Герман Вук

Об авторе

Герман Вук родился в 1915 году в Нью-Йорке в религиозной семье еврейских иммигрантов. Закончил Колумбийский университет. Пять лет работал на Бродвее, писал радиопьесы и сценарии для театральных шоу. Во время второй мировой войны был боевым офицером американского военно-морского флота, в течение трех лет служил на эсминцах-тральщиках, награжден за отвагу. Войне посвящен ряд его произведений.

Перу Германа Вука принадлежат романы «Бунт на „Кайне“» (1951), «Марджори Морнингстар» (1955), «Ураган Слэттери» (1956), «Ветры войны» (1971), «Война и память» (1978), «Внутри, вовне» (1985) и другие. Вук — автор нескольких пьес и популярной книги о еврейской религии «Это Бог мой».

Книги Вука переведены на 28 языков.

В настоящее время писатель живет в Калифорнии.

Роман «Бунт на „Кайне“», принесший Герману Вуку широкую известность, стал классикой американской литературы о второй мировой войне. Удостоен Пулицеровской премии.

«Бунт на „Кайне“» по праву одна из наиболее читаемых книг Америки. Длинный, живой, энергичный, часто забавный, а иногда очень трогательный, роман раскрывает перед нами историю эсминца-тральщика ВМС США, который в ходе войны на Тихом океане в 1944 году главным образом нес охрану ударных соединений американского флота.

«Спектэйтер»

Прочитать «Бунт на „Кайне“» просто необходимо, ибо этот роман захватывает с первой страницы и не отпускает до самого конца. Воссозданная в нем атмосфера американского флота, столь отличная от той, что мы привыкли видеть в родных портах, удачно сочетает в себе объективную реальность и законную гордость могуществом флота. Ирония пронизывает весь роман, отчего он, как и сама жизнь, предельно занимателен.

«Санди таймс»

Роман выстроен мастерски. В своей книге, полной тонко подмеченных нюансов, ощущения моря и мягкой иронии, мистер Вук воссоздает атмосферу, царящую на борту небольшого корабля американского флота.

«Скотсмэн»

Блестящий роман, в котором можно выделить не только реалистичность атмосферы и живо выписанные персонажи, но и два особо ярких, целиком вымышленных эпизода. Описания «мятежа» и последующего за ним военного суда — великолепные образцы беллетристики.

«Таймс литэрэри сапплимент»

______________________

Перевод с английского: Ф. Мендельсона (гл. 1, 6–10), О. Чоракаева (гл. 11–13) Т. Гувернюк (гл. 14–18), В. Вебера (гл. 2–5, 19–30) Т. Шинкарь (гл. 31–37), И. Вишневской (гл. 38–40).

Специальное редактирование — капитан II ранга М. Д. Можаровский.

От автора

Посвящается моей жене с любовью

Этот роман — художественное произведение, построенное на историческом материале второй мировой войны.

В нем много фактических неточностей. Время, место и подлинные обстоятельства военных операций, названия кораблей и выполнявшиеся ими задания, а также формы и методы связи на флоте сознательно изменены, чтобы избежать нежелательных аналогий или невольного раскрытия все еще засекреченных данных. Все действующие лица и события на «Кайне» — плод воображения автора. Любое сходство с реальными лицами или событиями может быть только случайным. В американском флоте нет и не было корабля под названием «Кайн». Кроме того, в архивах за последние тридцать лет нет никаких сведений о привлечении к суду военного трибунала за отстранение от должности капитана в открытом море на основании статей 184, 185 и 186 Морского устава. Вымышленная фигура отстраненного капитана в романе возникла как результат изучения клинических случаев психоневротических заболеваний на флоте, и автор не имел в виду создание портрета реальной личности или типичных на флоте ситуаций. Это заявление сделано автором в связи с возникшей тенденцией искать среди современников прообразы литературных героев. Автор в течение трех лет служил на эсминце-тральщике под командованием двух капитанов, и оба они удостоены высоких наград за доблесть.

Несколько слов о языке книги. В нем почти отсутствуют матросский жаргон и сквернословие. Добродушная перебранка персонажей довольно однообразна и не несет никакой смысловой нагрузки. Это как бы словесные знаки препинания, и не стоит их здесь воспроизводить, чтобы не шокировать некоторых читателей. Но автор оставил в книге лишь то, что необходимо.

Из Морского устава

Статья 184

КРАЙНИЕ И НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Допускается возможность возникновения непредвиденных и экстраординарных обстоятельств, когда нижестоящий по чину офицер будет вынужден отстранить от должности командира, поместив его под арест или объявив больным; однако такие действия не должны предприниматься без ведома и согласия Военно-морского министерства или другой высшей инстанции, за исключением случаев, когда обращение к такой высшей инстанции безусловно невозможно, так как связано со слишком большой потерей времени, или по другим не менее очевидным и не вызывающим сомнения причинам. Такое обращение к инстанциям должно быть подкреплено изложением всех фактов и причин, вызывающих необходимость подобных действий, и обоснованием степени их неотложности.

Статья 185

НЕОБХОДИМЫЕ УСЛОВИЯ

Для того чтобы подчиненный офицер, действующий по собственной инициативе, мог оправдать правильность своего решения об отстранении командира от должности, ситуация должна быть очевидной и бесспорной и свидетельствовать о том, что дальнейшее выполнение командиром его функций нанесет серьезный и непоправимый ущерб государственным интересам. Подчиненный офицер, принимающий такое решение, должен быть следующим по чину и должности после командира; должен оказаться в таких условиях, когда обращение к командованию не представляется возможным; должен быть уверен, что неоправданные действия капитана не объясняются какими-либо секретными инструкциями, неизвестными подчиненным; должен самым тщательным образом взвесить и оценить свои действия и так исчерпывающе изучить все обстоятельства, как только это представляется возможным; и, наконец, должен быть полностью уверен, что решение об отстранении командира от должности является единственно правильным и необходимым решением, какое может предпринять разумный, осторожный и опытный офицер в свете твердо установленных фактов.

Статья 186

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Разумная и бесстрашная инициатива — существенная черта офицера, и никто не намерен препятствовать ее проявлению в случаях такого рода. Однако отстранение командира от должности может быть чревато самыми серьезными последствиями, поэтому, принимая такое решение или рекомендуя его принять, необходимо основываться на твердо установленных фактах, подкрепленных проверенными обстоятельствами, а также на официальном мнении тех, кто способен дать им неоспоримую оценку, особенно в вопросах технических знаний. Офицер, отстранивший командира от должности или рекомендующий такое действие, и все, кто выразил в этом свое согласие, должны нести законную ответственность за принятое решение и должны быть готовы убедительно обосновать свои действия.

Бунт на «Кайне»

(Роман)

______________________

Разумеется, это не был бунт на корабле в старом, романтическом понимании, когда сверкают абордажные сабли, капитана заковывают в цепи, а отчаявшиеся матросы становятся пиратами. В конце концов это произошло в 1944 году на корабле ВМС США. Но следствие рекомендовало передать дело в трибунал. И этот случай стал известен всему флоту как бунт на «Кайне».

Наша история начинается с Вилли Кейта, ибо события разворачивались вокруг него — так открывается массивная дверь сейфа благодаря маленькому рубиновому подшипнику.

Часть I. Вилли Кейт

1. В Зазеркалье

Он был среднего роста, чуть полноват, приятной наружности, с рыжими кудрями и простодушным открытым лицом, на котором выделялись скорее веселые глаза и большой добродушный рот, чем волевой подбородок или благородный нос. Он закончил Принстонский университет в 1941 году с высшими оценками по всем предметам, кроме математики и естественных наук. Его специальностью была сравнительная история литератур. Но настоящую карьеру в Принстоне он сделал игрой на фортепьяно и сочинением озорных песенок для вечеринок и спектаклей.

В то холодное солнечное утро декабря 1942 года он поцеловал на прощанье свою мать на тротуаре у перекрестка Бродвея и 116-й улицы. У обочины стоял семейный «кадиллак» с невыключенным мотором, работавшим бесшумно с должной благовоспитанностью. Вокруг возвышались закопченные серые и красные здания Колумбийского университета.

— Ты не думаешь, — сказала миссис Кейт, храбро улыбаясь, — что неплохо было бы зайти вон в ту закусочную и съесть по сэндвичу?

Она сама довезла сына до школы морских курсантов от их дома в Манхассете, несмотря на все его протесты. Вилли намеревался уехать поездом. Это больше походило бы на уход на войну, и ему вовсе не улыбалось, чтобы мать провожала его до дверей морского училища. Однако миссис Кейт, как обычно, настояла на своем. Это была крупная, умудренная жизнью решительная женщина, почти такого же роста, как ее сын, с крутым лбом и решительным подбородком. В то утро вместо норковой шубы на ней было более приличествующее случаю строгое коричневое пальто, отороченное мехом. Из-под коричневой, похожей на мужскую шляпы выбивались пряди волос такого же рыжеватого оттенка, как у ее единственного наследника. Во всем остальном между матерью и сыном было мало сходства.

— Флот меня накормит, мама. Не беспокойся. — Он еще раз поцеловал ее и нервно обернулся — не видит ли кто из военных чинов эти телячьи нежности. Миссис Кейт нежно обняла сына за плечи.

— Я знаю, у тебя все будет в порядке. Как всегда и во всем.

— Так точно, мама!

Вилли зашагал по выложенной кирпичом дорожке мимо Школы журналистики и спустился по ступенькам, ведущим к входу в Ферналд-Холл, бывшему общежитию студентов-юристов.

В дверях стоял седой низенький и толстый старшина с четырьмя красными нашивками на синей форменной тужурке. Ветер шевелил в его руке пачку отпечатанных на мимеографе листков. Вилли подумал, отдавать ли ему честь, но тут же решил, что не стоит, потому что военное приветствие никак не вязалось с его коричневым пальто-реглан и мягкой зеленой шляпой с загнутыми полями. О матери Вилли уже забыл.

— Вы из В-7?

Голос старшины проскрежетал резко, как щебень по жестяному желобу.

— Так точно!

Вилли смущенно улыбнулся. Старшина тоже ответил улыбкой и, окинув его быстрым и, как Вилли показалось, одобрительным взглядом, вручил четыре скрепленных вместе листка.

— Для вас начинается новая жизнь. Желаю удачи!

— Благодарю вас, сэр. — Потом целых три недели Вилли не сможет отделаться от привычки говорить старшине «сэр».

Старшина приглашающим жестом открыл дверь, и Виллис Севард Кейт шагнул через порог, оставив позади залитую солнцем улицу. Он сделал это так же легко и просто, как Алиса, шагнувшая в Зазеркалье. И подобно Алисе Вилли Кейт сразу же попал в совершенно новый и в высшей степени странный мир.

В то же мгновенье миссис Кейт вдруг вспомнила, что забыла завершить весьма важную финансовую операцию. Она бросилась к двери Ферналд-Холла, но старшина остановил ее, как только она взялась за дверную ручку.

— Простите, мадам. Посторонним вход запрещен.

— Но сюда только что вошел мой сын.

— Извините, мадам.

— Он мне нужен всего на одну минуту. Мне надо сказать ему что-то важное. Он кое-что забыл.

— Там сейчас медосмотр, мадам. И мужчины там, извините, совсем голые.

Но миссис Кейт не привыкла, чтобы ей перечили. Ее тон стал более резким.

— Но это же абсурд! Я его вижу отсюда, вот он, за дверью. Я постучу и вызову его.

Она ясно видела сына: он стоял спиной к ней в группе других молодых людей, окруживших офицера, что-то им говорившего. Старшина сурово посмотрел сквозь дверные стекла.

— Похоже, он очень занят, мадам.

Миссис Кейт наградила его взглядом, какой обычно заслуживают нахальные швейцары и, постучав своим бриллиантовым кольцом по стеклу двери, крикнула:

— Вилли! Вилли!

Но сын не услышал ее голоса из того, уже далекого мира.

— Мадам, — произнес старшина своим скрежещущим голосом, в котором, однако, звучала сочувственная нотка. — Ваш сын теперь на флоте.

Миссис Кейт внезапно покраснела.

— Простите!

— Ничего, ничего. Вы его скоро увидите. Возможно, даже в субботу.

Миссис Кейт открыла сумочку и стала в ней рыться.

— Видите ли, я обещала… дело в том, что он забыл свои карманные деньги. У него нет ни цента. Не будете ли вы так добры передать ему вот это?

— Мадам, ему не понадобятся деньги. — Старшина сделал вид, будто внимательно разглядывает скрепленные листки. — А потом, ему скоро начнут платить.

— Ну а пока… Вдруг ему что-нибудь понадобится, я ему обещала. Пожалуйста, возьмите деньги… Извините, но я с удовольствием готова вознаградить вас за беспокойство…

Седые брови старшины поползли вверх.

— В этом нет никакой необходимости, мадам.

Он замотал головой, как собака, отгоняющая мух, и взял протянутые банкноты. Брови его снова подскочили вверх.

— Мадам, но здесь же сто долларов!

Он уставился на нее. Миссис Кейт впервые испытала неведомое ей доселе чувство стыда за то, что она богаче других.

— Ну и что? — возразила она. — Ведь не каждый день он уходит на войну!

— Хорошо, я позабочусь, чтобы передали ему.

— Благодарю вас, — произнесла миссис Кейт и добавила не совсем уверенно: — Извините меня…

— О’кей, все в порядке.

Она кивнула на прощанье и с вежливой улыбкой направилась к «кадиллаку». Старшина проводил ее взглядом. Затем уставился на две пятидесятидолларовые купюры в своей руке.

— Одно я знаю наверняка, — пробормотал он. — У нас на флоте появилось что-то новенькое.

И он сунул деньги в карман.

Тем временем Вилли Кейт, авангард новой волны на флоте, двигался навстречу своему первому сражению с врагом, который в данный момент обрел облик набора блестящих игл и шприцев для прививок. Вилли не питал особой ненависти ни к гитлеровцам, ни даже к японцам, хотя относился к тем и другим неодобрительно. Но в этой операции враг был не перед ним, а грозил с тыла. Ферналд-Холл был спасением от службы в армии США.

Ему быстро сделали несколько уколов от тропических болезней. Выпущенные из шприцев микробы устремились в его кровеносную систему. Руку начало ломить. Ему приказали раздеться догола, и здоровенный моряк сгреб в кучу его одежду.

— Эй, а когда я получу это обратно?

— Кто знает? Похоже, война будет долгой, — проворчал моряк и смял зеленую шляпу Вилли, сунув ее под мышку. Вилли с тоской проводил взглядом свою гражданскую оболочку, которую небрежно засунули в мешок с нафталином.

Вместе с сорока другими розовотелыми двуногими особями его загнали в большой строевой зал. Его легкие, сердце, печень, глаза, уши и все другие органы, которые верно служили ему со дня рождения, были тщательно обследованы медиками с бесстрастными глазами, которые выстукивали и ощупывали его, как привередливая хозяйка, покупающая на базаре индейку.

— Встаньте прямо! — приказал ему последний из фельдшеров, критически взиравший на него. Вилли выпрямился и замер. Скосив глаза, он заметил, что фельдшер чем-то недоволен, и начал нервничать.

— Нагнитесь и достаньте руками пальцы ног.

Вилли попытался это сделать, но годы слишком обильного питания воспрепятствовали ему. Руки не доставали пальцев ног дюймов на восемь. Тогда он прибег к старой уловке…

— Не сгибать колени! — прикрикнул фельдшер.

Вилли выпрямился, сделал глубокий вдох и попытался сложиться пополам. Что-то противно хрустнуло у него в спине, но до пальцев ног оставалось четыре дюйма.

— Подождите! — приказал фельдшер и вышел, но вскоре вернулся с лейтенантом, которого отличали от остальных коллег черные усы, опухшие глаза и стетоскоп на шее.

— Полюбуйтесь на это, сэр.

«Это», то есть Вилли, старался стоять как можно прямее.

— Что, не может достать пальцы ног?

— Какое там, сэр! Едва достает до колен.

— Еще бы, смотрите какое брюшко отрастил!

Вилли втянул живот, но слишком поздно.

— На его брюшко мне наплевать, — сказал фельдшер. — У этого парня искривление позвоночника.

Голые новобранцы, выстроенные позади Вилли, переминались и перешептывались.

— Лордоз, вне всякого сомнения.

— Так что же, не пропускаем его?

— Не знаю, насколько это серьезно.

— На свою ответственность я его не возьму. Но вы можете это сделать, сэр.

Доктор взял анкету Вилли.

— Какой у него пульс?

— Не интересовался. При чем здесь пульс, если у него лордоз?

Доктор взял Вилли за запястье. Глаза его от изумления выкатились из-под красных припухших век.

— Ты что, парень, болен?

Вилли чувствовал, как его кровь частыми толчками пульсирует под пальцами врача. Тропические бактерии, но главное — грозная тень армии США стали причиной его взбесившегося пульса.

— Нет, не болен, просто волнуюсь.

— Я тебя понимаю. Но каким образом тебе удалось пройти комиссию на призывном пункте? У тебя там знакомый врач?

— Сэр, я, может быть, полноват, но я играю в теннис по шесть часов подряд. И занимаюсь альпинизмом.

— В море нет гор, — сказал фельдшер. — Так что придется тебе идти в пехоту, мой друг.

— Помолчи, Уорнер, — сказал лейтенант, заметив в анкете Вилли, что тот окончил Принстонский университет. — Оставь его пульс и спину в покое. И отошли к капитану Гримму на Бруклинскую базу для повторного осмотра.

— Есть, сэр.

Лейтенант ушел. Фельдшер недовольно взял красный карандаш, написал на памятке: «Лордоз. Пульс» и прикрепил листок, как приговор, к анкете Вилли.

— Ладно, мистер Кейт. Явитесь завтра после поверки к дежурному офицеру. Желаю вам удачи.

— И я вам также, — ответил Вилли. Они обменялись взглядами, полными ненависти, просто удивительной для столь короткого знакомства, и Вилли вышел.

Теперь флот одел его в синие свитер и брюки, выдал черные ботинки и черные носки и задорную матросскую шапочку с синей нашивкой младшего офицера. Затем он набрал полную охапку учебников самых разных форматов, цветов, размеров и степени потрепанности. Когда Вилли покидал книжный склад, с трудом разбирая, куда ему идти, матрос, стоявший в дверях, шлепнул ему поверх книг еще пачку мимеографированных листков, так что вся кипа теперь доходила Вилли почти до бровей. Он едва не свернул себе шею, стараясь хоть что-то разглядеть перед собой и бочком, словно краб, стал продвигаться к лифту. Над пусковой кнопкой красовалась свеженькая надпись: «Подъемник».

Когда лифт дошел до верхнего этажа, из него вышли только двое — Вилли и костлявый моряк с лошадиным лицом. Вилли медленно шел по коридору, читая таблички, прикрепленные к дверям, пока не нашел нужную дверь: «Комната 1013. Кифер. Кейт. Кеггс».

Он свалил всю груду книг на голую пружинную сетку кровати и услышал, как сзади него тоже звякнули пружины.

— Меня зовут Кеггс, — сказал моряк с лошадиным лицом, протягивая ему руку. Вилли пожал лапищу, заключившую его кисть в мощные влажные тиски.

— Кейт.

— Что же, — мрачно промолвил Кеггс, — похоже, мы соседи по комнате.

— Кажется, так, — ответил Вилли.

— Надеюсь, этот Кифер не окажется занудой. — Кеггс внимательно посмотрел на Вилли, затем растянул свое длинное лицо в медленную улыбку. Из кипы книг на своей койке он тут же извлек учебник «Корабельное вооружение»:

— Если уж начинать, то лучше сразу, — изрек он, сев на единственный стул, положил ноги на единственный стол и с горестным вздохом открыл книгу.

— Откуда вы знаете, с чего начинать? — спросил Вилли, пораженный таким прилежанием.

— Послушай, друг, какая разница? Все равно всего этого для меня слишком много. Но с чего-то ведь надо начинать!

В дверь ввалилась еще одна огромная кипа книг, поддерживаемая парой мощных ног.

— Дорогу, джентльмены, мы идем! — послышался из-за книг приглушенный голос. Книги рухнули на оставшуюся свободной кровать, и перед ними предстал высокий толстый моряк с добродушным красным лицом, маленькими прищуренными глазками и ртом до ушей.

— Ну что, ребята, похоже, придется нам пожить здесь не один денек? — сказал он нараспев высоким голосом с южным акцентом. — Меня зовут Кифер.

— Кейт.

— Кеггс.

Толстый южанин сбросил часть своих книг на пол и растянулся на голых пружинах своей кровати.

— Мне вчера устроили прощальную попойку, — простонал он, одновременно радостно хохотнув. — Чтобы завершить все остальные прощальные попойки. И за что мы себя так мучаем, ребята? Уж извините меня.

И он повернулся лицом к стене.

— Не станете же вы сейчас спать! — возмутился Кеггс. — А если вас застукают?

— Мальчик мой, — сонно ответил Кифер. — Я старый служака. Четыре года в Гейлордской Военной школе. Не беспокойтесь о старике Кифере. Толкните меня, если я буду храпеть.

Вилли хотел спросить старого морского волка, не может ли лордоз помешать военной карьере, но пока он раздумывал, как бы поделикатнее подойти к этой теме, дыхание Кифера сделалось ровным и тяжелым. Через минуту он уже храпел, как боров на солнцепеке.

— Его наверняка вышибут, — горестно сказал Кеггс, перелистывая страницы «Корабельного вооружения». — И меня тоже. Для меня эта книга — китайская грамота. Что такое, например, «подводковый патрон», черт побери? Или «прерывистый шнек»?

— Никогда даже не слышал. Но что значит «вышибут»?

— Вы разве не знаете, что они действуют? Нам дадут три недели испытательного срока младшими матросами, чтобы проверить нашу годность к службе на флоте. Затем две трети лучших из нас станут курсантами, а остальных вышибут. Прямиком в пехоту.

Возможные кандидаты на «вышибание» обменялись понимающими взглядами. Рука Вилли невольно потянулась к спине, чтобы убедиться, насколько искривленным был в действительности его позвоночник. Затем он начал лихорадочно сгибаться, пытаясь достать пальцами носки ботинок. С каждой попыткой расстояние сокращалось. Он был весь в поту. Один раз ему показалось, что его пальцы дотронулись до шнурков, и он торжествующе загукал. Наконец он с размаху со стоном согнулся в последний раз, и пальцы его уперлись в носки ботинок. Когда он выпрямился, позвоночник его вибрировал; а комната кружилась перед глазами. Он увидел, что Кифер проснулся и испуганно смотрит на него маленькими глазками, а Кеггс забился в угол. Вилли попытался весело рассмеяться, но ему пришлось уцепиться за стол, чтобы не рухнуть, поэтому попытка изобразить невозмутимость не удалась.

— Нет ничего лучше такой маленькой разминки, — пробормотал Вилли с убежденностью старого пьяницы.

— Конечно, черт побери! — подхватил Кифер. — Особенно в три часа пополудни. Я, например, никогда не упускаю такой возможности.

В это время три скатанных матраца один за другим влетели в комнату через распахнутую дверь.

— Матрацы! — прокричал удаляющийся по коридору голос. За матрацами тем же путем последовали одеяла, подушки и простыни.

— Никогда бы не догадался, что это такое, если бы мне не объяснили, — проворчал Кифер, выпутываясь из простыни, которая, развернувшись, упала на него. За несколько секунд он застелил свою постель так аккуратно, словно ее сверху только что прогладили паровым катком. Вилли постарался вспомнить свой опыт бойскаута, и вскоре его койка тоже выглядела вполне прилично. Кеггс возился со своим постельным бельем минут десять, когда другие уже начали раскладывать книги и одежду. Наконец спросил Кифера с надеждой в голосе:

— Ну, как сейчас, нормально?

