Эстонии бывали?

— Сожалею, не приходилось, — попыхивая папиросой, ответил толстяк. — Так вам, господа, нужен динамит?

— Да, — подтвердил Сырмус, с беспокойством поглядывая на Отто. — В Эстонии, как вам известно, готовится восстание…

— Оно начнется по нашему сигналу, — перебил Чернов.

— Мне поручено доставить в Ревель оружие и динамит, — будто не слыша его слов, заговорил Отто.

— Как думаете распорядиться динамитом? — спросил Валентин Кузьмич, стряхивая с колен табачный пепел.

Опасаясь подвоха, Отто ответил уклончиво:

— Станем делать бомбы.

— Какие и кто будет делать?

— Определенно я не могу сказать. Но раз велели привезти динамит, то, видимо, есть кому делать бомбы.

— А кого собираетесь убивать? — Бульдожий подбородок уставился на Отто.

— В ходе восстания будет видно…

— Почему бы не губернатора, скажем? И не дожидаясь восстания… А?

— Но такой акт может помешать выступлению, — начал было Сырмус.

Его перебил Чернов:

— Убийство царского сатрапа никогда не помешает нашему делу.

— Вот-вот! — запыхтел Валентин Кузьмич. — Такой акт может послужить сигналом к восстанию. — И без всякого перехода: — А что слышно в морском учебном отряде? На крейсере «Память Азова»?

— Я среди матросов не работаю. Точно сказать ничего не могу. Знаю, что на крейсере есть наши люди.

— М-да… — обдумывая что-то, протянул Валентин Кузьмич. — А как перевезете оружие?

Отто не успел ответить, его опередил Сырмус:

— Думаем через залив переправить. Сочувствующих финских рыбаков нетрудно найти.

— Морем, пожалуй, наиболее разумный путь, — одобрил Валентин Кузьмич. — На том берегу поосторожней будьте. Не ровен час на пограничную стражу или казачий разъезд напоретесь. Высаживайтесь в городе, рекомендую.

— Возможно, так и сделаем, — ответил Отто. — С лодочником посоветуемся.

— Было бы чего выгружать, — сглаживая напряжение, пошутил Сырмус. — Как я понял, динамитом, нам поможете?

Эсеры переглянулись. Вопрос требовал конкретного ответа.

— Туго у нас с динамитом, — заговорил Чернов. — И свои планы имеются…

— Да, мы готовим ряд серьезнейших террористических актов в столице, — важно бросил Валентин Кузьмич. — Динамит нам самим крайне нужен. Но помочь поможем. Как, Виктор Михайлович?

— Смотрите, вы глава, — ответил Чернов. — Лично я не против.

— Ну, значит, решено. — На одутловатом лице Валентина Кузьмича появилось подобие улыбки.

Он встал. Поднялись и остальные.

— Можете своим сообщить, — заговорил он опять, — завтра динамит получите. Не обещаю много, но кое-что выкроим. Возможно, часть будет в виде студня, так сказать, полуфабрикат. Но раз у вас имеется специалист, это не помеха. К тому же студень безопасней перевозить.

Отто опять ощутил на себе тяжелый взгляд.

— Мы рады, что и единомышленники Ульянова признают бомбу.

— Как боевое оружие в ходе восстания… — начал было Отто.

— Да, конечно, конечно. Я сам устал от террора, но партийная дисциплина обязывает. Я только солдат… А где сейчас Владимир Ильич? Надеюсь, он здоров и еще в Гельсингфорсе? Или уехал в столицу?

В памяти Отто возник опять человек, который тогда в Петербурге, вылезая из экипажа, вот так же сутулился, как Валентин Кузьмич. Отто неопределенно пожал плечами.

Взгляд эсера перескочил на Сырмуса, и тот проговорил первое, что пришло в голову:

— Владимир Ильич, кажется, из Гельсингфорса уехал. Но точно разве мы можем знать, в особенности Отто…

— Да, да, понимаю, — закуривая от догоревшей папиросы новую, протянул Валентин Кузьмич. — Откуда вам знать. Конспирация — дело тонкое. Руководителей нужно беречь…

— И очень! — вставил Чернов.

— Желаю счастливого пути.

Отто почувствовал в своей руке потную ладонь Валентина Кузьмича.

— А губернатора-то пристукните. Он того стоит…

Их взоры встретились.

Кто же он?

Сырмус и Отто шли молча, занятые своими мыслями. Первым заговорил Сырмус:

— Кажется, товар будет…

Отто промолчал.

— Что, сомневаешься?

— Нет, я о другом…

— О чем же?

— Чертовщина какая-то. Даже соображение потерял.

— А мы сейчас найдем твое соображение, — все еще нe понимая душевного состояния товарища, пошутил Сырмус. — Я знаю неподалеку подходящее местечко. Там всегда чудесные сосиски и бесподобное пиво. Хозяин — мюнхенский немец. Прямо а-ля Бавария.

— Согласен. Признаться, я здорово проголодался.

Пивная помещалась в полуподвале на одной из улочек, сбегающих к эспланаде — широкой магистрали с бульваром посредине. Подвальчик встретил Сырмуса и Отто клубами табачного дыма, оживленным говором и глухим постукиванием высоких оловянных кружек. На ступеньках они остановились, высматривая место. У дальней стены оказался незанятый столик.

— Здесь, кажется, мы можем спокойно поговорить, — сказал Сырмус, когда им подали ужин. — Мне сдается, что этот мрачный толстяк чем-то озадачил тебя. Да, типчик скользкий…

— И так озадачил, что у меня язык не поворачивается.

Сырмус вопросительно взглянул на товарища. Тот резко нагнулся к столу и выпалил:

— Он служит в охранном отделении!

— Кто?!

— Да этот толстый тип…

— Валентин Кузьмич? — Сырмус задохнулся от волнения. — Говори же толком!

— Так вот, в Петербурге я остановился в меблированных комнатах неподалеку от Цепного моста. Вечером, когда мне нужно было ехать сюда, за мной зашел товарищ Андрей, и мы направились на Финляндский вокзал. Я безмерно восхищался Питером. Солнце садилось за Невой. Меня очаровал силуэт города, романтичная Фонтанка. Мое настроение, видимо, передалось Андрею. Не мешая мне восхищаться, он рассказывал любопытные истории, указывал примечательные места, шутил, смеялся. Когда мы вышли к Пантелеймоновской, Андрей сказал:

— Вот за этим зданием департамент полиции. Парадный подъезд с Фонтанки, а мы сейчас будем проходить мимо задних ворот. Трепещи!

В это время нас обогнал закрытый экипаж. Из него проворно вышли двое и скрылись в воротах. Эта сцена продолжалась не более минуты. Мой взгляд невольно задержался на грузном человеке, вторым спрыгнувшем на тротуар. Поразил его профиль — вернее, подбородок. Он как-то необычно выдавался, и не запомнить его было невозможно. Андрей проговорил:

— Нам повезло. Мы удостоились лицезреть самого Рачковского.

Я удивленно посмотрел на Андрея. Он понял это по-своему и, засмеявшись, сказал:

— Не знаешь, кто такой Рачковский? Наш главный опекун: начальник политического сыска. Это ему принадлежит патент на изобретение Парижского отделения русской охранки, что недреманным оком следит в Европе за нашим братом. Он первое время и возглавлял зарубежный филиал. Ясно теперь, какого гуся мы повстречали?

— Скорее не гуся, а борова, — заметил я.

— Это почему же?

— Да больно дороден…

Теперь Андрей вопросительно взглянул на меня.

— Какой же он боров? Худощав и шея тонкая.

— Признаться, я думал, ты говоришь о втором…

— Ах, вот в чем дело! Мы о разных господах говорим. Рачковский — тот, что вышел первым. Я сразу узнал его. Он приковал все мое внимание. Спутника же не успел рассмотреть.

— Тоже, наверное, большой чин…

— Не исключено, — согласился Андрей. — А может быть, из тех, кого с парадного входа не принимают.

Отто отпил пива и закончил:

— В ту же ночь мы выехали в Финляндию. Что было дальше, тебе известно.

Сырмус молча сопоставлял только что услышанное с тем, что видел на явке с эсерами. Если Валентин Кузьмич и спутник Рачковского — одно и то же лицо, то открытие Отто чудовищно. Но, может быть, что только двойник? И снова подозрение: зачем Валентину Кузьмичу интересоваться местопребыванием Ленина? Это к делу никак не относилось. Просто любопытство? Оно недопустимо. Но может ли быть, чтобы один из главарей партии эсеров, бесспорно крупный террорист, являлся и агентом охранки?! Плеве, великий князь Сергей, Дуба-сов… Да мало ли на счету эсеровских бомбистов ближайших дарю лиц! Уж кого-кого, а их-то провокатор обязан уберечь. Иначе к чему он в полиции? Отто видел неизвестного господина мимоходом. Опытный подпольщик, Андрей не успел на него обратить внимание. Значит, ом не сумеет подтвердить справедливость догадки Отто, если даже ему показать Валентина Кузьмича.

— То, что ты рассказал, чрезвычайно важно, — наконец проговорил Сырмус. — Ты, надеюсь, понимаешь…

— Если бы не понимал, то не мучился бы гак. Внутренне уверен в своей правоте, а доказательств — кот наплакал!

— Как бы там ни было, мы обязаны доложить нашим.

— Правильно!

— И постараемся это сделать сейчас же. — Сырмус посмотрел на часы. — Четверть десятого. Успеем!

Расплатившись, они поспешили к выходу. На ближайшем перекрестке вскочили в трамвай, который доставил их в предместье Сёрнаэс, населенное рабочими — металлистами, текстильщиками, железнодорожниками. Миновав Хагнескую площадь, друзья проходным двором вышли на слабо освещенную улицу, потом на другую. Тут Сырмус сделал знак Отто, и они осторожно вошли во двор. В глубине его чернел одноэтажный дом. В крайнем, не доверху занавешенном окне горел свет. Сырмус нагнулся, взял с дорожки песку и дважды швырнул им в окно. Было слышно, как песчинки зашуршали по раме, стене дома и затихли в траве. Дверь приоткрылась.

— Входите.

Сырмус, оставаясь на месте, проговорил:

— Мы не к хозяину, а к жильцу.

— Жилец уже спит, но разбудить его недолго.

Вошли в прихожую. На столе у окна горела семилинейная лампа, лежала раскрытая книга. Дверь из соседней комнаты отворилась, и в ней показался среднего роста коренастый мужчина в очках.

— А, Сырмус пожаловал! — воскликнул он.

В комнате сидело еще двое. Горела лампа, оба окна завешены плотной материей. Товарищ, впустивший гостей в дом, остался в передней. Там, по-видимому, был его пост.

— Ну что скажете, полуночники? — спросил худощавый брюнет. Он смотрел строгими глазами, но голос был мягким, добрым. — Как прошла встреча?

Сырмус стал докладывать. Отто знал: эти трое возглавляют Финляндскую военную организацию РСДРП. И худощавый брюнет — председатель ее Центральной группы. Товарищи называют его Анатолием. Он лично знаком с Лениным. Тот, что в очках (Отто никак не мог вспомнить его имя), несколько лет назад был исключен из Петербургского университета за участие в студенческих беспорядках. С тех пор он профессиональный революционер. Через стол, уперев подбородок в поставленные друг на друга кулаки, сидит товарищ Павел. Эдуарду видна лишь его голова. Лоб прячется в свисающих, как пакля из куля, слегка вьющихся светлых волосах. Время от времени Павел посматривает на Сырмуса, и тогда Отто видит его светлые умные глаза. До прошлогодних октябрьских волнений в Финляндии Павел служил на миноносце. Был арестован за распространение большевистских листовок в поддержку всеобщей забастовки гельсингфорсских рабочих. Бежал с гауптвахты. Финские красногвардейцы укрыли его, а затем связали с ФВО. С той поры матрос на нелегальном положении. Весной помогал переправлять в Стокгольм и обратно делегатов IV съезда партии. Охранял Ленина, когда тот после съезда остановился в Финляндии.

— Мы надеемся, что динамит получим… Ни в какие споры с эсерами, как было нам сказано, не ввязывались.

— Правильно, — одобрил Анатолий. — Будем считать, что поручение товарищи выполнили.

— У нас… Вернее, Отто, — волнуясь, заговорил Сырмус, — имеет сообщить важные сведения.

— Мы слушаем.

Эдуарду показалось, что товарищ Анатолий произнес это официально, и Отто стало как-то не по себе. Растерявшись, спросил, ни к кому не обращаясь:

— С чего же начать?

Анатолий смотрел серьезными глазами, но вот вокруг них собрались морщинки, взгляд потеплел:

— Лучше с самого начала…

Шутливый тон старшего товарища подействовал успокаивающе.

— Нет, придется все же с конца, — произнес Отто.

— Только и начало не забудьте, — улыбаясь, вставил товарищ в очках.

— В Валентине Кузьмиче я узнал господина, которого видел вместе с Рачковским.

Эта фраза согнала с лиц улыбки. Все выжидательно смотрели на Отто. Тот уверенно, в двух словах рассказал о встрече на Пантелеймоновской.

— А вы не ошиблись?

— Не думаю…

— «Не думаю» для таких обстоятельств не ответ, — Анатолий смотрел в сторону.

— Вы знаете, кто такой Валентин Кузьмич?

Отто и Сырмус молчали.

— Это же Азеф! Евно Азеф! Член центрального комитета партии эсеров, глава их боевой организации, осуществляющей террор. И если Азеф действительно провокатор, то представляете, сколько он погубил честных людей и сколько еще может погубить! Ваше открытие, товарищ Отто, приобретает и для нас немаловажное значение. Дело в том, что на днях эсеры предложили нам вступить в соглашение о совместных действиях. Понимая, что с этой партией могут быть только временные боевые контакты при строго конкретной цели, мы отклонили их предложение. Но по нашей рекомендации в обеих организациях созданы информационные комиссии. Теперь ясно, что до поры до времени мы и во взаимной информации должны быть осмотрительней.

Помолчав, Анатолий продолжал:

— Когда из Бельгии возвратится Андрей, мы его расспросим о встрече на Пантелеймоновской. Возможно, он кое-что все-таки припомнит. Задерживать Отто никак нельзя. Ему нужно быстрее возвращаться в Ревель. Товарищ Павел, с утра займись динамитом. Если к вечеру эсеры его доставят, то в ночь при всех обстоятельствах Отто должен выходить в море. Подбери надежную охрану, не менее пяти-шести боевиков. Надо быть готовым к встрече на эстонском берегу.

— Не зря Валентин Кузьмич о пограничниках и казаках предупреждал, — заметил Павел. — Заботливый эсерик!

— Вот именно! — живо отозвался Анатолий. — Об отъезде никто не должен знать. А высаживаться следует подальше от Ревеля. Как говорится, берегись бед, пока их нет.

— Валентин Кузьмич и Лениным интересовался! — вспомнил Отто.

— Спрашивал, где он сейчас, — оживился Сырмус.

— Вот как! — воскликнул Павел. — Что же вы ему ответили?

— Сказали, что не знаем.

— Да, дела… Завтра же придется связного в Питер послать, — проговорил Анатолий, — надо ЦК проинформировать.

Когда молчат музы

Июльский день долго не хотел уступить место ночи. Солнце давно село, но было светло. Это тревожило Отто.

— Не нервничай, — успокаивал Сырмус. — Сейчас ночи хоть и короткие, но темные. В самый раз для вашей экспедиции.

Отто промолчал, закурил папиросу. Друзья ожидали отплытия, сидя в сарае, где хранились сети, веревки, парусина и другие предметы рыболовецкого промысла. То Отто, то Сырмус осторожно выглядывали в распахнутую дверь. По-прежнему во дворе было тихо. За стеной сарая хрустко жевала корова. На сеновале слышался приглушенный разговор: там отдыхали шестеро боевиков — эстонцев, латышей, русских. Они должны не только сопроводить Отто, но и пополнить ревельскую городскую боевую дружину.

— Сам знаешь, не картошку везем… А ты не будешь волноваться завтра на концерте?

— Конечно, буду. Но это совсем другое волнение. Ведь я артист. Разве может быть человек искусства с холодной душой! Я частенько задумываюсь над тем, как жили и творили Лидия Койдула, Амандус Адамсон, Иохан Кёлер — гордость эстонского народа. Я уже не говорю о гениях русской культуры — наших учителях.

Передохнув, Сырмус заговорил с еще большим темпераментом:

— Помнишь, «Соловья Эмайыги» Койдулы? Кёлера нельзя забыть, пока сохраняются его полотна. Адамсон уже при жизни увековечил себя «Русалкой» и севастопольским памятником погибшим кораблям. Я преклоняюсь перед этими творениями — в них чувствуется великая страсть, бьющаяся мысль, боль народная… А что может оставить после себя артист? Аплодисменты, крики «браво», которые завтра забудутся? Конечно, сохранятся афиши, газетные рецензии. Но это же мертво! Разве они передадут душу, горение музыканта?..

— Нет, ты не прав, Юлиус! — перебил Отто. — Твой талант тоже принадлежит народу. Своей скрипкой ты служишь революции. Мне рассказывали, с каким жаром ты играл во время студенческой демонстрации протеста против Кровавого воскресенья. В январскую стужу за тобой, во главе всей Петербургской консерватории, шли твои товарищи со скрипками у плеча. Ты не раз огнем своей игры зажигал других, звал к борьбе… А сборы, которые передаешь в партийную кассу? Пойми: тебе не обязательно лезть в самое пекло. Береги себя.

— Нет. Тут я придерживаюсь французского афоризма: «Когда говорят пушки — музы молчат…» После нашей победы музыка будет славить героев, труд, новую жизнь. Революция принесет людям не только свободу, но и духовное обновление, расцвет культуры. Сейчас же я прежде всего боец. Разве эти руки, руки скрипача, не принесли сегодня сюда чемодан с динамитом?

Послышались шаги. Кто-то шел через двор решительной походкой. Друзья оборвали разговор. Только теперь они заметили, что стемнело.

— Есть тут кто живой?

Не дожидаясь ответа, в сарай вошел Павел. Оба эстонца поднялись ему навстречу.

— Вот и добрался до вас, — здороваясь, проговорил матрос. Нащупав в темноте какой-то ящик, он сел. — Я из города прямо к лайбе ходил.

— Как там? — не утерпел Отто.

— Старик было заупрямился. Погода ему не нравится. Пророчит шторм. Похоже, и так. Но задерживаться нельзя. Еле-еле уговорил. В его надежности не сомневайтесь, не раз нас выручал. Товарищи отдыхают? Пора их поднимать.

С этими словами Павел вышел. Было слышно, как он взобрался по приставной лестнице на сеновал. Оттуда донеслись тихий говор и возня. Потом по одному в сарай вошли боевики. Зажгли фонарь. Из-под сетей вытащили ящики с оружием и патронами, мешки с провизией. Взвалив на себя груз, все цепочкой двинулись за Павлом. Шли молча. Кое-где из темноты выступали силуэты домов и сараев рыбацкого поселка. Скоро они исчезли за росшими на склоне соснами. По деревья кончились, и вместо каменной тверди под ногами заскрипел песок. В лицо ударил ветер. Послышался шум волн. Запахло водорослями.

Лайба стояла у самого берега на глубоком месте От ветра с моря лодку надежно прикрывала скала.