— Ох, парень, — сказал Кифер, покачав головой. — Ты просто невинный младенец.

Он приблизился к койке, провел по ней несколько раз рукой, и постель, как бы сама собой, как в мультфильме, приобрела военную строгость и аккуратность.

— Да ты кудесник! — воскликнул Кеггс.

— Я слышал, как ты говорил, будто меня вышибут, — откровенно признался Кифер. — За меня не беспокойся. Я буду здесь до торжественного подъема якоря.

Остаток дня прошел под сигналы горна, в беготне, построениях, свободном времени, новых построениях, объявлениях, маршировке и тестах на сообразительность. Каждый раз, когда администрация вспоминала о какой-нибудь подробности, опущенной в мимеографических листках, тут же звучал горн, и все пятьсот моряков снова выскакивали на плац Ферналд-Холла. Светловолосый, высокий, с детским лицом энсин по имени Экрс лающим голосом зачитывал со ступенек Холла новые инструкции, выпячивая подбородок и яростно кося глазами. После этого он распускал строй, и здание вновь поглощало моряков.

Для курсантов верхнего этажа («десятой палубы») вся беда этих «приливов» и «отливов», «извержений» и «поглощений» состояла в том, что им всегда не хватало места в лифте. Поэтому при звуке горна им приходилось скатываться с 10-го этажа по лестницам («трапам»), а после отбоя покорно ждать, когда освободится лифт, или же карабкаться наверх пешком.

Вилли уже спотыкался от усталости, когда их повели на обед, но еда чудесным образом взбодрила его.

Вернувшись в свою комнату, они смогли, наконец, спокойно поговорить, и каждый рассказал о себе. Мрачный Эдвин Кеггс оказался преподавателем алгебры в высшей школе Акрона, штат Огайо. Роланд Кифер был сыном политического деятеля из Западной Вирджинии. Он «работал» в бюро персонала администрации штата, но, как он сам насмешливо объяснил, не смог бы отличить никого из персонала от китайского императора; и занимался главным образом тем, что «завязывал» всякие полезные связи, пока не началась война. Но когда Вилли сказал, что он был пианистом в ночном клубе, оба его товарища присмирели, и разговор увял. А когда он еще добавил, что окончил Принстон, в комнате воцарилось гробовое молчание.

Когда горн протрубил отбой и Вилли забрался на свою койку, ему пришла в голову мысль, что за весь день он даже не вспомнил о Мэй Уинн и своих родителях. Казалось, с тех пор как он сегодня, прощаясь, поцеловал мать на 116-й улице, прошли не часы, а недели. А ведь, в сущности, он находился совсем недалеко от родного дома в Манхассете, не дальше, чем тогда, когда, бывало, шлялся по Бродвею. Но сейчас он чувствовал себя на другом полюсе земли. Он оглядел маленькую комнатушку, голые желтые стены, отделанные темными деревянными панелями, полки, заполненные книгами с пугающими названиями, и двух незнакомцев в нижнем белье, которые тоже укладывались спать. Теперь они разделяли с Вилли ту близость, которой он не знал даже в собственной семье. Он испытывал странное чувство авантюрной храбрости, будто сделал привал на ночь в глухом лесу, и острого сожаления об утраченной свободе.

2. Мэй Уинн

Имея один из самых больших регистрационных номеров, Вилли спокойно провел первый год войны, не пытаясь укрыться от призыва в пехоту на военно-морской службе.

Шли разговоры о его возвращении в Принстон и последующей защите диссертации, которая стала бы первой ступенькой его профессорской карьеры. Однако в сентябре, после лета, проведенного в доме его деда в Род-Айленде, где он играл в теннис да волочился за местными красотками, Вилли нашел работу в коктейль-холле второразрядного ресторанчика Нью-Йорка, хозяином которого был худой, сморщенный грек. Он пел куплеты собственного сочинения, аккомпанируя себе на пианино. Первый доллар, заработанный собственным трудом, всегда оказывает немалое влияние на выбор карьеры. Музыка взяла верх над литературой. Платили ему немного, практически минимум, установленный профсоюзом для пианиста. Его это не смущало, так как мать по первому требованию снабжала сына пятидесятидолларовыми купюрами. По словам хозяина ресторана, Вилли набирался опыта.

Песенки Вилли были скорее фривольными, чем остроумными или мелодичными. Лучшая из них, исполняемая только при большом скоплении слушателей, называлась «Если б знала антилопа, антилопа гну…», в ней сравнивались любовные игры людей и животных. Если в тексте попадалось ругательство, Вилли обычно произносил первый слог, а затем улыбался аудитории и заменял слово другим, совершенно невинным, но не рифмующимся с предыдущей строкой. Обычно это вызывало веселый смех завсегдатаев коктейль-холла. Привлекательная внешность Вилли, детская непосредственность, дорогая, изысканная одежда способствовали, как считал грек, популярности его заведения.

Через пару месяцев владелец «Таити», захудалого ночного клуба на Пятьдесят второй улице, увидел Вилли в деле и переманил его у грека, посулив лишних десять долларов в неделю. Встретившись днем в «Таити», темном подвале, заставленном пальмами из папье-маше и столами с перевернутыми стульями, они ударили по рукам. Случилось это 7 декабря 1941 года.

Вилли вышел на залитую солнцем улицу гордый и счастливый. Теперь его гонорар превышал установленный минимум. Ему казалось, что он обошел Кола Портера и оставалось совсем немного, чтобы догнать Ноэля Кауарда. Улица, с чередой ночных клубов, двойников «Таити», и увеличенными фотографиями таких же безвестных, как и он сам, музыкантов, казалась Вилли дорогой в рай. Он остановился у газетного киоска, привлеченный необычно большими и черными буквами заголовка: «ЯПОНЦЫ БОМБЯТ ПЁРЛ-ХАРБОР». Вилли не знал, где находится Пёрл-Харбор, но решил, что на Тихом океане. Он понимал, что это сообщение означает вступление США в войну, но по своей значимости оно не шло ни в какое сравнение с новой работой в «Таити». Как уже говорилось, в те дни очень большой регистрационный номер позволял мужчинам не волноваться из-за начавшейся войны.

В тот же вечер за семейным ужином Вилли сообщил о своих успехах, положив конец робким попыткам миссис Кейт вернуть его в лоно сравнительного литературоведения. Разговор, конечно, коснулся и призыва Вилли на действительную службу. В поезде, по пути в Манхассет, при виде сограждан, охваченных военной лихорадкой, в Вилли проснулась совесть.

— Вместо того чтобы бренчать на пианино и сравнивать достоинства современных писателей, — изрек он, когда миссис Кейт налила ему вторую чашку кофе по-баварски, — я должен пойти на флот. Думаю, я смогу получить офицерское звание.

Миссис Кейт глянула на мужа. Невысокий, полноватый, с круглым, как у Вилли, лицом доктор Кейт молчал, не вынимая изо рта сигары.

— Не болтай ерунды, Вилли. — Миссис Кейт уже забыла, что совсем недавно в ее мечтах не раз возникала табличка с надписью: «Профессор Виллис Севард Кейт, доктор филологии». — Какой флот, если у тебя такие успехи в музыке. Вероятно, я недооценила тебя. Если тебе так быстро прибавили вознаграждение, значит, ты действительно талантлив. Теперь я верю, что ты станешь вторым Ноэлем Кауардом.

— Кто-то должен воевать, мама.

— Не пытайся быть умнее армии, мой мальчик. Когда ты им понадобишься, они тебя позовут.

— А что ты об этом думаешь, папа? — спросил Вилли.

Доктор провел рукой по поредевшим прядям некогда черных волос. Вынул сигару изо рта.

— Знаешь, Вилли, — у него был тихий мелодичный голос, — если ты отправишься за океан, ты очень огорчишь маму.

Так что Вилли пел и играл для посетителей «Таити» с декабря 1941 по апрель 1942 года. За это время японцы захватили Филиппины, затонули «Принц Уэльсский» и «Рипалс», пал Сингапур, а печи фашистских крематориев ежедневно вбирали в себя тысячи мужчин, женщин, детей.

Весной в жизни Вилли произошли два знаменательных события: он влюбился и получил повестку с призывного пункта.

В колледже он привык к обычным любовным интрижкам не стесненного в деньгах студента: легкий флирт с девушками своего круга, более существенные романы с секретаршами и официантками. Три или четыре раза ему казалось, что он страстно влюблен. Но все его прошлые увлечения не выдерживали никакого сравнения с тем взрывом эмоций, который внесло в его жизнь появление Мэй Уинн.

В тот туманный дождливый день он пришел в «Таити» на прослушивание новых артистов. Клуб «Таити» всегда выглядел мрачным и унылым, но особенно в дождливый день. Серый свет проникал с улицы в открытую дверь и освещал вытертый плюш красных портьер в вестибюле, черные шарики жевательной резинки на синем ковре, облупившуюся оранжевую краску дверного косяка. А обнаженные девушки стенной росписи «Южные моря» становились пятнистыми из-за табачного дыма, расплесканных коктейлей и обычной грязи. Но Вилли любил ночной клуб таким, со всей его обшарпанностью, запахами табака, спиртного, дешевых духов, потому что в нем он чувствовал себя полноправным владыкой.

Две девушки сидели у пианино в дальнем конце холодного зала. Владелец клуба, бледнолицый толстяк с прорезанным глубокими морщинами лицом, облокотившись на пианино, жевал недокуренную сигару и пролистывал ноты.

— А, вот и Принстон. За дело, девушки.

Вилли поставил галоши у пианино, снял коричневые кожаные перчатки и сел на вращающийся стул прямо в пальто, бросив на девушек оценивающий взгляд. Блондинка встала и протянула ему ноты.

— Вы сможете сыграть с листа, дорогой? Тут другая тональность, возьмите пониже. — По ее бродвейскому выговору Вилли сразу понял, что смазливое личико всего лишь маска, за которой ничего нет. Такие пустышки сотнями проплывали по Пятьдесят второй улице.

— Как скажете. — Его внимание переключилось на вторую певичку, маленькую, невзрачную, в большой черной шляпе, под которую были упрятаны волосы. Сегодня ничего не светит, подумал он.

— Надеюсь, моя простуда не испортит впечатления. — Блондинка поправила прическу. — Можно начинать?

Она исполнила «Ночь и день», но, кроме решительности, в ее пении не было ничего. Мистер Деннис, владелец «Таити», поблагодарил ее и обещал позвонить. Невысокая девушка сняла шляпу, подошла к пианино и положила перед Вилли довольно толстую стопку нот.

— Возможно, вам лучше просмотреть их, там есть кое-какие тонкости, — она заговорила громче, обращаясь к мистеру Деннису. — Вы не будете возражать, если я останусь в пальто?

— Как вам удобнее, дорогая. Только позвольте взглянуть на вашу фигуру до того, как вы уйдете.

— Смотрите сейчас, — девушка распахнула свободного покроя пальто и покружилась перед ним.

— Прекрасно, — кивнул мистер Деннис. — Но ведь вы еще и поете, так?

Вилли, увлекшись нотами, ничего не видел. Когда он повернулся, пальто уже скрыло ее фигуру. Девушка улыбнулась ему. Руки она держала в карманах.

— Ваше мнение тоже имеет значение, мистер Кейт? — она сделала вид, что снова распахивает пальто.

Вилли улыбнулся в ответ. Кивнул на ноты.

— Довольно необычно.

— Обошлось мне в сотню долларов, — пояснила девушка. — Ну, вы готовы?

Ее программа начиналась с любовной песенки Керубино из «Женитьбы Фигаро», причем по-итальянски. По ходу мелодия резко меняла ритм, итальянский текст переходил в нескладный английский, а заканчивала она под музыку Моцарта словами Да Понте.

— У вас есть что-нибудь еще? — спросил Вилли, отметив для себя необычайно яркие карие глаза девушки и ее красивые каштановые волосы. Он пожалел, что не видел ее фигуры, хотя обычно не обращал внимания на девушек маленького роста и ему не нравились рыжеватые волосы. Эту свою особенность Вилли, еще на втором курсе, объяснял по теории Фрейда как механизм подавления «эдипова комплекса».

— А в чем дело? Вы же можете это сыграть.

— Не думаю, что ему понравится, — прошептал Вилли. — Для него это слишком шикарно.

— Давайте попробуем хоть разок, дорогой Принстон.

Вилли заиграл. Музыка Моцарта всегда брала его за душу. Эту арию он знал наизусть. При звуках первых аккордов девушка положила руку на край пианино, так что ее кисть свободно висела на уровне глаз Вилли. У нее была маленькая кисть, с короткими, тонкими и сильными пальцами.

Казалось, девушка поет для друзей, а не ради того, чтобы получить работу. Слух Вилли, воспитанный многолетними посещениями оперного театра, подсказал ему, что голос у нее не сильный и не профессиональный — голос обычной девушки, любящей музыку, обладающий, однако, очарованием и свежестью.

Мелодия заполнила мрачный подвал. Блондинка, уже направившаяся к выходу, остановилась и повернулась к ним. Вилли, играя, взглянул на девушку, улыбнулся и кивнул. Та ответила улыбкой и коротким жестом, словно ударила по струнам воображаемой гитары. В ее движениях чувствовались изящество и грациозность. По-итальянски она пела легко, очевидно понимая значения слов.

— Скоро переход, — прошептала она в паузе между куплетами. Чуть наклонилась, перевернула страницу и показала пальцем. Едва началась джазовая часть, девушка отошла от пианино, распростерла руки в манере певичек ночных клубов. Двигались ее губы, морщился нос, в произношении появился южный акцент, она улыбалась во весь рот, отбрасывая голову назад при каждой высокой ноте, заламывала руки. От былого очарования не осталось и следа.

После джаза Вилли вновь заиграл Моцарта, и девушка обрела утраченную было непринужденность. Как она мила, подумал Вилли, когда та, опершись спиной о пианино и засунув руки в карманы, закончила песню.

— Дорогая, а есть у вас что-нибудь попроще? — спросил мистер Деннис.

— «Нежная Сью», «Городской разговор», ноты у меня с собой, но я могу…

— Прекрасно. Подождите нас, пожалуйста. Вилли, зайди ко мне на минутку.

Кабинет мистера Денниса представлял собой крохотную клетушку в глубине подвала. Зеленые стены украшали фотографии певцов и актеров. Единственная лампочка свисала с потолка.

— И что ты думаешь? — Он поднес зажженную спичку к остатку сигары.

— Ну, от блондинки толку не будет.

— Пожалуй, что нет. А рыженькая?

— Э… как ее зовут?

— Мэй Уинн.

Иногда произнесенное имя гулко отдается в сердце, словно крик в пустом зале. Вот и у Вилли от словосочетания «Мэй Уинн» по телу пробежала дрожь.

— Ну, и что ты о ней думаешь?

— А какая у нее фигура? — спросил Вилли.

— При чем здесь фигура? — Мистер Деннис погасил окурок. — Я спрашиваю о ее пении.

— Ну, я люблю Моцарта, — в голосе Вилли слышалось сомнение. — Но…

— Просит она немного.

— Немного? — Вилли не сразу понял о чем идет речь.

— Я о вознаграждении, Принстон. Если дать меньше, профсоюз выставит пикеты у моего заведения. Даже не знаю, что и делать. Может, Моцарта нам и не хватает. В нем есть новизна, лоск, привлекательность. Но с тем же успехом Моцарт может и разогнать публику… Давай посмотрим, как у нее с обычным репертуаром.

«Нежная Сью» удалась Мэй Уинн лучше, чем предыдущий джазовый кусок, возможно, потому, что ее не обрамляла музыка Моцарта. Было меньше вульгарных жестов, практически исчез южный акцент.

— Кто ваш агент, дорогая, Билл Мансфилд? — спросил мистер Деннис.

— Марти Рубин, — выдохнула Мэй.

— Вы можете начать в понедельник?

— А можно? — ахнула девушка.

— Вот и чудесно. Покажи ей, где у нас что, Принстон. — И мистер Деннис удалился в кабинет. Вилли Кейт и Мэй Уинн остались вдвоем меж искусственных пальм и кокосовых орехов.

— Поздравляю, — Вилли протянул руку, и девушка быстро пожала ее.

— Спасибо. Как я? Убила Моцарта, да?

Вилли надел галоши.

— Где бы вы хотели перекусить?

— Перекусить? Я буду обедать дома, благодарю вас. А разве вы не собираетесь показать мне клуб?

— А что тут показывать? Ваша артистическая вон там, за зеленой занавеской, напротив женского туалета. Это чулан, без окна и умывальника. Мы выступаем в десять, двенадцать и два. Вы должны приезжать в половине девятого. Вот и все. — Он встал. — Вы любите пиццу?

— Почему вы хотите пригласить меня на обед? Это совсем не обязательно.

— Потому что в эту минуту у меня нет более сокровенного желания.

Глаза Мэй Уинн изумленно раскрылись. Вилли взял ее под локоток.

— Так мы идем, да?

— Мне нужно позвонить. — Девушка позволила увлечь себя к двери.

Они отправились в «Луиджи», маленький, ярко освещенный ресторанчик, со столиками в отдельных кабинках. После пронизывающей сырости улицы тепло и ароматные запахи итальянской кухни казались особенно приятными. Мэй Уинн так и села в пальто. Вилли удивленно уставился на нее.

— Ради Бога, снимите пальто.

— Не хочу. Мне холодно.

— Неправда. Это самый жаркий и душный ресторан Нью-Йорка.

Мэй неохотно поднялась, словно ее принуждали к стриптизу.

— Я начинаю думать, что вы глуповаты… Ну, — она покраснела, — перестаньте так смотреть на меня.

Вилли остолбенел. Фигура Мэй Уинн, в облегающем платье из лилового шелка, с тонким серым ремешком, была очень хороша. Смутившись, она села, сдерживая смех, чтобы не обидеть Вилли.

— Ну и фигурка у вас. — Вилли устроился рядышком. — Я-то подозревал, что у вас слоновьи бедра или совсем нет груди.

— Жизнь научила меня не искать работу и друзей с помощью моей фигуры, — ответила Мэй. — Иначе от меня требуют то, чего я не могу дать.

— Мэй Уинн, — нараспев произнес Вилли. — Мне нравится это сочетание.

— Вот и хорошо. Я долго билась над ним.

— Так это не ваше имя?

— Извините, но разговор у нас какой-то странный. Почему вы допрашиваете меня?

— Извините.

— Я вам скажу, хотя обычно этого не делаю. Меня зовут Мария Минотти.

— О! — Вилли взглянул на официанта с подносом спагетти. — Так вы здесь, как дома.

— Несомненно.

Итальянское происхождение Мэй Уинн вызвало у Вилли сложные чувства: облегчение, радость и разочарование. Пропала таинственность. Певичка ночного клуба, исполняющая арию Моцарта и понимающая, о чем поет, казалась чудом, ибо в обществе, к которому причислял себя Вилли, знакомство с оперой являлось признаком благородного происхождения, для всех, кроме итальянцев. Итальянская певичка стояла гораздо ниже на ступенях социальной лестницы и теряла свою исключительность. Вилли знал, как вести себя с такими, как Мария Минотти. Обычная певичка, пусть даже и хорошенькая. Никаких серьезных намерений. Он понимал, что никогда не женится на итальянке. Они же бедные, грязные, вульгарные и католики.

Но это отнюдь не означало, что ему не удастся поразвлечься. Наоборот, заранее зная исход, он мог чувствовать себя гораздо уверенней.

Мэй Уинн пристально наблюдала за Вилли.

— О чем вы думаете?

— Только о вас.

— Вы действительно Виллис Севард Кейт?

— Да.

— И вы — отпрыск старинного, знатного рода?

— Самого старинного и самого знатного. Моя мать — из Севардов, Севардов с «Мэйфлауэра»[1]. Мой отец, правда, не так знаменит, его предки прибыли сюда лишь в 1795 году.

— О, пропустили революцию.

— И намного. Обычные иммигранты. Мой дед, однако, шагнул повыше, став главным хирургом в больнице, и вообще светилом в этой области.

— Ну, Принстон, — девушка рассмеялась, — вероятно, мы не подойдем друг другу. Раз уж мы заговорили об иммигрантах, мои родители приехали в Америку в 1920 году. У моего отца фруктовая лавка в Бронксе. Мать едва говорит по-английски.

Принесли пиццы, пышущие жаром лепешки с сыром и томатным соусом. Мэй вырезала треугольный кусок, скатала его кончиками пальцев, откусила.

— Мамина пицца гораздо лучше. А я, кстати, готовлю самую вкусную пиццу в мире.

— Вы пойдете за меня замуж?

— Нет, вашей матери это не понравится.

— Отлично, значит, мы понимаем друг друга. Позвольте тогда признаться, что с каждой минутой я все сильнее влюбляюсь в вас.

Лицо девушки внезапно затуманилось.

— Это запрещенный удар.

— Я не хотел вас обидеть.

— Сколько вам лет? — спросила Мэй.

— Двадцать два. А что?

— Вы кажетесь моложе.

— У меня детское лицо. Я думаю, что меня не пустят в кабину для голосования до семидесяти лет. А сколько вам?

— Я еще не голосую[2].

— Вы обручены, у вас есть ухажер или кто еще?

Мэй закашлялась.

— Ну?

— Давайте лучше поговорим о книгах. Вы же учились в Принстоне.

Они поговорили, не забывая о вине и пицце. От современных бестселлеров, о существовании которых Мэй хотя бы слышала, Вилли скоро перешел к своим любимым писателям восемнадцатого и девятнадцатого веков, и девушка совсем сникла.

— Диккенс! — благоговейно восклицал Вилли. — Будь у меня хоть капля решительности, я бы провел всю жизнь, изучая и комментируя творчество Диккенса. Он и Шекспир останутся, даже когда английский станет таким же мертвым языком, как и латынь. Вы знакомы с его произведениями?

— Я прочитала только «Рождественскую песнь»[3].

— О!

— Послушайте, я окончила только среднюю школу. В магазинчике дела идут плохо. А нужно покупать платья и чулки, да и есть тоже надо. Поэтому я пошла работать. Пару раз я бралась за Диккенса. Но он как-то не лезет в голову, когда проведешь весь день за прилавком.

— Когда-нибудь вы полюбите Диккенса.

— Надеюсь. Я думаю, что Диккенс особенно хорош в сочетании с десятью тысячами долларов в банке.

— У меня нет ни цента.

— Зато есть у вашей мамы. Это одно и то же.

Вилли откинулся на спинку сиденья и закурил.

— Действительно, любовь к искусству — удел праздных, но это не умаляет достоинств искусства. Древние греки…

— Не пора ли нам? Я должна порепетировать сегодня вечером, раз уж получила работу.

На улице лил дождь. Неоновые огни вывесок отбрасывали синие, зеленые, красные блики на мокрую мостовую. Мэй протянула руку.

— До свидания. Спасибо за пиццу.

— До свидания? Я отвезу вас домой на такси.

— Мой мальчик, такси до Хонивелл-авеню в Бронксе обойдется вам в пять долларов.

— У меня есть пять долларов.

— Нет, благодарю. Меня вполне устраивает подземка.

— Ну, давайте поедем на такси до станции.

— Такси! Такси! А для чего бог дал вам ноги? Проводите меня до Пятидесятой улицы.

Вилли вспомнил, как восхищали Джорджа Мередита прогулки под дождем, и перестал настаивать на такси. Певичка взяла его под руку. Шли они не спеша, капли дождя падали на их лица и скатывались на одежду. Тепло, идущее от ладони Мэй, растекалось по всему телу Вилли.

— Действительно, прогулки под дождем не лишены прелести, — изрек он.

Мэй искоса взглянула на него.

— Вы так не думали бы, если б шли один, Принстон.

— Еще бы. Это ваша первая работа?

— В Нью-Йорке, да. Я пою только четыре месяца. Много выступала в дешевых ресторанчиках в Нью-Джерси.

— И как принимали Моцарта в Нью-Джерси?

Мэй пожала плечами.

— Я обходилась без него. Там думают, что «Звездная пыль» такая же классика, как Бах.

— Кто написал английский текст? Вы сами?

— Мой агент, Марти Рубин.

— Слова ужасные.

— Напишите лучше.

— И напишу. — Они пересекли Бродвей. — Сегодня же.

— Это шутка. Я не смогу вам заплатить.

— Вы уже заплатили. Никогда в жизни Моцарт не доставлял мне такого наслаждения, как сегодня.

Мэй отпустила его руку.

— Не надо. Я не люблю лести. Я сыта ею по горло.

— Иногда, скажем, раз в неделю, я говорю правду.

Мэй посмотрела ему в глаза.

— Извините.

Они остановились у газетного киоска. Мимо сплошным потоком шли пешеходы.

— Благодарю вас за обед, — Мэй повернулась к Вилли. — До понедельника.

— А раньше мы не увидимся? Я позвоню. Какой у вас телефон?

— У меня нет телефона, — Вилли поморщился. Мэй Уинн таки принадлежала к самым низким слоям общества. — В крайнем случае можно звонить в кондитерскую, она в соседнем доме, и меня позовут.

— А если возникнет этот случай? Дайте мне телефон кондитерской.

— В другой раз, — она кокетливо улыбнулась. — До понедельника мы все равно не увидимся. Буду готовиться к выступлению. До свидания.

— Наверное, я наскучил вам разговорами о книгах, — Вилли пытался оттянуть расставание.

— Нет, вы меня развлекли, — помолчав, она протянула руку. — За сегодняшний день я узнала много интересного.

Мэй спустилась по ступенькам и затерялась в толпе. Вилли пошел в «Таити» с таким ощущением, будто родился заново. Нью-Йорк, с его яркими ресторанными вывесками и мчащимися такси, казался ему таким же прекрасным и загадочным, как Багдад.

В три часа ночи мать Вилли открыла глаза. Ей снилось, будто она в оперном театре. Прислушиваясь к звукам музыки, она вдруг поняла, что слышит ее наяву: любовная песня Керубино доносилась из комнаты Вилли. Она встала, накинула синее шелковое кимоно, прошла в комнату сына.

— Вилли, дорогой… Пластинки, в такой час?

Вилли сидел у проигрывателя с блокнотом и карандашом в руках. Виновато взглянув на мать, он нажал кнопку «стоп».

— Извини, мама. Не думал, что разбужу тебя.

— Что ты делаешь?

— Хочу украсть у Моцарта пару нот для нового номера.

— Какой нехороший мальчик, — она всмотрелась в лицо сына и решила, что возбуждение его вызвано творческим порывом. — Ты обычно ложишься спать, когда приходишь домой.

Вилли поднялся, положил блокнот на стул, зевнул.

— Я как раз подумал об этом. Устал. А Моцарт подождет до утра.

— Хочешь стакан молока? Мартина испекла изумительный шоколадный торт.

— Я уже съел кусок. Извини еще раз, что разбудил тебя. Спокойной ночи.

— Ты решил украсть прекрасный фрагмент. — Она подставила Вилли щеку для поцелуя.

— Лучше не придумаешь, — поддакнул Вилли, закрывая за ней дверь.

Мэй Уинн пела в «Таити» три недели. Ее Моцарта приняли хорошо. С каждым вечером она держалась на сцене все раскованнее, в движениях появилась плавность, исчезли лишние жесты. Марти Рубин, агент и учитель Мэй, приходил несколько раз в неделю послушать ее. После выступления они не меньше часа обсуждали его за столиком или в артистической. Тридцатипятилетний Марти, низенький, полный, в очках с очень толстыми стеклами без оправы, одевался по последней бродвейской моде, носил пиджаки с подложными плечами и широкие брюки, но предпочитал спокойные тона, серые или коричневые. Вилли несколько раз мимоходом говорил с ним. Он не сомневался, что Рубин — еврей, но не видел в этом ничего предосудительного. Вилли нравились евреи за их сердечность, юмор, деловую хватку. В то же время в пригороде, где он жил, дома евреям не продавали.

За исключением бесед с Рубином, все время между выступлениями Мэй проводила с Вилли. Обычно они сидели в артистической, курили и разговаривали. Говорил, в основном, Вилли, а Мэй слушала, ограничиваясь редкими репликами. Спустя несколько вечеров, Вилли уломал Мэй встретиться с ним днем. Он повез девушку в Музей современного искусства, но экскурсия завершилась провалом. В ужасе смотрела Мэй на шедевры Дали, Шагала, Челищева, а затем на нее напал безудержный смех. Более удачным стало посещение «Метрополитена». Ей очень понравились Ренуар и Эль Греко. Она заставила Вилли пойти туда еще раз. Тот оказался хорошим экскурсоводом.

— Неужели всему этому вас научили в колледже за четыре года? — спросила Мэй, когда Вилли познакомил ее с творческой карьерой Уистлера.

— Не совсем. Мама водит меня по музеям с шести лет. Она у меня меценат.

— О, — только и ответила Мэй.

Вилли скоро получил телефонный номер кондитерской в Бронксе, они перешли на ты и продолжали встречаться, после того как Мэй закончила выступления в «Таити». Шел апрель. Они гуляли по зазеленевшим паркам, обедали в дорогих ресторанах, целовались в такси. Вилли дарил ей фарфоровых кошечек, плюшевых медвежат и цветы, много цветов. Он сочинил несколько плохоньких сонетов. Мэй взяла их домой и перечитывала снова и снова, роняя на бумагу теплые слезы. Никто еще не писал ей стихов.

В самом конце апреля Вилли получил повестку из призывного пункта, приглашающую его на медицинский осмотр. Он вспомнил о том, что идет война, и, не откладывая, отправился на базу подготовки офицеров военно-морского флота. Его приняли в Училище подготовки резерва. Занятия начинались в декабре. Таким образом он выскользнул из когтей армии и получил длительную отсрочку.

Миссис Кейт, однако, восприняла его зачисление в училище как трагедию. Она метала громы и молнии в адрес волынщиков из Вашингтона, которые так затянули войну. Она все еще верила, что война закончится до того, как Вилли наденет форму, но у нее не раз холодело сердце при мысли о том, что ему придется-таки отправиться за океан. Советуясь с влиятельными друзьями, она всякий раз отмечала странную холодность в собеседнике, стоило ей заикнуться о тепленьком местечке в Штатах для Вилли. Она решила сделать все, чтобы последние месяцы свободы стали для Вилли лучшими в его жизни. Мэй Уинн занималась тем же, но без ведома миссис Кейт, вообще не подозревавшей о существовании девушки. Миссис Кейт заставила Вилли бросить работу и увезла его, вместе с согласным на все доктором, в Мексику. Вилли, которому скоро наскучили сомбреро, яркое солнце и оперенные змеи, вырубленные на разрушающихся пирамидах, тратил деньги на телефонные разговоры с кондитерской. Мэй ругала его за расточительность, но ее радостный голосок служил достойной наградой. Кейты вернулись в июле и сразу же поехали на Род-Айленд. С десяток раз Вилли вырывался в Нью-Йорк под надуманными предлогами. Осенью Марти Рубин организовал Мэй гастроли по ночным клубам Чикаго и Сент-Луиса. Она вернулась в ноябре, и Вилли провел с ней три счастливых недели. Он проявлял чудеса изворотливости, достойные отдельной книги коротких рассказов, придумывая объяснения частых отлучек из дому.

О женитьбе не было и речи. Иногда Вилли задумывался, а почему она не касается этой темы, но радовался тому, что их отношения не шли дальше страстных поцелуев. Он рассчитывал, что роман растянется еще на четыре месяца его пребывания в училище. А потом он уйдет в море — весьма удобный и самый безболезненный финал их любви. Ему импонировало изящество, с которым он вел интригу, выжимая из нее максимум развлечений при минимальных обязательствах. Он гордился тем, что не пытался соблазнить Мэй. Правильная линия поведения, решил он, заключалась в том, чтобы наслаждаться живостью и возбуждением, которые дарило общество девушки, не наживая себе неприятностей. Действительно, он выбрал достаточно правильный курс, но особой его заслуги в этом не было, потому что основывался он на трезвом подсознательном расчете: на его домогания Мэй могла ответить отказом.

3. Курсант Кейт

Второй день Вилли Кейта на флоте едва не стал его последним днем и на военной службе, и на земле.

Утром, в метро, когда он ехал на Бруклинскую военно-морскую базу, Кейт почувствовал, что синяя форма младшего матроса привлекает внимание. То обстоятельство, что ему предстояло проверить частоту пульса и степень искривления позвоночника, не портило удовольствия, которое доставляли взгляды стенографисток и учениц старших классов. Вилли собирал дань, положенную тем, кто штурмовал Соломоновы острова. В мирное время у него не было причин завидовать матросам из-за их формы, но теперь брюки клеш стали едва ли не самыми модными.

У ворот военно-морской базы Вилли остановился и сосчитал пульс. Восемьдесят шесть. Мысль о том, что простой арифметический счет мог лишить его флотского ореола, возмутила Вилли до глубины души. Он подождал несколько минут, пытаясь расслабиться и вновь приложил большой палец к запястью. Девяносто четыре. Часовой у ворот уже подозрительно посматривал на него. Вилли огляделся и направился к невзрачному зданию аптеки на углу. Я дюжину раз проходил медицинский осмотр в колледже, думал он, а несколько месяцев тому назад — на призывном пункте. И всегда у меня был пульс семьдесят два. А сейчас я волнуюсь. Но каким, интересно, будет пульс у адмирала, когда он увидит вражеский флот? Неужели семьдесят два? Мне нужно что-то принять, чтобы снять волнение и получить требуемый результат.

В аптеке он попросил двойную порцию брома, одну для совести, другую — для нервов. Успокоительное подействовало. Перед тем как зайти в приемную капитана Гримма, Вилли в последний раз пощупал пульс. Семьдесят пять. Он открыл дверь, не сомневаясь в успехе.

Первым делом ему бросился в глаза синий рукав с четырьмя золотыми нашивками. Рукав летал перед лицом толстой медсестры, сидевшей за столом. Капитан Гримм, седой и очень усталый, потрясал пачкой каких-то документов и жаловался на плохой учет морфия. Он повернулся к Вилли.

— Что вам, юноша?

Вилли протянул ему конверт. Капитан Гримм проглядел направление.

— О, Боже. Мисс Норрис, когда я должен быть в операционной?

— Через двадцать минут, сэр.

— Хорошо, Кейт, идите в комнату для осмотра. Я зайду к вам через пару минут.

— Есть, сэр. — Вилли прошел в указанную комнату, закрыл за собой белую дверь. В маленьком помещении было жарко, но он не решился открыть окно. Походил вдоль стен, читая надписи на бутылках в застекленных шкафах, поглядел в окно, выходящее на серые и скучные здания Бруклина, зевнул. Он ждал две минуты, пять, десять. Бром и жара разморили его. Вилли улегся на кушетку, решив, что отдых ему не повредит.

Когда он открыл глаза, часы показывали половину шестого. Забытый американским флотом, он проспал восемь часов. Ополоснув лицо над раковиной, пригладив волосы, Вилли вышел в приемную с видом мученика. У толстой медсестры отвисла челюсть.

— Святый Боже! Вы еще здесь?

— Никто не разрешал мне уходить.

— Но, мой Бог! — она вскочила. — Вы же здесь с… Почему вы никого не позвали? Подождите, — она прошла в кабинет и тут же вернулась с капитаном.

— Юноша, извините меня. Операции, совещания… Прошу ко мне в кабинет.

В уставленной книжными полками комнате он попросил Вилли раздеться до пояса, осмотрел его спину.

— Достаньте пальцами пола.

Вилли достал. Не без труда. В улыбке капитана Гримма сквозило сомнение. Он взял Вилли за руку. Тот чувствовал, что пульс у него частит.

— Доктор, у меня все в порядке, — воскликнул он.

— У нас строгие правила. — Капитан пододвинул к себе медицинскую карту Вилли. — Вы знаете, в этой войне потери на флоте больше, чем в армии.

— Я хочу быть моряком, — только произнеся эти слова, Вилли осознал, что они соответствуют действительности.

Доктор посмотрел на него, добродушно улыбнулся. И написал: «Легкое искривление позвоночника, в пределах нормы. Пульс нормальный. Дж. Гримм, главный врач, Бруклин». Он скомкал и бросил в корзинку направление, а остальные документы вернул Вилли.

— Не молчите, юноша. Подавайте голос, если попадаете в столь глупую ситуацию.

— Есть, сэр.

Капитан занялся лежащими на столе бумагами, и Вилли ушел. Ему подумалось, что его морская карьера состоялась лишь благодаря смущению доктора, продержавшего пациента восемь часов, но исход медосмотра не мог не радовать. Вернувшись в Ферналд-Холл, он отдал медицинскую карту младшему фармацевту медпункта. Лицо Уэрнера вытянулось, когда он прочитал заключение капитана Гримма. Правда, он выдавил из себя улыбку.

— Г-м-м. Значит, прошел. Превосходно.

— Увидимся в Токио, доктор, — улыбнулся на прощание Вилли.

В его комнате Кеггс и Кифер возились с ружьями. Еще одно ружье, с инвентарной биркой, лежало на койке Вилли.

— Ружья на флоте? — удивился он.

— Как видишь, — ответил Кифер. Он разложил на столе детали спускового механизма. Кеггс обреченно клацал затвором.

— Мы должны научиться разбирать и собирать его за две минуты, — простонал он. — К завтрашнему утру. Меня вышибут, это точно.

— Не суетись понапрасну, — подбодрил его Кифер. — Дай-ка мне эту игрушку, и я покажу тебе, что надо делать. Черт бы побрал эту пружину.

Южанин терпеливо объяснил соседям по комнате особенности «Спрингфилда». Кеггс оказался понятливым учеником. Его длинные, костлявые пальцы усвоили основную тонкость, заключающуюся в установке тугой пружины в затвор при сборке. Он просиял, несколько раз собрав и разобрав ружье. Вилли тщетно пытался последовать его примеру.

— Лучше б меня отчислили из-за кривого позвоночника. Это более почетная причина. Завтра меня вышибут с флота. Залезай на место, проклятая пружина… — Ружье он держал в руках впервые в жизни.

— Упрись тыльной частью затвора в живот, — поучал Кифер. — А теперь сжимай пружину обеими руками.

Вилли так и сделал. Пружина поддалась. Ее торец зашел в опорное кольцо.

— Получилось! Спасибо, Ролло… — В этот момент пружина, еще не севшая на место, выскользнула из его пальцев и вылетела из затвора прямиком в раскрытое окно.

Кифер и Кеггс в ужасе уставились на Вилли.

— Это плохо, да? — промямлил тот.

— Ружье выдано тебе, парень, так что… — южанин подошел к окну.

— Я сбегаю вниз, — предложил Вилли.

— Во время самостоятельной подготовки? Двенадцать штрафных баллов, — покачал головой Кеггс.

— Идите сюда, — подозвал их Кифер. Пружина лежала в канавке дождевого стока на карнизе под окном. Такой карниз был только между десятым и девятым этажами.

— Я ее не достану.

— Надо, парень.

Кеггс выглянул в окно.

— Конечно, не достанешь. Только свалишься.

— И я о том же, — Вилли не был сорвиголовой. Он и в горы-то ходил без особой охоты и обязательно в большой компании. Он ненавидел высоту и ненужный риск.

— Послушай, парень, ты хочешь остаться на флоте? Полезай туда. Или ты хочешь, чтобы это сделал я?

Вилли вылез на карниз, уцепившись за раму. В темноте стонал ветер. Далеко-далеко внизу перемигивался огнями Бродвей. Карниз, казалось, уходил у него из-под ног. Он протянул руку, выдохнул: «Еще пару футов».

— Будь у нас веревка… — Кифер помолчал. — Значит, так. Один из нас вылезает на карниз вместе с тобой. И держится за окно. Ты держишься за него.

— Давайте покончим с этим, — озабоченно вмешался Кеггс. — Если его заметят, отчислят нас всех. — Он вылез на карниз, взял Вилли за руку. — Давай. — Вилли отцепился от окна, шагнул вниз по карнизу, наклонился, поднял пружину, сунул в карман.

Энсин Экрс мог бы найти более удобное время для обхода десятого этажа, он он выбрал именно этот момент.

— Смирно! — гаркнул он, входя в комнату. — Что тут происходит, черт побери!

Кеггс в испуге выпустил руку Вилли, но тот успел ухватиться за его колени. Курсанты едва не свалились вниз, но жажда жизни оказалась у Кеггса сильнее страха перед энсинами. Он перевалился через подоконник и упал на пол, втянув за собой Вилли. Энсин Экрс на мгновение лишился дара речи. Вилли поднялся и достал из кармана пружину.

— Я… она была на карнизе…

— Как она туда попала? — рявкнул Экрс.

— Улетела…

Кровь бросилась в лицо Экрсу, словно его обозвали рогоносцем.

— Улетела? Послушайте, вы…

— Я собирал ружье. И она улетела, — торопливо добавил Вилли.

Экрс оглядел юношей. Ужас Кеггса, испуг Вилли, напряженное молчание Кифера не могли быть фальшивыми. Похоже, Вилли не врал. Экрс вспомнил, что два месяца тому назад сам был курсантом.

— Вам следует дать по пятнадцать штрафных баллов, — пробурчал он. — Считайте, я вас предупредил… Можете продолжать. — И он вышел из комнаты.

— Можно подумать, что какая-то высшая сила не хочет, чтобы я служил на флоте, — вздохнул Вилли.

— Забудь об этом, приятель. Полоса неудач кончится, — глубокомысленно заметил Кифер.

В подготовку к экзаменам они вложили все. У каждого из обитателей комнаты 1013 были свои сильные стороны. Кеггс хорошо разбирался в навигации и конструкциях силовых установок. Его карты и рисунки котлов не имели равных, и он охотно помогал Киферу и Вилли. С теорией у него было похуже, и он вставал за два часа до общей побудки, чтобы выкроить дополнительное время для занятий. Его лицо осунулось, глубоко запавшие глаза горели, как две свечи, но он не провалил ни одного зачета.

Кифер часто получал неуды и выплывал лишь по среднему баллу. Его коньком стал внешний лоск. Вилли не мог решить, врожденный ли это дар, или приобретенный, но в училище не было более аккуратного матроса, чем Кифер. Его койка, книги содержались в идеальном порядке. Всегда выглаженная форма, начищенные ботинки, выправка не остались незамеченными начальником училища. Кифера назначили командиром батальона курсантов.

Вилли Кейт стал непререкаемым авторитетом десятого этажа в вопросах корабельного вооружения. Откровенно говоря, он ничего в этом не понимал, но так случилось, что уже в первую неделю им пришлось писать жуткую контрольную по вооружению, целью которой, этого и не скрывали, являлся отсев слабаков. Естественно, все зубрили как проклятые. И Вилли тоже, но одна страница никак не давалась ему. Речь там шла о подшипнике без трения. Кифер и Кеггс сдались и пошли дальше. Вилли прочел эту страницу семнадцать раз, затем дважды вслух и уже смирился с тем, что все старания напрасны, но неожиданно для себя заметил, что целые предложения отложились у него в памяти. Еще через полчаса он зазубрил всю страницу, слово в слово. И конечно же, основным вопросом экзаменационного билета стал «Механизм действия подшипника без трения». Вилли без труда перенес на бумагу весь текст, хотя разбирался в нем не больше, чем в каком-нибудь философском трактате, написанном на хинди. Естественно, его работа оказалась лучшей в училище.

— Младший матрос Кейт, — объявил на построении энсин Экрс, — вам объявляется благодарность командования за блестящую контрольную работу по курсу «Вооружение». Только вы смогли внятно объяснить, что такое подшипник без трения.

Репутацию следовало поддерживать, к каждой контрольной приходилось готовить ответы на десятки глупых вопросов, так что со временем Вилли мог охарактеризовать любую деталь корабельных орудий, понятия не имея, что означали его слова.

Последнее не слишком волновало его, так как незадолго до экзаменов он получил наглядный урок флотской педагогики. Как-то вечером Вилли прочел в учебнике «Подводная война», выпущенном в 1935 году, следующее: «Подводные лодки из-за малого радиуса действия более всего пригодны для защиты побережья». В это время наци каждую неделю топили несколько американских транспортов у мыса Гаттерас, в четырех тысячах миль от побережья Германии. Хохотнув, Вилли не преминул показать это место в учебнике Киферу и Кеггсу. Не так уж часто удавалось им поймать флот на ошибке. А наутро, на уроке тактики энсин Брэйн вызвал Вилли.

— Кейт.

— Да, сэр.

— Какие задачи могут выполнять подводные лодки с наибольшей эффективностью и почему?

В руке преподаватель держал раскрытый томик «Подводной войны» выпуска 1935 года. Преждевременно полысевший, всегда насупленный, чрезмерно суровый, двадцатипятилетний энсин был инструктором по строевой подготовке и в глаза не видел настоящей подводной лодки. Но читать он умел.

Вилли замялся.

— Ну, Кейт?

— Сэр, вы спрашиваете о сегодняшнем положении вещей или о том, как было в 1935 году?

— Я задаю вопрос сегодня, а не в 1935 году, — нахмурился Брэйн.

— Немцы топят немало судов около мыса Гаттерас, — запустил Вилли пробный шар.

— Это мне известно. Но у нас не обзор текущих событий, а семинар по тактике. Вы приготовили урок?

— Да, сэр.

— Отвечайте на вопрос.

Вилли мгновенно оценил ситуацию. Едва ли его могли спросить еще раз до экзаменов.

— Подводные лодки, из-за малого радиуса действия, наиболее всего подходят для защиты побережья.

— Правильно, — энсин Брэйн поставил Вилли «отлично». — Зачем вы только тянули время.

Так что Вилли зубрил и зубрил. Наступил судный день: и комната 1013 сдала экзамены в полном составе. Колтен из 1012 и Костер из 1014 вновь отправились на призывные участки. Колтен, сын влиятельного вашингтонского адвоката, не утруждал себя занятиями и нарушал распорядок дня. Вилли куда больше сожалел о неудаче Костера, добродушного, изнеженного юноши, которого воспитывали тетки — старые девы. И очень расстроился, когда, заглянув в 1014, увидел пустую койку. Много позже Вилли узнал, что Костер погиб при высадке в Салерно.

Теперь они стали курсантами, военными моряками, получив синюю форму, белую офицерскую фуражку и, самое главное, свободу по субботам, с полудня до полуночи. Судный день пришелся на пятницу. Они не покидали стен училища три недели. Вилли позвонил Мэй Уинн и попросил встретить его у дверей Ферналд-Холла в одну минуту первого. Мэй приехала на такси, прекрасная и удивительная, и когда она страстно приникла к Вилли, тому привиделась собственная свадьба со всеми вытекающими последствиями. Он еще целовал Мэй, когда с сожалением отказался от этих мыслей по прежним причинам. Они поехали в «Луиджи», и Вилли, опьяненный красотой девушки и вином, которого не пробовал три недели, съел две пиццы.

— Мэй, — он взглянул на часы, — я должен тебя покинуть.

— О? Разве ты не свободен до полуночи?

— Мне надо заехать домой.

— Конечно, — свет померк в глазах Мэй.

— На полчаса, максимум на час. Сходи в кино. Или на дневной спектакль. Мы можем встретиться… — он вновь посмотрел на часы, — в половине шестого.