— Товарищ Анатолий встречался сегодня с Черновым, — вполголоса заговорил Павел, отведя в сторону Отто и Сырмуса. — Рассказал ему про Валентина Кузьмича. И что, вы думаете, тот ответил? «Это уже не первый случай, когда охранное отделение распускает о Валентине Кузьмиче злостную клевету. Наша партия верит в его честность». Но мы-то знаем и другое. Теперь ни для кого не секрет, что Гапон, с которым эсерики столько цацкались, оказался чистокровным полицейским агентом. А разве большевики не предупреждали об этом? И пришлось архиреволюционерам своего «героя» повесить на глухой даче под Питером.

Павел зло сплюнул.

— Эсеры уверяют, — продолжал он, — будто в Кронштадте к восстанию все готово. Якобы на броненосцах «Слава», «Цесаревич» и других кораблях матросы только ждут сигнала. Но мы опасаемся преждевременных, спровоцированных выступлений. Вместо удара кулаком получится тыканье растопыренными пальцами. Революционность эсеров на поверку может обернуться авантюрой. Беда, что многие их слушают. Товарищ Отто, проинформируй обо всем Оскара. Подтверди ему, что восстание назначено на конец августа — начало сентября.

Старый рыбак успел по-хозяйски уложить в лайбе груз, тщательно прикрыв его брезентом и сетью. Парус был подвязан и опробован. Люди спокойно, без сутолоки занимали места. На берегу на корточках присел сын рыбака и с трудом удерживал за борт качающуюся лодку.

— До скорой встречи! — Павел задержал шершавую ладонь старого финна. — Надеюсь, как на себя.

— А бури не миновать, — сердито проворчал лодочник.

Он окликнул сына, и тот проворно вскочил в лайбу. Вооружившись багром, юноша уперся им о камень, отводя нос лодки к выходу из бухты.

— Весла! — бросил старик, проверяя руль.

Две пары весел опустились на воду. Лайба медленно, как бы нехотя, стала отходить, растворяясь в темноте.

Утром стало известно: царь вероломно распустил Государственную думу.

«Нужно выпустить листовку, — решил Оскар. — Жаль, что типография в руках меньшевиков. Но ничего, пусть участники митинга выскажут свое отношение к роспуску Думы, тогда господам меньшевикам не отвертеться. Напечатают боевую листовку!»

И он сел писать воззвание.

Листовка была почти готова, когда в наружной двери щелкнул замок. Затем послышался цокот копыт и шум отъезжающего экипажа. Оскар насторожился. Увлекшись работой, он, оказывается, не обратил внимания, как к дому кто-то подъехал. Это могли быть сестры Мельдер. Но зачем им в воскресенье, да еще гак рано, приезжать с дачи? Оскар приготовился было уничтожить рукопись, но услышал торопливые женские шаги и успокоился.

— К вам можно? — раздался голос Мельдер-младшей.

— Да, пожалуйста.

— Здравствуйте, — еще с порога проговорила Мельдер. — Я с большой новостью — объявился Отто!

— Где?!

— У нас на даче. Просил срочно вас известить и сообщить, что у него все в порядке.

— Как он кстати! — вырвалось у Оскара. — Спасибо за добрую весть.

— Не стоит, — ответила девушка. — Я с часок отдохну, потом зайду кое-куда и вернусь на дачу.

— Буду вам признателен, если передадите Отто, что я очень рад его видеть и вечером непременно приеду.

Дописав воззвание, Оскар вышел из дому и направился к Кадриоргу. День выдался по-настоящему летний. В тенистых аллеях огромного парка-красавца, заложенного еще Петром Первым, было людно. Оскар прошел к пруду. На одной из скамеек сидела девушка. Едва Оскар приблизился, она поднялась с места, и вскоре пара затерялась в потоке гуляющих. Валя была его связной, она подтвердила, что делегаты батареи на митинге будут и один из них скажет речь. Обещал выступить еще фельдшер гарнизонного госпиталя.

— Это вы, Валя, здорово надумали — пропагандировать выздоравливающих солдат! — похвалил Оскар.

— Через них-то я и добралась до батареи.

— Ну а как с пехотой?

— Пока плохо. Народ трудный, недоверчивый, офицеров как огня боятся.

— Да, — согласился Оскар. — Если бы здешние полки в Маньчжурии побывали, тогда другое дело: война бы их просветила.

Разговаривая, молодые люди не заметили, как вышли к бухте. Там скользили шлюпки, проплывали белоснежные яхты. В отдалении стояло «на бочках» несколько военных кораблей. В Купеческой гавани виднелись трубы грузовых пароходов, мачты парусников. На берегу, как и в Кадриорге, было много нарядно одетой публики.

…После митинга Оскар заторопился на дачу в Нымме. Ехал он конкой. Приходилось все время быть начеку, смотреть в оба: не увязался ли шпик. Но вот конка миновала железнодорожный переезд и стала двигаться по малонаселенной окраине города. Пассажиров в вагоне стало меньше. Напряжение Оскара спало, и молодой подпольщик дал волю мыслям.

…В сосновый бор за ситцевой фабрикой пришли матросы, артиллеристы, рабочие большинства предприятий города. Было несколько пехотинцев. Рабочие-дружинники обеспечили надежную охрану. Митинг открыл Оскар. Рассказал о роспуске Государственной думы и зачитал написанное утром воззвание. Оно было единодушно одобрено, и выступавшие высказались за немедленный выпуск листовки. Делегаты кораблей и заводов сообщили, что у них сделано и делается для восстания. «На матросов и рабочих мы орудий не наведем!» — горячо заявил солдат береговой артиллерии под восторженные крики собравшихся.

«Артиллеристу даже меньшевики аплодировали, — усмехнулся Оскар. — Это, кажется, был единственный случай проявления одобрения. Явно пришли для вида, чтобы окончательно себя не скомпрометировать перед массами. А выступать отказались. Да и что могли сказать? Пойти против событий? Не такие уж они глупцы. Неспроста Аст заюлил, увидев, как единодушно была принята прокламация. «Незамедлительно напечатаем, товарищ Оскар». Ишь как заговорил лицемер!»

Резкий толчок на остановке вывел Оскара из задумчивости. Он незаметно окинул взглядом пассажиров — новых не появилось.

«А как Валя здорово поддела меньшевиков! — снова мысленно вернулся к митингу Оскар. — «Мы готовы, — сказала она под аплодисменты, — уже сегодня ночью расклеивать листовку, только напечатайте!» Сколько в ее речи было непосредственности, энтузиазма! И организатором себя хорошим показала — все ее делегаты на митинг пришли. К тому же товарищ надежный, смелый. Жаль, что ее уже отзывают в Питер…»

…Оскар застал Эдуарда уже отдохнувшим. На даче они оказались одни: сестры деликатно уехали ночевать в город. Друзья удобно расположились в гостиной, и Отто поведал о своей поездке.

— Несмотря на бурю, финн доставил нас довольно точно, лайба пристала около залива Копли, западнее города, как мы и рассчитывали, на рассвете. Хотя в этот глухой угол редко кто заглядывает даже в хорошую погоду, нужно было торопиться. Не прошло и часа, как весь груз мы перетащили в лес и надежно укрыли. Рыбаки тотчас отправились в обратный путь. Нам повезло — море и берег были пустынны.

— Где боевики? — спросил Оскар.

— В лесу. Охраняют оружие и динамит. Товарищей надо поскорее переправить в город, чтобы они могли включиться в работу. Им необходимы паспорта, деньги, квартиры.

— Но как все это достать?

— Нужно просить помощи у городского комитета партии, — решительно заявил Отто. — Если не возражаете, я готов завтра же встретиться с Астом.

— Иного выхода у нас нет, — согласился Оскар. — К тому же месяц назад городской комитет выделил средства на подготовку вооруженного восстания. Но господа меньшевики саботируют. Теперь есть все основания потребовать выполнения решения комитета.

Они помолчали. Потом Оскар вернулся к разговору о Финляндии.

— Значит, Сырмус в Гельсингфорсе? — в раздумье проговорил он. — Вы правы, Юлиус — самородок. И не только как музыкант, но и как революционер, — в этом я убедился. Однажды в Кронштадте мы возвращались с партийного собрания. На улице меня опознал агент охранки. Сырмус ловко отвлек шпика на себя, а я проходными дворами выбежал на другую улицу и с помощью знакомых матросов-азовцев скрылся. Сырмуса тогда задержали. В полицейском участке он с достоинством предъявил корреспондентский пропуск в здание Государственной думы и был немедленно отпущен. «Да еще извинились!» — смеялся потом Юлиус.

Пропавший агент

За массивным резным письменным столом черного дуба сидел глава политического сыска в Эстляндии полковник Мезенцев. Напротив в глубоком кожаном кресле устроился его заместитель подполковник Никишин. Рядом с ним почтительно стоял новый полицмейстер Цицерошин. Он только что закончил доклад, после которого в комнате воцарилась тишина. Ее нарушил полковник:

— Да, итоги неутешительны. Прошло столько времени, а мы с вами не можем найти убийц. Гибель нашего осведомителя, без сомнения, дело рук государственных преступников, которые до сих пор гуляют на свободе. Между тем суд над ними — великолепный материал для доказательства правоты наших мер. Тогда ни один либерал не заикнется о том, что мы якобы действуем жестоко.

— Вся агентура, и наша и полиции, имеет соответствующее задание, — заговорил подполковник. — Обещаны большие поощрения…

— Это все известно. — с явным неудовольствием перебил его Мезенцев. — А в штабе дружины имеется наш человек?

— С гибелью агента связь с заговорщиками нарушена, — ответил Никишин. — Квартира, где собирался их штаб, неожиданно сменена. Мало того, сама дружина реорганизуется, сокращается. Двое известных нам лиц, состоявших в ней, остались не у дел.

— С недавних пор в городе действует чья-то очень опытная рука, — проговорил Мезенцев.

— Без сомнения, — подтвердил полицмейстер.

— Да вы садитесь, господин Цицерошин, — сказал полковник, спохватившись, что полицмейстер все еще стоит.

— А не кажется ли вам, что Оскар Минес и есть этот новоявленный реорганизатор? — проговорил подполковник. — В городе он недавно. Выступает с ярыми антиправительственными речами. В конце июня тайно был на борту крейсера «Память Азова». А на днях опять видели, как он с барышней, которая с ним бывает на митингах, в лодке подплывал к крейсеру.

Заметив, что полковник только нетерпеливо кивает головой, подтверждая., что все это уже известно, Никишин стал выкладывать новые факты.

— Установлено, что Минес, он же Степан Петров, снимает квартиру в доме номер девятнадцать по Малой Юрьевской, устраивает свидания с подозрительными личностями из матросов и мастеровых. Наконец, Минес-Петров дважды откровенно уходил на улице от слежки наших людей. Какие же еще нужны улики? Пора его арестовать.

— Не горячитесь, Иван Андреевич, — ответил Мезенцев. — Все эти сведения собраны лишь на основании агентурных данных. Они, безусловно, соответствуют действительности, и я не сомневаюсь, что перед нами антиправительственное лицо. Но, согласитесь сами, для следователя, а тем более для суда, не хватает достаточно убедительных доказательств преступности названной вами личности. У нас нет даже намека на то, что Минес-Петров связан с дружиной, а тем более причастен к убийству в море. На наш запрос относительно Минеса-Петрова Петербург молчит. Это тоже что-то значит. Да и в городе ли он? За последние дни в агентурных донесениях о нем ни слова.

На это подполковнику Никишину, непосредственно ведавшему секретной службой, ответить было нечего: Минес-Петров действительно как в воду канул.

В кабинет вошел адъютант и положил перед полковником бланк с текстом, написанным от руки.

— Благодарю, можете идти, — сказал адъютанту Мезенцев, впиваясь глазами в поданную бумагу. — Час от часу не легче! Шифрованная депеша из Петербурга. Нас предупреждают, что из Гельсингфорса в Ревель на рыбацкой лодке для эстонских боевиков отгружено оружие и динамит. Высадка предполагается в черте города. Захват злоумышленников на берегу категорически запрещается. Лодочнику дать возможность отплыть в Финляндию. Об аресте группы террористов доложить шифровкой. Что скажете, господа?

Отто знал, что Аст, более известный в городе под именем Румора, сотрудничает в одной либеральной эстонской газете. Поэтому из Нымме направился прямо в редакцию. Пришел он, когда работа над номером была в разгаре. По коридору сновали сотрудники с рукописями, гранками, иллюстрациями. Отто ходил по полутемному коридору, заглядывая в комнаты. Открыл дверь с табличкой «Местные новости». За столом у окна сидел белобрысый, лет тридцати, репортер, одетый в пестрый костюм, в ярких, почти красных ботинках.

— Не понимаю… что… что? — кричал репортер в трубку телефона. — Ах, самоубийство? Прекрасно! Очень хорошо! — застрочил белобрысый в блокноте. — Еще что? Случился пожар? Где? Сгорел дом? Человек остался в огне? Так это же великолепно, просто великолепно!.. Спасли? Жаль, жаль, была бы изюминка… Больше ничего?.. Признателен вам за сообщение. До свидания, господин пристав…

Потрясая блокнотом, белобрысый выскочил в коридор, чуть не сбив Отто с ног. Тот проводил репортера взглядом и услышал за спиной приглушенный голос Румора:

— Зачем ты здесь? — Они вошли в пустую комнату.

— Срочно нужны деньги, паспорта, квартиры для шестерых боевиков.

— Тише, нас могут услышать… Деньги? Но где их взять?! — замялся Румор. — Так неожиданно…

Скажи, почему не выполняете решение городского комитета и не даете денег на подготовку восстания?

— В кассе их немного.

— Неправда, деньги есть!

— Они нужны для типографии. Во время восстания потребуется много листовок.

— К чему листовки, если из-за нехватки оружия поступление провалится!

— Тише… Чего ты раскричался? — И, взяв Отто под локоть, Румор заговорил примирительным тоном: — Не иди на крайности. Не смотри на революцию с колокольни кучки террористов, которыми ты теперь восхищаешься. Одумайся и работай с нами, твоими старыми, испытанными друзьями…

Продолжать разговор было бесполезно. Не попрощавшись, Отто быстро направился к двери, бросив на ходу:

— Это подло!

Выйдя на улицу, он все еще возмущенно повторял про себя: «Вот трусы, вот мерзавцы!..».

Отто направился к Петеру Ярви, руководителю городской дружины. Тот рассказал ему: как-то он назначил заседание штаба городской дружины, связной пошел известить того парня с большими ушами, которого Отто заприметил. Связной застал его еще в постели и случайно бросил взгляд на ночной столик, где лежала записная книжка. «Лопоухий» перехватил взгляд, на лице его промелькнул испуг. Он поспешно сунул книжку под подушку и, предупреждая вопрос, проговорил:

— Здесь письмо невесты.

У связного возникло подозрение: уж очень перепугался парень, похоже, что-то скрывает от товарищей. Изображая безразличие, он ответил:

— Кто же собирается читать письмо невесты? — И, показав на часы, заторопил: — Вставай скорее, опаздываем.

«Лопоухий» натянул брюки и вышел умываться. Как только за ним закрылась дверь, дружинник вытащил из-под подушки записную книжку. В ней действительно лежало какое-то письмо. Он развернул его и увидел донесение в жандармское управление. Связной стал лихорадочно листать страницы книжки и обнаружил фамилии нескольких товарищей из дружины и городского комитета РСДРП. Против каждой стоял домашний адрес.

«Так вот каков этот тип! Что же теперь делать?» Тут же пришло решение: «Предатель ничего не должен заподозрить».

Когда провокатор вернулся в комнату, его записная книжка лежала на прежнем месте, а связной с безразличным видом рассматривал висевшую на стене литографию.

В штабе связной отозвал в сторону Ярви и рассказал ему о доносчике. План действий созрел моментально. Но для его осуществления требовалось время. Решили затянуть заседание. Под благовидным предлогом двое покинули штаб. Когда они вернулись, то объявили:

— Получено указание немедленно выйти в море и в условном месте принять с парохода оружие.

Приказ есть приказ. Выбрали тех, кто поедет. В их число попал и «лопоухий».

— А что, если в наше отсутствие полиция у кого-либо обыск учинит? — задал кто-то вопрос.

— Опасение законное. Давайте обойдем свои квартиры, заберем все, что не следует оставлять, — предложил Фридрих Леберехт, которому поручили возглавлять поездку.

Предложение поддержали.

— Пойдем вместе, нам ведь по дороге, — обратился к провокатору Леберехт.

Сперва они зашли к Леберехту, его дом был ближе. Фридрих достал из-под половицы какую-то брошюру, взял с собой. Потом оба направились к доносчику. Тот вытащил из-под подушки записную книжку, спрятал в карман пиджака.

К бухте отъезжающие подошли шумной гурьбой, неся корзину с бутербродами и пивом. Внешне все обстояло так, будто компания друзей отправляется на морскую прогулку. Участникам экспедиции явно везло: на рейде не было ни одного корабля. Когда отплыли на порядочное расстояние, солнце уже садилось. Очертания берега стали неясными, с лодки нельзя было рассмотреть даже памятник «Русалке». Значит, с берега лодку и подавно не различишь. Решили немного отдохнуть и закусить. Ели не спеша. По сигналу Леберехта дружинники выхватили револьверы:

— Руки вверх!

— Вы что, ребята… — едва выдавил из себя побелевшими губами «лопоухий». — Разве можно оружием шутить?!

Руки он все же поднял.

— А это тоже шутка?

Один из дружинников вытащил из кармана провокатора записную книжку. Другой отобрал у предателя револьвер.

Вслух прочитали записи в книжке и донос. В нем сообщалось о подпольной типографии.

— Ты писал? — обратился Леберехт к шпиону.

Доносчик сознался. Его тут же расстреляли. Труп бросили в воду, привязав к ногам камень, лежавший в лодке вместо якоря. Повернули к берегу. Гребли медленно, чтобы рассеять гнетущее чувство: предатель в самом штабе дружины! Вдруг Леберехт спохватился:

— Нельзя сдавать лодку, ведь хозяин наверняка запомнил, что садилось шестеро, а вернулось пятеро.

Отъехали подальше за устье Пириты. Все вышли на берег, а один, раздевшись, отвел лодку в море и вплавь вернулся к товарищам. Ночью разыгрался шторм. Очевидно, камень отвязался, и всплывший труп выбросило на берег.

После разоблачения провокатора штаб дружины немедленно сменил явки, пароли. Некоторые дружинники были взяты под наблюдение.

— Почему же не сообщили Оскару о случившемся? — спросил Отто.

— С ним у меня не было личной встречи, — ответил Ярви. — А через связного информировать о таком деле посчитал неразумным.

Корабли уходят в море

Последующая неделя оказалась богатой событиями.

В среду на крейсере «Память Азова» произошло чрезвычайное происшествие. Во время своего утреннего доклада старший офицер Мазуров обратился к командиру с просьбой подписать приказ об аресте минера Исадского. Текст приказа он положил на стол. Командир удивленно поднял брови:

— Я вам уже сказал, что подпишу приказ только при наличии убедительных улик.

— Совершенно верно. Я продолжал дознание по делу Исадского. Мне оказал важную услугу кондуктор Лавриненко. Исадский просил его помочь составить какое-то прошение, которое собирался отправить с письмом домой. Кондуктор сумел прочитать и письмо. В нем матрос оскорбительными словами отзывался о наших офицерах.

— Почему же кондуктор не пресек крамолу на месте?! — возмутился Лозинский.

— Лавриненко, осмелюсь заметить, благоразумно поступил, не спугнул крамольника. Через жандармское управление мне удалось заполучить это письмо. Вот полюбуйтесь, Александр Григорьевич, оно здесь.