Мэй кивнула.

— Гляди, — он достал из кармана деньги. — Сто двадцать долларов. Сегодня погуляем на славу.

— Стипендия?

— Двадцать из них.

— А еще сто?

Вилли как-то сник.

— От мамы.

— Я сомневаюсь, что она одобрит такие расходы, — Мэй не сводила с него глаз. — Она знает о моем существовании, Вилли?

Тот покачал головой.

— Ты у нас очень предусмотрительный. За этим невинным личиком прячется большой хитрец, — протянув руку, она погладила Вилли по щеке.

— Где мы встретимся? — Вилли тяжело поднялся, его желудок переполняли тесто, сыр, помидоры, вино.

— Где хочешь.

— «Сторк Клаб»?

Мэй кивнула. Они расстались у дверей ресторана. В поезде Вилли заснул, но открыл глаза перед самым Манхассетом.

4. Трудности курсанта Кейта

В Манхассете Кейты жили в большом, с двенадцатью комнатами, доме, построенном в голландском колониальном стиле, с белыми колоннами, высокой крышей и множеством окон. Дом стоял на холме, окруженный двумя акрами лужков, елей, кленов и дубов. Родственники миссис Кейт подарили ей этот дом на свадьбу, а ежегодный доход с ценных бумаг банка Род-Айленда позволял содержать его в идеальном порядке.

По кленовой аллее он подошел к парадной двери. В гостиной его ждали. Мать обняла Вилли. Родственники и знакомые, подняв бокалы, приветствовали героя войны. Лучший фарфор и серебро стояли на обеденном столе, в камине потрескивали поленья.

— Пора, Мартина, — крикнула миссис Кейт, — давайте бифштексы… Мы устроим тебе пир, Вилли. Все, что ты любишь… Устрицы, луковый суп, бифштекс, картофельное пюре, кофе по-баварски. Ты же умираешь от голода, не так ли?

— Я готов съесть целую лошадь, — ответил Вилли. Героизм может проявляться по-разному. Вилли сел за стол и начал есть.

— Не сильно ты и проголодался, — вздохнула миссис Кейт, видя, как ее сын давится бифштексом.

— Так вкусно, что я хочу насладиться каждым куском, — ответил Вилли.

С бифштексом он справился, но, когда перед ним поставили большую чашку кофе по-баварски, природа взяла свое. Вилли побледнел, отвернулся, быстро закурил.

— Мама, я больше не могу.

— Дорогой, ты же совсем ничего не съел. Мы все знаем, что у матросов зверский аппетит. Пожалуйста, выпей кофе.

Отец Вилли внимательно наблюдал за ним.

— Может, ты перекусил перед тем, как приехать домой, Вилли?

— Чуть-чуть, папа, только заморил червячка.

Миссис Кейт разрешила ему вернуться в гостиную, где пылал другой камин. Здесь наш курсант оказался в центре внимания, делясь секретами подготовки морских офицеров и анализируя ход боевых действий на всех фронтах. Три недели он не читал газет, поэтому имел весьма смутное представление о том, что происходит. Но импровизировал на ходу, и ему внимали, как оракулу.

Только в гостиной Вилли заметил, что отец хромает и ходит, опираясь на трость. Какое-то время спустя доктор Кейт прервал вечер вопросов и ответов.

— Хочу воспользоваться отцовским правом и увести от вас сына-моряка, чтобы поговорить с ним наедине.

Он взял Вилли под руку, и они пошли в библиотеку с отделанными красным деревом стенами и полками, уставленными книгами в кожаных переплетах. Окна выходили в сад. На клумбах кое-где лежал снег.

— Ну, Вилли, как тебе служба? — спросил доктор Кейт, закрывая за собой дверь.

— Нормально, папа. Я справляюсь. Что у тебя с ногой?

— Ничего особенного. Нарывает палец.

— Болит?

— Есть немного.

Вилли удивленно глянул на отца. Впервые тот на что-то пожаловался.

— Но ты обращался к врачу?

— Да, конечно. Сделать ничего нельзя. Со временем все заживет. — Взгляды отца и сына встретились. — Я не стал бы уводить тебя от компании, — доктор Кейт, хромая, отошел к окну, — но мы никогда не говорили друг с другом, не так ли? Я ведь не возражал, чтобы твоим воспитанием занималась мать. А теперь ты уходишь на войну.

Вилли не знал, что и ответить. Он чувствовал, отец хочет сказать ему что-то важное, но никак не решит, с чего начать.

— Сам я не был за океаном, Вилли, в первую войну. Может, тебе тоже повезет.

— От судьбы не уйдешь, — улыбнулся Вилли. — Флот тратит на меня немало времени и средств. Если я пройду хорошую подготовку, надо плыть за моря.

Доктор Кейт разгладил усы.

— Ты меняешься. Что тому причиной? Военная служба?

— Боюсь, я все тот же воображала.

— Тебе не пришлось играть на пианино?

— Забыл, как оно выглядит.

— Вилли, — его отец помолчал, — ты познакомился с девушкой?

Пораженный столь прямым вопросом, Вилли не смог солгать.

— Да, папа.

— Хорошей девушкой?

— Изумительной.

— Ты хочешь жениться на ней?

— Нет.

— Почему?

— Ну… она не из нашего круга.

— Не спеши с выводами, Вилли. Привези ее сюда, познакомь с нами.

Перед мысленным взором Вилли возникла маленькая фруктовая лавка в Бронксе, где он однажды побывал. Толстуха, мать Мэй, в бесформенном черном платье. Ссохшийся отец в грязном фартуке, потерявший половину зубов. Его встретили там очень тепло. Лавка сменилась новым образом: миссис Минотти и его мать пожимают друг другу руки. Вилли тряхнул головой.

— Видишь ли, я чуть было не женился на медицинской сестре, — продолжил отец. — Но я не жалею. Мы с твоей матерью жили хорошо… Ну, они, наверное, уже беспокоятся, не случилось ли чего с нами. — Однако он не двинулся к двери.

— Папа, ты хочешь сказать мне что-то еще?

Доктор Кейт помялся.

— Думаю, мы еще успеем поговорить.

— Почему бы тебе не приехать ко мне в училище? Там довольно интересно.

— У меня мало свободного времени.

— Я знаю.

— Пожалуй, я приеду. — Доктор Кейт положил руку на плечо сыну. — Не думай, что это время пройдет для тебя зря, Вилли. Я говорю про службу на флоте.

— Конечно, нет, если я вернусь целым и невредимым. Война может пойти мне на пользу.

— Может. Ну, вернемся к гостям.

Вилли взглянул на часы. Несмотря на протесты миссис Кейт, он попрощался с гостями. Она проводила сына до дверей.

— Когда я увижу тебя снова, дорогой? — спросила она, когда Вилли затянул пояс на синем плаще.

— В следующую субботу, мама, если я чего-нибудь не натворю.

— О, нет. Я приеду к тебе раньше.

Двадцать минут седьмого Вилли влетел в «Сторк Клаб». Снимая в гардеробе плащ, он заметил Мэй. Желание извиниться за опоздание сошло на нет. Она сидела за столиком с Марти Рубином, ее агентом. «И что делает здесь этот еврей?» — недовольно подумал Вилли. Поздоровался он с ними довольно холодно.

— Поздравляю с зачислением в училище. Мэй рассказывала мне о вас, — улыбнулся агент. — Я завидую вашей форме.

Вилли перевел взгляд со своего синего кителя с золотыми пуговицами на однобортный серый пиджак Рубина, слишком свободный по меркам Манхассета и Принстона. Лысоватый, близорукий, толстый агент казался живой карикатурой на штатского человека.

— А я завидую вашему костюму, — с мягкой иронией ответил он и выбрал стул напротив Мэй, так что Рубин оказался между ним и девушкой.

Рубин подозвал официанта.

— Шотландское, — заказал он себе. — А что вы будете пить?

— Двойное шотландское, — ответил Вилли.

— Святый Боже, — Мэй пристально посмотрела на него.

— Мужской напиток для морского офицера, — Рубин поднял полупустой бокал. — Допиваю и ухожу. Мы в ваше отсутствие поговорили о делах.

— Не торопитесь, — остановил его Вилли. — Пообедайте с нами. Извини, что опоздал, Мэй.

— Марти не дал мне скучать. Ничего страшного, — ответила девушка.

— Благодарю, — улыбнулся агент. — Я знаю, когда надо уйти со сцены, — он допил содержимое бокала и встал. — Желаю хорошо повеселиться. Между прочим, ваш обед оплачен.

— Это уже ни к чему, — запротестовал Вилли.

— Я переговорил с Френком, — Рубин кивнул в сторону старшего официанта. — Не позволяй моряку доставать бумажник, Мэй. Они его обсчитают. Ну, счастливо оставаться.

Вилли счел необходимым встать и пожать Рубину руку.

— Мой вклад в победу американского оружия. — И Рубин, чуть косолапя, вышел из зала.

— Как это мило со стороны Марти, — заметила Мэй. — Я об этом не знала.

— Очень мило. И чуть вульгарно. — Вилли отпил из бокала. — Я не люблю, когда мне оказывают непрошенные услуги.

— Иди ты к черту, — фыркнула Мэй. — Марти Рубин — мой лучший друг в этом мире, не исключая и тебя.

— Я в этом не сомневаюсь. Вы неразлучны.

— Его присутствие напоминает мне, что есть еще настоящие мужчины, которые не считают, что девушки предназначены только для того, чтобы их лапать…

— Извини, что я проявил себя таким чудовищем, найдя тебя привлекательной. Возможно, твоему другу нравятся более высокие.

Мэй, помня о своем малом росте, всегда ходила на очень высоких каблуках. На секунду от ярости у нее перехватило дыхание, а затем она набросилась на Вилли.

— Как ты посмел говорить с ним в подобном тоне?

— Я ему не грубил. Наоборот, пригласил к обеду…

— Точно так же приглашают собаку лечь у стула.

— Я хотел побыть с тобой вдвоем, потому что люблю тебя, и мы не виделись три недели.

— Три недели и сегодняшний день.

— Совершенно верно.

— Плюс еще один час.

— Я извинился за опоздание.

— Конечно, мне следовало сидеть этот час одной, как какой-нибудь шлюшке, которая ждет, пока ее подцепят.

— Мэй, я рад, что он составил тебе компанию. Я сожалею о том, что мне пришлось уехать. Теперь мы вместе. Давай начнем новый отсчет времени, — он взял Мэй за руку, но та тут же вырвалась.

— Похоже, ты не любишь евреев. И итальянцев тоже. У них много общего.

— Ты действительно хочешь поссориться.

— Да!

— По какому поводу? Надеюсь, не из-за Марти Рубина?

— Нет. Из-за нас. — Пальцы Мэй сжались в кулачки.

У Вилли защемило сердце, такой прекрасной казалась она ему в сером платье, с темно-рыжими волосами, падающими на плечи.

— А может, мы сначала пообедаем?

— Я не хочу есть.

— Слава Богу. Мне тоже кусок в горло не лезет. Пойдем-ка в «Таити». Пропустим по стаканчику, а потом начнем ссориться.

— Почему там? Если ты думаешь, что я сохранила сентиментальные воспоминания о том заведении, ты ошибаешься.

— Туда придут мои соседи по комнате…

— Хорошо. Мне все равно.

Но когда они приехали в «Таити», гардеробщица, и мистер Деннис, и музыканты окружили Вилли, восторгаясь его формой и подтрунивая над его романом с Мэй. Пожар ссоры угас. Надувшись, они сидели за столиком, изредка поднося к губам бокалы. А зал заполнялся шумной толпой, главным образом офицерами армии и флота и их девушками. Около десяти часов из сигаретного дыма вынырнул Роланд Кифер с всклокоченными волосами, мятым воротничком, налитыми кровью глазами. На его руке висела толстая блондинка лет тридцати пяти, в розовом сатиновом платье. Черты ее лица едва проступали под густо наложенной косметикой.

— Привет, Вилли! Привет, дружище! Как сегодня дела с боевой пружиной? — Весело хохотнув, он оглядел Мэй. Вилли поднялся и представил его. Кифер поздоровался с девушкой подчеркнуто галантно, словно разом протрезвел.

— Слушай, а ты знаешь, что отмочил старина Кеггс? — лицо Кифера расползлось в улыбке. — Пошел на концерт. Клянусь, это правда. Ему дали пригласительный билет в офицерском клубе. Он хотел, чтобы я составил ему компанию. Я ответил: «Как бы не так». — Он ущипнул блондинку за руку. — Мы устроим концерт, правда, красотка?

— Не охальничай, — ответила блондинка. — Почему ты не знакомишь меня со своими друзьями?

— Это Тутси Уивер, старики. Тутси, этот парень учился в Принстоне.

— Добрый вечер, — улыбнулась блондинка.

— Ну, еще увидимся, — и Кифер потащил Тутси к бару. — Нам надо выпить.

— Не забудь, — крикнул вслед Вилли, — пять штрафных баллов за каждую минуту опоздания после полуночи.

— Парень, я могу определять время без всяких часов, — ответил Кифер. — Счастливо оставаться.

— Какой странный вкус у Кифера. — Вилли сел.

— Возможно, он думает то же самое о тебе, — возразила Мэй. — Закажи мне еще коктейль.

А тем временем на эстраде комиков сменила певичка, затем артисты в забавных костюмах разыграли смешную сценку. После них на эстраду поднялся ведущий развлекательной программы.

— Дорогие друзья, сегодня среди нас две знаменитости, мастерством которых наши постоянные посетители наслаждались прошлым мартом. Мэй Уинн, прекрасная певица, недавно с успехом выступавшая в Криптон-Рум, и Вилли Кейт, который теперь с оружием в руках защищает нашу страну. — Он посмотрел на столик, за которым сидели Мэй и Вилли, и хлопнул в ладоши. Розовый луч прожектора осветил их. Неохотно они поднялись. Раздались громкие аплодисменты. — Может, мы попросим нашу очаровательную пару выступить перед нами. Они очень подходят друг другу, не так ли, друзья?

— Нет, нет, — пробормотал Вилли, Мэй покачала головой; но аплодисменты грозили перейти в овацию.

— Моцарт! — крикнула гардеробщица и остальные подхватили: «Моцарт! Моцарт!» — даже не зная, о чем идет речь. Отступать было некуда. Они пошли к пианино.

Мэй пела изумительно. Сладкая грусть слышалась в ее голосе. Шум стих, нотки прощения и сожаления об ушедшей любви прорывались сквозь сигаретный дым и пары алкоголя, трогали душу всех мужчин, которым вскоре предстояло покинуть дом и отправиться на войну. Трогали даже тех, кто предусмотрительно позаботился о том, чтобы никуда не уезжать, и теперь начинал стыдиться своей предусмотрительности. Тутси Уивер у стойки бара вытирала глаза надушенным платочком.

Мэй запнулась на последних словах. Гром аплодисментов заглушил пианино. Девушка поспешила к столику, даже не поклонившись. На эстраде появилась джаз-группа из трех музыкантов, танцевальную площадку заполнили пары.

— Впервые мне так хлопали, — прошептала Мэй.

— Ты пела божественно, — ответил Вилли.

— А теперь можно и поссориться. — Мэй осушила бокал. — Я больше не хочу тебя видеть, Вилли.

— Я тебе не верю.

— Не звони мне в кондитерскую. Я не подойду к телефону.

— Почему? Почему?

— Поставим вопрос по-другому. Ты женишься на мне?

Вилли крепко сжал губы и уставился на свой бокал. Оглушающе громко играл трубач. Танцующие иногда задевали их столик.

— Пойми меня правильно, Вилли. Такого я от тебя и не ждала. Это моя вина. Ты честно рассказал мне о своей семье. А я допустила ошибку. Забыла, что для тебя я всего лишь Тутси Уивер.

— Послушай, Мэй.

— О, конечно, не такая толстая, помоложе, поинтереснее… Ты пригласил бы кого-нибудь из нас домой, познакомил бы со своей матерью?

— Мэй, мы же еще дети… Через три месяца я уйду в море…

— Я знаю. Ты — прелесть, Вилли. Надеюсь, когда-нибудь ты найдешь себе чудесную девушку. А я не хочу быть Тутси еще три месяца. Даже еще один вечер. Даже еще одну минуту, — она встала, ее глаза наполнились слезами. — И пусть никто не скажет, что ты получил из-за меня штрафные баллы. Пошли.

Они сели в такси и слились в страстном поцелуе. Раньше они так не целовались. То было не удовольствие, но пытка, прекратить которую не хотел ни один из них. Такси остановилось у входа в Ферналд-Холл. Часы на руке Вилли показывали одиннадцать двадцать пять.

— Поезжайте дальше, — сдавленным голосом попросил Вилли.

— Куда, мистер?

— Все равно. Вдоль Риверсайд Драйв и обратно. Но мы должны вернуться сюда к полуночи.

— Хорошо, мистер.

Водитель завел мотор и опустил матовую панель, отделяющую его от пассажиров. Такси тронулось с места. Поцелуи сменились нежными словами. Мэй прижала голову Вилли к груди и поглаживала его волосы.

— Иногда я думаю, что нравлюсь тебе…

— Я не знаю, почему бог создает таких бесхарактерных людей, как Вилли Кейт…

— Ты знаешь, что говорит Марти Рубин?

— К черту Марти Рубина.

— Ты сердишься на него, Вилли, но он — твой друг.

Вилли поднял голову.

— Мы поссорились только из-за него.

— Я спросила Марти, как мне быть.

— И он сказал: «Выкинь его из головы».

— Нет. Он сказал, что ты, по его мнению, действительно любишь меня.

— Да здравствует Марти.

— Он предположил, что твоя мать отнесется ко мне более благожелательно, если я поступлю в колледж.

Вилли как громом поразило. Дело начинало принимать серьезный оборот.

— Я могу поступить в Хантер, занятия там начинаются с февраля. Хотя ты и считаешь меня необразованной, школу я закончила с хорошими оценками. Мне даже полагалась стипендия. Марти говорит, что организует мне разовые выступления в Нью-Йорке и пригородах, так что от голода я не умру. И петь я буду только по вечерам.

— А ты сможешь вернуться к учебе?

— Силы воли мне хватит.

Вилли видел, что это правда. Она уже не хотела быть подружкой для развлечений, она бросала вызов его матери в борьбе за него. В несколько минут все изменилось. Голова у Вилли пошла кругом.

— Скажу тебе честно, Мэй. Моей матери безразлично, будешь ты учиться или нет.

— А тебе?

Вилли заглянул ей в глаза, дрогнул, отвернулся.

— Не волнуйся, дорогой, — с внезапной сухостью продолжила Мэй. — Я предсказала Марти твой ответ. Я тебя не виню. Нет. Скажи водителю, чтобы он отвез тебя в училище. Уже поздно.

Но когда такси остановилось у Ферналд-Холла и Вилли надо было вылезти из машины и оставить Мэй навсегда, он не смог этого сделать. Без трех минут двенадцать он разразился пылкой речью, пытаясь вернуть утраченные позиции. А к училищу стекались курсанты, кто твердо держась на ногах, кто заметно пошатываясь. Некоторые целовались с девушками прямо на ступеньках. Суть мольбы Вилли сводилась к следующему: он и Мэй должны жить сегодняшним днем, собирать те розы, до которых могут дотянуться, пить тот нектар, что стоит под рукой, потому что мертвые не возвращаются, а юность уходит без следа.

Говорил он ровно три минуты. Пары на ступеньках расстались. Поток курсантов иссяк. Но Вилли, осознавая, что начался отсчет штрафных очков, не мог не дождаться ответа Мэй. Как он надеялся, короткого и благосклонного.

— Послушай, дорогой Вилли, в последний раз, потому что между нами все кончено. Я — бедная девушка из Бронкса, и у меня полно забот. Я не хочу добавлять к ним бессмысленное романтическое увлечение. У меня отец и мать с лавкой, не приносящей дохода. Один мой брат в армии, а другой — бездельник, от которого можно ждать одних неприятностей. Я ничего не хочу, кроме как заработать немного денег и спокойной жизни. Мне хватило глупости влюбиться в тебя, не знаю, как я на это пошла, наверное, потому, что ты еще больший дурак, чем я. Эмоциональное развитие у тебя, как у пятнадцатилетнего подростка, и ты похож на кролика, когда у тебя на затылке торчат волосы. Наверное, я слишком увлеклась современной литературой. Даю слово, что теперь буду иметь дело только с теми, кто бросил учиться после школы, и… — она запнулась и раздраженно добавила: — Почему ты все время смотришь на часы?

— Я набираю штрафные баллы.

— Убирайся… убирайся из моей жизни. Я не хочу тебя видеть! — разбушевалась Мэй. — Должно быть, Бог дал мне тебя в наказание за то, что я не хожу к мессе. Убирайся!

— Я люблю тебя, Мэй. — Вилли открыл дверцу.

— Сгинь, — она вытолкнула его из кабины и захлопнула дверцу.

Вилли влетел в Ферналд-Холл. Гигантские часы над лестницей улыбались ему четырьмя минутами первого. А под часами расхаживал энсин Брэйн.

— А, если не ошибаюсь, курсант Кейт?

— Да, сэр. — Вилли вытянулся в струнку.

— По списку вы значитесь опоздавшим из увольнения. Единственный в Ферналд-Холле, курсант Кейт. Я надеялся, что это ошибка. — Его плотоядная улыбка говорила об обратном. Он весь светился от удовольствия.

— Извините, сэр. Дело в том…

— Дело, курсант Кейт? Дело? Единственное, относящееся к происшедшему дело состоит в том, курсант Кейт, что у вас теперь двадцать штрафных баллов, больше, чем у кого бы то ни было в Ферналде, курсант Кейт. Что вы думаете об этом деле, курсант Кейт?

— Я сожалею об этом, сэр.

— Сожалеете. Благодарю вас, курсант Кейт, что поставили меня в известность о вашем сожалении. Я-то по своей глупости вообразил, что вы рады двадцати штрафным баллам, курсант Кейт. Но, возможно, вы привыкли к такой глупости. Вы, возможно, думаете, что мы все глупцы. А может, вы думаете, что глупы и правила, принятые в этом училище? Или что они писаны не для вас, и вы имеете право нарушать то, что является законом для простых смертных? Так о чем вы думаете на самом деле, курсант Кейт?

Курсант, несший вахту на шканцах, уголком глаза следил за диалогом, гадая, найдет ли Вилли разгадку этого ребуса. Но тому хватило ума молчать, уставившись в стену над головой энсина Брэйна.

— Пятьдесят штрафных баллов означают исключение из училища, курсант Кейт, — промурлыкал инструктор строевой подготовки.

— Я знаю, сэр.

— Вы создали хороший задел, курсант Кейт.

— Больше этого не повторится, сэр.

— Сражения выигрывают по часам, курсант Кейт. Атака всегда начинается в назначенное время, а не на четыре минуты позже. Четырехминутная задержка может привести к гибели четырех тысяч человек. Весь флот может затонуть за четыре минуты, курсант Кейт. — Энсин Брэйн выдержал многозначительную паузу. — Можете идти, курсант Кейт.

— Благодарю вас, сэр.

Вилли отдал честь и пошел на десятый этаж пешком. Лифт выключался ровно в полночь.