Мазуров раскрыл перед Лозинским тощую канцелярскую папку.

Командир нехотя стал листать подшитые в папке бумаги. Доклад Мазурова о прокламациях, найденных на борту крейсера; показания кондуктора Давыдова и минера Исадского. Эти документы Лозинский уже читал. А вот и злополучное письмо матроса вместе с почтовым конвертом. И все. «Читать чужое письмо?» — Лозинский брезгливо поморщился и стал листать «Дело минера Исадского» в обратном порядке. «Боже мой, флотский офицер обращается за содействием в жандармерию… Занимается перлюстрацией писем… И все это происходит на образцовом крейсере императорского флота! Гм, интересно, а где же показания Лавриненко?»

Командир уже хотел спросить об этом старшего офицера, но тот сам заговорил о кондукторе:

— Считаю своим долгом доложить, Лавриненко помог выявить еще одно важное обстоятельство. Оказывается, наши матросы получают письма на городскую почту «до востребования».

— Ничего не вижу в том предосудительного.

— Извините, капитан первого ранга, но на время прохождения службы корабль для матроса — дом родной. Посему и личную переписку ему надлежит вести через корабельного почтальона, а не пользоваться услугами гражданского учреждения, сиречь, почты.

— Уставом это не возбраняется. И давайте прекратим разговор на постороннюю тему.

— Слушаюсь. Но приказ я настоятельно прошу подписать. — Мазуров извлек из-под папки проект приказа и положил его поверх дела.

— А вы уверены, что Исадский смутьян?

— Не только уверен, знаю доподлинно.

— Ну, воля ваша!

Лозинский подписал приказ и передал его вместе с папкой Мазурову.

— Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — ответил командир, устало махнув рукой.

Выйдя от Лозинского, Мазуров тут же послал вестового за Исадским. Когда тот явился в каюту старшего офицера, его ожидал караул.

— За ведение революционной агитации, — объявил Мазуров, — приказом командира крейсера минер Исадский подлежит аресту и немедленному свозу на берег для передачи властям.

Начальник караула, получив запечатанный конверт, вывел минера на палубу. Весть об аресте товарища разнеслась по крейсеру. Не успел караул подойти к бортовому трапу, как возле него уже собралось несколько десятков матросов.

— Куда ведете? — спросил кто-то у конвоиров.

Караул остановился в нерешительности.

— На берег, братцы, списывают, — громко сказал Исадский. — Под арест сажают, канальи!

Толпа зашумела, двинулась на караул. Находившиеся на палубе офицеры растерялись.

— Что тут происходит? — строго спросил подошедший Мазуров.

Ему никто не ответил.

— Разойдись! — крикнул старший офицер. — Дайте караулу дорогу!

Тем временем толпа увеличивалась. Ропот нарастал. Матросы стали оттеснять караульных от Исадского.

— Господа офицеры! — скомандовал встревоженный Мазуров.

Угрожая револьверами, офицеры довели арестованного до трапа и спустили на катер.

Долго еще волновались матросы. «Будь у нас оружие, черта с два дали бы свезти товарища», — говорили они.

О новом выступлении матросов командование учебного отряда доложило в морское министерство.

В пятницу в Ревель пожаловал морской министр, вице-адмирал Бирилев. В тот же день он назначил смотр учебно-артиллерийскому отряду. Приняв рапорт командира флагманского корабля, адмирал молодцевато обратился к команде:

— Азовцы! Ваше судно — георгиевское. В пятом году вы удостоились похвалы его императорского величества и лобзания руки ее величества императрицы Александры Федоровны.

Сделав паузу, министр продолжал:

— Ныне внутренний враг становится все нахальней и наглее. Нужны надежные силы, и я верю, что вы будете верными присяге и военному долгу. Да здравствуют батюшка царь и матушка Русь! Ур-ра-а!..

Матросы молчали. Лишь побледневшие офицеры ответили на приветствие.

Лобадин, стоявший в первой шеренге канониров, ясно видел, как лицо Бирилева побагровело, перекосилось от злости. Теряя самообладание, адмирал подбежал к строю. Он в упор посмотрел на артиллерийского квартирмейстера. Выдерживая взгляд холодных глаз министра, Лобадин думал: «А ребята — молодцы, встретили как надо!.. Ишь как бородой-то трясет, двуглавые орлы того и гляди с погон слетят!..»

— Кто тут стоит? Русские люди? — неистовствовал адмирал. — Да здравствует русский народ! Ур-а-а!..

Лобадин молчал. Молчали и матросы.

Вице-адмирал окончательно вышел из себя. Не попрощавшись с командой, он поспешил к парадному трапу и отбыл на берег.

Вечером, после совещания у губернатора, министр приказал вывести из Ревельской бухты все военные корабли.

На следующее утро учебно-артиллерийский отряд взял курс на Папон-вик — пустынную бухту в сорока милях к востоку от города. В Ревеле временно осталась только «Рига», проводившая стрельбы.

После работы группа парней с завода «Вольта» через кладбище Каламая направилась к морю. Весело переговариваясь, молодые рабочие разделись и улеглись на берегу.

— Что-то Оскар запаздывает, — озабоченно заметил Тамберг. — Не случилось ли чего?

— Будем надеяться на лучшее, — успокоил Альтдорф. — Дорога до нас неблизкая, да и дел у Оскара много.

— Может быть, начнем без него? — помолчав, предложил Тамберг. — Прошлый раз Оскар показал приемы метания бомб.

— Послушайте, а не изготовить ли нам бомбы самим? — предложил Бауэр.

— Мысль хорошая, — поддержал Тамберг. — Придет Оскар — обсудим. А пока приступим к тренировке.

Дружинники с интересом стали наблюдать, как Тамберг закурил, поднял голыш, попробовал, удобно ли его держать в руке.

— Это бомба. Вот здесь у нее торчит фитиль. — Тамберг показал на белое пятнышко, вкрапленное в черном камне. — Мы должны напасть, скажем, на отряд полицейских. Подбираемся к нему сзади.

Тут Тамберг, пригибаясь, добежал до большого валуна, торчащего у самой воды, и спрятался за ним. Сделав глубокую затяжку, он левой рукой вынул папиросу изо рта.

— Смотрите. Вот как надо поджечь фитиль. Как только он зашипит — кидай бомбу прямо в фараонов! — Тамберг метнул камень через валун. — Бросил — и тут же прячься за укрытие, чтобы осколки не достали… Среди врагов паника, падают раненые. Мы выбегаем из засады с револьверами наготове. Командуем: «Сдавайтесь! Руки вверх!»

— И захватываем оружие! — вскочил Бауэр.

Появился запыхавшийся Оскар Минес.

— Простите, что запоздал. Дела неожиданные нахлынули… А вы, я вижу, зря время не теряете. Молодцы!

Он быстро разделся и подсел к товарищам. На его правой ноге выше колена ребята увидели большой рубец, а на предплечье — след еще одного ранения. Дружинники заговорили между собой по-эстонски.

— Это они о твоих шрамах, — сказал Тамберг Оскару. — Называют геройским парнем. Расскажи, где тебя ранили?

— Да какое тут геройство, — смущаясь, ответил Оскар. — Когда выполняешь поручение партии, о себе не думаешь. Ногу мне казак пикой пометил, а сюда жандарм стрелял на вокзале… Не завидуйте, и вам может перепасть такое угощение. От него не откажешься… Теперь поговорим о деле… — Оскар передохнул.

— Ночью восстал Свеаборг!

— Как, уже? — воскликнул Тамберг.

— Да, я только что получил сообщение — и прямо к вам.

Долго все молчали. Первым заговорил Тамберг:

— Но ведь так рано не предполагалось. Верны ли сведения?

— В том, что Свеаборг восстал, у меня сомнений пет. Подробностей не знаю, но долг обязывает нас поддержать тех, кто сейчас борется там. Вам, наверное, уже известно, что учебная эскадра ушла в Папон-вик?

Дружинники молча кивнули головами.

— Представляете, как это усложняет нашу задачу? — продолжал Оскар. — Ревельская военная организация вынуждена на ходу перестраиваться, менять план действий. На вашу дружину возлагается многое. С сего часа она должна быть в полной боевой готовности. Вам поручается установить постоянное наблюдение за рейдом. Как только появится крейсер с красным флагом, дайте условный знак — заводской гудок. Это послужит сигналом для остальных боевых дружин: «Бросайте работу, за оружие!». Рабочих поддержат батарейцы. Постарайтесь увлечь за собой пехотинцев. С крейсера мы высадим десант. Если понадобится, обстреляем губернаторский дом, казармы. Все понятно?

— Все… А как насчет бомб? — спохватился Тамберг.

— Должен огорчить: ручных бомб изготовить не успели.

— Мы решили сами бомбы сделать!

— Это рискованно… — задумался Оскар. — Но время не терпит. Давайте попробуем! Тем более специалист по этой части у нас есть, он свяжется с вами. Динамит тоже. Оболочки изготовить вам, металлистам, несложно. Главное — умело снарядить бомбу. Фитильная безопасней ударной. Вот за нее и возьмитесь.

— Согласны, — за всех ответил Тамберг. — Желаем удачи на крейсере! Передавай от нас привет матросам.

— Спасибо, друзья, передам. Непременно передам!

Час пробил!

В окаймленную вековым сосновым бором бухту Папон-вик вошел однопалубный, с высокой трубой и узорчатыми бронзовыми украшениями на носу небольшой корабль. Минный крейсер «Абрек» возвратился из Ревеля, куда он ходил за провизией для учебно-артиллерийского отряда. «Абрек» бросил якорь неподалеку от «Воеводы». Поднятая крейсером волна улеглась, и от его борта отвалил к флагману катер с артельщиками.

Закатный пожар опалил распластанные над горизонтом редкие облака. Края их почернели, словно обуглились. Финский залив накрыла ночь, безветренная, звездная, на редкость для Балтики теплая. Загорелись корабельные сигнальные огни — на миноносцах, приютившихся у западного берега бухты, за лесистым островком; на минных крейсерах, находившихся недалеко от миноносцев; на крейсере «Память Азова», стоявшем мористее и ближе к противоположному восточному берегу.

Перед сном отец Клавдий вышел на верхнюю палубу. Он медленно прогуливался на шканцах, видимо кого-то поджидая. Вот от кормовой надстройки отделилась фигура:

— Батюшка!

— Кто это?

— Тильман.

— Слушаю, сын мой.

— Прошу предупредить господина капитана второго ранга Мазурова, — зашептал Тильман почти в самое ухо священника, — что я хочу прийти сегодня в час ночи к нему в каюту. Очень важное дело.

— Передам твою просьбу. Иди с богом.

Тильман скрылся так же бесшумно, как и появился.

Отец Клавдий еще немного постоял и, вздыхая, побрел к каюте старшего офицера. «Вот ведь немец, колонист из Бессарабии, — размышлял он о Тильмане, — а службу царю несет верно, не чета иным нашим, православным…».

Тесное таранное помещение, находившееся в носовой части жилой палубы, куда не только офицеры, но и кондуктора обычно не заглядывали, было заполнено матросами. Шло собрание корабельной большевистской организации. Оно началось сразу после отбоя. Председательствовал Лобадин. Рядом с ним сидел Оскар Минес, одетый в матросскую форму, в бескозырке с ленточкой учебно-артиллерийского отряда. Он только что тайно прибыл на крейсер с «Абрека», вместе с артельщиками, доставившими провизию. Обсуждалась полученная Гавриловым телеграмма о восстании в Свеаборге.

Все сознавали сложность положения: сигнала о восстании так рано никто не ждал; к выступлению не были готовы ни корабли отряда, ни рабочие Таллина. На собрании выявились две точки зрения. Одни матросы высказывались за немедленное выступление; другие, более осторожные, не советовали спешить, предлагали прежде запросить Свеаборг и Кронштадт, узнать, как там идут дела. Духота в помещении стала невыносимой. Оскар предложил:

— Сделаем перерыв. Тем временем соберется партийный комитет и решит, что делать. Его решение обсудим сообща.

С Оскаром согласились. Люди стали расходиться. Когда в помещении осталось несколько матросов, показался Мазуров. Его сопровождал караул. Узнав от Тильмана, что на крейсере появился посторонний, старший офицер приказал поручику Высоцкому обойти машинное и кочегарное отделения, а сам спустился в носовую часть корабля.

— Переписать всех! — приказал Мазуров караульному начальнику и направился в жилое помещение.

На одной из коек старший офицер увидел двух матросов. Один был маляр Козлов, второго Мазуров в лицо не знал.

— Кто такой?

— Кочегар номер сто двадцать два, — доложил неизвестный.

— Такого номера среди наших кочегаров нет, — усмехнулся Мазуров. — Караул, взять его!

Оскара схватили и тут же обыскали: нашли заряженный браунинг и запасную обойму с патронами.

Арестованного отвели в офицерскую ванную комнату, которая располагалась на корме за кают-компанией. У двери поставили сразу четырех часовых, в их числе Тильмана. Дверь в ванную оставили открытой, а охране приказали заколоть арестованного при малейшей попытке к побегу.

Лобадину стало ясно: медлить нельзя! Он собрал членов комитета и сообщил о случившемся.

— Не теряй время, — заявил Колодин. — Командуй!

— Правильно, — поддержал Котихин.

— Драконы не простят нам, — вставил Гаврилов. — Нужно их опередить.

— Значит, решили, — твердо сказал Лобадин. — Действовать будем по намеченному плану. И помните девиз потемкинцев: «Один за всех, все за одного!»

«Один за всех, все за одного!» В этих словах был глубокий смысл. Азовцы не забыли геройскую смерть Вакуленчука, который сам погиб, но не дал старшему офицеру Гиляровскому расправиться с матросами. И вот сейчас на балтийском крейсере девиз черноморцев прозвучал как клич к восстанию, как клятва верности революционному долгу. Восставший Свеаборг пока один. Ему на подмогу должна подняться вся Балтика. И Оскар Минес, презирая опасность, прибыл на корабль, чтобы вовлечь команду в борьбу за общее дело. Сейчас он в беде. Азовцы должны его выручить. Так действовали бы потемкинцы. Час пробил!

— Уж коли доверяете мне, то слушайте команду. В первую очередь — всем вооружиться. Если со мной что случится — старшим будет Петр Колодин. Добудем патроны. Они возле денежного ящика. Там, на посту, — ученик Могильный. Пусть одногодки его — Пинькевич и Кузькин — попробуют договориться с ним. Не отдаст патроны — захватите силой и тащите сюда. Действуйте!

— Члены комитета — на свои места! Котихин, быстро в жилую палубу, к ученикам! Костин пусть собирает артиллеристов, Аникеев — машинную команду. Захватывайте винтовки. За патронами — сюда. Стрельбу не начинайте. Нужно постараться решить дело мирным путем. Ты, Баженов, займи телеграф.

Вернулся Пинькевич.

— Могильный отбивается штыком!

— Вот черт упрямый! — выругался кто-то. — Что он, с ума сошел!

— Колодин, пусть выключат свет, — приказал Лобадин. — В темноте нам будет сподручней действовать.

На верхней палубе щелкнул выстрел. Прибежавший Григорьев сообщил:

— Лейтенант Захаров застрелил матроса. Ребята не стерпели и прикладом разбили дракону голову. Сейчас отдает богу душу.

Погас свет.

Наверху послышались револьверные выстрелы. В ответ ударили винтовочные. Притащили ящик с патронами.

— Колодину занять батарейную палубу! — приказал Лобадин. — Остальные — ружья заряжай! За мной, товарищи!

Выбежав на верхнюю палубу, Лобадин задержался у люка. Пропуская мимо себя матросов, он напутствовал:

— Живей прочищайте палубу, занимайте выходы! Старайтесь без кровопролития, берите офицеров в плен.

Лобадин бросился выручать Оскара.

Среди офицеров началась паника. Они бестолково метались по внутренним помещениям кормовой части корабля. Некоторые попытались оказать сопротивление, но были сметены матросской волной. Одним из первых был убит вахтенный начальник мичман Зборовский. Затем пронесли в каюту тяжело раненного Мазурова.

Скоро выстрелами через люки почти все офицеры были загнаны в каюты, кают-компанию и на кормовую батарею. Единственная возможность не попасть в руки матросов — бежать на командирском катере, который стоял под кормой.

Дабич первым покинул крейсер. За ним на катер снесли тяжелого раненного Лозинского. На адмиральском балконе, с которого спускались по шторм-трапу беглецы, появились мичманы Сакович и Крыжановский.

— Господа офицеры, — обратился Крыжановский, — подождите, мы сейчас принесем раненого капитана второго ранга Мазурова.

— Ждать больше не можем, — ответил Дабич. — Садитесь, или мы отваливаем!

— Я отказываюсь ехать, — заявил Сакович.

— Я тоже, — добавил Крыжановский.

Шум заработавшего винта был ответом. И сразу же с верхней палубы раздался голос:

— На баркасе, на шкентель!

Катер продолжал двигаться.

— На баркасе, стой! Будем стрелять!

Загремели винтовочные выстрелы. Катер не останавливался. Напротив, он набирал ход.

Лобадин с несколькими матросами бежал по внутренним переходам. Вот и кают-компания. Миновали ее. На ощупь определили: начинается кривой борт. Зажегся свет. В коридорчике перед офицерской ванной комнатой лежал убитый Тильман.

В дверях показался Оскар.

— Ося! Ты жив! — обрадовался Лобадин. — Скорее к нашим!

На верхней палубе первым они встретили Григорьева.

— С офицерьем покончено! — воскликнул он. — Крейсер в наших руках!

— Наконец-то! — Оскар крепко пожал матросу руку. — Надо засечь этот светлый час!

— Сколько на твоих? — спросил Григорьева Лобадин.

Матрос проворно вытащил серебряные часы:

— Уже половина третьего.

— А склянок не слышно, — заметил Лобадин. — Непорядок…

С кормы донеслись крики и выстрелы.

— Драконы удирают на катере, — прибежал Котихин.

— Выпускать их нельзя! — Лобадин поспешил к корме.

Катер с офицерами находился уже в трех кабельтовых.

— Прекратить стрельбу! Надо ударить из орудия. Быстрее несите к «гочкису» снаряды! — приказал Лобадин, а сам побежал вдоль борта. — Фельдфебель Старостин! — крикнул он вниз, где стоял паровой рабочий катер.

— Есть Старостин!

— Подать катер к трапу!

— Паров маловато.

— Выполняйте приказ!

Вдруг с кормы донеслось:

— Драконы тонут!

Море серело, и можно было разглядеть, что катер, получив пробоины, зарывается носом. Оружейный огонь по беглецам прекратили. С крыла кормового мостика притащили тридцатисемимиллиметровую пятиствольную пушку на деревянной тумбе. Орудие установили на носу парового катера.

— Богданов, за офицерами! — распорядился Лобадин.

Матросы поспешно уселись в катер и устремились в погоню. Командирский баркас еле двигался, погружаясь в воду. Вот он застыл на месте, сев на мель.

С него стали прыгать офицеры, спеша вброд добраться до берега. Богданов нажал на спуск. Выстрел. Поворот рычага — и сработавший ствол отошел по барабану влево, а на его место заступил другой. И сразу новый выстрел. Снаряды один за другим легли около катера.

Офицеры, бросив в катере на произвол судьбы умирающего командира крейсера, выбрались на берег и скрылись в лесу. Вдогонку им Богданов сделал подряд три выстрела, опорожнив магазин пушки.

Под красным флагом

Около пяти часов утра горнист сыграл «большой сбор». До побудки оставалось больше часа, но никто не удивился неурочному сигналу. Корабль не спал. Да и кто мог заснуть, если всего два часа назад на корабле сбросили ненавистную офицерскую власть! Не остывшие от возбуждения матросы собирались кучками на палубах, в жилых помещениях и с озаренными радостью лицами говорили о победе, обсуждали, кто как вел себя во время восстания.

Не успел еще умолкнуть горн, как команда высыпала на верхнюю палубу.

— Проходи, ребята, на бак. Митинг будет, — оповещали всех члены партийного комитета.

Около полубака, который, словно огромная трибуна, громоздился над палубой, в группе комитетчиков стоял Лобадин.

— Смотри, братва, — проговорил подошедший матрос, — наш Лукьяныч-то припарадился: на ремне наган в офицерской кобуре. Чем не командир?

— Кому же теперь командовать крейсером, как не ему, — поддержал товарищ. — Лобадин всем головам голова!

— А рядом с ним кто? Не наш вроде…

— Товарищ Оскар, от ревельских рабочих…

— Большевик. На «Потемкине» был…

— Да ну!

Лобадин поднялся на несколько ступенек левого трапа, ведущего на полубак. Матросская масса уже запрудила носовую часть верхней палубы.

Впереди собрался почти весь основной экипаж крейсера. Революционные моряки сжимали в руках винтовки, иные заткнули за пояс револьверы. В первых рядах царило оживление. Поодаль сгрудились главным образом ученики. Нефед перевел взгляд дальше. Молча, сторонясь всех, по двое, по трое стояли кондуктора. На лицах полная безучастность, словно на корабле ничего не произошло. «О чем они думают?..» Размышления Лобадина прервал двойной удар корабельного колокола.

— Пора! — взглянул Нефед на Оскара.

Тот кивнул головой.

Лобадин поднял руку — и наступила тишина. Неожиданно для себя он заговорил приподнятым, торжественным тоном:

— Товарищи! По поручению корабельной большевистской организации митинг матросов революционного крейсера «Память Азова» объявляю открытым.

Запретные слова «товарищи», «большевистская организация», «революционный крейсер» — слова, которые до сих пор произносились тайком, шепотом, впервые были сказаны во всеуслышание. Это сообщило оратору в глазах массы необыкновенную силу. Матросы вдруг увидели перед собою не просто артиллерийского квартирмейстера первой статьи Лобадина, а своего вожака, большевистского организатора.

После небольшой паузы Лобадин объявил:

— Слово имеет представитель Ревельского комитета Российской социал-демократической рабочей партии Оскар Минес.

Оскар легко взбежал на полубак. Сняв бескозырку и широко расставив ноги, он начал речь, несколько наклонившись над поручнями:

— Матросы славного крейсера «Память Азова»! Ревельские рабочие просили передать вам свой горячий пролетарский привет. От их имени поздравляю вас с первой победой над силами реакции! Будем до конца верными делу революции! Поднимем на борьбу против ненавистного царизма другие корабли отряда!..

— Эстонским пролетариям — ура!

— Даешь Ревель!

Оскар жестом призвал к вниманию. Когда внизу стихло, он сказал:

— Мы не одиноки. В Свеаборге восстали наши братья — матросы и солдаты. Не нынче-завтра поднимется Кронштадт, вся Балтика. Час освобождения трудового народа от гнета капиталистов и помещиков приближается…

И снова возгласы одобрения, крики «ура».

— Теперь хозяева на корабле — революционные моряки, — продолжал Оскар. — Для управления крейсером нужно выбрать командира и комитет, решения которых для всей команды будут обязательны. Нет возражений?

— Нет… Нет… Согласны!

— Предлагаю командиром корабля выбрать руководителя большевистской организации Нефеда Лукьяновича Лобадина. Кто за?

Лес поднятых рук был ему ответом.

В комитет избрали Оскара Минеса.

— Выбранным подняться на полубак! — скомандовал Лобадин.

Горнист заиграл сигнал. Ему вторила барабанная дробь. Из-за ходового мостика показался и медленно стал подниматься по грот-мачте флаг. Алое полотнище трепетало на ветру; и казалось, что это бьется само живое сердце революции.

Члены комитета обнажили головы. Стоявшие внизу последовали их примеру. И только командир приложил руку к матросской бескозырке.

Оскар и Лобадин запели «Интернационал». Припев подхватили многие голоса.

В шесть часов командовавший «Воеводой» лейтенант Гильдебрант заметил, что флагманский корабль снялся с якоря и поднял сигнал.

«Воеводе» следовать за мной», — прочитал лейтенант. Тут он увидел на грот-мачте флагмана красный флаг.

«Нужно прорваться в Ревель, сообщить о беде», — решил Гильдебрант и приказал выбирать якорь, приготовить торпедные аппараты к атаке. Но едва «Воевода» двинулся с места, как с флагмана последовал сигнал: «Встать на якорь».

Перепуганный Гильдебрант отдал приказ повернуть назад. Когда «Воевода» проходил под кормой «Абрека», лейтенант крикнул в рупор стоявшему на мостике капитану 2-го ранга Кумани:

— На «Азове» команда взбунтовалась… Офицеров не видно.

Прибавив ходу, «Воевода» выбросился на берег.

Кумани тотчас же вызвал экипаж наверх и поставил его во фронт. На палубе уже находились караул и офицеры.

— На крейсере «Память Азова» бунт, — сообщил командир «Абрека». — Останетесь ли вы верны своему долгу и будете ли исполнять мои приказания?

Команда молчала.

— Разойдись!

Матросы стали медленно расходиться.

— «Азов» занял позицию у выхода из бухты, — доложил вахтенный начальник.

На флагмане набрали сигнал: «Абреку» и «Ретивому» присоединиться ко мне».

Кумани побледнел.

— Поднять: «Ясно вижу», — приказал он и посмотрел на миноносец «Ретивый». Там сигнал повторили. — Выбрать якорь!

— С «Воеводы» люди бегут в лес, — сообщил вахтенный.

— Вижу, — ответил Кумани.

На правом борту «Памяти Азова» амбразуру шестидюймового орудия окутало облачко дыма. Донесся выстрел. Между «Абреком» и «Ретивым» взметнулся сноп брызг.

— Полный вперед!

Заработал винт. По борту разорвался второй снаряд. Стоявшие на боевом мостике еще не успели понять замысла командира, как корабль носом врезался в песчаный берег.

— Караул, к трапу! Ружья заряжай! — скомандовал Кумани. — Людей на берег. Живо!

Неподалеку выбросился «Ретивый», с которого тоже сводили команду.

Днем 20 июля в морское министерство доставили депешу, отправленную из эстонской деревни Колка. Открытым текстом в ней говорилось:

«Морскому министру. Команда «Память Азова» взбунтовалась. Убиты командир и пять офицеров». Под телеграммой стояли подписи офицеров, бежавших с крейсера на катере. Вскоре из той же Колки одна за другой пришли телеграммы от командиров «Абрека» и «Воеводы».

Временно исполнявший должность морского министра контр-адмирал Вирениус немедленно направил царю доклад о случившемся, в котором писал:

«…Мною послано приказание командующему отрядом судов с корабельными гардемаринами капитану 1-го ранга Бострему по соглашению с командующим войсками генералом бароном Зальцем, оставив в Гельсингфорсе одно из судов отряда, с остальными немедленно идти привести в повиновение команду крейсера «Память Азова» и в случае необходимости потопить его».

На докладе Николай II размашисто начертал: «Одобряю данное вами приказание капитану 1-го ранга Бострему».

Третьего пути нет

Крейсер «Память Азова» взял курс на Ревель.

Жизнь на корабле шла своим чередом, по обычному флотскому распорядку. Каждые полчаса отбивали склянки. Сразу после подъема якоря был убран гюйс. Караульный начальник поставил шестую и восьмую смены в караул. Рулевые заняли свои посты. Первая смена машинной и кочегарной команд заступила на вахту, вовремя прогрела машину. В положенное время команда села завтракать. После завтрака началась общая приборка.

Каюты бежавших, а также убитых офицеров были заперты, личные вещи переписаны, а ключи переданы на хранение вахтенному начальнику. У сдавшихся офицеров отобрали оружие, а их самих заперли в каюты. Отцу Клавдию была предоставлена полная свобода.

…В боевой рубке шло заседание комитета по управлению кораблем. Члены комитета были одеты в синие форменки и черные брюки. Этим они внешне отличались от остальной команды, которая в соответствии с распорядком дня была в робах. По настоянию комитета Оскар надел форму мичмана.

Телеграфный квартирмейстер Николай Баженов доложил, что все попытки связаться по радиотелеграфу со Свеаборгом и Кронштадтом, с броненосцем «Слава» и минным отрядом в Гельсингфорсе окончились неудачей.

— Что будем делать? — спросил Лобадин.

— Продолжать путь к Ревелю, — решительно сказал Оскар. — Там нас ждут рабочие. Совместными действиями с моря и суши возьмем город, присоединим к себе солдат, а затем будем действовать дальше. Чтобы не дать возможности правительству быстро перебросить из Петербурга военные силы, эстонские рабочие взорвут полотно железной дороги. Динамит у них имеется.

— Согласен, — поддержал предложение Лобадин. — В Ревеле к нам присоединятся матросы «Риги». В этом я уверен. Нужно уже сейчас подумать о десанте в город. Его возглавит Колодин.

— С десантом пойду и я, — сказал Оскар.

— Давайте обсудим, что делать с кондукторами, — продолжал Лобадин. — Ко мне обратился Лавриненко с просьбой разрешить им сменить робу на форму. Я разрешил. Но мне не нравится, что кондуктора ведут себя обособленно.

— Шкуры они! — бросил Котихин.

— Под арест их всех надо, а то и в воду!.. — крикнул Григорьев.

— Горячая голова! — заговорил Колодин. — Сразу всех в воду! А не подумал, что кондуктора разные бывают. Вот смотрю я на Лавриненко и вижу, тянется к нам, с матросами заговаривает, советы дает. А утром на митинге «Интернационал» вроде подтягивал. Ведет себя тихо…

— В тихом омуте черти водятся, — стоял на своем Котихин.

— Давайте без шума, — строго сказал Лобадин. — Кто хочет сказать?

— Разрешите мне, — вставая, проговорил Оскар. — Товарищи вправе не доверять кондукторам. И в Севастополе и на «Потемкине» кондуктора много навредили нашему делу. Но времена меняются.

— С кондукторами дело серьезное, — добавил Колодин. — И с кондачка осуждать их не следует. Я думаю, с ними сначала надо поговорить, заглянуть в душу.

— Согласен, — сказал Лобадин. — А сейчас давайте проверим, как поддерживается революционный порядок на крейсере.

Исполнявший обязанности старшего офицера Петр Колодин отправился в обход корабля. Он зашел в каюту, где находились под арестом офицеры.

— Что вы намерены с нами делать? — спросил его лейтенант Лосев.

— Если у вас нет враждебных намерений, то вам нечего бояться, — ответил Колодин. — Мы хотели договориться обо всем мирно, без жертв. Но лейтенант Захаров первым выстрелил и убил матроса. С этого и началось. Мы очень сожалеем о гибели Соколовского и Зборовского — хорошие были офицеры. Их убили случайно, в темноте.

— Революция — это анархия, упадок государства, флота… — начал было Лосев.

— Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Колодин. — Мы не желаем гибели ни России, ни флоту, а хотим их возрождения. Революции понадобится флот, а значит, и офицеры. В победе мы уверены. Народ против царизма. Свеаборг и Кронштадт в руках восставших. Когда революция победит, лучшие офицеры останутся с нами. Матросы будут их уважать.

— Уважение! — горько усмехнулся лейтенант. — А мне вот не доверяют, держат под охраной.

— Мы против вас ничего не имеем. — И, обращаясь к часовому, Колодин распорядился: — Лейтенант Лосев может ходить по кораблю беспрепятственно. Если хотите, — сказал он Лосеву, — помогайте нам советом.

— Я офицер и никаких советов давать не буду.

Кондукторов дудкой вызвали на командный мостик.

— Явились по вызову комитета, — доложил Кирилл Лавриненко.

— Революционный комитет, — обратился к кондукторам Лобадин, — поручил мне назначить вас на офицерские должности по специальностям. Как вы на это смотрите?

— Странно слышать такие речи, — уклончиво ответил Лавриненко.

— Что так, Кирилл Федорович?

— Да ведь вы нам не доверяете, а тут вдруг командные должности. Не лучше ли нас запереть в каюту?

Лавриненко явно хитрил. Кондуктора договорились не входить ни в какие сделки с комитетчиками, осторожно прощупывать настроения матросов, выяснять отношение к себе.

— Если вы так хотите, можно и под арест, — твердо сказал Лобадин. — Но помните: тогда вас будем судить вместе с офицерами.

— Товарищи, — заискивающе посматривая на членов комитета, проговорил Лавриненко. — Как можно приниматься за дело, если не знаешь, за что борешься…

— Это верно, — вступил в разговор Оскар. — Постараюсь, чтобы вы поняли. Мы боремся за правду, за народное благо. Это понимают теперь даже офицеры. Лейтенант Шмидт — тому пример. — Оскар показал рукой на вывешенный в рубке портрет руководителя севастопольского восстания. — Несколько месяцев назад царские палачи расстреляли этого благородного человека, заступившегося за матросов и солдат. Светлая память об офицере Шмидте будет жить вечно.

Кондуктора слушали молча, украдкой обмениваясь меж собой взглядами.

— В революционной борьбе никто не может стоять в стороне, — продолжал Оскар. — Здесь или «за», или «против», третьего пути нет. Подумайте хорошенько и решайте. А сейчас приглашаем вас на митинг.

Команда собралась на баке.

— Я хочу рассказать о положении в стране, объяснить цель нашего восстания, — начал Оскар.

— Громче! Нам плохо слышно! — крикнули из задних рядов.

Оскара подсадили на чугунную тумбу шпиля. Стоя на ней, он рассказал о разгоне Государственной думы, о том, что большевики вместе с эсерами и трудовиками единым фронтом поднимают народ на решительную борьбу с самодержавием. Сообщил о восстании свеаборжцев, о решении комитета корабля идти на Ревель, присоединить «Ригу» и помочь эстонским рабочим взять власть в городе.

— Долой царя-кровопийцу и его правительство! — закончил Оскар. — Да здравствует наша победа! Народной революции — ура, товарищи!

— Ур-ра!.. — закричал Баженов, сорвав с головы фуражку и потрясая ею.

— Ур-ра!..

Когда установилась тишина, Лобадин спросил:

— Как быть с офицерами?

И снова все зашумели.

— Расстрелять — и дело с концом!

— Судить!

— За борт их!

— Тихо! — крикнул Лобадин. — Вопрос серьезный. Нужно не горлом, а головой его решать. Кто хочет говорить, поднимай руку.

— Дай мне сказать. — К шпилю протиснулся Баженов. — Наш корабль революционный, а потому и решать судьбу офицеров должны справедливо. По-моему, нужно создать матросский трибунал. Пусть он и судит офицеров в присутствии всей команды.

— Мы не согласны! Расстрелять…

— Чего орешь? — Лобадин повернулся к чернявому кочегару. — Один за всех решаешь: «Мы не согласны». Говори за себя, а не за всю команду.

— Это что ж такое, товарищи, и сказать нашему брату нельзя? — завопил кочегар.

— Где же революционная справедливость?! — забасил его сосед, верзила из переменного состава. — Офицеров в море — и баста!

Поднялся шум.

— Хочешь говорить — выходи на середину, — снова обратился к чернявому Лобадин. Не получив ответа, объявил: — Слово Петру Колодину.

— Товарищи, нельзя так необдуманно решать судьбу людей. Я поддерживаю предложение Баженова. Пусть справедливый суд матросов скажет свое слово о каждом офицере. Надо же наконец понять, что не все такие звери, как, скажем, Максимов или Мазуров. Есть среди офицеров и неплохие люди, может быть и революционно настроенные.

— Ты что, к драконам в адвокаты нанялся?

— Тише! — зашикали матросы. — Дай сказать человеку.

— А почему лейтенант Лосев на свободе разгуливает? — не без ехидства в голосе неожиданно спросил верзила.

— Да, почему? — оживился чернявый, многозначительно поглядывая по сторонам. — Может, офицерик уже член вашего комитета?!

— Я так приказал. В интересах дела, — спокойно ответил Колодин. — Но если будет замечено, что лейтенант Лосев злоупотребляет нашим доверием, он ответит по всей строгости революционного момента.

— Теперь о тех, кто громче всех кричит тут, требуя расправы над офицерами, кто нарушает порядок митинга, — продолжал Колодин. И обращаясь к обоим бузотерам: — Вы и тогда, во время заварухи с супом, глотку драли. Тоже мне революционеры! Народ только мутите.

— Протестую! — завопил чернявый. — Наша партия самая народная, на то она и зовется социял-революционерская.

— А что такое «социял»? — с невозмутимым видом спросил стоявший по соседству Гаврилов.

— Как что такое? Так наша партия прозывается.

— Партия настоящих революционеров, — важно пояснил верзила.

Вокруг засмеялись. Над незадачливыми спорщиками стали подтрунивать.

— Да пошли вы все!.. — нехорошо выругался верзила. — Серость, а еще о революции толкуете.

— Вот мы ее совершим, тогда и уразумеете, что такое социял-революционеры, — развязно добавил чернявый.

Но их бахвальство уже мало кто слушал.

— Товарищи, — заговорил Оскар Минес, — я уловил тут два предложения. Первое — судить офицеров и второе — расправиться с ними. Думаю, предложение о суде над офицерами — наиболее правильное. Расправа, жестокость не к лицу революционерам. Я имею в виду подлинных революционеров, а не крикунов.

Люди ловили каждое слово Оскара. Его звучный голос был слышен далеко, даже вахтенным на ходовом мостике.

— Предлагаю офицеров содержать под стражей до Ревеля. А потом пусть их судьбу решит революционный суд. Тех из офицеров, кто пожелает примкнуть к нам, мы с охотой примем в свои ряды. Нам знающие, образованные люди нужны.

— Есть еще у кого желание высказаться? — спросил Лобадин. — Нет. Тогда кто за предложение товарища Оскара?

Проголосовали почти все.

— Против есть?

Кое-где над головами высунулись ладони, некоторые из них тут же опустились. Оба крикликвых эсера демонстративно засунули руки в карманы.

— Яснее ясного, — подвел итоги Лобадин. — Проходит предложение товарища Оскара. Состав трибунала выберем позднее.

В одиночестве

После митинга Лобадин и Оскар поднялись на ходовой мостик.

— Остров Вульфа, — доложил рулевой, прокладывавший курс.

Остров лежал слева. От него в море мили на полторы тянулась каменистая отмель. На ее краю стояла белая четырехгранная деревянная пирамида маяка.

— Справа, встречным курсом — судно! — послышался голос впередсмотрящего.

Лобадин поднес к глазам бинокль.

— Купец… Иностранный, — определил он.

Скоро и невооруженным глазом можно было разглядеть, что приближается небольшой шведский торговый пароход.

— Давайте остановим, — предложил Оскар. — Может быть, о Свеаборге что-нибудь узнаем.

— Добро, — согласился Лобадин и велел просигналить «шведу» подойти к крейсеру.