5. Место службы — «Кайн»

Следующий день, воскресенье, к радости курсантов выдался ясным и солнечным. По желанию командующего Третьим военно-морским районом в этот день проводился смотр-парад будущих морских офицеров. Другие отделения училища, Джонсон-Холл и Джон Джэй-Холл, вместе с курсантами из Ферналда формировали колонну в две с половиной тысячи человек. После завтрака курсанты надели синюю парадную форму и выстроились в вестибюле, с ружьями, в крагах, с портупеями. Их осматривали один за другим, словно каждый курсант собирался пообедать с адмиралом, а не пройти мимо него в одной из шеренг. Штрафные баллы начислялись за пятно на воротничке, недостаточно блестящие ботинки, излишне длинные волосы. Касание руки энсина Брэйна шеи курсанта означало, что тот получал пять штрафных баллов, о чем шедший следом писарь делал пометку в журнале. Рука Брэйна коснулась и Вилли. С двадцатью пятью баллами он вырвался далеко вперед. Ближайший преследователь набрал всего семь.

Оркестр из шестидесяти курсантов играл бравурные марши, уповая на громкость, а не на гармонию, развевались знамена, примкнутые штыки сверкали на солнце, когда шеренги курсантов двинулись на южный плац. На трибунах за проволочным заграждением собрались сотни людей: родители, подружки, прохожие, студенты колледжей, дети. Репертуар оркестра быстро иссяк, и они пошли по второму кругу, начав с «Якорь поднят»[4]. Когорты Джонсона, Джон Джэя и Ферналда выстроились на плацу. Бессчетные шеренги белых, с золотой кокардой фуражек, сверкающих штыков, обтянутых в синее плеч, суровых юных лиц. Порознь они были испуганными мальчишками, стремящимися не привлекать внимания, но их общность создавала ощущение таящейся в них грозной силы. «ОТДАТЬ ЧЕСТЬ!» — громыхнули развешанные по столбам репродукторы. Две с половиной тысячи рук взметнулись к фуражкам. Адмирал вышел на плац, с сигаретой, в сопровождении офицеров, державшихся на расстоянии, соответствующем числу нашивок на их рукавах. Энсин Брэйн вышагивал позади колонны, тоже курил, но затоптал сигарету, едва адмирал бросил свою.

Небольшого роста, плотный, седоволосый, он коротко и энергично приветствовал курсантов. Затем начался парад. После недельной подготовки батальоны, чеканя шаг в такт музыке, проходили перед трибуной, поворачивались, перестраивались. Зрители хлопали в ладоши, подбадривали их криками. Подростки маршировали за оградой, подражая курсантам. Адмирал с улыбкой поглядывал на юношей, заиграли улыбки и на доселе суровых лицах инструкторов. Кинокамеры, установленные в кузовах грузовиков по четырем углам плаца, снимали парад для истории.

Вилли четко выполнял все команды, а из головы не выходили мысли о Мэй и штрафных баллах. Его не испугало присутствие адмирала, он твердо решил не допускать никаких ошибок. Марши и торжественное шествие колонн будоражили его, он гордился участием в этом могучем действе. И поклялся самому себе, что станет лучшим курсантом Ферналда.

Музыка смолкла. Бой барабанов возвестил о том, что парад подходит к концу. Курсантам осталось лишь разойтись по корпусам. Оркестр в последний раз заиграл «Якорь поднят». Батальон Вилли направлялся к проволочному ограждению, готовясь к повороту перед уходом с плаца. Вилли поднял глаза и встретился взглядом с Мэй Уинн. Та приникла к ограждению, в черном, отделанном мехом пальто. Она помахала рукой и улыбнулась.

— Я буду с тобой. Твоя взяла! — крикнула Мэй.

— Левое плечо вперед — шагом марш! — гаркнул Роланд Кифер.

В то же мгновение командир батальона Джонсон-Холла, проходящего мимо них, крикнул: «Правое плечо вперед — шагом марш!»

Вилли, не отрывая взгляда от Мэй, словно пораженный громом, выполнил не тот приказ и пошел в противоположную от своего батальона сторону. Мгновением позже его отрезала от своих накатывающаяся колонна Джонсон-Холла. Вилли остановился, поняв, что остался один. Стрекочущие неподалеку кинокамеры, казалось, смотрели только на него.

Он огляделся и, когда последний ряд курсантов Джонсон-Холла прошел мимо него, увидел свой батальон, уходящий в дальний конец плаца. Он мог вернуться в строй лишь пробежав сто ярдов на глазах у адмирала. Но и стоять он не мог. Зрители уже показывали на него пальцем. В отчаянии Вилли нырнул в шеренгу курсантов Джон Джэй-Холла, направляющуюся к своему корпусу, на противоположную относительно Ферналда сторону плаца.

— Какого черта тебе здесь нужно? Проваливай! — прошипел курсант, идущий сзади. Вилли влез в цепочку самых высоких курсантов Джон Джэя, образовав впадину в ровном ряду фуражек. Но деваться ему было некуда. — Выметайся отсюда, маленькая обезьяна, а не то получишь пинка!

Но курсанты уже миновали ворота. Вилли обернулся.

— Послушай, приятель, я и так иду ко дну. Я оторвался от своего батальона. Ты хочешь, чтобы меня вышибли?

Курсант промолчал. Они вошли в Джон Джэй-Холл. С криками и смехом курсанты разошлись по лестницам. Вилли остался в вестибюле. Выждав пятнадцать минут, он набрался смелости и пошел к единственной, оставшейся незапертой двери, охраняемой часовым.

— Стой! Кто идет!

Вилли отдал честь часовому, широкоплечему курсанту с желтой повязкой на рукаве. В нескольких футах от двери за столом сидел энсин и проверял контрольные работы.

— Курсант Виллис Севард Кейт, из Ферналда, по официальному делу.

— Какому именно?

— Розыск потерянной инвентаризационной карточки на ружье.

Часовой проглядел висящий рядом с ним список.

— Вы здесь не записаны, Кейт.

— Я пришел сразу же после парада. Извините.

— Покажите пропуск.

Ловушка захлопнулась. Вилли проклял флотскую скрупулезность. Он достал бумажник и показал часовому фотографию Мэй Уинн, улыбающуюся и машущую рукой с карусельной лошадки.

— Все из-за нее, дружище, — прошептал он. — От вас зависит, отчислят меня или нет.

Глаза часового изумленно раскрылись. Стрельнув взглядом на энсина, он отдал честь.

— Проходите, Кейт.

— Есть, сэр. — Вилли отдал честь и вырвался на солнечный свет сквозь единственную брешь, которую не могли закрыть никакие уставы: солидарность замордованных нижних чинов.

В Ферналд он мог попасть тремя путями: через плац, у всех на виду, по улицам, где его мог остановить патруль, и по усыпанной гравием дорожке вдоль плаца, проходящей мимо библиотеки. Вилли выбрал дорожку и скоро оказался среди курсантов Ферналда, собиравших складные стулья, на которых сидела адмиральская свита во время парада. Он подумал, а не смешаться ли ему с ними, но они были в рабочих робах и бросали на него испуганные взгляды, значения которых Вилли не понял. И поспешил дальше. Дорожка вела прямо в Ферналд.

— Курсант Кейт, если не ошибаюсь?

Вилли в ужасе обернулся. Энсин Брэйн, скрытый гранитной колонной у входа в библиотеку, сидел на складном желтом стуле и курил. Затем бросил сигарету на землю, растоптал носком и встал.

— Объясните, курсант Кейт, почему вы находитесь вне вашей комнаты, одеты не по форме и болтаетесь по территории во время занятий?

Сердце Вилли упало.

— Мне нечего сказать, сэр.

— «Нечего сказать, сэр». Прекрасный ответ, курсант Кейт. Абсолютно ясный, но совершенно неприемлемый. — Энсин Брэйн улыбался, как изголодавшийся путник, увидевший куриную ножку. — Курсант Ауэрбах, возьмите командование на себя.

— Есть, сэр.

— А вы пойдете со мной, курсант Кейт.

— Есть, сэр.

В сопровождении энсина Брэйна Вилли без помех вошел в Ферналд-Холл. Они направились к столу дежурного офицера, энсина Экрса. Курсант, стоящий на шканцах, неодобрительно взглянул на Вилли. Слух о штрафных баллах последнего уже разошелся по училищу. А тут новое, ужасное прегрешение. Такое курсанты не хотели видеть и в страшном сне.

— Святая корова, — поднимаясь, воскликнул энсин Экрс. — Неужели опять Кейт?

— Он самый, — кивнул энсин Брэйн. — Наш эталон воинской выучки. Одет не по форме, находился вне училища без увольнительной, использовал время для самоподготовки не по назначению. Объяснений нет.

— Это конец, — выдохнул Экрс.

— Несомненно. Мне его жаль, но не заметить Кейта я не мог.

— Разумеется, — Экрс с любопытством и не без жалости оглядел Вилли. — Вам не нравится морская служба, Кейт?

— Очень нравится, сэр. Просто мне не везет, сэр.

Экрс приподнял фуражку, почесал затылок, с сомнением посмотрел на Брэйна.

— А может, дадим ему пинка, чтобы он разом взлетел на десятый этаж?

— Дежурный офицер — вы, — Брэйн поджал губы. — Два десятка курсантов уже знают об этом. И, по-моему, начальник курса видел его из окна.

Экрс поправил фуражку, вздохнул.

— Да, деваться некуда, Кейт. Пошли.

У двери в кабинет начальника курса они остановились.

— Так что же случилось, Кейт? — тихо спросил Экрс.

В дружеском тоне растворилось различие в званиях двух молодых людей. Вилли внезапно охватило ощущение, что он находится в Зазеркалье. Он же здоров, по-прежнему сияет солнце, в десятке ярдов от Ферналда, на Бродвее, переплет, в который он угодил, сошел бы за шутку. Но он, к несчастью, находился внутри, в Ферналде. Опутанный опереточными законами, он нарушил некоторые из них, и теперь его ждало опереточное наказание. Но этот фарс оказывал непосредственное влияние на реальный мир. То есть вместо того, чтобы, облачившись в синее, пересечь Тихий океан, он, уже в коричневой форме, мог отправиться на другую сторону Атлантического океана. И это обстоятельство не могло не волновать Вилли.

— Какая разница? Благодарю за сочувствие, Экрс.

Энсин понял состояние Вилли.

— Мертон — великодушный человек, — подбодрил он Кейта. — Скажите ему правду. У вас есть шанс. — И он постучал.

Коммандер Мертон, маленького роста, с круглой головой, коротко стриженными волосами и красным лицом, сидел за столом лицом к двери. На столе булькала кофеварка.

— Да, Экрс?

— Сэр… опять курсант Кейт.

Коммандер сурово глянул на Вилли.

— Святой Боже. Что теперь?

Экрс перечислил прегрешения Вилли. Мертон кивнул, отпустил энсина, закрыл дверь и нажал клавишу переговорного устройства.

— Прошу меня не беспокоить до особого указания.

— Есть, сэр, — ответили из приемной.

Коммандер налил чашку кофе.

— Хотите кофе, Кейт?

— Нет, благодарю вас, сэр. — У Вилли подгибались колени.

— Я думаю, вам лучше выпить кофе. Сливки, сахар?

— Без всего, сэр.

— Садитесь.

— Благодарю вас, сэр. — Вежливость испугала Вилли куда больше ярости. В кофе ему привиделся последний ужин приговоренного к смерти.

Коммандер Мертон не спеша пил ароматный напиток. Он был офицером запаса, в мирное время работал в страховой компании, обожал корабли и краткосрочные учебные сборы. Жена часто упрекала его в том, что он тратит на флот слишком много времени. Но война подтвердила его дальновидность. Мертона взяли на действительную службу, и теперь вся семья гордилась тремя нашивками на его рукаве.

— Кейт, — прервал он затянувшееся молчание, — вы ставите меня в неловкое положение. Мне хочется извиниться перед вами за законы военно-морского флота. Сумма штрафных баллов за ваши три новых проступка вкупе с двадцатью пятью баллами, полученными ранее, дает мне право отчислить вас из училища.

— Я знаю, сэр.

— Если только, — коммандер вновь отпил кофе, — вас не побудила к этому экстраординарная, из ряда вон выходящая причина, Кейт. Так что у вас произошло?

Терять было нечего. И Вилли рассказал о ссоре с Мэй Уинн и ее внезапном появлении у ограды. Мертон слушал внимательно. Когда Вилли замолчал, он сложил вместе подушечки пальцев и задумался.

— То есть вы хотите сказать, что из-за девушки временно утратили контроль над собой?

— Да, сэр. Но виноват в этом только я.

— Не вы ли, — продолжил коммандер, — написали прекрасную работу по теме «Подшипник без трения»?

— Я, сэр.

— Это очень сложный вопрос, придуманный для того, чтобы оставить в училище самых лучших. Военно-морской флот, Кейт, не может позволить себе отчислять таких способных курсантов. Вы подвели нас, Кейт.

Взбодрившийся было Вилли снова сник.

— Допустим, я дам вам в сумме сорок восемь штрафных баллов и лишу увольнений до выпуска из училища. Вы сможете закончить его?

— Я хотел бы попытаться, сэр!

— Любое нарушение приведет к исключению: плохо почищенная обувь, длинные волосы, незаправленная койка. Вы будете жить, положив голову на плаху. И так до получения диплома: мне приходилось отчислять курсантов, уже примерявших форму энсина. Три месяца вы не сможете провести вечер с вашей девушкой, Мэй Уинн. Вы согласны на такие условия?

— Да, сэр.

— Почему?

Тут задумался Вилли. Действительно, почему? Перевод в армию не сулил ничего плохого. Наоборот, свободы там было больше.

— Пока мне удавалось все, за что брался, сэр. Правда, я никогда не ставил перед собой высоких целей. Я хочу проверить себя.

— Очень хорошо, встать.

Вилли вскочил, замер. Он вновь вернулся на военную службу.

— Двадцать три штрафных балла и лишение увольнений до окончания обучения, — отрывисто бросил Мертон.

— Благодарю вас, сэр!

— Идите.

Вилли решительно вышел из кабинета. Он чувствовал себя в долгу перед коммандером Мертоном. Соседи по комнате не стали докучать ему расспросами. И он с жаром набросился на учебники.

В тот же вечер Вилли написал длинное письмо Мэй Уинн. Он обещал, что, выйдя из училища, первым делом разыщет ее, если она захочет встретиться с ним. О женитьбе он умолчал. На следующее утро Вилли встал вместе с Кеггсом, за два часа до побудки, и вгрызся в вооружение, тактику, навигацию, обеспечение связи.

Каждый день, от пяти до пяти тридцати у курсантов было свободное время, когда они могли встретиться с родителями и девушками в вестибюле или погулять перед подъездом. Вилли намеревался отдать эти полчаса учебе, но спустился вниз за сигаретами. К своему удивлению, он увидел отца, который, закрыв глаза, сидел в уголке на кожаной кушетке. Его трость лежала на коленях.

— Добрый день, папа!

Доктор Кейт открыл глаза, сердечно поздоровался с сыном.

— А где мама?

— На собрании учредителей в музее. Несколько пациентов рассердились на меня за то, что я отменил прием, Вилли, но я приехал.

— Спасибо, папа. Как твой палец?

— По-прежнему… Слушай, это неплохой корабль, Ферналд…

— Давай пройдемся. Я тебе все покажу.

— Нет. Лучше посидим и поговорим. Что тут у вас такое?

Вилли рассказал о назначении алфавитных флагов, свисающих с потолка, назвал элементы массивного якоря, стоящего в углу, объяснил принцип действия пятидюймовки, украшавшей середину вестибюля. Доктор Кейт улыбался и кивал.

— Ты быстро учишься.

— Это всего лишь слова, папа. Боюсь, на корабле я растеряюсь.

— Только поначалу. Как идут дела?

Вилли помялся. В общем-то, он обрадовался случаю поделиться своими неурядицами с отцом, а не с матерью. Он не знал, как та воспримет происшедшее с ним. А так они могли поговорить как мужчина с мужчиной. Он коротко обрисовал ситуацию, лишь мельком упомянув Мэй. Доктор Кейт раскурил сигару, не отрывая глаз от лица сына, словно оно говорило ему больше, чем слова.

— Тяжелое у тебя положение.

— Довольно-таки.

— Ты думаешь, что выплывешь?

— Если у меня сильная воля, то да. Я всегда думал, что упорства мне не занимать. Теперь я не уверен, так ли это. И мне даже интересно.

— Ты действительно хочешь стать морским офицером?

— Думаю, что да. Я, конечно, не считаю себя новым Джоном Пол Джонсом[5], но мне не хотелось бы вылететь отсюда по собственной глупости.

— Мама говорила тебе о дяде Ллойде?

— А что с ним?

— Его партнер получил сейчас звание полковника. В армейской службе информации. Ллойд уверен, что они могут перевести тебя из училища и добиться того, чтобы ты стал армейским офицером. Твоя мать сейчас хлопочет об этом.

— Я ничего не знаю.

— Все выяснится в конце недели. Мама в своем репертуаре. Хочет довести дело до конца и преподнести тебе на блюдечке.

Вилли глянул в окно. Курсанты гуляли на солнышке перед зданием училища.

— Смогу ли я получить офицерское звание в армии, если меня отчислят?

— Я думаю, это не важно. Даже ускорит дело.

— У меня есть к тебе просьба, папа.

— Да?

— Скажи маме, как можно мягче, чтобы она ни о чем не просила дядю Ллойда.

— Не стоит спешить.

— Я так хочу, папа.

— Пусть это останется резервным вариантом.

— Нет, не нужно.

— А если тебя отчислят на следующей неделе? Грязный воротничок, и ты за воротами, Вилли.

— Если меня отчислят, я буду воевать матросом. — Об этом он еще не думал, но слова сами сорвались с языка.

Бухнул гонг. Доктор Кейт огляделся. Другие посетители двинулись к двери. Он тяжело поднялся, опираясь на трость. Вилли даже испугался.

— Что-то ты не в очень хорошей форме.

— Я живу, — рассмеялся доктор. Он взял Вилли за руку, но не оперся на нее, а просто держал, пока они шли к выходу. — Ну, прощаюсь с узником Ферналда. Я постараюсь подготовить твою мать к этому известию.

— Она сможет приезжать сюда, я буду рад ее видеть.

— Не могу не отметить, что твоя преданность флоту удивляет меня.

— Дело не в преданности. Если хочешь знать, многое из того, что я учу, кажется мне белибердой. Правила, жаргон — это же смешно. Я в ужасе от мысли о том, что люди проводят всю жизнь в этом нереальном мире. Раньше я думал, что этим отличается армия, но теперь убедился, что флот ничем не лучше. Мне все равно. Я выбрал флот. И увижу эту глупую войну с борта корабля.

— Тебе нужны деньги?

Вилли печально рассмеялся.

— Сигареты здесь дешевы. Без налога на табак.

— До свидания, Вилли. — Доктор Кейт задержал руку Вилли в своей чуть дольше, чем следовало. — Многое из того, что ты сказал о флоте, скорее всего, правда. Но я хотел бы стать одним из твоих соседей по комнате.

Вилли улыбнулся.

— Я был бы рад такому соседу. Но ты принесешь больше пользы в Манхассете.

— Я приучаю себя к этой мысли. До свидания.

Глядя на удаляющуюся прихрамывающую фигуру, Вилли думал о том, что до войны ему следовало чаще общаться с отцом.

В последующие недели Мэй часто приходила к нему, веселая и полная раскаяния. Тактично выяснив, когда должна приехать мать Вилли, она в эти дни не показывалась. Дважды Вилли видел, как она входила в Ферналд, когда он разговаривал с матерью, и тут же исчезала, махнув рукой на прощание. В феврале ее визиты стали реже, она поступила в Хантер-Колледж и иногда занималась во второй половине дня. Но она пропускала лекции, чтобы увидеться с ним. Вилли смущало ее возвращение к учебе, но Мэй лишь смеялась над ним.

— Не волнуйся, дорогой, с прошлым покончено. Я делаю это не ради тебя, но по своей воле. Благодаря тебе я решила, что не должна оставаться на всю жизнь необразованной канарейкой.

Вилли стремился к тому, чтобы укрепить свое шаткое положение высокими оценками и постепенно выдвинулся в лучшие ученики. Сначала он вознамерился стать первым на курсе, но скоро понял, что это ему не по силам. Курсант Тобит, с высоким лбом, размеренной, спокойной речью, впитывающий знания, как губка, далеко обошел всех остальных. Следом за ним еще три выдающихся ума. Вилли не мог конкурировать с их фотографической памятью. Он с этим смирился и перестал страдать, получая не самые высокие оценки. В итоге Вилли не опускался ниже двадцать третьего места и не поднимался выше восемнадцатого.

Его неравная борьба с судьбой получила известность. Курсанты и даже энсины любили рассказывать своим подружкам о несчастном бедолаге с сорока восемью штрафными баллами. Огласка сослужила Вилли добрую службу. Ни один энсин, даже педантичный Брэйн, не хотел взять на себя роль палача. Однажды Экрс зашел в комнату во время самоподготовки и увидел, что Вилли спит, уронив голову на стол. Это нарушение оценивалось в восемь штрафных баллов. Вилли дрожал весь день, но Экрс взял грех на душу.

Миссис Кейт пришла в ярость, узнав о случившемся, и искренне жалела сына. Несколько раз она пыталась уговорить его принять предложение дяди Ллойда и уйти в армию, но в конце концов сдалась, увидев, что Вилли близок к победе и безмерно этому рад.

В последние недели. Вилли несколько сдал, отчасти от усталости, отчасти, убедившись в том, что худшее уже позади. Когда вывесили окончательные оценки, за четыре дня до выпуска из училища, он откатился на тридцать первое место.

В тот же день на доске объявлений появился сенсационный документ: перечень видов служб, открытых для выпускников Ферналда. Когда курсанты разошлись по комнатам после утренних занятий, они нашли на койках незаполненные бланки. От каждого требовалось перечислить три наиболее предпочтительных вида службы и обоснование первого выбора.

Никто не знал, как скажутся эти ответы на фактическом решении командования. Ходили слухи, что, четко обосновав свой выбор, можно получить соответствующее назначение. Говорили также, что это ничего не значащая бумажка. Пессимисты утверждали, что она предназначена лишь для того, чтобы выявить тех, кто хочет избежать излишнего риска, и сунуть их в самое пекло. Некоторые советовали соглашаться на самое опасное дело, другие — выразить сокровенное желание. К таким, как Вилли, владеющим слогом, обращались с просьбой написать аргументированное обоснование выбора. Бывший журналист по фамилии Мак Качион заработал кругленькую сумму, беря с каждого по пять долларов.

Кифер сразу же выбрал штабную службу на Тихом океане, сказав: «Это для меня. Буду лежать на Гавайях в окружении медсестричек, да изредка бегать к адмиралу с депешей». Две оставшиеся строки он оставил незаполненными. Кеггс маялся над пустым листком более часа, прежде чем решился взяться за ручку. Его первым выбором стала служба обезвреживания мин, всеобщий кошмар, которого не решился указать в бланке ни один курсант. Во второй строке он написал «Подводные лодки», в третьей, маленькими буквами, «Береговая охрана, Атлантический океан», куда и хотел попасть.

Вилли при заполнении бланка преследовал только одну цель: не уезжать от Мэй. Поэтому в первую строку он внес «Штабную службу, Атлантический океан», резонно предположив, что в этом случае останется на Восточном побережье, а может и в Нью-Йорке. Далее он написал «Большие корабли, Атлантический океан» (большие корабли много времени проводили в порту) и, наконец, «Подводные лодки, Тихий океан», показывая свою бесшабашность. На десятом этаже многие последовали примеру Вилли, посчитав, что смелость лучше всего выказывать в третьем пункте. Заполняя бланк, Вилли полагал, что постиг тайны кадровой политики военно-морского ведомства. Сначала он хотел попроситься в училище офицеров связи с пятимесячным курсом обучения в Аннаполисе. Его окончил брат Кифера, Том. Но Вилли казалось, что в прямой просьбе, да еще связанной с чуть ли не полугодичным пребыванием на берегу, ему откажут. Тома Кифера отправили в Аннаполис после того, как он выразил желание служить на авианосце. Узнав об этом, Вилли решил не упоминать об училище связистов.

За день до окончания учебы во время самоподготовки курсанты десятого этажа дремали над книгами, так как знали, что все отметки выставлены и на большее рассчитывать не приходится. «Приказы о назначении», — внезапно выкрикнули в коридоре. Курсанты сгрудились у дверей. Дежурный старшина нес кипу конвертов. Подойдя к 1013, он сунул два из них в руку Кифера и двинулся дальше.

— Эй, — остановил его Кифер, — нас же трое.

Старшина просмотрел всю стопку.

— Ничего нет. Наверное, приказ на Кейта еще не подписан. Там готовят новую порцию.

Кифер разорвал свой конверт и пустился в пляс.

— Попал! Попал! Штаб, Тихий океан, клянусь богом!

Вилли поздравил его, хлопнув по спине. Но Кифер уже повернулся к Кеггсу.

— Эдди, что с тобой?

Кеггс привалился к стене, дрожа как осиновый лист. Его конверт лежал на столе.

— Что ты вытянул, Эдди? — озабоченно спросил Вилли.

— Не знаю. Я… я не могу его вскрыть, — он смотрел на конверт, как на гранату с выдернутой чекой.

Кифер хмыкнул.

— Хочешь, я вскрою его?

— Пожалуйста.

Южанин не заставил просить себя дважды.

— О боже, — пробормотал он. Кеггс упал на койку, лицом к стене, застонал.

— Что там? — прошептал Вилли.

— Явиться в Сан-Франциско для направления на ЭМТ-21 — корабль ВМС США «Моултон».

Кеггс сел.

— Корабль? Корабль? Не обезвреживание мин? Корабль?

— Корабль, — кивнул Кифер. — Но что такое ЭМТ?

— Какая разница. Корабль! — Кеггс вновь повалился на койку, на этот раз задрав руки и ноги, плача и смеясь одновременно.

Кифер снял с полки альбом «Корабли ВМС, 1942 г.».

— ЭМТ… ЭМТ… Клянусь богом, такого корабля нет… Погодите… Ага… ЭМТ, страница 63.

На нужной странице они увидели довольно странного вида трехтрубный корабль. Кифер прочитал вслух.

— ЭМТ — эсминец-минный тральщик. Эсминец, постройки первой мировой войны, приспособленный для скоростного траления мин.

— О Боже, — выдохнул Кеггс. — Мины. Мины. — Он рухнул на стул.

— Это гораздо лучше, чем обезвреживание мин, — успокоил его Кифер. — Траление — ерунда.

Вилли понимал, что это не так. Они не раз говорили о тралении и решили, что хорошего в этом мало. Он жалел Кеггса. К ним заглядывали соседи по этажу. Большинство курсантов получили то, что просили. Те, кто написал все честно, радовались, остальные — злились. Вилли расстроился, узнав, что в училище связистов попали все желающие, даже указавшие его в последней строчке. Он упустил свой шанс. Но его устраивал и «Штаб, Атлантический океан».

В проеме двери возник дежурный старшина.

— Вот ваш конверт, Кейт. Только что принесли.

В мгновение ока Вилли разорвал его, выхватил лист бумаги, глянул на третий абзац.

«Явиться в Сан-Франциско для направления на ЭМТ-22 — КОРАБЛЬ ВМС США „КАЙН“».

Часть II. «Кайн»

6. Письмо доктора Кейта

Энсин Кейт проследовал за коридорным в свою комнату в отеле «Марк Хопкинс» в Сан-Франциско и, войдя, остолбенел: пред ним предстал город в лучах заката. Под небом, на котором клубились облака — красные на западе, розовые и лиловые на востоке, — мерцали холмы. Над мостом Золотые Ворота ясно сияла вечерняя звезда. К востоку, над серыми арками Оклендского моста, протянулась, словно нить янтаря, гирлянда огней. Коридорный включил свет, открыл дверцу шкафа и оставил Вилли наедине с закатом и своим багажом. Новоиспеченный энсин остановился у окна, поглаживая свеженькие золотые нашивки: да неужели такое возможно — так далеко от Нью-Йорка, и эдакая красота!

«Ну, пора и распаковываться», — сказал он вечерней звезде и открыл саквояж из свиной кожи. Большая часть имущества хранилась в деревянном сундуке, который он оставил у администратора, а в саквояже было всего лишь несколько смен белья. Поверх белых рубашек лежали два сувенира последних нью-йоркских часов — грампластинка и письмо.

Вилли покрутил пластинку на пальце и пожалел, что не прихватил с собой портативный проигрыватель. Такой вечер — разве не превосходная декорация для моцартовской арии, для нежного голоса Мэй! Она записала эту арию специально для него в каком-то бродвейском ателье, в тот вечер они оба были изрядно воодушевлены шампанским. Вилли улыбнулся, вспомнив о восхитительных апрельских вечерах его десятидневного отпуска, вечерах, проведенных с Мэй.

Он потянулся к телефону, затем отдернул руку, сообразив, что в Бронксе уже почти полночь, все кондитерские закрыты и погружены во тьму. Кроме того, напомнил он себе, они расстались навсегда, он ведь не собирался жениться, а Мэй слишком хорошая девушка, чтобы держать ее в неопределенности. План у него был такой: сполна насладиться патетическим прощанием, затем удалиться, не писать и не отвечать на письма, позволив их отношениям мирно почить от бескормицы. Мэй он в свой план не посвящал. Первую часть он выполнил, теперь надлежало следовать второй.

Он отложил пластинку и взял таинственное отцовское письмо. Разглядывать его на свет смысла не имело — письмо было объемистое, упакованное в непрозрачный конверт. Он потряс конверт, понюхал его и в сороковой раз подумал: что бы это там могло быть?

Вечером, накануне отъезда, отец спросил:

— Когда ты полагаешь прибыть на «Кайн»?

— Не знаю, папа, недели через три-четыре.

— Не позже?

— Может, и через шесть, но не больше. Я слыхал, они перебрасывают нас довольно быстро.

Отец, прихрамывая, подошел к столу и достал из кожаной папки запечатанный конверт.

— Откроешь и прочтешь, когда отрапортуешь на «Кайне» о своем прибытии, в тот же день, не раньше и не позже.

— А что там?

— Ну, если бы я хотел сказать это уже сейчас, я не утруждал бы себя писаниной, не так ли?

— Это деньги? Деньги мне не нужны.

— Нет, не деньги.

— Твой наказ мне, да?

— Что-то вроде. Ты мне обещаешь сделать все, как я сказал?

— Конечно, папа.

— Отлично. А теперь отложи и забудь. И совсем необязательно сообщать о письме матери.

От отца Вилли теперь отделяли три тысячи миль и ему ужасно захотелось одним глазком взглянуть хоть на первую страничку. Он подергал за клапан конверта. Клей пересох, и конверт легко открылся. Письмо было перед ним. Но слово, данное отцу, удержало его. Он запечатал конверт и сунул его на дно саквояжа, подальше от соблазна.

Ладно, подумал он, надо все-таки написать Мэй, одно лишь письмецо. Она наверняка ждет. Когда он уйдет в море, его молчание будет понятным, а пока это жестоко, Вилли не хотел быть жестоким с Мэй. Он уселся за стол и сочинил длинное нежное послание; чтобы понять, что это письмо прощальное, Мэй надо было бы быть ясновидящей. Когда он дописывал последний нежный абзац, зазвонил телефон.

— Вилли? Черт подери, друг, как ты там? — Это был Кифер. — Получил твою телеграмму, приятель. Звонил весь день. Где тебя носило?

— Самолет застрял в Чикаго, Ролло…

— Ладно, кончай. Время не ждет. Тут у нас вечеринка намечается.

— А ты где, в «Фермонте»?

— В клубе младшего офицерского состава, на Пауэлл-стрит. Давай поскорее. Тут есть одна высокая блондиночка, просто класс, она не занята.

— А где Кеггс?

— Он уже в море. Ты ж знаешь, Вилли, в Фриско все ждут транспорта по три недели, а старине Кеггсу не повезло.

— Как же так получилось?

— Бедняга сошел с поезда и тут же двинул в транспортный отдел за приказом. А в этот самый момент звонит телефон — командир одного из этих гробов, тральщиков: он отправляется в Пёрл и у него, видите ли, есть место еще для трех офицеров. И Кеггсу выдают приказ шпарить прямиком туда. Ему в Фриско даже носки не удалось сменить. Ушел во вторник. Все упустил. А это тот еще городок, Вилли, доложу я тебе, выпивки и девочек — навалом. Так что садись на свой велик…

— Сейчас прибуду, Ролло.

Заканчивая письмо к Мэй, он чувствовал себя в известной степени лицемером. Но ему легко удалось себя успокоить: в конце концов, он имеет право до выхода в море получить причитающуюся ему долю удовольствий.

Вилли считал себя непонятым героем: он все еще страдал от оскорбительного назначения на «Кайн». Его, преодолевшего все сорок восемь недостатков, попавшего в те пять процентов, что составляют гордость училища, — и послать вылавливать мины на престарелой галоше времен первой мировой войны! Это было унизительно, и дважды унизительно, потому что Кеггс, который стоял рядом по алфавиту, но очков на двести уступал по всем параметрам, получил такое же назначение. Совершенно ясно, что флот распорядился ими просто так, по алфавиту, не задумываясь об истинной ценности каждого, будто они не люди, а свиньи, которых отправляют на бойню. Так думал Вилли.

Его втянули в длившийся двадцать дней водоворот выпивок и вечеринок. Он перекатывался с Кифером из клубов в бары, оттуда — в квартиры девочек. Уменье развлекать публику игрой на фортепиано быстро сделало его популярным. И офицеры и девочки приходили в полный восторг от «Если б знала антилопа, антилопа гну…», и ему приходилось исполнять ее по нескольку раз за вечер. Он восстановил обретенное в колледже умение сочинять куплеты, используя фамилии своих приятелей:

Хирохито, лишь услышав о Кифере славном, дрожит,

утешаться скорей сигареткою с травкой бежит.

Вилли, беря джазовые аккорды, проворно передвигался от имени к имени, успевая отметить куплетами всех, находившихся в помещении. Аудитория шалела от восторга, особенно девушки, полагавшие, что дар его граничит с чем-то сверхъестественным. Они с Кифером взяли напрокат старый «форд» и на бешеной скорости носились по горным дорогам, обедали в китайских ресторанчиках, обильно поглощая блюда из морских гребешков и крабов, и очень мало спали. Их приглашали в приличные дома и в закрытые клубы. Это была грандиозная война.

Кифер познакомился с офицером из транспортного отдела. В результате друзья отбыли на запад в плавучем госпитале. «Сестрички и свежая клубничка — это как раз то, что нам надо, Вилли, мой мальчик», — заявил Кифер, с гордостью сообщая новость. Они, пошатываясь, поднялись на борт «Мерси» на рассвете, после довольно буйной прощальной вечеринки, и, пока этот плавучий гроб тащился к Гавайям, продолжали развлекаться в том же темпе. Каждый вечер медсестры валили в кают-компанию, и Вилли играл на рояле. По части встреч между представителями разного пола на «Мерси» существовали строгие правила — где и когда, но Кифер быстренько все разведал, и устроил так, что они могли гоняться за счастьем сутки напролет. Тихий океан они почти не видели.

Они высадились в Гонолулу рука об руку с двумя лишенными всяких предрассудков сестрами, лейтенантами Джонс и Картер; обменявшись торопливыми поцелуями под неоновой рекламой ананасов «Доул», они условились встретиться за ужином. Два наших энсина погрузили багаж в такси, за рулем восседал курносый гаваец в рубашке всех цветов радуги.

— Военно-морская база, Пёрл, пожалуйста.

— Есть, джентльмены.

Кифер высадился у казармы для холостых офицеров, длинного барака из некрашеного дерева. Вилли отправился к офицеру-кадровику в бетонное холодное здание Гавайской береговой охраны, где ему сообщили, что «Кайн» находился на военной верфи, в доке С-4 на ремонте. Он забросил багаж в другое такси и понесся к докам. В доке С-4 ничего, кроме вонючей воды с маслянистыми разводами, не было. Он отправился бродить по верфи, оглушенный звуками судоремонта, расспрашивая всех встречных рабочих, матросов и офицеров. Никто и слыхом не слыхивал о таком корабле. Повсюду стояли линейные корабли, авианосцы, крейсеры, эсминцы; дюжины серых монстров, кишевших матросами и клепальщиками. «Кайна» нигде не было. Вилли вернулся к кадровику.

— Только не говорите, — сказал толстый лейтенант, — что они снова смухлевали с картой стоянки…

Он порылся в груде донесений в ящике стола:

— О, извините. Они ушли. Отвалили сегодня утром.

— И куда?

— Простите, секретная информация.

— Ну хорошо. А мне что теперь делать?

— Понятия не имею. Вам надлежит прибыть на корабль.

— Но мой корабль ушел час назад!

— Это не моя ошибка.

— Послушайте, — сказал Вилли. — Единственное, что я хочу знать: каким транспортом добраться до «Кайна».

— А, тогда вам нужен транспортный отдел. Я-то по кадрам. Следовательно, вам надо обратиться к офицеру, который отвечает за транспорт.

Лейтенант встал, опустил никель в автомат с кока-колой, вытащил покрытую изморозью бутылку и шумно выпил. Вилли подождал, пока он усядется на свое место.

— Кто этот офицер и где он находится?

— Господи, да откуда ж я знаю!

Вилли вышел. Поморгав на ярком солнце, он увидел на соседней двери табличку «Транспортный отдел».

— Этот, похоже, не слишком много знал, — пробормотал Вилли и вошел в дверь. За столом сидела сухопарая дама лет тридцати семи.

— Простите, — сказала она вошедшему Вилли, — но катеров больше нет.

— Все, что мне нужно, — это транспорт на военный корабль США «Кайн».

— «Кайн»? А где он?

— Не знаю.

— Тогда каким же образом вы собираетесь до него добраться?

Она вынула из ящика бутылку кока-колы, сорвала крышку об угол стола и выпила.

— Никто не говорит, где сейчас корабль. Он отвалил сегодня утром.

— О, так он не на верфи?

— Да нет же! В открытом море.

— Ну и каким образом вы собираетесь добираться до него на катере?

— Мне не нужен катер, — воскликнул Вилли. — Я, что, просил катер?

— Но вы пришли сюда, не так ли?! — рявкнула женщина. — Это служба катеров.

— На двери написано «Транспортный отдел».

— Совершенно верно. Разве катер — не транспорт?

— О’кей, о’кей, — сказал Вилли. — Я здесь новичок, и очень глупый. Пожалуйста, объясните мне, как добраться на мой корабль.

Женщина размышляла, постукивая зубами о горлышко бутылки.

— Ну, я полагаю, вам нужен транспортный отдел флота. А это транспортный отдел верфи.

— Благодарю вас. А где находится транспортный отдел флота?

— Господи, да откуда мне знать! Почему бы вам не спросить офицера по кадрам, это следующая дверь.

На сегодня Вилли сдался. Если военно-морской флот не спешит послать его вслед за «Кайном», ему тоже спешить незачем. Он вернулся в офицерское общежитие, чрезвычайно утомившись от перетаскивания в такси и из такси сундука и двух чемоданов.

— Как всегда вовремя. — Кифер был такой свеженький и шикарный в выглаженной рубашке цвета хаки и брюках. На Вилли была его тяжелая синяя форма. — Отличные новости. Адмирал дает сегодня вечеринку для медсестер. Донси и Картер получили разрешение взять нас с собой.

— Какой адмирал?

— Да кто его знает! Их здесь как блох на собачьей заднице. Ты отыскал свой корабль?

— Он ушел сегодня утром. И никто не говорит, в каком направлении.

— Ну и отлично! Еще одна отсрочка, может, к счастью. Пойди прими душ.

Вечеринка начиналась весьма тихо и пристойно, в красивом адмиральском доме на территории базы. Большинство гостей впервые видели живого адмирала и потому держались чинно. Адмирал, высокий лысый человек с поразительно темными подглазьями, с истинным величием лично приветствовал каждого входящего в уставленную цветами, устланную соломенными циновками гостиную. После первых бокалов атмосфера несколько потеплела. Вилли, сдавшийся на уговоры Кифера, послушно уселся за рояль. При первых же нотах лицо адмирала засияло, и он примостился рядом, размахивая бокалом в такт музыке.

— У мальчика явный талант, — сказал он стоявшему рядом капитану. — О господи, этот второй эшелон все-таки привносит некоторое оживление.

— Совершенно верно, сэр.

Кифер слышал разговор:

— Эй, выдай-ка «Антилопа знает», Вилли.

Вилли покачал головой, но адмирал заявил:

— Что? Что это такое? Ну-ка, сыграйте, что бы там такого ни было.

Песенка произвела сенсацию. Адмирал поставил бокал и зааплодировал, все подхватили. Адмирал гоготал от удовольствия.

— Как вас зовут, энсин? Боже, вы настоящая находка!

— Кейт, сэр.

— Кейт. Отличная фамилия. Вы не из индианских Кейтов?

— Нет, сэр. Я с Лонг-Айленда.

— Все равно отличная фамилия. Ну-ка, еще немного музыки. Погодите… Вы знаете «Кто треснул Пенелопу камбалой по попе»?

— Нет, сэр.

— Черт, я думал, все знают.

— Если вы напоете, сэр, — с радостным энтузиазмом вмешался Кифер, — Вилли тут же подберет.

— Да боже мой, конечно, напою, — адмирал оглянулся на капитана, — если Мэтсон мне поможет.

— Разумеется, адмирал.

Вилли легко подобрал припев «Кто треснул Пенелопу камбалой», и дом задрожал от хора мужских и женских голосов, дважды исполнивших песенку. Сестры хихикали, переглядывались и щебетали.

— Это, черт побери, лучшая вечеринка, — орал адмирал. — Кто-нибудь, дайте мне сигарету. Где вы расквартированы, молодой человек? Я хочу, чтобы вы приходили почаще.

— Я пытаюсь попасть на военный корабль США «Кайн», сэр.

— «Кайн»? «Кайн»? Иисус Христос, он что, все еще в строю?

Капитан Мэтсон наклонился вперед и сказал:

— Его переделали в тральщик, сэр.

— А, один из этих… А где он сейчас?

— Только сегодня отплыл, сэр, — он понизил голос. — Операция «Пепельница».

— Гм, — адмирал бросил на Вилли быстрый взгляд. — Мэтсон, можете вы позаботиться об этом пареньке?

— Полагаю, что да, адмирал.

— Ну, давайте еще музыки, Кейт!

Вечеринка кончилась в полночь, и капитан протянул Вилли свою карточку:

— Приходите ко мне в 9.00, Кейт.

— Есть, сэр.

Наутро Вилли явился в кабинет капитана в здании штаба Тихоокеанского флота. Капитан встал из-за стола и с явным удовольствием пожал ему руку.

— Я получил огромное удовольствие от вашей игры, Кейт. Никогда еще не видел адмирала в таком хорошем расположении духа. Видит Бог, ему это явно на пользу.

— Благодарю вас, сэр.

— Ну, — сказал капитан, — если вы хотите, я могу отправить вас в Австралию самолетом. Может, вы перехватите там «Кайн», а может, и нет. Он идет в конвое. Каждый начальник порта норовит наложить лапу на эти корабли сопровождения, пихает куда попало.

— Как прикажете, сэр.

— Или, если хотите, мы можем временно оставить вас здесь, в офицерском резерве, пока «Кайн» не вернется в Пёрл. Это может продлиться несколько недель, а может — и несколько месяцев. Все зависит от того, насколько вы спешите выполнить свой воинский долг, или… Впрочем, можно использовать вас и здесь. Однако адмирал не станет препятствовать, если вы спешите в бой.

Капитан Мэтсон ухмыльнулся.

Вилли глянул в большое окно, которое выходило на море и горы. По туманному склону дальней горы, покрытому пальмами, проплывала радуга. На лужайке под теплым ветерком колыхались пурпурные цветы гибискуса, над коротко подстриженным газоном автоматическая поливалка выстреливала сверкающие брызги воды.

— Я бы подождал в офицерском резерве, сэр.

— Отлично. Адмирал будет доволен. Доставьте свои бумаги моему писарю сегодня, в любое время.

Вилли был официально переведен в офицерский резерв и расквартирован вместе с Кифером в общежитии для холостых офицеров. Южанин, которого уже определили к связистам Третьего флота, возбужденно суетился вокруг Вилли, распаковывавшего чемоданы.

— Парень, вот и началась твоя военная житуха!

— Не знаю, не знаю. Может, я нужен там, на «Кайне»…

— Да наплюй ты на это! У тебя вся война еще впереди. А пока ты на несколько недель доставишь радость старику Киферу и адмиралу! — Он вскочил и начал повязывать черный галстук. — На дежурство. Увидимся вечерком.

Распаковываясь, Вилли снова наткнулся на письмо отца. Неуверенно покрутил его в руках — в конце концов, до того, как он попадет на корабль, может пройти еще несколько месяцев. Он заступил на службу, пусть временную, но все же службу, и она может продлиться довольно долго. Он закурил, разорвал конверт и сел читать. Первые же слова потрясли его. Он читал, сидя на краешке стула, письмо дрожало в руках, между пальцами догорала сигарета, и пепел сыпался на пол.

ДОРОГОЙ ВИЛЛИ!

К тому времени, когда ты прочтешь это письмо, меня скорее всего уже не будет в живых. Извини, что пугаю тебя, но, полагаю, вряд ли существует какой-либо иной, более приятный способ сообщить такую новость. Мои давние проблемы с пальцами ноги приобрели весьма тяжкий характер — это злокачественная меланома. Прогноз плох на все сто процентов. Я уже давно знал об этом и предполагал, что, возможно, умру летом. Но процесс стал развиваться гораздо быстрее. Сейчас, когда я пишу письмо (за два дня до твоего отъезда), я уже должен быть в больнице, но поскольку надежды нет никакой, я решил лечь туда попозже, чтобы не портить последние дни твоего отпуска. Я постараюсь потянуть до того времени, как узнаю, что ты отбыл из Сан-Франциско. Мать еще ни о чем не знает. Думаю, что проживу еще не более трех-четырех недель.

Я несколько не дотянул до «возраста средней продолжительности жизни», как его определяет статистика страховых компаний, и не могу сказать, что готов к смерти, но это только потому, что достиг в жизни немногого. Я оглядываюсь на свою жизнь, Вилли, и вижу, что ценного в ней было мало. Твоя мать была прекрасной женой, и по этому поводу у меня нет никаких сожалений. Но мне кажется, что я прожил второсортную жизнь — не только по сравнению с жизнью моего отца, но и с точки зрения моих собственных возможностей. У меня были хорошие задатки к научно-исследовательской работе. Но когда я полюбил твою мать, я решил, что не имею права жениться, если не получу хорошей практики в богатом районе. Я планировал за десять-пятнадцать лет такой работы поднакопить денег и затем вернуться к исследованиям. Я действительно считаю, что мог сделать нечто существенное в области лечения рака. У меня была теория, или, точнее, идея, которую я пока не мог четко изложить, для этого потребовалось бы года три систематических исследований. До сего дня это еще никому не приходило в голову. Я следил за научной литературой. Мое имя могло бы стать столь же славным, как и имя моего отца. Но сейчас у меня нет времени даже для того, чтобы вкратце изложить ход исследований. Самое ужасное, сейчас я понял, что если бы я настоял на своем, твоя мать поддержала бы меня и вела более умеренный образ жизни на более скромные доходы.

Но в моей жизни были и приятные моменты, я могу честно в этом признаться. Я любил читать, любил играть в гольф, в этом отношении я получил все, что хотел. И дни летели слишком быстро.