«Память Азова» застопорил машины. Вся команда поспешила на правый борт, против которого остановился пароход.

— What is this? — спросил в мегафон капитан.

На ходовом мостике крейсера промолчали: никто не знал английского языка. Что делать? Но тут азовцы увидали, как на пароходе один из моряков стал что-то говорить капитану, показывая на грот-мачту крейсера. Капитан снял фуражку, вытер платком лысеющую голову и кого-то позвал. На мостике появился матрос. Он взял у капитана мегафон и прокричал по-русски:

— Капитан спрашивает: «В чем дело?»

Оскар в мегафон:

— Просим извинения, что остановили. Откуда идете?

— С Аландских островов.

— Нет ли у вас вестей о Свеаборге?

— Рыбаки на Аландах рассказывали — в Свеаборге восстание. Даже на лайбах подняты красные флаги.

— Спасибо за новости… Счастливого плавания!

— Скорее в Ревель! — И Лобадин приказал в машинное отделение: — Вперед до полного!

Маяк на острове Вульфа стал быстро отдаляться, и сразу же в полуденной дымке солнечного дня в море показалась узкая полоса земли. Это был остров Нар-ген, прикрывающий вход в Ревельскую бухту.

— Курс — двести шестьдесят! — скомандовал Лобадин.

— Есть двести шестьдесят! — отозвался рулевой и доложил: — Выходим на створ Екатерининских маяков. Отсюда поворот на Ревельский рейд.

— Поворачивайте, — ответил Лобадин. — Сигнальщики, лучше смотреть: ищите «Ригу»!

Море обшаривали не только глаза сигнальщиков. Лишь вахтенные команды машинистов и кочегаров да часовые оставались внизу, остальные высыпали на верхнюю палубу. Все чувствовали, что приближается решительный момент.

— «Рига»! — одновременно крикнули несколько человек.

Этот возглас мгновенно облетел корабль. Все устремили взоры к южной оконечности острова Нарген, теперь уже ясно видного. Возле острова была «Рига». Но куда она идет?

Обогнув южный маяк, учебный корабль стал удаляться за остров, держа курс на запад.

— Тут какое-то недоразумение, — с беспокойством проговорил Оскар. — «Ригу» нужно догнать.

Все, кто был на мостике, вопросительно посмотрели на командира.

— В погоню! — скомандовал Лобадин. — Остров обходить с севера, а там лечь на пересечку курса «Риги».

— Курс — двести семьдесят!

— Есть двести семьдесят!

— Самый полный! — передал Лобадин по машинному телеграфу.

«Память Азова» шел вдоль острова Нарген. Меж сосен проглядывали дюны. В одном месте лес несколько расступался, выставив напоказ высокое шестигранное красно-белое здание маяка. За маяком остров кончался, и азовцы снова увидели «Ригу». Но каждому было ясно, что расстояние между ними увеличилось.

Потеряв надежду догнать корабль, Лобадин приказал повернуть к Ревелю.

Среди наблюдавших за погоней находился отец Клавдий. Проходя мимо группы матросов, он замедлил шаг и, глядя куда-то в пространство, проговорил:

— Агитаторы обманули: друзья покидают вас. Теперь вы погибли…

Матросы замолчали. Поп, не оглядываясь, зашагал прочь. Подойдя к люку, он встретил лейтенанта Лосева.

— Видали, Алексей Николаевич, как бунтарей обставили?

— Ветер начал дуть в нашу сторону, — ответил Лосев.

Убедившись, что поблизости никого нет, он добавил:

— Батюшка, поговорите с кондукторами. Сейчас самое время готовить команду против бунтовщиков. А я попытаюсь пройти к нашим, порадую новостью.

— Хорошо, поговорю, — ответил отец Клавдий, отходя от люка.

Лосев спустился вниз и направился к своей каюте, где помещались арестованные офицеры. У входа стоял часовой с ленточкой учебно-артиллерийского отряда. «Из переменного состава, — отметил лейтенант, — это к лучшему». Он вошел в каюту, намеренно не затворив за собой дверь.

— «Рига» корму показала, — громко, чтобы слышал часовой, сказал Лосев. — Теперь наш крейсер остался один как перст.

Офицеры взволнованно вскочили. Матрос заглянул в каюту:

— Что же нам будет за всю эту историю?

— То же, что и потемкинцам. Впрочем, еще не поздно искупить свою вину.

— Да какая же наша вина?..

— Вы, ученики, конечно, мало в чем виноваты, — ответил Лосев. — Вас подбили смутьяны — этот штатский да несколько бунтарей из команды. Впрочем, начальство разберется.

…Тем временем тощая фигура в длинной рясе черной птицей появлялась то там, то тут. Иеромонах знал, что ему делать. Увидев одиноко стоящего Лавриненко, он направился прямо к нему.

— Ты мне, раб божий, как раз и нужен.

— Раб божий и верный слуга царский, — ответил кондуктор, делая ударение на слове «верный».

— Не сомневаюсь в твоем рвении служить церкви и престолу. Лейтенант Лосев благоволил просить меня передать, что пора унять антихристов. Он пошел советоваться с господами офицерами.

— Батюшка, передайте господину лейтенанту, что его будут ждать в кубрике кондуктора Давыдова. Удобнее прийти к нам сейчас же, пока команда на палубе лясы точит.

Не прошло и десяти минут, как Лосев, минуя еще безлюдную жилую палубу, юркнул к Давыдову. Там его уже ждали Лавриненко и Ершов. Заговорщики условились о едином плане действий. Главной силой мятежа должны стать матросы переменного состава, возглавляемые кондукторами.

Что же произошло на «Риге»? С утра она заняла позицию против острова Карлос. На ходовом мостике стояла группа офицеров во главе с командиром корабля капитаном 2-го ранга Герасимовым. С высокой палубы в бинокли были видны расставленные на острове щиты. По ним слушатели офицерских артиллерийских классов должны провести практические стрельбы. После учений кораблю надлежало покинуть Ревель и прибыть в Папон-вик.

В разгар стрельб Герасимову был вручен пакет с грифом: «Совершенно секретно». Командир удалился в рубку и вскрыл конверт. В письме сообщалось о событиях на «Памяти Азова» и предлагалось отвести «Ригу» к острову Нарген, где и ждать дальнейших распоряжений.

— Прекратить огонь! — приказал Герасимов, выйдя на мостик. — Послать паровой катер за матросами охранительной цепи.

Едва «Рига» встала у Наргена на якорь, как из города поступило новое предписание: во избежание встречи с мятежным крейсером немедленно уходить в Либаву[3] На «Риге» начали поднимать якорь. В это время вахтенный доложил:

— Вижу «Память Азова»!

Заметили крейсер и матросы. Они знали о восстании в Свеаборге, но о том, что произошло на «Памяти Азова», понятия не имели.

В это время «Рига» зашла за Нарген, и остров закрыл собою крейсер. Учебный корабль развил предельную скорость — девятнадцать узлов. Крейсер «Память Азова» мог давать семнадцать узлов. На свое преимущество в ходе и надеялся Герасимов. Он не ошибся: «Рига» уже прошла Нарген, а крейсера еще не было видно.

— Слава богу, кажется, ушли! — вздохнул Герасимов.

— Теперь от своих смутьянов нужно уйти, — многозначительно проговорил старший офицер Ковалевский.

— Вы правы, лейтенант. Предупредите господ офицеров, чтобы они и гардемарины[4] настороже были.

— Слушаюсь.

Ковалевский ушел, но вскоре вернулся.

— Беда надвигается. Боцман Усачев доложил: матросы догадываются, что на «Памяти Азова» восстание. Команда решила после ужина встать во фронт и спросить вас, куда идет корабль. На борту, как говорит боцман, действует подпольная организация. Он уверяет, что сейчас матросы не скрывают ее, вслух называют социал-демократической партией.

— Это все ревельская стоянка наделала! — в сердцах сказал Герасимов. — Может быть, боцман и преувеличивает опасность, но меры принять нужно. И самым экстренным образом.

Сразу после ужина матросы собрались на баке и потребовали командира. Вместо него явился старший офицер Ковалевский. В настороженной тишине матросы услышали:

— На крейсере «Память Азова» бунт. По приказанию начальства «Рига» идет в Либаву. Предлагаю разойтись!

Лейтенант повернулся и пошел в кают-компанию.

Матросы стояли как вкопанные. Молчание нарушил Сергей Полянский:

— Наш долг, товарищи, поддержать Свеаборг и азовцев. Нужно немедля захватить корабль и идти на соединение с крейсером.

— Правильно…

— К винтовкам!

Несколько десятков матросов бросились к командирскому мостику, на ходу заряжая винтовки. Другая группа устремилась было к кают-компании. Но офицеры опередили. Вместе с гардемаринами и кондукторами они напали на матросов, не успевших как следует вооружиться. Революционное выступление на «Риге» было подавлено.

Крейсер «Память Азова» остался в одиночестве.

Мортиры открывают огонь

Во вторник 18 июля около четырех часов утра в Гельсингфорс, в штаб-квартиру Военно-боевого центра, явился артиллерийский подпоручик Емельянов. Все, кто был в комнате, окружили его.

— Наконец-то!

— Мы уже начали беспокоиться!

— Извините, но раньше выбраться никак не мог.

— Знаем, что началось, — взяв под руку Емельянова, сказал Анатолий. — Просим доложить, Аркадий Петрович, что у вас в крепости происходит.

Сразу стало тихо.

— Началось это в минной роте. Ее в полном составе арестовали. Коменданту крепости сообщили, что Свеаборг собираются захватить матросы Балтийской эскадры. Якобы они намереваются высадить в крепости десант и нас, артиллеристов, присоединить к себе. Вот генерал Лайминг и надумал начать ставить мины. Минеры отказались. Комендант вызвал пехотинцев, и, угрожая расстрелом, всю роту загнали в казармы. Целые сутки ни есть, ни пить им не давали. О случившемся узнали артиллеристы. Они бросились на выручку, но охрана их отогнала. Среди солдат крепости начались собрания, митинги.

Мы как могли сдерживали негодование людей, разъясняли бесцельность преждевременного выступления, но эсеровские петухи подливали масло в огонь. Их козыри — готовность к восстанию Кронштадта и броненосцев. А тут пошел слух, что начальство собирается разоружить солдат. Сегодня ночью все три роты артиллеристов, что расположены на Лагерном острове, захватили оружие, имущество. Сделав несколько сигнальных залпов в воздух, переправились на Михайловский остров. Его гарнизон с радостью присоединился к восставшим. Вместе с подпоручиком Коханским я принял командование над революционным фортом.

— Михайловский форт в боевой готовности. К батареям шестидюймовых пушек и одиннадцатидюймовых мортир подвезены снаряды. В артиллерийском манеже захвачены двадцать пулеметов. Сегодня предполагаем занять другие острова и начать обстрел Комендантского острова, чтобы вынудить командование крепости сдаться. Настроение артиллеристов превосходное, — закончил доклад Емельянов.

Военно-боевой центр принял решение возглавить восстание. Емельянов поспешил на Михайловский остров.

Представителю финской Красной гвардии была передана просьба: всеми средствами парализовать железную дорогу, чтобы помешать переброске в Гельсингфорс правительственных войск; поддержать начавшуюся всеобщую забастовку финских рабочих; с оружием прийти на помощь свеаборжцам.

Давно перевалило за полночь, а Михайловский остров не спал. У батарей настороженно ходили часовые. Около здания канцелярии собрался почти весь гарнизон форта и прибывшие с Лагерного. Солдаты сидели или полулежали группами, что-то обсуждали. Время от времени возникала песня. Ее пели вполголоса, проникновенно, так же, как где-нибудь на Волге или в лесной вологодской глуши. Видно, повелось у русских людей: в какие бы края ни занесло их, в какие бы тяжелые условия ни ставила судьба, песня родной сторонушки всегда и всюду скрашивала житье-бытье, помогала в ратном деле, объединяла, когда нужно было что-то сделать сообща, всем миром.

Вдруг со стороны пристани донесся окрик часового:

— Кто гребет?

Тишина. Возможно, часовому показалось? Ничего удивительного: нервы напряжены, ведь он впервые охраняет революционный форт.

И снова голос на пристани:

— Стой!

В ответ еле слышно донеслось:

— Наляг!

Ночь осветилась вспышкой, прозвучал предостерегающий выстрел часового. На берегу замелькали белые солдатские рубашки.

— Наляг! Мать вашу!..

С острова дали несколько выстрелов.

К берегу приткнулась лодка. Из нее выпрыгнуло несколько человек. Спрятались за камнями. В лодке остались двое. Один из них разразился такой бранью, что все узнали артиллерийского полковника Нотара.

— Эй, сволочи! — гремел его голос. — Живо несите меня в лазарет! Мерзавцы, ногу прострелили.

Полковника подхватили и понесли.

— Ужо будет вам на орехи! — не унимался он.

— Да замолчи, кровопивец!

— Пил вашу кровь и буду пить! Под расстрел всех отправлю, на виселицу!

— Он оскорбляет, а мы неси?

— Бросай его — и все тут!

— Я вам брошу!.. — И снова мат.

— Раздайся!

Послышался лязг затворов. Солдаты, несшие раненого, отскочили в сторону. Грянул залп. Полковник остался лежать на земле без движения.

Вторым пассажиром ночной лодки оказался начальник артиллерии крепости генерал Агеев. Он был тут же арестован.

Светало. Лежавший напротив Александровский остров уже не пугал своей черной неизвестностью. Первые солнечные лучи озарили его каменистый, поросший кустарником берег. От моста на водную гладь упала тень.

— Я пойду один, — сказал подпоручик Коханский обступившим его артиллеристам. Фуражку он держал в руке. — Фейерверкер Тихонов остается в форту за старшего.

— Напрасно вы решили идти, — заговорил Василий Тихонов, один из признанных вожаков артиллеристов. — Ведь там пехота, убить могут. Давайте шрапнелью их обдадим да вылазку по всем правилам организуем.

— Не отговаривайте. Пойду один. Надо избегать кровопролития. По мне же — двух смертей не бывать, а одной не миновать.

Коханский улыбнулся, надел фуражку и, придерживая левой рукой ножны шашки, легкой походкой вышел из-за валунов. Спокойно, будто на смотру, он стал спускаться к берегу. Слышно было, как осыпались под ногами смельчака камешки. Несколько десятков глаз с тревогой следили за ним. Вот он достиг моста, миновал его и ступил на Александровский остров, где располагалась вторая рота крепостного пехотного полка.

Дорогу Коханскому преградил солдат. Он явно был озадачен появлением офицера с мятежного форта.

— Позвать командира роты!

Приказание Коханского разрядило обстановку.

— Командира роты вызывают к мосту! — заорал часовой. Лицо у солдата стало деревянным, и он для чего-то сделал винтовкой «на караул».

Со всех сторон осторожно сходились пехотинцы. Вскоре появился капитан Гуйтов. Едва сдерживая волнение, спросил:

— Что вам угодно, подпоручик?

— Я пришел к вам по поручению восставшего гарнизона крепости, — громко, чтобы было всем слышно, заговорил Коханский. — Во избежание ненужных жертв предлагаю сложить оружие.

— Делайте, что хотите, — буркнул Гуйтов. — Я слагаю с себя ответственность за роту.

Капитан отстегнул дрожащими руками портупею и вместе с наганом и шашкой сунул в руки растерянному фельдфебелю. Сутулясь, Гуйтов удалился.

Через мост уже бежали артиллеристы.

В это время к пристани подошла шлюпка с Емельяновым. Ее встретил Василий Тихонов. Он доложил обстановку и спросил:

— Какие новости, Аркадий Петрович?

— Все идет хорошо, товарищ Тихонов, — ответил Емельянов, дружески взяв артиллериста за плечи. — Собери-ка людей.

Ждать солдат на митинг долго не пришлось. Емельянов сообщил о результатах своей поездки в Военно-боевой центр. При всеобщем ликовании над фортом был поднят красный флаг.

Бастаковская батарея располагалась на господствующей высоте Михайловского острова. Отсюда были хорошо видны остальные двенадцать островов Свеаборгской крепости и морские подступы к Гельсингфорсу. Здесь-то Емельянов и устроил свой командный пункт.

Тишину солнечного утра разрядил выстрел одиннадцатидюймовой мортиры. Снаряд с угрожающим шуршанием понесся в гущу островов. Секунда, другая — и на Комендантском острове черным веером взметнулась земля. Заговорила вся батарея главного калибра. За ней открыли огонь по центру крепости остальные орудия.

Под прикрытием огня восставшие быстро заняли Артиллерийский и Инженерный острова.

В разгар обстрела Емельянов заметил, что снаряды шестидюймовых пушек стали ложиться близ лазарета. Он поспешил к батарее.

— Ребята, вы перестарались, — сказал Емельянов комендорам. — По лазарету стали бить. Прекратить огонь!

Батарея замолчала.

— Так там же больных нема, — заговорил бородатый наводчик первого орудия. — Их всех оттуда вывели. Вот он может подтвердить.

К Емельянову подошел солдат с бледно-желтым лицом, заросшим бурой щетиной.

— Так точно, в госпитале больных нет, — заявил солдат. — Там сейчас офицеры попрятались.

— Все равно стрелять по лазарету нельзя, — ответил Емельянов. — Видите, над ним флаг Красного Креста. Мы сейчас с вами великое дело совершаем. Негоже его делать жестокостью.

— Слышно что-нибудь о депутации? — спросил Емельянов Коханского, вернувшись на Бастаковскую батарею.

Два часа назад восставшие направили к коменданту крепости Лаймингу парламентеров с предложением сдаться. Срок их возвращения истек, и артиллеристы вынуждены были открыть огонь по Комендантскому острову.

— Наблюдатели доносят, что из комендантского дома депутаты не выходили.

— Что же будем делать? — Емельянов обвел взглядом представителей рот.

— Усилить огонь! Идти на штурм! — послышались предложения.

Емельянов задумался. Потом уверенно произнес:

— Генерал Лайминг, конечно, ведет себя подло. Он не имел права задерживать депутацию, шедшую с парламентерским флагом. Но усиление огня увеличит жертвы среди стрелков и остервенит их против нас. Для атаки центра крепости у нас нет сил: без пехоты на Комендантский остров не пойдешь. Предлагаю переговорить с генералом Агеевым, чтобы он посоветовал коменданту прекратить ненужное сопротивление и сдать крепость.

Так и порешили. Перетрусивший генерал-майор Агеев согласился на предложение революционеров. Огонь с Михайловского форта прекратился, и новая делегация вручила коменданту крепости следующую записку:

«Ввиду того, что оружие пехоты не может противостоять оружию артиллерии, то считаю бесполезным сопротивляться артиллерии и во избежание дальнейших жертв и громадных убытков советую вам сдаться. Перемирие артиллеристы назначили на 2 часа. Агеев».

— Скажите на милость, Алексей Петрович в руках мятежников и жив! — проговорил Лайминг, передавая адъютанту записку и делая вид, что не замечает парламентеров.

— Писана собственноручно генералом Агеевым, — подтвердил адъютант.

— Каков будет ваш ответ, господин комендант? — спросил фейерверкер[5] Терентий Детинич. В голосе парламентера, прибывшего с Михайловского острова, слышалась суровая решительность.

Комендант нахмурился. Кулаки его сжались. Генерал глядел мимо солдат-парламентеров. Еще вчера он мог помыкать ими и помыкал как хотел. А сегодня они вышли из повиновения. Нет, черт возьми, надо показать смутьянам, что такое власть, как надо уважать присягу дарю и отечеству! Одну депутацию задержал. Не выпущу и эту.

Взгляд коменданта остановился на окнах. В них не только не осталось ни одного стекла, но вылетели и рамы. В потолке зияла дыра. Разрушения напомнили коменданту о силе обстрела морской артиллерии, о жертвах, понесенных крепостными пехотинцами, а также стрелками, присланными командованием 22-го армейского корпуса. Генерал знал, что полки корпуса находятся в Вильманстрандских лагерях. Финские рабочие объявили забастовку, взорвали полотно дороги на Петербург. Это затруднит переброску войск из лагерей в Гельсингфорс.

Как назло, эскадра тяжелых кораблей в море, на ученьях… А может, это к лучшему? Не дай бог, и там бунт! Нет уж, пусть эскадра плавает подальше от крепости…

— Напоминаем, господин комендант, — голос парламентёра прервал размышления генерала, — время переговоров истекает. Если наша и первая делегации не возвратятся, то артиллерийский обстрел возобновится с еще большей силой.

Генерал бледнеет:

— Мы вас, конечно, отпустим…

— И не только нас, но и наших товарищей, — настаивает фейерверкер. — Вы не имели права задерживать парламентеров.

— Какие парламентеры?! Мятежники!.. — взрывается комендант.

Он перехватывает испуганные взгляды начальника штаба и адъютанта. В потолке над головой грозным предупреждением зияет дыра. Лайминг тушит гнев. Мозг сверлит мысль: надо выиграть время, продержаться.

— Ваших товарищей… э-э, то есть первую депутацию никто не арестовывал. Она задержалась из-за начавшегося внезапного обстрела наших позиций. Не отсылать же было ее под огонь.

И, обратившись к адъютанту, генерал приказал:

— Господин поручик, проводите обе делегации до моста.

— Слушаюсь! — и звякнули шпоры.

— Каков ваш ответ о сдаче крепости? — спросил фейерверкер.

— Я такое предложение принять не могу, — заявил Лайминг и покинул комнату.

Ровно в два часа пополудни на Комендантский остров обрушился новый шквал огня и металла.

Свеаборгская тетрадь

При сборе материалов о легендарных событиях на Балтике автору удалось найти очевидцев, родных и друзей участников восстания на «Памяти Азова». А о том, что произошло в Свеаборге, свидетельствовали лишь архивные документы. Хоть бы одно слово живого человека!

Как-то я навестил давнего знакомого — старого учителя рисования, завзятого краеведа, коллекционирующего, по его выражению, и древние черепки, и кружева, сплетенные еще при лучине, и документы… Учитель давно на пенсии, живет в одном из подмосковных поселков. Я поведал ему о своем затруднении. Старый художник оглядел ряды пухлых папок на самодельных стеллажах и улыбнулся:

— Кажется, помогу вам. Но надо поискать…

Действительно, через несколько дней я получил по почте бандероль. В ней оказалась тетрадь с обтрепанными, обгоревшими краями, без обложки и первых листков. К тетради была приложена записка старого художника:

«Один из моих учеников, офицер морской пехоты, нашел этот дневник во время прорыва блокады Ленинграда в полуразрушенном домике под Ораниенбаумом. Зная мое пристрастие к истории, он прислал его мне в подарок. Автор записок неизвестен. На мой взгляд, то был офицер-неудачник, не нашедший себе места ни среди восставших, ни среди тех, кто отстаивал царский режим. Надеюсь, что его свидетельство все же будет вам полезным».

Я прочитал дневник. Да ведь это же то, чего мне не хватало!

«Судьба распорядилась мною так, что я нежданно-негаданно оказался свидетелем событий, кои вновь потрясли Россию.

По своей натуре я не создан для решительных действий, хотя пошел по военной стезе. И нынешние события это подтверждают. Что-то в российской действительности происходит не то. Но что? Почему столько крови, неповиновения народного? Вот хоть сейчас здесь.

После адской канонады 18 июля я уснул далеко за полночь. Шум прибоя действовал успокаивающе. Перед самым рассветом меня разбудили людской гомон, разноязычная речь. Осторожно выглянул в окно. У пристани отчетливо вырисовывались на фоне голубевшего неба надстройка и труба парохода. Я сразу узнал «Выстрел», принадлежащий артиллерийскому ведомству. С палубы парохода черной вереницей сходили вооруженные гражданские люди. Их с восторгом встречали солдаты. То прибыли из города финские красногвардейцы, человек двести.

Да, пожалуй, классы не знают национального различия. Каждый из них тянется к родственному себе. Вот пример: финские рабочие пришли на помощь русским мужикам, одетым в шинели, и тут налицо единение. А намедни в Офицерском собрании говорили о финской белой гвардии, ругали ее, обвиняли в национализме. Где она сейчас? Видел я этих лицеистов и студентов с белыми шарфами через плечо. Только пальцем наши поманят, они тут как тут, по своим же финнам стрелять начнут, вот в этих самых рабочих, что прибыли в Михайловский форт.

…Проснулся от грохота орудийных залпов. Земля ходила ходуном. Невольная тюрьма наша подпрыгивала при каждом выстреле одиннадцатидюймовых мортир Бастаковской батареи. Им вторил средний калибр. Когда перезаряжают орудия, слышится тугой стук пулеметов. Это здорово придумано: ни минуты передышки не дают мятежники.

Активнее вчерашнего велся огонь и с Комендантского острова. Слышалась ружейно-пулеметная стрельба с Лагерного: туда, видимо, высадили пехоту. И теперь Михайловский остров оказался под обстрелом с двух сторон. Но эффект от того малый. Если ничего особого не произойдет в ближайшие часы, то генералу Лаймингу придется выбросить белый флаг.

Мы не знали тогда, что у коменданта были надежды на спасение и он откладывал сдачу крепости. Дело в том, что утром в Гельсингфорс пробился из лагерей поезд командира 22-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Зальца. С ним прибыл батальон пехоты с четырьмя пулеметами. Немедленно была направлена телеграмма главнокомандующему с просьбой прислать эскадру надежных кораблей. Около двух часов дня пришел ответ: к Свеаборгу вышли броненосцы «Слава», «Цесаревич» и крейсер «Богатырь».

Именно в это время солдаты принесли нам обед в котелках. Не могу без улыбки вспомнить, как господа офицеры брезгливо приняли такую пищу в солдатской посудине. Но, как говорится, голод не тетка. Пришлось похлебать щей простых да кашу съесть.

В два часа пополудни вновь началась баталия. Неподалеку от наших домиков разорвался снаряд. Потом в двухстах метрах — второй. Явная «вилка»! Последовавшие затем разрывы не оставили сомнения, что по Михайловскому острову заговорили полевые пушки. Слежу за выстрелами: так и есть, стреляют с Лагерного острова. Как потом выяснилось, на оставленном мятежниками острове ночью были найдены два орудия какой-то армейской батареи. Они сейчас стреляют безнаказанно. Видимо, в грохоте канонады повстанцы их не замечают.

Мои размышления прерывает страшнейший взрыв.

Крыша домика снесена. Все мы, полуоглохшие, обсыпанные штукатуркой и опилками, валяемся на полу. Долго не можем понять, что произошло.

— Не иначе, как пороховой запас взлетел! — предположил кто-то.

Догадка подтвердилась. Над лощиной, где в деревянном сарае было приготовлено для отправки в Кронштадт 3482 пуда дымного пороха, поднялась черно-бурая волна. Будто море встало дыбом. Горизонта не видно. Дым и гарь медленно оседали, сквозь них чуть проглядывало солнце, словно произошло затмение, и мы смотрели на светило сквозь закопченное стекло.

Причина взрыва так и осталась загадкой. От кого узнаешь? Все, кто оказался поблизости от злополучного склада, погибли или искалечены. Думаю, именно снаряд с Лагерного принес столько бед.

В Михайловском форту началась страшная суматоха. На носилках и шинелях из лощины стали выносить раненых. Нескольких принесли в тень под стены нашего домика. Поддерживаемый двумя артиллеристами, к нам на веранду пришел Емельянов. Он был бледен. Китель расстегнут, нижняя рубашка залита кровью. Прибежал фельдшер и начал было делать перевязку.

— Не беспокойтесь, мне помогут товарищи, — сказал мятежный подпоручик. Указывая на раненых солдат, он добавил: — Вот их перевяжите.

Фельдшер настаивал, заявляя, что его долг в первую очередь оказывать помощь офицеру. Но Емельянов был неумолим, и тому ничего не оставалось делать, как поспешить к раненым солдатам. Сопровождавшие Емельянова артиллеристы бережно разрезали на нем рубашку, начали неумело бинтовать шею и грудь своего командира. Запыхавшись, прибежал Коханский.

— Аркадий, что с тобой? Ты жив?

— Как видишь… Не волнуйся. Пустяки, — ответил тот.

— Хороши пустяки! Сколько крови потерял! — Коханский опустился на колени и стал помогать делать перевязку.

К нам в крепость Емельянов и Коханский прибыли в прошлом году, после окончания Михайловского артиллерийского училища. И всегда неразлучны. Я им даже завидовал. Ведь за все годы службы я не нашел настоящего друга. Были приятели, собутыльники. И только…

К раненому сбегаются солдаты. Все встревожены случившимся, но лица светлеют, когда убеждаются, что их вожак жив.

— Евгений Львович, — говорит Емельянов. — Распорядитесь усилить обстрел Комендантского. Поверните восточную батарею против полевых орудий противника на Лагерном и подавите огонь.

Коханский поспешно удаляется. Вскоре огонь с Михайловских батарей усиливается. Крепчает он, впрочем, и с противоположной стороны.

— Товарищи, — обращается Емельянов к двум фейерверкерам. — Надо людей рассредоточить. Выведите на Александровский остров пехотинцев, красногвардейцев. Эвакуируйте туда раненых. Как бы новая беда не стряслась, везде боеприпасы лежат. И обстреливается в основном наш остров. Здесь оставьте только батарейных да небольшое стрелковое прикрытие.

Неожиданно стрельба прекратилась. Послышались крики «ура». Что бы это могло значить? Капитуляция крепости? Смотрю на Емельянова. Он тоже озадачен. Преодолевая слабость, покидает веранду. Навстречу ему бегут повстанцы с криком:

— Корабли пришли!

— Корабли? Какие? — слышатся вопросы. В них и надежда, и недоумение, и тревога.

— Конечно, революционные, что за вопрос? — уверенно заявил солдат с лицом, изрешеченным оспой. — Ведь говорили же, что флот в руках эсеров, только сигнала ждут. А тут уже двое ден сигналим, поди, в Ермании слышно. Вот матросики и подоспели. Тьма, сколько кораблей!

— Да, теперь коменданту хана! — поддержал его один из солдат.

— Да здравствует флот революции! — вдруг заорал рябой. — Ура партии социал-революционеров!

— Не кричи! — остановил его прибежавший артиллерист. — Товарищ Емельянов, против маяка Грохары встали броненосец «Цесаревич» и крейсер «Богатырь». Намерения их неясные.

— Спасибо, братец, за весть.

С этими словами Емельянов направился к Бастаковской высоте.

— Чего тут «намерения неясные», — бросил с вызовом приверженец эсеров. — Флот на помощь прибыл.

— Замолчи ты, балалайка! — огрызнулся только что подошедший артиллерист. Голова у него была забинтована, сквозь марлю проступала кровь. — Это еще надо знать, кому он на помощь пришел.

С моря донесся выстрел. За ним через равные промежутки — еще три. Воцарилась напряженная тишина. Ни одного разрыва не последовало. И сразу возгласы облегчения:

— Холостыми!

— Сигнал подают!

С Бастаковской батареи ответили также четырьмя холостыми выстрелами.

— Видал-миндал?! — воскликнул рябой эсер. — Нашли общий язык, а вы сумлевались…

— Твоими устами да мед бы пить. А зачем тогда, мил-человек, миноноска к броненосцу подходила? — спросила перевязанная голова.

— Какая миноноска?

— Из порта.

— Видать, перешла на нашу сторону.

— Если бы так, — задумчиво протянул раненый.

Разговор прервал громовой раскат морского орудия. Над нами зловеще прогудел снаряд главного калибра и разорвался в проливе около Александровского острова. После паузы вновь выстрел. На этот раз снаряд упал где-то в форту. С моря начался обстрел.

Спорщики бросились на землю.

— Вот тебе и «революционный флот», — узнал я голос раненого артиллериста.

— Погодь, погодь! Это ж какая-то ерунда получается, — отвечал ему рябой. — Может, твоя миноноска эту кутерьму и заварила. Начальству к обману не привыкать.

Послышался топот бегущих с высотки людей. Я посмотрел в ту сторону и увидел подпоручика Коханского в сопровождении нескольких солдат и матросов.

— Куда это вы? — окликнул одного из бегущих раненный в голову.

— На пароход, — ответил тот, задержавшись. — Видать, по недоразумению корабли по нас палить начали. Вот подпоручик и решил выяснить, в чем тут дело. Поедем с нами!

Раненый присоединился к бегущим. Рябой остался.

От пристани отвалил пароход «Выстрел». Скоро он скрылся за поворотом. Огонь с кораблей прекратился. Меня кто-то тронул за плечо. Я оглянулся.

— Пойдемте, — прошептал поручик Сенин, выразительно показывая на бинокль, спрятанный у него под кителем.

Соблазн проследить за событиями был так велик, что я, не раздумывая, принял приглашение. Осторожно, чтобы нас никто не заметил, мы стали пробираться кустами орешника к ближайшей скале, откуда хорошо виден рейд. К своему наблюдательному пункту мы добрались, когда «Выстрел» подходил к «Цесаревичу». В бинокль было видно, как на броненосец по трапу взошло несколько человек. Коханский впереди. Они тут же затерялись на стальной громаде. Вскоре на пароход сбежали матросы с винтовками, и «Выстрел» направился к порту. Мы переглянулись.

Башенные орудия выдохнули дым и пламя. В ответ оглушительно ухнули одиннадцатидюймовые мортиры. В центре форта стали рваться, нещадно дробя камень, снаряды, а вокруг кораблей поднимались и оседали высоченные водяные столбы. Один из них взметнулся возле самого «Цесаревича». Корабли поспешно начали отходить. Водяные столбы кинулись в погоню. Но скоро отстали, заметались на одном месте. Тогда броненосец и крейсер сбавили ход и, произведя маневр, отдали якоря. Артиллерийские башни, словно многохоботные слоны, повернули свои двенадцати- и четырнадцатидюймовые стволы в нашу сторону.

— Теперь мортирам до кораблей не достать, — заметил поручик Сенин. — Да и орудия у моряков с оптическими прицелами и дальномеры имеются. Ничего этого, слава богу, в крепости нет, начальство не позаботилось о нас. Говорят, нет худа без добра.

Я молчал.

— Здесь оставаться небезопасно, — снова заговорил мой спутник. — Давайте возвращаться.

Совет поручика пришелся кстати: «Цесаревич» начал пристреливаться по форту.

— Сдается мне, что корректируют из порта по радиотелеграфу, — проговорил я, припоминая солдатский разговор о миноноске. — Заметьте, какие длительные интервалы между пристрелочными выстрелами.

Обстрел корабельной артиллерии, поддержанный с Комендантского острова, застал нас уже в орешнике.

В этот уголок острова как будто не попадали еще снаряды. Но береженого бог бережет. И мы поспешили укрыться меж каменных глыб в надежде переждать бой, каковой, по нашим расчетам, должен прекратиться с наступлением темноты, а до нее оставалось недолго.

Теперь Михайловский остров взят в тиски. Но надо отдать должное его защитникам: они мужественно борются за свое дело.

— Полегче, — послышался голос. — Ох и саднит, терпежу нет!

— Потерпи, друг. Сейчас найдем удобное местечко, перевяжем, — ответил другой.

Верхушки кустов закачались совсем близко. Из зарослей, спотыкаясь о камни, вышел пехотинец, неся на себе товарища.

— Здесь вроде тихо, — проговорил он. — Давай освобождай ногу, бинтовать буду. — Он снял с себя нижнюю рубаху, деловито разорвал ее на полосы и приступил к перевязке.

— Ничего страшного, — успокаивал добровольный санитар, когда раненый начинал стонать. — Кость вроде цела. До свадьбы заживет.

— Где тут о свадьбе думать, — проговорил раненый. — Не до жиру — быть бы живу!

— От такой раны не умирают. Не я буду, если ты скоро не станешь отплясывать.

— Я не о том. Смотри, какая силища навалилась. Не устоим.

Вокруг начали собираться люди, в основном раненые.

— Что верно, то верно, — сказал один из подошедших. — Начальство, поди, озверело, милости от него не жди.

Кто-то тяжело вздохнул. Разговор прекратился. Из своего укрытия я видел усталые, растерянные лица.

— Может быть, и стоило взорвать склад с пироксилином?

— Какой такой склад?

Где-то я слышал этот голос. Выглянуть? Нет, могут заметить. Поручик тоже насторожился: еще бы, склад пироксилина в крепости один. Если его взорвать…

— Известно где, на Договорном острове.

— Ну и что же? — опять слышу знакомый голос. — Поджилки бы у коменданта лопнули, если бы взорвали.

— И впрямь надо было взорвать пироксилин, — говорит кто-то еще. — Ведь подняли они на воздух у нас склад пороха.

— Тоже сравнил порох с пироксилином! — ответил первый голос. — Горячие головы вроде вас сунулись к подпоручику Емельянову. Да от ворот поворот получили. Взрыв склада на Договорном принес бы столько жертв, что не сочтешь. И не в одной крепости, но и в городе. «Мы, — сказал Емельянов, — не варвары, а революционеры».

— Ну и зря! Шарахнуть надо этот склад пироксилиновый. Хрен с ним, с городом-то. Революцию губим. Вот что жалеть надо.

Стоп! Да ведь это говорит тот, рябой эсер. Я осторожно выглядываю из-за укрытия. Он и есть!

— Подозрителен ваш Емельянов, — разошелся рябой. — По госпиталю не стреляй. Офицеров пленных не трогай. Так разве революцию сделаешь! К чертям собачьим таких командиров. Из нашего брата они должны быть.

— Не из тебя ли?

— А что?.. Со мной не пропадешь.

— Там бой идет, а ты тут языком треплешь, балабон.

— Да еще на честных людей наговариваешь. Емельянов раненый, а из строя не вышел.

— Ты о нашем подпоручике плохое не говори. Он большевик, а не пустобрех эсеровский. Болтали, что флот на нашей стороне. А где он?

Поручик Сенин потянул меня за рукав, прошептал:

— Зачем высовываетесь? Заметят. От этих головорезов всего можно ожидать. Вернемся лучше к своим.

Я не стал возражать, и мы осторожно начали пробираться к офицерским домикам. Когда их достигли, стемнело. Корабли прекратили огонь. Он стал стихать также на Михайловском, Комендантском, Лагерном и других островах. Ружейная и пулеметная стрельба продолжалась. К ночи смолкла и она. Наступила пугающая тишина. Неизвестность тревожила, отгоняла сон. Около нашего убежища, как и в предыдущую ночь, виднелся силуэт часового. Он как бы символизировал порядок в мятежном стане и нашу отчужденность от жизни, которой жил Свеаборг.

Под утро стало известно, что совет представителей рот принял предложение Емельянова прекратить стрельбу и поднять белый флаг. На катерах, в шлюпках уходили повстанцы в город. Когда рассвело, по ним открыли огонь верные правительству войска.