Жаль, что я не знаком с твоей девушкой. Мне кажется, что она или флот, или и она, и флот, оказали на тебя очень хорошее влияние. И, поверь мне, Вилли, это самая радостная мысль, которую я унесу с собой в больницу. Из чистой лености я позволил нашим с тобой отношениям — как и многому другому в жизни — развиваться без всякого моего участия, возможно, потому, что твоя мать слишком жаждала взять на себя всю полноту забот о тебе. У нас больше не было детей, и это плохо. Нам просто не повезло. У твоей матери было три выкидыша, о чем ты, наверное, не знаешь.

Я скажу тебе любопытную вещь. Мне кажется, что я о тебе более высокого мнения, чем мать. Она считает тебя беспомощным малышом, о котором надо заботиться всю жизнь. Но я понял, что хотя ты кажешься достаточно избалованным и мягким, сердцевина у тебя крепкая. В конце концов я вижу, что ты всегда вертел матерью, как хотел, в то время как мать полагала, что полностью управляет тобой. Не думаю, что ты делал это намеренно, однако, все происходило именно так.

До этой истории с флотом у тебя в жизни не было никаких серьезных трудностей. Я внимательно наблюдал за тобой во время твоей истории с сорока восемью недостатками. Она имела комический характер, но это было настоящее испытание. Ты выдержал его достойно.

Возможно, потому, что я знаю, что никогда больше не увижу тебя, Вилли, я могу позволить себе некоторую сентиментальность. Мне кажется, ты похож на всю нашу страну — молодую, наивную, избалованную и изнеженную изобилием и удачей, но обладающую при этом внутренней твердостью, крепкими и здоровыми корнями. Наша с тобой страна — страна пионеров, и эти, вновь прибывшие к нам: поляки, итальянцы, евреи — вместе с теми, кто поселился здесь ранее, у всех есть смелость и инициатива, чтобы двигаться вперед, чтобы стремиться сделать свою жизнь лучше в этом новом мире. На флоте тебе придется встретиться с массой молодых людей, большинство из них, смею сказать, покажутся тебе людьми довольно низкого уровня, если судить по твоим меркам. Но я готов побиться об заклад — хотя и не доживу до того, чтобы увидеть результаты, — они создадут самый великий военный флот в мире. Думаю, что и ты станешь хорошим морским офицером. Возможно, на это потребуется долгое время.

Я говорю это не для того, чтобы критиковать тебя, Вилли, я и сам достаточно изнежен. Возможно, я ошибаюсь. Может, ты вообще никогда не станешь морским офицером. Может, мы проиграем войну. Но в это я не верю. Я уверен, что мы победим, и ты возвратишься с большими почестями, чем сам ожидаешь.

Я знаю, ты разочарован, что тебя послали на «Кайн». Сейчас, увидев его, ты, возможно, даже испытываешь отвращение. Но запомни: до сих пор все развивалось так, как ты хотел, и вся твоя инфантильность — от этого. Нужно, чтобы ты сам мог пробить каменные стены. Полагаю, на «Кайне» у тебя их будет предостаточно. Я не завидую той жизни, которая тебе предстоит, но завидую той силе, которую ты в результате приобретешь. Если бы у меня в юности было хотя бы одно такое испытание, я не умирал бы неудачником.

Это жестокие слова, но я их не вычеркну. Они не причиняют слишком большую боль, кроме того, я не хочу более вымарывать их своей собственной рукой. Со мной все кончено, но эти последние в моей жизни слова останутся с тобой. Если у тебя все будет хорошо, тогда в том мире, если он существует, и я познаю какой-то успех.

Насчет того, что тебе выбрать — пение или сравнительное литературоведение: когда война окончится, твои взгляды могут совершенно перемениться. Не раздумывай понапрасну по поводу далекого будущего. Сконцентрируйся на настоящем. Какую бы задачу ни поручили тебе на «Кайне», помни, что выполнение ее требует от тебя всех сил. Это и есть твой путь к победе.

Удивительно, как мало, оказывается, должен я сказать в этих последних словах. Я должен был бы исписать еще дюжину страниц, но мне все же кажется, что ты и сам можешь достойно пройти свой путь, — потому что в ином случае любые мои слова не будут иметь смысла, смысл им придаст твой собственный опыт. Запомни, если можешь: самое ценное в жизни — время. Тебе, наверное, кажется, что у тебя его — неисчерпаемые запасы, но это не так. Потраченные впустую часы разрушают жизнь в ее начале точно так же, как и в конце, только в конце это становится понятнее. Пользуйся временем, пока оно у тебя есть, Вилли, чтобы сделать из себя что-то стоящее.

Религия. Боюсь, мы не много дали тебе в этом отношении, потому что и сами были небогаты этим. Но, думаю, перед тем, как лечь в больницу, я все же вышлю тебе Библию. В Библии много сухих и неинтересных мест, где говорится об иудейских войнах и обычаях, и они могут оттолкнуть тебя, но ты совершишь ошибку, если отвергнешь Ветхий завет. Это, мне кажется, сердцевина всей веры, и одновременно в нем полно обыкновенной житейской мудрости. Ты должен обрести способность понимать ее. Но на это требуется время. А пока пусть хотя бы слова станут для тебя знакомыми. Ты об этом никогда не пожалеешь. Я пришел к Библии, как и ко всему в жизни, слишком поздно.

Теперь насчет денег. Я оставляю всю собственность твоей матери. Душеприказчиком назначен дядя Ллойд. Тебе я оставлю страховой полис на десять тысяч долларов. Если ты решишь жениться или продолжить образование, этого должно хватить для осуществления твоих планов. Деньги — вещь приятная, Вилли, и на них можно купить почти все, кроме работы, которую ты действительно хочешь иметь. Но если ты растратишь свое время просто на удобную жизнь и забросишь призвание, ты ничего не выиграешь от такого обмена. Останется внутреннее беспокойство, которое отравит все.

Ну вот, Вилли, уже три часа ночи, если судить по моим старым настольным часам в кожаном футляре. В окно библиотеки глядит ущербная луна, и пальцы онемели от писанины. Нога болит дьявольски. Меня ждут снотворное и постель. Боже, благослови барбитураты.

Позаботься о матери, если она доживет до глубокой старости: будь добр к ней, когда вернешься с войны достаточно сильным, чтобы вырваться из-под ее опеки. У нее много недостатков, но она добра, и она всегда по-настоящему любила нас с тобой…

У Вилли вырвались рыдания. Последние абзацы он дочитывал сквозь слезы:

…Думай обо мне и о том, кем бы я мог стать, Вилли, в те минуты, когда окажешься на жизненных распутьях. Ради меня, ради отца, который сворачивал не на те дороги, выбирай правильные, и пусть с тобой будет мое благословение и оправдание.

Я протягиваю тебе руку. Мы уже много, много лет не целовали друг друга. Я любил целовать тебя, когда ты был ребенком… Ты был такой симпатичный и послушный малыш, с прекрасными огромными глазами. Боже! Как давно это было. Прощай, сынок. Будь мужчиной.

ОТЕЦ

Энсин Кейт встал, вытер глаза и помчался вниз по лестнице к телефону. Он опустил монету.

— Я хочу вызвать Соединенные Штаты…

— Простите. Частные переговоры только из центрального корпуса, с разрешения военного цензора. Неделя на выполнение заказа, — произнес голос с гавайским акцентом.

Вилли ринулся на базу, мечась от корпуса к корпусу, пока не разыскал телеграф. «ЧТО С ОТЦОМ?» — телеграфировал он, уплатив по срочному тарифу, и дал на телеграфе свой обратный адрес. Телеграф открывался в восемь утра, и ровно в восемь Вилли уже сидел на ступеньках и курил. Ответ пришел в одиннадцать тридцать.

«ОТЕЦ УМЕР ТРИ ДНЯ НАЗАД. ЕГО ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА БЫЛИ О ТОМ, ЧТО ОН ТЕБЯ ЛЮБИТ. ПОЖАЛУЙСТА НАПИШИ. МАМА»

Прямо с телеграфа Вилли пошел к капитану Мэтсону. Тот сердечно приветствовал его.

— Вы уже приступили к работе, Кейт?

— Сэр, я передумал, я хотел бы вылететь на «Кайн», если возможно.

Лицо капитана вытянулось.

— Вот как? А что произошло? Вам выдали сломанное шифровальное устройство?

— Нет, сэр.

— Но я уже доложил адмиралу, что вы остаетесь здесь. Он был очень доволен.

— Сэр, мне не хотелось бы воевать, играя на фортепиано для адмирала.

В глазах капитана появилось холодное, отчужденное выражение.

— В подразделении, куда вас назначили, работы хватает. Вы увидите, что служба на берегу столь же почетна, как и любая другая.

— Я не сомневаюсь, сэр…

— Вас назначили в офицерский резерв по вашей же просьбе.

— Да, сэр, я знаю, но…

— Приказ о вашем назначении уже подготовлен и отослан в Центральный штаб. Не вижу причин для изменения приказа. Ваша просьба отклонена.

Капитан надел очки и уткнулся в лежавшие перед ним бумаги.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Вилли и вышел.

Вилли остался в Пёрл-Харборе, расшифровывал донесения, в которых говорилось о крупных сражениях под Рендовой и Мундой, о победном ночном сражении у Велла Лавелла, о массированной подготовке к дальнейшим операциям. Часто он натыкался на название «Кайн» — корабль был в гуще всех событий. В Сицилии и Италии высадились союзники. Муссолини пал. А в это время Вилли играл для адмирала на рояле.

7. «Кайн»

Но горе утраты постепенно стихало, и Вилли начал нравиться Пёрл-Харбор. Работа шифровальщика была достаточно нудной, отнимала восемь часов в день и протекала в подземном бетонном бункере — тяготы службы несколько примирили его с совестью. Пару недель он избегал девочек и выпивки, но вскоре адмирал устроил еще одну вечеринку, Вилли напился, и через некоторое время все вернулось на круги своя. Гонолулу был полон легких удовольствий. Климат мягкий, солнце яркое, луна восхитительная, воздух напоен запахами цветущих растений. За исключением комендантского часа, затемнения и колючей проволоки вдоль пляжей, война ничем не давала себя знать. Вилли, став завсегдатаем многочисленных пикников, загорел и раздобрел.

Он продолжал писать страстные письма Мэй. Прежнее решение было забыто. Вилли решил, что Мэй еще достаточно молода, может потерять год или два. Возможно, он даже женится на ней, а может, и нет. Но их отношения — слишком ценный опыт, чтобы прекращать их вот так, сразу. К тому же письма от нее, длинные, нежные, ободряющие, и обычно с хорошими новостями, были ему нужны. Ей нравилось в колледже, хотя среди первокурсников она чувствовала себя бабушкой, писала она. Она получала хорошие отметки, и язык писем с каждым месяцем становился все богаче.

Соседи по комнате валялись на постелях, читая свежую почту. Был знойный июльский день. Перед затянутыми сеткой окнами гудели мухи, хотя, кроме запаха сухого, раскаленного солнцем дерева, в комнате их ничто не могло привлекать. Кифер, раздетый до белых трусов, с нависающим над резинкой волосатым брюшком, лениво перевернулся на бок:

— Святые угодники! — воскликнул он, приподнимая бровь. — Напомни, как называется твой корабль? «Кайн»?

— Да, — сказал Вилли, поглощенный письмом Мэй.

— Слушай, кажется, мой брат Том служит на этом корабле.

Вилли удивленно посмотрел на него.

— По-моему, тут написано «Кайн», — сказал Кифер. — Чертов папашин почерк, невозможно разобрать. Вот здесь, как ты это прочитаешь?

Вилли внимательно всматривался в слово, на которое указывал палец Кифера.

— Все правильно, «Кайн».

— Вроде похоже. Они послали его туда из школы связистов. Вот как!

— Прекрасно! Это счастливый случай. Все равно что приобрести родственника на борту. Ему нравится корабль?

— Нет, черт возьми. Он написал отцу, что это самая поганая посудина на всем флоте… Но это ничего не значит, — быстро добавил Кифер, видя выражение лица Вилли. — Черт побери, нельзя принимать всерьез все, что говорит Том. Верить ему — все равно что трехдолларовой банкноте[6]. «Кайн», наверное, самый отличный корабль, если он ему не нравится.

— Что он за парень, Ролло?

— Ну, представь себе парня, абсолютно не похожего на меня, это и будет Том. Понимаешь, мы братья только наполовину. Я не очень часто с ним встречался. Его мать была первой женой отца… Католичка. Потом она вышла замуж за протестанта, но ненадолго, и вернулась с Томом в Бостон, откуда она родом.

Кифер отложил письмо, закурил сигарету и лег, положив руки под голову.

— Том интеллектуал, довольно смазливый, пишет рассказы, пьесы, кое-что уже тиснули в журналах. Получает за это неплохие, деньги. Я узнал его немного лучше в колледже «Уильям и Мэри». Том уже был на старшем курсе, когда я там появился. Он проводил время с этими литературными парнями, знаешь, поэзия там при свечах, несколько дам на тот случай, когда гасят свечи… такое вот дерьмо. Мне кажется, он держит меня за идиота, ему всегда было начхать на меня. Он неплохой парень. Милый, остроумный и все такое. Вы, наверное, поладите, особенно если ты будешь читать Диккенса и прочую ерунду.

Первого сентября Вилли и Кифер вломились в общежитие в четыре утра, пошатываясь, под завязку наполненные свининой и виски, которые поглотили на веселой пирушке, устроенной медсестрами. Они свалились в постели, продолжая хихикать и напевать скабрезные пародии на гавайские песни. Вскоре они уже глубоко и мирно спали.

Вдруг Вилли почувствовал, как его трясут, и странный голос шепчет:

— Кейт? Кейт? Вы — Кейт?

Он открыл глаза. Начинало светать. В полумраке он увидел стоящего над ним невысокого смуглого лейтенанта в бесформенном поношенном хаки.

— Да, я Кейт.

— Тогда поторапливайтесь. Меня зовут Пейнтер, я с «Кайна».

— «Кайн»? — Вилли сел. — Он здесь?

— Угу. В 8.00 мы отходим на буксировку мишеней. Собирайте свое барахло.

Вилли сонно потянулся за брюками.

— Слушайте, Пейнтер, я бы рад прибыть на корабль, но я еще пока в офицерском резерве.

— Нет. Уже нет. Все улажено. Нам передали по семафору о вашем отчислении из резерва. Мы долго ждали вас, Кейт.

Он произнес эти слова любезно, но Вилли почувствовал, что должен защищаться:

— Я делал все, что мог. На несколько часов опоздал в мае, а вы уже ушли. Они запихнули меня в офицерский резерв…

— Черт побери, я бы не винил вас, даже если бы вы вообще не объявились, — сказал Пейнтер. — Мне неприятно прерывать ваш сон. Может, помочь собрать вещи?

Все разговоры велись вполголоса. Кифер храпел. Перекладывая содержимое ящиков комода в свой деревянный сундук, Вилли спросил:

— У вас на борту есть офицер по фамилии Кифер? Том Кифер?

— Это командир моего отделения, — сказал Пейнтер.

— Это его брат. — Вилли показал на спящего. Пейнтер мрачно посмотрел на Кифера. Вилли, уже совсем проснувшийся, заметил, что офицер едва не валится с ног от усталости.

— Он сильно чокнутый? — спросил Пейнтер.

— А что, командир вашего отделения — чокнутый?

— Я не говорил этого. Поторапливайтесь, Кейт. Нас ждут на борту.

— Мы уходим из Пёрл-Харбора навсегда?

— С чего вы взяли?

— Если так, то я разбужу Роланда и попрощаюсь.

— Нет, мы уходим не навсегда. По крайней мере, такого приказа не было.

— Отлично.

Вилли закончил сборы и молча оделся. Он взвалил сундук на плечо и, споткнувшись на пороге, вышел за дверь. Пейнтер шел сзади с двумя его чемоданами и говорил:

— Не удивляйтесь, если возьмем курс на запад и целый год вы не увидите никакой цивилизации. Такое уже случалось.

У дома, в промозглом утреннем тумане, стоял небольшой флотский грузовик-самосвал.

— Не очень классное авто, — сказал Пейнтер, — но это все, что я мог раздобыть в пять утра. Забирайтесь.

Они с грохотом помчались по дороге в направлении стоянки эскадры. Пожитки Вилли скакали и прыгали, словно хотели удрать.

— А где корабль? — спросил Вилли, удивляясь мрачному молчанию лейтенанта Пейнтера.

— Стоит на якоре на рейде.

— Вы кадровый морской офицер?

— Нет.

— А вообще на борту есть кадровые офицеры?

— Трое.

— Вы — из В-7?

— Да.

— Палубная служба?

— Нет, инженерная.

— А в чем заключаются ваши обязанности на «Кайне»?

— Связь.

Вилли удивился:

— Довольно странное занятие для механика, не находите?

— Только не на «Кайне».

— Как я понимаю, вам не нравится «Кайн»?

— Я не говорил этого.

— А что представляет собой корабль?

— Увидите сами.

— Побывали в боях?

— И да и нет.

— Вы уже долго на корабле?

— Как посмотреть.

— На что?

— На то, что вы называете «долго».

— «Долго», я считаю, год.

— «Долго», я считаю, иногда и неделя.

Грузовик остановился у лестницы, спускавшейся к рейду, на котором стояла эскадра. Пейнтер посигналил. Три матроса, валявшиеся в наполовину зачехленном грязном катере серого цвета, лениво поднялись и стали взбираться по лестнице. Их голубые холщовые робы были истрепаны, незаправленные рубахи висели поверх штанов. Они погрузили вещи Вилли в катер, а Пейнтер тем временем отогнал грузовик в гараж, находившийся в сотне ярдов. Офицеры спустились на катер и сели под брезент на покрытые черной потрескавшейся кожей сиденья.

— Ол райт, Фрикаделька, отчаливаем, — сказал Пейнтер толстяку рулевому, одетому в поразительно грязные лохмотья и девственно белую новую матросскую шапочку, надвинутую почти на самый нос.

Под ухом у Вилли резко звякнул колокол. Его голова находилась от него всего в каком-то дюйме. Он отодвинулся. Моторист после нескольких неудачных попыток, сопровождавшихся непристойностями, произносимыми совершенно безразличным тоном, наконец завел двигатель. Это был малый лет девятнадцати, невзрачный, изможденный, с черным — наполовину от грязи, наполовину от щетины, покрытым прыщами лицом. Длинные жесткие волосы спадали на маленькие и косые глаза. Матросы называли его Страшила. Как только катер с пыхтением отвалил от пирса, он скинул блузу, обнаружив прямо-таки по-обезьяньи волосатый торс.

Вилли разглядывал катер. Серая краска пузырилась на деревянных частях, а в тех местах, где новую краску клали, не зачищая поверхности, виднелись неровные заплаты. Два из трех иллюминаторов в брезентовом тенте были без стекол, и их закрыли кусками картона.

— Мистер Пейнтер, — крикнул моторист, заглушая шум двигателя, — может, остановимся и захватим по дороге киноролик?

— Нет.

— О, Господи, мы никогда больше не увидим кино, — захныкал Страшила.

— Никаких остановок.

В течение пары минут моторист богохульствовал и ругался. Вилли, пораженный свободой его речи в присутствии офицера, ждал, что Пейнтер быстро его урезонит. Но поток брани, казалось, беспокоил Пейнтера не больше, чем плеск воды. Он сидел неподвижно, обхватив руками колено, глаза его были закрыты, он жевал свисавший ремешок фуражки.

— Скажите, Пейнтер, — крикнул Вилли, как вы думаете, какую работу мне придется выполнять на корабле?

Пейнтер открыл глаза:

— Мою, — он счастливо улыбнулся и снова закрыл глаза.

Катер обогнул мыс Форт-Айленд и направился в западный канал.

— Эй, мистер Пейнтер, — окликнул Фрикаделька, приподнявшись на цыпочки и опираясь на румпель. — Корабля-то нет.

— Ты спятил, Фрикаделька, — сказал Пейнтер, — смотри внимательнее, он на линии Р-6, за «Беллью Вуд».

— Я же говорю вам, сэр, буи пустые. Да посмотрите, ради Бога!

Он ударил в колокол. Катер замедлил ход и закачался на волнах. Пейнтер взобрался на планшир.

— Будь я проклят! Корабля нет. В чем дело, черт побери?

— Может, он утонул? — сказал сидевший на корточках на носу матрос, невысокий юноша с детским лицом и с в высшей степени неприличной татуировкой на груди.

— Так нам и повезет! — отозвался Фрикаделька.

— А почему бы нет, — возразил Страшила. — Главный старшина Бадж заставил их скоблить днище во втором машинном отделении. Я предупреждал, что если соскрести ржавчину, пойдет вода, там же ничего, кроме ржавчины, не осталось.

— Ну и что нам делать, мистер Пейнтер? — спросил Фрикаделька.

— Надо подумать. Они не ушли бы в море без моторного катера, — произнес Пейнтер медленно. — Вероятно, они сменили якорную стоянку. Смотрите по сторонам.

Страшила заглушил двигатель. Катер медленно дрейфовал мимо качавшегося красного буя. Вода пахла мазутом и гнилыми овощами.

— Вот он, — сказал Фрикаделька и ударил в колокол.

— Где? — спросил Пейнтер.

— В судоремонтном бассейне. Справа от «Сент-Луиса»…

Рулевой переложил румпель. Катер лег на обратный курс.

— Да, — Пейнтер кивнул. — Думаю, в конце концов нам все-таки удастся пришвартоваться. — Он снова забрался под тент.

Вилли, вглядывался туда, куда смотрел Фрикаделька и не видел ничего, напоминавшего «Кайн». Судоремонтный бассейн был напичкан различными кораблями, за исключением тральщиков, силуэты которых намертво врезались в память Вилли по рисункам.

— Извините, — крикнул он матросу, — не могли бы вы показать мне наш корабль?

— Конечно. Вон он, — рулевой кивнул головой в неопределенном направлении.

— А вы видите его? — спросил Вилли Страшилу.

— Конечно. Вот, среди эсминцев в С-4.

Вилли засомневался в зоркости своих глаз.

— Отсюда вы ничего не увидите кроме клотиковых огней, — сказал Пейнтер.

Вилли, подавленный своей неспособностью узнать корабль по огням, подверг себя наказанию: остаток пути простоял, подставляя лицо брызгам.

Катер подошел к болтающемуся цепочному трапу, свисавшему с борта новенького миноносца, самого ближайшего корабля из четырех, находившихся в ремонтном бассейне.

— Пошли, — сказал Пейнтер. — «Кайн» ошвартован с ним борт о борт. Парни принесут ваши вещи.

Вилли взобрался по звенящему трапу, отдал честь бравому дежурному офицеру миноносца и пересек палубу. Между миноносцем и «Кайном», разделенными четырьмя футами воды, была перекинута просмоленная сходня. С первого взгляда корабль не произвел на Вилли особого впечатления. Он был слишком поглощен сходней. Оробел. Первым шагнул на нее Пейнтер. «Кайн» качнуло, сходня сильно задрожала, но Пейнтер успел спрыгнуть на палубу.

Вилли подумал, что если бы Пейнтер упал со сходни, его бы раздавило между двумя кораблями. Рисуя в своем воображении эту сцену, Вилли поставил ногу на сходню и осторожно двинулся по ней, как цирковой канатоходец.

Посредине сходни он почувствовал, как она двинулась вперед и, решившись на отчаянный прыжок, угодил прямо в объятия дежурного офицера «Кайна».

— Стоп! Не будьте таким нетерпеливым, — сказал тот. — Вы еще не знаете, куда вы прыгнули.