Часовых около офицерских домиков уже не было, и я, не таясь, направился к пристани. Около нее лежали и сидели раненые. Тут я увидал подпоручика Емельянова. Поражение, казалось, не сломило духа этого человека. Время от времени он давал указания, которые в этой ситуации казались мне уже излишними. Исполнялись они беспрекословно. Спокойствие Емельянова передавалось остальным.

Я подошел совсем близко к пристани. Наши взоры встретились. Я невольно кивнул Аркадию Петровичу. Он ответил. И я увидел, как лицо его на мгновенье просияло, стало по-прежнему дружеским, располагающим к себе. К пристани подошел шестивесельный баркас, видимо прорвавшийся из города сквозь заградительный огонь. Емельянов отдал приказание погрузить тяжелораненых. Находившийся с ним артиллерист стал просить, чтобы и подпоручик садился в лодку.

— Нет, я с последней партией отплыву, — услышал я ответ Емельянова. — Негоже мне бросать в беде товарищей.

— Сейчас каратели ворвутся, — настаивал артиллерист. — Вас не помилуют. Садитесь скорее. Может, удастся уйти. Ведь и вы раненый…

— Не настаивайте, товарищ Детинич, — перебил Емельянов. — Это вам время отплывать. Не забывайте, вы еще руководитель крепостной партийной организации и сможете многое сделать для нашего дела, для спасения раненых. Там, в Гельсингфорсе, друзья помогут…

— Ни за что! Раз вы остаетесь, я около вас буду.

— Спасибо, Терентий Яковлевич, — сказал Емельянов и отвернулся.

Баркас стал отходить. Это была последняя лодка, ушедшая с Михайловского острова.

Предсказания артиллериста сбылись. Убедившись, что опасности нет, пехота вошла в форт.

Повстанцев, а их было не менее тысячи, согнали в старую казарму. В давно заброшенном помещении можно было только сидеть на полу. Кормили арестантов раз в день какими-то помоями.

Нам, пленным офицерам, объявили, что мы должны находиться пока на Комендантском острове и в дальнейшем будем привлечены к дознанию.

На рейде — ни «Цесаревича», ни «Богатыря». Куда же они девались? Под большим секретом один из знакомых офицеров штаба крепости сообщил мне, что в Ревеле восстал крейсер «Память Азова». Отряд тяжелых кораблей получил приказ немедленно отправиться на поиски мятежного крейсера и вынудить его сдаться. В море «Цесаревич» и «Богатырь» должны встретиться со «Славой», которая была предусмотрительно уведена в один из ближайших портов, ибо на ней команда оказалась ненадежной. В порту подозрительных матросов заменили гардемаринами. И теперь броненосец «Слава» возглавлял экспедицию против ревельского бунтаря. В ночь на 20 июля в Кронштадте эсеры и анархисты подняли бунт. Восставшим удалось водрузить на форте Константин огромный черный флаг. Но к утру мятеж был жестоко подавлен.

Первые жертвы свеаборгской бури: подпоручики Аркадий Емельянов и Евгений Коханский, фейерверкеры Терентий Детинич, Василий Тихонов, Макар Иванов, Василий Виноградов и Петр Герасимов. По приговору военно-полевого суда их расстреляли в крепости 29 июля.

Столь скорый суд и казнь потрясли меня. Но не меньше потрясло событие, предшествовавшее казни.

Во время следствия группа участников бунта содержалась на гауптвахте. На нее сделали налет скрывшиеся артиллеристы и финские красногвардейцы. Охрана, видимо, была застигнута врасплох, а может быть, сочувствовала мятежникам. Скорее всего и то и другое. Гауптвахта на короткое время оказалась в руках революционеров. Емельянову, Коханскому и их сподвижникам была прямая возможность бежать. Но они отказались это сделать.

— Вместе с солдатами сражалися, — заявил Емельянов, — не покинем их и сейчас.

Его поддержал Коханский».

На этом записи обрываются. Но и они дают живое представление о Свеаборгском восстании, сыгравшем важную роль в революционной закалке Балтийского флота — опоры большевиков в Октябрьскую бурю. Записки проливают также свет на вопрос: почему революционный крейсер «Память Азова» не получал на свои радиограммы ответа из Свеаборга, с броненосцев, из Кронштадта.

В Военно-Морском музее в Ленинграде экспонируется интереснейший документ.

«Милая, дорогая тетя Шура! Как ты обрадовала меня своим письмом! Ты столько дала мне бодрости, силы, что теперь нет для меня ничего страшного, нет ничего такого, что могло бы расстроить меня, заставить пасть духом. Только не дай пасть духом маме и убеди ее, что был я прав и пострадал невинно, что прямо и смело встретил этот удар судьбы, с верой, что воссияет солнце правды над землей. Милая, я помню тебя все эти дни, помню всех, кто только был близок ко мне, и, конечно, до самой последней минуты с вами. Не о себе я думал, для меня лучшее — избавиться навсегда от всех горестей и забот, думал о вас, жалко расставаться с вами. Что совершилось, того не изменить, поступил я, как мне подсказывали совесть и долг, и я совершенно чист перед собою. Прощай, дорогая, милая тетя, будь счастлива, верь в жизнь. Прощай.

Любящий тебя, крепко любящий Женя.

29 июля 1906 года».

«Простите, милая, дорогая тетя Шура, за те муки, которые причинили Вам последними днями. Но я спокоен, я знаю, что помыслы все Ваши с нами. Спасибо, дорогая, за это, оно подкрепляет нас в последние минуты. Прощайте, дорогая, милая Шуринька.

Целую крепко-крепко. Любящий Вас Аркадий.

От души всех Вам благ».

Эти строки были написаны Евгением Коханским и Аркадием Емельяновым перед расстрелом.

И вот я сижу в комнате «тети Шуры» — Александры Матвеевны Лавровой.

— В то время мы жили в Петербурге. В крепость ездил отец Евгения — Лев Клементьевич, подполковник в отставке, герой турецкой войны. Его сопровождал второй сын — Лева, кадет Александровского корпуса. В Свеаборге была также мать Аркадия Вера Константиновна, его старший брат Борис, артиллерийский офицер, и невеста Женя Белостоцкая.

Мать Евгения, моя сестра, Анна Матвеевна находилась в безутешном состоянии. И за ней самой и за малыми ее сыновьями — Николаем, Константином и Орестом — присматривать должна была я.

Со Львом Клементьевичем послала Жене и Аркаше свою записку. В ней, как сейчас помню, писала: «Я знаю вас и не верю, что вы совершили что-то преступное». Ответ был написан на одном листе бумаги. Они дружили почти одиннадцать лет, со второго класса кадетского корпуса. И рядом погибли…

Так прозвучало еще одно живое слово о героях Свеаборга.

«Живым не возьмете!»

В цех быстро вошел слесарь Коппель. Он подошел к Тамбергу и, едва сдерживая волнение, тихо проговорил:

— Крейсер в бухте.

— А флаг? — спросил Тамберг.

— На средней мачте, кажется, красный.

— Иди на водокачку. Сейчас буду там.

Тамберг поработал еще минут пять, собираясь с мыслями. Потом прошел в другой конец цеха и подал знак Альтдорфу.

По крутой внутренней лестнице они почти бегом поднялись на башню водокачки. Заводская партийная организация установила с нее наблюдение за бухтой.

Вахту на башне несли дружинники поочередно. Сейчас дежурил рабочий Коппель.

Из окна тесного верхнего помещения водонапорной башни бухта была видна как на ладони. На рейде стоял знакомый красавец корабль. Тамберг взял из рук Коппеля бинокль и навел его на крейсер.

Как ни старались Тамберг и Альтдорф разглядеть, есть ли красный флаг на грот-мачте крейсера, это им сделать не удалось. Оптика бинокля была слабенькая, а снасти на мачте густые.

— Восстал крейсер или нет? — горячился Тамберг.

— Думаю, что да, — рассудил Альтдорф.

— Пожалуй, ты прав. А мы только три бомбы успели снарядить. Но действовать надо!

— Непременно. Начнем, как договорились…

Их прервал Коппель:

— Смотрите!

На заводской двор входил отряд солдат.

— Положение осложняется, — озабоченно проговорил Тамберг и стал рассматривать в бинокль берег бухты. — В порту не менее двух рот пехоты… На берегу солдаты и полиция… На крыше Батарейных казарм сидят наблюдатели, а во дворе — солдаты и казаки…

Заводской гудок, возвещая об окончании рабочего дня, заглушил его слова.

В шесть часов вечера команда крейсера села ужинать. Он проходил в тревожной обстановке. Неожиданно вошел кондуктор Давыдов.

— После ужина разберите ружья! — приказал он сидевшим за столом ученикам.

— Что ты сказал? — подскочил к нему Степан Гаврилов, которого Давыдов не заметил.

— Для личной безопасности, — буркнул кондуктор.

— Ах вот ты каков! Ну погоди же!..

Гаврилов влетел в боевую рубку. Там уже стоял встревоженный Богданов.

— …Ты хорошо это слышал? — Оскар внимательно смотрел на Богданова.

— Ошибки быть не может, — отвечал Богданов. — Давыдов так и сказал Ершову: «По моему сигналу выводи учеников и бросайтесь на главарей». Они увидели меня и быстро улизнули.

— Кондуктора мутят команду! — И Гаврилов сообщил о том, что слышал.

— Да, дело серьезное, — встал Лобадин.

— Ведь говорил, эти шкуры еще нам покажут, — горячился Гаврилов. — Стрелять их надо!

— Зачем расстреливать? — сказал Лобадин. — Арестовать надо, и сейчас же.

— Правильно, — согласился Оскар.

Кондуктора собрались в своей кают-компании, когда прозвучала дудка, вызывающая их наверх. Давыдов, распахнув дверь, бросил:

— Вперед!

Остальные в нерешительности остались на месте. Вдруг наверху послышались два гулких винтовочных выстрела. И сразу же — послабее, револьверный. Это Гаврилов и Богданов почти одновременно выстрелили в Давыдова. Тот, падая, успел спустить курок нагана.

— В ружье! — скомандовал Ершов, выскакивая в коридор. — Переменный состав, к винтовкам!

Ученики кинулись к пирамидам. Там кондуктора уже раздавали патроны.

Шум и крики на батарейной палубе услыхал Иван Аникеев. Он, не задумываясь, с револьвером в руке бросился на кондукторов, стремясь отбить у них патроны.

— Это вы здесь верховодите?! — угрожающе крикнул Аникеев. — Получайте, шкуры!

Грянул выстрел. Один из кондукторов охнул и грузно осел на палубу. Закрыв собою ящик с патронами, Аникеев скомандовал:

— Разойдись!

Но тут кто-то сзади сбил Аникеева с ног. Мятежники стали бить его прикладами, а затем бросили за борт.

— Что здесь происходит? — спросил невесть откуда взявшийся Петр Колодин. — Кто стрелял?

Мятежники молчали. Приход одного из главных руководителей восстания был для них неожиданным, а его мирный тон не укладывался в сознании участников разыгравшейся здесь драмы.

Увидев лежащего кондуктора, Колодин наклонился к нему:

— Вы ранены? — И, не дождавшись ответа, обратился к матросам: — Перевязать его! А ну, кто-нибудь за фельдшером!

Чьи-то руки железным обручем внезапно обхватили Колодина сзади.

— Разоружай его, братцы! — закричал напавший матрос.

Колодин не успел оказать сопротивления, как из кобуры у него выхватили револьвер, а сам он оказался связанным и брошенным в кубрик.

В кормовой части корабля вместе с несколькими матросами орудовал писарь Анисимов. Отстранив часового, он двухпудовой гирей выломал дверь в каюту старшего офицера и выпустил мичманов Крыжановского и Саковича. Эту сцену застал Тимофей Кузькин.

— Стой! — приказал он, наводя на офицеров револьвер. — Ты что же, своих продаешь?. — зло крикнул он Анисимову, все еще державшему гирю.

Сакович воспользовался тем, что Кузькин отвернулся от них, сунул артиллерийскому квартирмейстеру Кириллову браунинг, который утаил при обыске.

Кузькин грозно шагнул к мичманам, которые попятились в каюту.

— Вот так-то лучше, господа офи…

Но он не договорил: Кириллов в упор выстрелил ему в голову.

Перешагнув через труп матроса, Сакович и Крыжановский вышли из каюты. Теперь они могли возглавить контрреволюционный мятеж.

Скоро контрреволюционерам удалось захватить батарейную палубу и жилые помещения. Когда же предатели попытались ворваться в машинное отделение и кочегарку, то получили решительный отпор. Там оборону возглавил Иван Бортников.

Решающие события развернулись на верхней палубе. По приказанию Лобадина революционные матросы организовали защиту люков. Затем Лобадин кинулся на бак, где больше всего находилось матросов. Их надо было сплотить, воодушевить. За командиром устремился Котихин. Но до товарищей им добежать не удалось: путь преградили проникшие на палубу кондуктора. Отстреливаясь, оба стали отступать на ют.

— К пулемету! — крикнул Котихину Лобадин, взбегая на кормовую надстройку. — Задержи мерзавцев!

Он подбежал к стоявшей в центре мостика сорокасемимиллиметровой пушке. Около нее лежали предусмотрительно принесенные еще утром снаряды. Лобадин открыл замок, намереваясь зарядить орудие. И тут опытный глаз артиллериста обнаружил: чья-то подлая рука вынула ударник. Он с надеждой посмотрел на Котихина. Тот стоял на крыле мостика с пулеметом, наведенным на бегущих к юту мятежников. Сбоку казенной части пулемета свисала матерчатая лента, набитая патронами. Ее нижний конец терялся в железном коробе.

— Бросай оружие, а то всех уложу! — не своим голосом закричал Котихин.

Преследователи испуганно шарахнулись в стороны. Некоторые побросали винтовки.

— Не балуй, не из пугливых! — ухмыляясь, крикнул показавшийся из-за трубы Лавриненко.

Размахивая наганом, кондуктор направился прямо к мостику.

— Чего испугались? — обратился он к своим. — Пулеметы мы испортили и пушки тоже.

— Котихин, что же ты? Стреляй! — крикнул Лобадин, видимо, не расслышав слов кондуктора.

Котихин повозился с пулеметом, потом безнадежно махнул рукой и побежал по трапу на корму.

— Сдавайся! — закричали Лобадину.

— Живым не возьмете! — спокойно и твердо ответил тот. — Кто подойдет, получит пулю.

В правой руке у Лобадина был револьвер, а левой он что-то сжимал в кулаке. Нападающие остановились. Лобадин стоял на мостике грозный и решительный. Глядя на него, никто не сомневался, что он дешево свою жизнь не отдаст.

В центре палубы и где-то внизу продолжалась отчаянная стрельба. А из порта приближался крейсер пограничной стражи «Беркут» и несколько буксиров. На них в боевой готовности расположились солдаты. Лобадин взглянул на грот-мачту. Там рвался на свежем ветру красный стяг. Флаг революции звал к борьбе. «Биться до конца, до победы, — работала мысль. — А где Оскар? Как там остальные?»

— Кончайте с ним быстрее! — послышался голос Лавриненко. — За богом молитва, за царем служба не пропадут…

Враги были под мостиком и по обоим трапам устремились на Лобадина. Он метнулся им навстречу, но споткнулся и выронил зажатый в левой руке артиллерийский детонатор. От удара о палубу детонатор взорвался. Страшная боль резанула Лобадина по животу, в глазах потемнело. Вгорячах он поднялся на колено и навел на врагов револьвер. Но штык, четырехгранный узкий штык, тенью мелькнул перед глазами, ужалил грудь. Потом еще раз, еще…

Лобадин был уже мертв, а озверелые контрреволюционеры, словно боясь его и такого, продолжали колоть штыками в шею, голову…

Оскар в это время был на ходовом мостике. Отсюда он видел гибель Лобадина. Но предотвратить ее ничем не мог: со всех сторон лезли враги. На верхней палубе их становилось все больше и больше. С «Беркута» на ходовой мостик навели пулеметы, с подоспевших буксиров на крейсер взбирались пехотинцы. Им уже передавали обезоруженных революционных матросов.

— Патроны все… Подбросьте патронов… — раздаются вокруг Оскара встревоженные голоса.

Сам он давно не стреляет: обоймы браунинга пусты. Дальнейшая борьба бессмысленна, она только увеличит жертвы. И Оскар отдает приказ: прекратить сопротивление, действовать по велению совести.

— Сдавайся! — кричат ему снизу.

— Так просто вам меня не взять, — ответил Оскар и, подбежав к самому крылу мостика, ласточкой кинулся в море.

Пройдя под водой саженей пятнадцать, Оскар вынырнул, сбросил ботинки и поплыл. Когда он заметил, что его окружают фонтанчики брызг, он снова ушел под воду. Так, ныряя, как дельфин, он все дальше и дальше уходил от крейсера. Но спастись смельчаку не удалось. Его настигла шлюпка, посланная в погоню.

К семи часам вечера революционное выступление на крейсере «Память Азова» было подавлено. Власти арестовали 225 человек. В их числе оказался почти весь основной экипаж. Арестованных разместили в трех местах: наиболее опасных — в губернской тюрьме на Вышгороде и в башне «Толстая Маргарита», прочих — в Батарейных казармах.

Прощай, море Балтийское!

Следствием руководил главный военно-морской прокурор Матвеенко, которому еще в Петербурге был дан строгий наказ: «Не тянуть». И он старался вовсю. Допросы обвиняемых и свидетелей в спешном порядке производили не только военные юристы, но и строевые командиры. Они допытывались: «Кто руководил восстанием? Кто из матросов был с оружием, стрелял в офицеров?».

Революционеры держались стойко. Большинство свидетелей-матросов не предали товарищей: сообщали скупые, общего характера сведения.

Властей особенно интересовала личность Оскара Минеса. По паспорту он значился тамбовским мещанином Степаном Никифоровичем Петровым. Документ оказался поддельным. Арестованный себя не называл. Наконец охранка расшифровала: под партийной кличкой Оскара Минеса скрывается большевик Арсений Иванович Коптюх. Убедившись, что охранка знает о нем многое, он дал следствию единственное показание:

«Я привлекался к дознаниям по политическим преступлениям два раза: в 1903 году в Екатеринославе за принадлежность к партии социал-демократов и в 1904 году в Петербурге, за то же».

Несколько скупых строчек. Последнее, что написано рукой героя.

Раскрываю архивные папки. Находки помогают восстановить короткую, но полную волнующих и бурных событий биографию Арсения Коптюха.

…1903 год. Юный Коптюх вскоре после окончания ремесленного училища покидает родную Одессу. С рекомендательным письмом старого революционера он переезжает в Николаев, где поступает слесарем на судостроительный завод. Включается в работу большевистского подполья, вступает в члены РСДРП. Арест. Побег. Арсений переходит на нелегальное положение и по заданию партии направляется в Екатеринослав.

Не успел Арсений осмотреться на новом месте, как в городе началась всеобщая политическая забастовка. Возглавил ее ленинско-искровский комитет. Во время уличной демонстрации в столкновении с казаками Коптюх был ранен в правую ногу. Его бросили в тюрьму. Глубокая рваная рана не заживала, стала гноиться. Тогда Арсения временно перевели в земскую больницу.

Около палаты с арестантом на третьем этаже хирургического корпуса дежурил жандарм. Казалось, вырваться отсюда невозможно. Но товарищи помогли. Зябким декабрьским утром во время врачебного обхода Коптюх переоделся в переданное с воли женское платье и покинул палату. Спокойно пересек оживленный двор, вышел к Соборной площади, где наготове стоял экипаж. Поиски беглеца ничего не дали. Департаменту полиции только и оставалось, что включить приметы Коптюха в «Циркуляр о повсеместном розыске». К тому времени Арсений был переправлен через границу, в Швейцарию.

24 мая следующего года негласное парижское отделение царской охранки шифрованной телеграммой уведомило свое начальство в Петербурге: «Бежавший из земской больницы в Екатеринославе Коптюх выехал из Цюриха в Россию».

Пока жандармы и шпики высматривали на пограничных станциях государственного преступника, Коптюх с паспортом на имя Николая Ивановича Рязанова уже устроился слесарем на Невский механический завод в столице империи. По поручению партии он вел пропагандистскую работу среди студентов.

4 декабря 1904 года Коптюх снова попал в руки полиции по обвинению в принадлежности к «Объединенной социал-демократической организации студентов города Санкт-Петербурга». В списке арестованных мнимый Рязанов значился первым. При обыске у него нашли нелегальную литературу и револьвер. Веские улики! Но Коптюху повезло: жандармы не дознались, что перед ними екатеринославский беглец.

Следствие затянулось. Однажды, воспользовавшись оплошностью охраны, Арсений бежал из тюрьмы. Товарищи укрыли его. В это время пришла весть: Одесса бастует, на ее улицах баррикады. Коптюх немедленно обратился в боевую организацию петербургских большевиков за разрешением выехать в родной город — там он сейчас нужнее.

Ему удалось увидеть восставший «Потемкин», участвовать в баррикадных боях. Вел работу среди крестьян Александрийского уезда. Затем снова Петербург. И вот Таллин…

Средневековый рыцарский замок на Вышгороде не сохранился. От него уцелела лишь внешняя стена. К ней в свое время пристроили трехэтажное белое здание — губернаторский дом. По традиции новый дом также стали называть замком, хотя внешне он не имел ничего общего с сооружениями подобного рода. В замке жил губернатор с семьей, размещалась его канцелярия. Здесь же, внутри двора, разделяя его на две половины, находилось здание губернской тюрьмы.

В переполненных камерах губернской тюрьмы было тесно. Заключенным приходилось спать вповалку на тюфяках, положенных прямо на пол. Духота в камерах стояла страшная, и потому администрация тюрьмы разрешила двери в коридор держать открытыми.

В одной из камер содержались двенадцать азовцев. Заключенные только что пообедали.

— Теперь жди вызова на допрос, — с тревогой проговорил матрос Ширяев. — Что с нами будет?..

— Не вешай носа, — подбодрил его Колодин. — На допросе больше молчи да волынь незнайку: и себе лучше и товарищей не подведешь.

— Споем, что ли, — предложил Григорьев, — а то на душе кошки скребут…

Крючков вполголоса затянул:

Среди долины ровныя,

На гладкой высоте…

Запевалу поддержали. Песня долетела до часового — тщедушного солдата с редкими белесыми усенками, которые и заметны-то были лишь благодаря загару на лице. Солдат несмело пододвинулся к дверному проему, опершись на винтовку, слушал и вздыхал.

— Послушай, пехота, — обратился к нему один из азовцев. — Ты откуда будешь?

— Нам разговаривать не велено, — буркнул солдат. — Я ж вас стерегу, при службе нахожусь.

— Что верно, то верно, — вступил в разговор Баженов, пересаживаясь поближе к двери. — Справно службу несешь. А вот скажи, положа руку на сердце, если здешние рабочие забастуют, солдаты будут в них стрелять?

— Если начальство прикажет, конечно, будем.

— Вот темнота! — возмутился Крючков.

— Погоди, охолонь чуток, — перебил его Баженов. — Ну а если нас осудят на расстрел, то и в нас будете стрелять?

Такой вопрос, видимо, озадачил пехотинца, и он поспешно отошел от двери. Солдат отошел вовремя. Хлопнула входная дверь, и в коридоре послышался топот сапог. Шаги ближе, голоса громче:

— Костин… Черноусов… Кузнецов, выходи!

И в открытую дверь:

— Ширяев!..

Ширяев изменился в лице. Но под ободряющими взглядами товарищей решительно встал, одернул робу и шагнул к двери.

В то субботнее утро директор вагоностроительного завода «Двигатель» прибыл в контору вместе с гудком. Ровно в семь в кабинет вошел полицейский надзиратель.

— Честь имею, господин директор, — проговорил офицер. — По всем признакам — быть грозе.

— Что вы имеете в виду?

— Рабочие сегодня забастовку задумали.

— Ох уж эта кутерьма с матросами!

— В том-то, извините, и вся закавыка, — согласился полицейский. — Из-за азовцев забастовка готовится. Протест, так сказать.

Протяжный заводской гудок прервал разглагольствование полицейского надзирателя. Собеседники, не сговариваясь, подошли к окну, осторожно выглянули из-за раздвинутой плюшевой шторы. Как только гудок смолк, из ворот мастерских, из закоулков огромной заводской территории — отовсюду стали стекаться на середину двора люди. На опрокинутый ящик взобрался рабочий. Он снял кепку и начал что-то говорить.

— Так-с, изволят без разрешения митинговать! Это уже злодеяние, — злорадно улыбнулся офицер.

Вдруг опять раздался гудок. Затем забасил другой, третий… По их тону директор безошибочно определил, что гудят на «Вольте», «Крулле», «Балтийской мануфактуре»…

— Наш «Двигатель» начал первым. Зачинщик забастовки… — забеспокоился директор. — Этого еще недоставало! Есть у нас на заводе охрана или нет?! Мы важные правительственные заказы выполняем, а тут того и гляди мастерские подожгут, машины начнут ломать.

Офицер растерянно молчал. «Только бы не пожаловался губернатору или, чего доброго, в Петербург, в свое правление! А уж зачинщики от меня не уйдут!»

— Вот, полюбуйтесь, прокламации появились! — воскликнул директор. — Где же ваши казаки, полиция?

Митинг закончился. Читая на ходу и передавая друг другу листовки, рабочие направлялись к проходным воротам. Вскоре заводская территория опустела.

В полдень 31 июля на дворе губернаторского дома выстроился третий взвод четвертой роты 146-го пехотного Царицынского полка. Солдаты стояли по диагонали — от арки ворот, из которой видна пятиглавая громада Александро-Невского собора, до дверей тюрьмы. В узком проходе, ведущем на задний двор, разместилось пятеро солдат. Еще пятеро, при офицере, охраняли ворота с внешней стороны. Далее, на соборной площади расположился взвод солдат во главе с офицером. По улицам, прилегающим к Вышгороду, расхаживали городовые, разъезжали казаки, шныряли шпики.

Из дверей тюрьмы в сопровождении конвоя длинной цепочкой вышли азовцы. Впереди, высоко подняв голову, шагал Арсений Коптюх. Вслед за ним — Петр Колодин. Замыкал шествие Иван Аникеев, которого поддерживали товарищи. Лицо у него было забинтовано, матрос сильно хромал. Контрреволюционеры, бросив Аникеева в море, думали, что он мертв. В воде матрос пришел в себя, собрал остаток сил и поплыл. Его подобрала проходившая мимо яхта, но едва она пристала к берегу, ее окружили полицейские и солдаты. Аникеев был доставлен в тюрьму.

Моряки миновали цепь угрюмо потупившихся царицынцев и через дверь в арке вошли в вестибюль губернаторского дома. Здесь их еще раз обыскали, а затем по деревянной лестнице повели на второй этаж. Через высокую, отделанную под орех дверь с медными узорчатыми ручками матросы вступили в просторный, почти квадратный двусветный зал. Один ряд окон выходил на соборную площадь, противоположный — на тюремный двор. В зале стояли длинные скамьи, сколоченные из грубо оструганных досок, не вязавшиеся с богатой отделкой зала. На скамьи сели азовцы. Рядом выстроились конвойные.

Через зал был протянут морской канат. Он отделял скамьи подсудимых от длинного стола, покрытого зеленым сукном.

— Встать, суд идет! — раздалась команда.

Дверь справа, рядом с той, через которую в зал вошли подсудимые, распахнулась, и в ней появились семь офицеров. Когда они чопорно, в торжественном молчании уселись за стол, председательствующий капитан 1-го ранга Русин сухим, бесстрастным голосом объявил:

— Судебное заседание особой комиссии по делу о восстании на крейсере «Память Азова» объявляю открытым.

…Арсений Коптюх много думал над событиями, анализировал причины поражения восстания. Искал и находил обстоятельства, которые могли бы облегчить судьбу матросов, смягчить им наказание. Отвечая на вопросы судей, Арсений всячески выгораживал товарищей, принимая ответственность за восстание на себя и Нефеда Лобадина, которого уже не было в живых. Это поняли матросы. Азовцы вели себя мужественно, не просили снисхождения, не вымаливали пощады. Они и здесь помнили девиз потемкинцев: «Один за всех, все за одного».

— Мы знаем, царский трибунал готовит нам суровую участь, — бросил в лицо судьям Коптюх. — Но нас это не страшит. Мы гордимся, что первыми на Балтийском флоте подняли красный флаг. Мы гордимся, что славным крейсером «Память Азова» командовал большевик Нефед Лобадин. В российском флоте еще не бывало, чтобы крупным кораблем управлял матрос. Никакие суды не остановят революцию. Самодержавие обречено!

Вечер. Закончилось судебное заседание. Члены трибунала удалились на совещание, чтобы вынести приговор.

Вернувшись в свою камеру, Коптюх прилег на койку, покрытую серым, колючим одеялом. И, странно, напряжение, которым Арсений был охвачен последние дни, стало спадать. Он понимал, что наступает развязка. На снисхождение не рассчитывал, но и умирать не хотелось. Когда человеку минуло лишь двадцать лет, разве он думает о смерти?!

В тревожном сне увидел мать. «Не уезжай, останься с нами, Арсюша», — уговаривала она. Нефеда Лобадина со знаменем… Броненосец «Князь Потемкин-Таврический» на одесском рейде… Вдруг юноша очутился на вокзале. В руках посылка. Ее хочет отнять жандарм. Они бегут куда-то, потом выхватывают револьверы и одновременно стреляют друг в друга. Жандарм исчезает, а Коптюх чувствует боль в левом, раненом плече…

— Вставайте. Слышите, вставайте!

Коптюх открывает глаза. Над ним склонился унтер-офицер тюремной охраны и, покашливая в кулак, трясет за плечо.

В час ночи 5 августа азовцев в последний раз ввели в зал судебного заседания. Председательствующий зачитал приговор: восемнадцать человек осуждались на смертную казнь, двенадцать — на каторгу сроком от двадцати до шести лет, тринадцать — в дисциплинарные батальоны и тюрьмы, пятнадцать наказывались в дисциплинарном порядке.

Приговоренным к смертной казни дали полчаса на составление завещаний. Когда осужденные со связанными руками вышли во двор тюрьмы, они запели революционную песню. Тюрьма не спала. Мрачные своды темницы огласились криками протеста.

Приговоренных привели в губернаторский сад. Здесь их в ряд привязали к канату, протянутому меж деревьями.

В темноте молча замерла спешенная третья сотня 27-го Донского казачьего полка. На ее долю выпал черный жребий.

…Наступила глухая тишина. Ее нарушил твердый голос Дмитрия Григорьева:

— Казаки, цельтесь в нас лучше. Тому, кто будет в меня стрелять и поразит наповал, я завещаю серебряные часы. Они у господина полицмейстера.

— Молчать! — закричал жандармский ротмистр.

— Прощайте, товарищи! — Азовцы еще теснее прижались друг к другу. — Помните: мы умираем за народ!..

Залп. Второй…

С деревьев с шумом поднялись испуганные галки и черной тучей унеслись прочь.

Тела казненных спешно погрузили на телеги, прикрыли рогожами. Под усиленной охраной процессия двинулась к порту. Когда спускались по узенькой улочке, в окне стоявшего на откосе дома мелькнула чья-то рука, и солдат-возница увидел, как на подводу упали алые гвоздики. Он отвел глаза, словно ничего не заметил. В порту на пирсе уже стояли ящики. В них уложили трупы, сунули в каждый ящик по куску железа для тяжести, забили крышки, и скорбный груз поместили на баржу.

На полпути к острову Нарген тела героев предали морю. Оно приняло их ласково, как родных детей, убаюкивая легким шелестом волн.

Солнце пламенело над Финским заливом. В городе заговорили заводские гудки. Они звучали необычно протяжно и скорбно. То пролетарии Таллина прощались со своими братьями азовцами, павшими от рук царских палачей.

Мы — их потомки

Собирая материал о восстании на «Памяти Азова», я не раз сталкивался с легендой о серебряных часах расстрелянного матроса.

В Государственной библиотеке Эстонской ССР мне попалась изданная в 1917 году в Таллине брошюра «Восстание и казнь моряков с «Памяти Азова». Ее автор, матрос И. А. Шабалин, утверждает, что перед казнью Арсений Коптюх будто бы завещал свои часы казаку, который с одного выстрела поразит его наповал.

Потом один эстонский товарищ поведал мне эту историю в другом варианте. Он помнил, что после памятных событий 1906 года в Таллине долгое время шли разговоры про казака, под хмелем бахвалившегося часами, полученными «от самого матросского атамана», которому он во время казни попал прямо в сердце. Были люди, уверявшие, что видели эти часы. Имени того казака никто не помнил. Однажды утром, рассказывали, на глухой улочке нашли его избитым до полусмерти. На крышке злополучных часов кто-то нацарапал по-русски: «Иуда». После этого случая в городе казака уже не видели. Ходил слух, что начальство поспешило не то демобилизовать его, не то перевести в другой полк.

«Но, как говорится, нет дыма без огня. В Центральном военно-морском архиве в Ленинграде мне попался документ, которому нельзя не верить.

Среди бумаг дела № 1 канцелярии крейсера «Память Азова» за 1906 год оказалась подшитой опись вещей, завещанных родным приговоренными к расстрелу моряками. Подписан документ полицмейстером Цицерошиным. В списке указывается, что Дмитрий Григорьев просит переслать оставшиеся у него 25 рублей отцу — Григорию Макаровичу Григорьеву по адресу: станция Торбино Николаевской железной дороги, деревня Под-жилье. И тут же: «Серебряные часы, которые сданы в тюрьме, переданы будут казаку, который его расстреливал, по личному желанию».

Можно ли сильнее выразить презрение к смерти, к врагу?!

Теперь пришло время вернуться к серебряным часам казака Прохора Елизарова, рассказать, что было написано на их крышке. Там была вырезана фигурка Старого Томаса и надпись по-эстонски: «Помни Таллин». Пониже что-то старательно зацарапано. Видимо, короткое слово, какое — разобрать не удалось. Если услышанная мною история о казаке с часами не вымысел, то тем словом вполне могло быть «Иуда». И тогда на крышке часов значилось: «Помни Таллин, Иуда».

Мы, потомки, с благодарностью и сыновней любовью чтим светлую память балтийских потемкинцев. Если вам, читатель, приведется побывать в Эстонии, посетите места, овеянные легендарной славой.

В Таллине непременно поднимитесь на Вышгород. Через небольшой сквер пройдите к башне «Длинный Герман», на которой развевается государственный флаг Эстонской республики — красное полотнище с синей, как морская волна, полосой. На стене башни вы увидите мемориальную доску, установленную летом 1956 года. На доске — бронзовый барельеф военного моряка со знаменем. Ниже на эстонском и русском языках выбит текст:

«На этом месте были расстреляны руководители и активные участники восстания революционных моряков крейсера «Память Азова» на Таллинском рейде 2 августа (20 июля) 1906 г.».

Дальше увековечены имена восемнадцати казненных: И. И. Аникеев, Н. К. Баженов, А. И. Богданов, Г. Л. Болдырев, И. П. Бортников, С. Т. Гаврилов, Д. Г. Григорьев, П. Я. Колодин, А. И. Коптюх, С. М. Костин, Д. М. Котихин, И. И. Кротков, А. Н. Крючков, А. Ф. Кудряшов, В. Е. Кузнецов, П. И. Пинькевич, Е. Г. Потапов и А. Ф. Шилин.

Еще ниже: «Во время восстания героически погибли руководитель революционного комитета крейсера Нефед Лобадин и член комитета Тимофей Кузькин.

Вечная слава героям революции!»

От Таллина рукой подать до поселка Локса. Расположен он на берегу залива Хара-лахт. Так теперь называется бухта Папон-вик, в которой поднял красный флаг крейсер «Память Азова».

На окраине Локсы в память азовцев трудящиеся Эстонии установили обелиск. У его подножия с весны до глубокой осени — живые цветы. А вокруг, словно в почетном карауле, вечными часовыми стоят сосны. За песчаной полосой пляжа — море. В тихую погоду оно безмятежно спокойное. Но когда налетает шторм, брызги яростно бьющихся о берег волн ветер доносит до памятника. Но вот море успокаивается. По-прежнему недвижно стоят на посту лесные великаны. И кажется, что они своими могучими кронами подпирают само небо. Солнце пробивает тучи, и вновь в его лучах маяком белеет обелиск, воздвигнутый в честь революционного подвига легендарных балтийцев.

Иллюстрации

Крейсер «Память Азова»

Группа матросов крейсера «Память Азова». Во втором ряду третий слева — Н. Л. Лобадин, рядом С. Т. Гаврилов

А. И. Коптюх

H. Л. Лобадин

П. Я. Колодин

И. И. Аникеев

Д. Г. Григорьев

А. Ф Кудряшов

А. Н. Крючков

И. И. Кротков

Г. Л. Болдырев

Э. М. Отто

Ю. Э. Сырмус

А. П. Альтдорф

А. П. Емельянов

Е. Л. Коханский

Т. Я. Детинич

Группа финских красногвардейцев

Суд над участниками восстания в Свеаборге

А. М. Поликарпова (Лаврова) — «Тетя Шура». Фото автора

Здание бывшей Надеждинской гимназии в Одессе, где родился и вырос А. И. Коптюх. Фото автора

Митинг в Таллинском порту в честь переименования «Двины» в «Память Азова». Апрель, 1917 г.

Советские моряки на экскурсии в бывшей крепости Свеаборг. У одиннадцатидюймовой мортиры

Открытие обелиска в поселке Локса в память восстания на крейсере «Память Аэова». 6 ноября 1957 года. Фото автора

Свеаборг и Гельсингфорсский порт (схема)

Примечания

1

23 мая — по новому стилю 5 июня. Дальше даты указаны по старому стилю.

2

Кондуктор — старшее воинское звание для сверхсрочно служивших в царском флоте унтер-офицеров. Кондуктора являлись ближайшими помощниками офицеров-специалистов.

3

Либава — Лиепая.

4

Гардемарины — слушатели старших рот царских военно-морских учебных заведений.

5

Фейерверкер — звание унтер-офицера в артиллерии.

Content

Борис Котельников
БАЛТИЙСКАЯ ЛЕГЕНДА
Документальная повесть

Вступление

К эстонским берегам

Один за всех, все за одного!

Серебряные часы

Оружие будет!

Кто же он?

Когда молчат музы

Пропавший агент

Корабли уходят в море

Час пробил!

Под красным флагом

Третьего пути нет

В одиночестве

Мортиры открывают огонь

Свеаборгская тетрадь

«Живым не возьмете!»

Прощай, море Балтийское!

Мы — их потомки

Иллюстрации

Примечания