— Рэббит, это тот самый потерявшийся энсин Кейт, — представил его Пейнтер.

— Я так и понял. — Младший лейтенант Рэббит пожал Вилли руку. Это был человек среднего роста, с узким лицом, не лишенный, по-видимому, чувства юмора. — Добро пожаловать на корабль, Кейт. Послушайте, Пейнтер, энсин Хардинг тоже появился, полчаса назад.

— Очередное вливание свежей крови, — отозвался Пейнтер.

Наконец Вилли обратил внимание на ют «Кайна». Это было шумное, грязное, дурно пахнущее место, на котором собрались похожие на бандитов незнакомцы. Полдюжины матросов громыхали металлическими скребками по ржавой палубе. Другие, переругиваясь, сновали взад и вперед, согнувшись под тяжестью корзин с капустой. Человек в шлеме сваривал переборку потрескивающим кисло пахнущим голубоватым пламенем. Палуба пестрела пятнами серой краски, зеленой грунтовки и ржавчины. Всюду были разбросаны мотки шлангов: красных, черных, зеленых, желтых, коричневых, валялись апельсиновая кожура, обрывки журналов и тряпье. Полуодетые матросы были украшены фантастическими бородами и прическами. Проклятья, брань и одно, постоянно повторяющееся ругательство, висели в воздухе, словно туман.

— Одному Богу известно, где вас разместить, — сказал Рэббит, — в офицерском блоке за кают-компанией свободных коек уже нет.

— Старший помощник что-нибудь придумает, — ответил Пейнтер.

— О’кей, Кейт, вы внесены в судовой журнал, — сказал Рэббит. — Пейнтер, ты не отведешь его к старшему помощнику?

— Конечно. Пошли, Кейт.

Пейнтер провел Кейта вниз по трапу через темный, душный проход.

— Это шканцы, — он открыл дверь. — А это офицерская кают-компания.

Они прошли через неприбранное прямоугольное помещение во всю ширину корабля. Большую часть его занимал длинный, покрытый грязной скатертью стол, на котором валялись столовые приборы, хлеб, оставшийся от завтрака, стояли кувшины с молоком. В креслах и на черном кожаном диване были разбросаны журналы и книги. Среди комиксов, журналов с полуобнаженными девочками, потрепанных номеров «Эсквайра» Вилли с ужасом заметил несколько секретных брошюр для служебного пользования. В средней части помещения начинался проход в офицерские каюты. Пейнтер вошел в первую каюту с правого борта.

— Прибыл Кейт, сэр, — сказал он, отдергивая занавеску в дверях. — Кейт, это старший помощник, лейтенант Гортон.

Очень толстый и крепкий молодой человек, в одних лишь подштанниках, почесываясь и зевая, сидел на подвесной койке. Зеленые переборки каюты были увешаны вырезанными из журналов фотографиями девочек в прозрачном белье.

— Привет, Кейт. Где вас черти носили? — сказал лейтенант Гортон высоким голосом, оторвал свой зад от койки и протянул Вилли руку.

— Где мы его разместим? — спросил Пейнтер.

— Господи, не знаю. Я проголодался. Они не собираются привезти с берега свежие яйца? От тех, что мы загрузили в Новой Зеландии, переборки скоро растворятся.

— О, а вот и капитан, может, у него возникнут какие-то соображения, — сказал Пейнтер, вглядываясь в темноту прохода. — Сэр, прибыл энсин Кейт.

— Поймали его, да? Четкая работа, — произнес начальственный голос, полный иронии, и в дверях появился капитан «Кайна». При виде его Вилли еще больше удивился. Капитан был совершенно голый. В одной руке он держал кусок мыла «Лайфбой», в другой — зажженную сигарету. У него было помятое лицо постаревшего мальчика, светлые волосы и дряблое белое тело. — Добро пожаловать на корабль, Кейт!

— Благодарю, сэр! — Вилли чувствовал, что надо отдать честь, и вообще как-то засвидетельствовать почтение начальству, но вспомнил пункт устава, в котором говорилось, что одетому не по форме старшему офицеру честь отдавать не следует. А он еще никогда не видел офицера менее одетого по форме, чем его нынешний командир.

Капитан Де Врисс ухмыльнулся, заметив замешательство Вилли, и почесал зад куском мыла:

— Надеюсь, вы хоть что-то смыслите в связи, Кейт?

— Да, сэр. Это именно то, чем я занимался в штабе Тихоокеанского флота, пока… Пока ждал корабль, сэр.

— Хорошо. Пейнтер, вы теперь помощник старшего механика, как и прежде.

— Благодарю вас, сэр. — Мрачная физиономия Пейнтера на мгновение изобразила нечто похожее на радость. Он вздохнул, как лошадь, с которой сняли седло. — Как вы думаете, капитан, куда нам запихнуть нового связиста?

— Марик уже повесил койку в шкиперской кладовке?

— Да, сэр. Именно туда мы и затолкали второго новичка, Хардинга.

— Что ж, скажите Марику, пусть повесит там еще одну койку.

— Эта конура чертовски тесна даже для одного, сэр, — сказал старший помощник.

— Война — ужасная вещь. Пойду приму душ, пока не окоченел.

Капитан Де Врисс затянулся сигаретой, бросил ее в пепельницу, сделанную из гильзы трехдюймового снаряда, и вышел. Толстый лейтенант Гортон пожал плечами и натянул брезентовые штаны.

— Вот так. Отведите его в эту конуру, Пейнтер.

— Сэр, — сказал Вилли, — я готов приступить к работе в любое время.

Гортон зевнул и удивленно посмотрел на Вилли:

— Не торопитесь. Послоняйтесь по кораблю пару дней. Привыкните к нему. Он надолго станет вашим домом, очень надолго.

— Это устраивает меня, сэр. Я же призван сюда, чтобы выполнить свой долг.

Он смирился с мыслью, что ему придется пробыть на корабле от шести месяцев до года. Это будет год тяжких испытаний, о которых писал отец, и он был к ним готов.

— Приятно, что у вас такое настроение, — сказал старший помощник. — Кто знает, может, вы побьете мой рекорд. Я сам приговорил себя к службе на этой калоше и уже оттарабанил шестьдесят семь месяцев.

Вилли разделил эту цифру на двенадцать, и его охватил ужас. Лейтенант Гортон служил на «Кайне» пять лет!

— С экипажами тральщиков что-то неладное, — продолжал Гортон весело. — Управление личного состава не торопится проводить замену. Может, в Вашингтоне потеряли наши документы. У нас на борту два старших офицера с общим сроком службы больше ста месяцев. У капитана Де Врисса — семьдесят один. Поэтому ваша служба… Что ж… Рад, что вы прибыли. Не печальтесь.

Вилли поплелся за Пейнтером в «конуру», металлическую рубку на верхней палубе, высотой около семи футов, длиной в шесть и шириной в три фута, без иллюминаторов. Вдоль одной переборки на уровне пояса проходил стеллаж, заваленный пустыми пулеметными лентами и ящиками с военным снаряжением. Энсин Хардинг спал на койке, которую недавно приварили к стене невысоко над палубой; совсем свежий сварной шов выглядел угрожающе. Лицо Хардинга было покрыто потом, а рубашка потемнела от влаги. Температура в будке была около 36 градусов.

— «Дом, отчий дом», — пропел Вилли.

— В этом Хардинге течет кровь «Кайна», — сказал Пейнтер. — Начинает он неплохо… Что ж, в любой день можно ждать перемещений состава. Тогда, парни, вы перейдете в кают-компанию. — Он собрался уходить.

— Где я могу найти мистера Кифера? — спросил Вилли.

— На койке.

— Я имею в виду, днем.

— И я это имею в виду.

Пару часов Вилли бродил по «Кайну», заглядывая под трапы и стеллажи, суя нос во все двери. Матросы игнорировали его, словно он был невидимкой, за исключением одного, с которым он столкнулся в проходе. Матрос немедленно прижался к переборке, словно уступая дорогу большому животному. Экскурсия по осмотру достопримечательностей подтвердила первое впечатление Вилли. «Кайн» представлял собой кучу мусора в последние часы перед ее погребением, и здесь верховодили бандиты с большой дороги.

Он спустился в офицерскую кают-компанию. Над головой громыхали металлические скребки. Сейчас длинный стол был покрыт зеленым сукном, а журналы и книги расставлены на полках. В помещении никого не было, за исключением очень длинного и тощего негра в пропотевшей белой рубашке и штанах. Он вяло возил шваброй по полу.

— Я новый офицер, энсин Кейт, — сказал Вилли. — Могу я попросить чашку кофе?

— Да, саа. — Вестовой бросил швабру и неторопливо направился к «Сайлексу», стоявшему на металлическом шкафчике в углу.

— Как вас зовут?

— Уиттекер, саа, второй помощник вестового. Сливки и сахар, саа?

— Пожалуйста.

Вилли осмотрелся кругом. Потускневшая латунная табличка на переборке информировала, что корабль назван в честь Артура Уингейта Кайна, командира миноносца во времена первой мировой войны, умершего от ран, полученных в бою с немецкой подводной лодкой. Над табличкой, на полке, среди множества морских документов, был растрепанный том в кожаном переплете: «Структура корабля, эсминец-тральщик-22 ВМС США „Кайн“». Вилли снял том с полки. Помощник вестового поставил перед ним кофе.

— Сколько вы уже служите на «Кайне», Уиттекер?

— Четыре месяца, саа.

— Ну и как?

Негр попятился, выпучил глаза, словно Вилли выхватил нож.

— Лучший корабль на всем флоте, саа. — Он схватил швабру и выскочил из кают-компании.

Кофе оказался чуть теплым и мутным, но Вилли выпил его. Надо было срочно взбодриться. Один час сна никак не мог восстановить его силы после пирушки. Туманным взором он пробежался по страницам с техническими данными «Кайна». Он был построен в 1918 году на Род-Айленде. («Еще до моего рождения», — пробормотал Вилли). Длина 317 футов, ширина 31 фут, мог развивать скорость до 30 узлов. При переделке в тральщик одна из четырех труб и один паровой котел были ликвидированы, чтобы разместить больше топливных цистерн, увеличив тем самым радиус действия корабля.

Лязганье над головой стало громче. Следующая смена приступила к сдиранию краски. Солнце поднималось, и в кают-компании становилось жарче, вонь усиливалась. «Задача быстроходного тральщика, — читал Вилли, — в первую очередь производить траление во вражеских водах на пути военно-морских сил вторжения или перед входом в эти воды боевых сил флота». Он бросил книгу на стол, положил на нее голову и застонал.

— Привет, — сказал чей-то голос. — Вы Кейт или Хардинг?

Владелец голоса сонно проковылял мимо Вилли к «Сайлексу», на нем не было ничего, кроме плавок. Вилли подумал, что по части приличий на борту «Кайна» дело обстоит куда проще, чем у ирокезов.

— Кейт, — ответил он.

— Отлично. Будете работать со мной.

— Вы мистер Кифер?

— Да.

Начальник связи прислонился к шкафчику и отхлебнул кофе. Его длинное худое лицо лишь отдаленно напоминало лицо брата. Том Кифер был чуть выше шести футов ростом, худощавый и жилистый. Глубоко посаженные голубые глаза с яркими белками делали его взгляд напряженным и диким. Рот, как и у Роланда, был крупный, но губы — узкими и бледными.

— Сэр, я знаю вашего брата Роланда, — сказал Вилли. — Мы жили в одной комнате в военно-морском училище. Он сейчас здесь, в Пёрл-Харборе, в казарме для холостых офицеров.

— В самом деле? Надо будет затащить его сюда, — Кифер спокойно поставил чашку. — Пойдемте в мою каюту, расскажете о себе.

Кифер жил в небольшой каюте, верхнюю часть прохода в которую крест-накрест пересекали трубы. В ней находились две койки, стол, доверху заваленный книгами, брошюрами, проволочными корзинами, полными бумаг; почтовая корреспонденция была свалена в кучу, на вершине которой покоилась гора свежевыстиранной формы, носков и нижнего белья. На верхней койке ничком лежал обнаженный человек.

Пока начальник связи брился и одевался, Вилли рассказывал ему о Ферналд-Холле, о Роланде. Его взгляд блуждал по душной каюте. Полки, укрепленные над столом и вдоль койки Кифера, были забиты сборниками стихов, беллетристикой, философскими трактатами. Коллекция оказалась впечатляющей, вроде списка ста лучших книг, который составляется в любом колледже. Правда, здесь преобладали такие авторы, как Джойс, Томас С. Элиот, Пруст, Кафка, Дос Пассос, Фрейд, несколько книг по психоанализу и еще несколько книг, на корешках которых стоял штамп католического издательства.

— Да, отличные у вас книги, — сказал Вилли.

— Если не читать, жизнь — медленное самоубийство.

— Роланд говорил, что вы писатель.

— Я пытался стать им до войны, — сказал Кифер, стирая влажным рваным полотенцем мыльную пену с лица.

— А сейчас пишете?

— Кое-что. А теперь о ваших обязанностях… Мы назначим вас ответственным за секретные инструкции и, разумеется, будете кое-что кодировать…

Из-за пыльной зеленой занавески появилось лицо помощника вестового, Уиттекера. «Чадан», — сказал он и исчез.

Таинственное слово оживило фигуру на верхней койке, она поднялась, слабо дернулась, спрыгнула на палубу и принялась одеваться.

— Чадан? — спросил Вилли.

— На говоре местных вестовых — обед, — сказал Кифер. — А этот овощ с человеческим лицом носит имя Кармоди. Кармоди, это неуловимый мистер Кейт.

— Хелло, — сказал Вилли.

— Гм, — произнесла фигура, разыскивая башмаки в темном шкафу.

— Пошли, — сказал Кифер. — Преломите хлеб с офицерами «Кайна». Ничего не попишешь, Кейт, служба. А хлеб сам по себе не так уж и плох.

8. Капитан Де Врисс

После обеда Вилли намеревался поспать. Он жаждал сна каждой клеточкой тела. Но этому не суждено было сбыться. Сразу после кофе их с Хардингом захомутал овощ с человеческим лицом, лейтенант Кармоди.

— Капитан Де Врисс приказал мне познакомить вас с кораблем. Вроде экскурсии. Идемте.

В течение трех часов он таскал их вверх-вниз по трапам, шатким мосткам, гонял сквозь узкие люки. Они попадали то в жару машинного отделения, то в сырой и липкий холод трюмов, топали по лужам, оскальзывались на машинном масле, цеплялись за какие-то железки. Вилли видел все сквозь красноватую пелену усталости. Смутно запомнилась череда темных нор, заполненных барахлом, механизмами, койками, и у каждой норы был свой особый запах — плесени, бензина, краски, раскаленного металла. Дотошность Кармоди стала понятна, когда он упомянул, что окончил Морскую академию в Аннаполисе в 1943 году, единственный кадровый офицер на борту, не считая капитана и старшего помощника. Кармоди был узкоплеч, с ввалившимися щеками, маленькими лисьими глазками и крошечными усиками. Он был чрезвычайно скуп на объяснения. «Это главная кочегарка, — говорил он. — Вопросы есть?» Хардинг тоже еле тащился, ни он, ни Вилли не стремились продлить экскурсию. Они ковыляли за Кармоди, время от времени обмениваясь полными отчаянья взглядами.

Наконец, когда Вилли всерьез почувствовал что вот-вот грохнется в обморок, и, откровенно говоря, даже обрадовался такому исходу, Кармоди заявил:

— Ну, полагаю, теперь достаточно, — и повел их на шкафут. — Вот еще что. Надо влезть на эту мачту.

Это был деревянный столб, увенчанный радаром, высотой в добрую сотню футов.

— На кой черт? — взвыл Вилли. — Мачта как мачта. Я ее вижу, этого достаточно.

— Вы должны узнать весь корабль, — сказал Кармоди. — От трюмов до «вороньего гнезда». Это и есть «воронье гнездо», — и он указал на малюсенькую железную клетку на самой верхушке мачты.

— А нельзя ли сделать это завтра? Я старый больной человек, — с жалобной улыбкой произнес Хардинг. Физиономия у него была доброй и моложавой, хотя лоб украшали две глубокие залысины, и впереди торчал лишь мысок светлых волос. Он был худощав и изящен, со светлыми голубыми глазами.

— Я должен еще до ужина доложить об исполнении. Если вы не влезете на мачту, я не могу доложить, — сказал Кармоди.

— У меня трое детей. — Хардинг пожал плечами и поставил ногу на нижнюю металлическую скобу. — Надеюсь, мне повезет, и я когда-нибудь снова их увижу.

Медленно и мучительно он начал взбираться вверх, Вилли полз следом, изо всех сил цепляясь за каждую скобу. Он не отрывал взгляда от хардинговых штанов, стараясь больше ничего не видеть, ибо вид этот рождал головокружение и тошноту. Через пару минут они добрались до «вороньего гнезда». Хардинг влез на платформу, и тут Вилли услышал глухой звук удара о металл.

— Ох! Господи, Кейт, осторожнее, тут этот радар, — простонал Хардинг.

Вилли на животе вполз в «воронье гнездо». Места на хлипкой решетке едва хватало для двоих. Они сидели, свесив ноги вниз, в пустое голубое пространство.

— Отлично! — донесся снизу слабый голос Кармоди. — А теперь до свидания. Я иду докладывать о выполнении.

И он исчез в проходе. Вилли поглядел вниз, на такую далекую палубу, потом быстро отвел взгляд и огляделся. Вид был замечательный. Под ним, словно на карте, лежала бухта. Но вид этот не доставлял Вилли никакого удовольствия. Он содрогнулся от ужаса, почувствовав, что ему никогда не спуститься отсюда.

— К сожалению, должен вам сообщить, — слабым голосом произнес Хардинг, прижав руку ко лбу, — что я собираюсь блевать.

— О Боже, только не это, — простонал Вилли.

— Извините, это от высоты. Постараюсь, чтобы на вас не попало. Господи, там, внизу, парни. Кошмар.

— А вы не могли бы сдержаться? — осведомился Вилли.

— Никакой возможности, — произнес Хардинг, и лицо его стало совершенно зеленым. — Вот что. Я буду блевать в мою офицерскую фуражку. — И он стащил с головы фуражку, добавив: — Хотя не хотелось бы. Она у меня одна…

— Возьмите, — поспешно произнес Вилли. — У меня есть еще две.

И он протянул Хардингу свою офицерскую фуражку.

И Хардинга аккуратно вытошнило в протянутую фуражку. Вилли почувствовал чудовищный позыв сделать то же, но пересилил себя.

Лицо Хардинга постепенно обретало нормальный цвет.

— Боже, благодарю вас, Кейт. И что теперь нам со всем этим делать?

— Хороший вопрос, — сказал Вилли, глядя на скорбный предмет, который он держал в руках. — Полная шляпа… этого… Ей как-то трудно найти применение.

— Отшвырните ее в сторону.

Вилли покачал головой:

— Может перевернуться. Или подхватит ветер.

— Что же делать — сказал Хардинг. — Вы же не можете снова надеть ее на голову.

Вилли отстегнул ремешок и тщательно закрепил фуражку за угол «вороньего гнезда», на манер ведра.

— Пусть вечно висит здесь, — сказал он. — Как знак вашего приветствия «Кайну».

— Я отсюда никогда не спущусь, — сказал слабым голосом Хардинг. — Идите. Я умру и сгнию на этом самом месте. Никто, кроме моей семьи, обо мне и не вспомнит.

— Чушь собачья. У вас что, действительно трое детей?

— Точно. Жена ожидает четвертого.

— А какого черта вас понесло на флот?

— Видите ли, я один из тех идиотов, которые считают, что обязаны участвовать в войне.

— Вам полегче?

— Спасибо, немного.

— Вот что, — сказал Вилли. — Я полезу первым. Вы не упадете. А если мы еще хоть немного посидим здесь, нам станет так плохо, что мы оба рухнем вниз.

Спуск казался нескончаемым ужасом. Потные ладони Вилли скользили по скобам, а в один страшный момент соскользнула даже нога.

Но они все же добрались до палубы. Хардинга трясло, его лицо было покрыто крупными каплями пота.

— Я сейчас лягу и поцелую палубу, — пробормотал он.

— Тут кругом матросы, — зашептал Вилли. — Смена закончилась. Пошли, доберемся поскорей до нашей конуры.

Теперь в маленькой каюте было две койки. Хардинг шлепнулся на нижнюю, Вилли — на верхнюю. Некоторое время они лежали молча, тяжело дыша.

— Да, — наконец устало произнес Хардинг, — я слыхал о дружбе, скрёпленной кровью, но о дружбе, скрепленной блевотиной!.. Но это одно и то же, Кейт, и я очень признателен вам. Вы совершили благородный поступок.

— Мне просто повезло, — сказал Вилли, — что вам не пришлось оказывать аналогичную услугу мне. Не сомневаюсь, что в этом веселеньком плаваньи у вас еще будет масса возможностей.

— Всегда, — сказал Хардинг, и его голос звучал все тише и тише. — Всегда, Кейт. Еще раз спасибо.

Он повернулся к стене и уснул.

Вилли показалось, что он едва задремал, как чья-то рука затрясла его.

— Чадан, саа, — произнес голос Уиттекера, и его шаги удалились по палубе.

— Хардинг, — простонал Вилли, — вы хотите есть?

— Что? Уже ужин? Нет, спать — вот что я хочу…

— Лучше пойти. Если мы не явимся, это не так поймут.

За столом в кают-компании сидели три офицера, в том числе и капитан. Остальных отпустили на берег. Вилли и Хардинг сели в противоположном конце длинного, покрытого белой скатертью стола и молча приступили к еде. Офицеры не обращали на них никакого внимания и перекидывались лишь им понятными шутками по поводу того, что случилось в Гвадалканале, в Новой Зеландии и Австралии.

Первым в их сторону посмотрел старший лейтенант Марик. Это был плотный, круглолицый, задиристый человек лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, как после тюрьмы.

— Эй, друзья, а что это у вас глаза красные? — сказал он.

— Да мы прикорнули на пару минут в шкиперской кладовке.

— Прикорнуть — отличное начало военной карьеры, — сказал капитан, адресуясь к свиной отбивной, от которой он отрезал изрядный кусок.

— Жарковато здесь, не так ли? — сказал Адамс, артиллерист корабля. Лейтенант Адамс был облачен в свежую аккуратную форму хаки. У него было длинное аристократическое лицо и небрежно-высокомерный взгляд. Вилли часто встречал в Принстоне такой взгляд, означавший хорошую семью и деньги.

— Жарковато, — смиренно произнес Хардинг.

Марик повернулся к капитану:

— Сэр, эта собачья конура — шкиперская как раз над машинным отделением. Парни там изжарятся…

— Энсинов пока хватает, — сказал капитан.

— Вот что я имею в виду, сэр, я мог бы повесить пару коек в каютах Адамса и Гортона, или даже здесь, над диваном…

— Еще не хватало, — проворчал Адамс.

— Это же равно попытке изменить внутреннюю структуру корабля, — сказал капитан, жуя отбивную. — На это нужно разрешение штаба, Стив.

— Я мог бы обратиться за разрешением, но не думаю, что это необходимо.

— Вам следовало бы быть конструктором. А то эти конструкторы очень отстали от требований времени, — капитан Де Врисс глянул на энсинов. — Господа, вы в состоянии продержаться недельку-другую в шкиперской?

Вилли устал, и сарказм в голосе капитана взбесил его:

— А никто и не жалуется!

Де Врисс поднял брови и ухмыльнулся:

— Вот это темперамент, мистер Кейт, — он повернулся к Адамсу. — Эти джентельмены уже приступили к выполнению офицерского квалификационного курса?

— Нет, сэр, мистер Кармоди занимался ими весь день, сэр…

— Однако, мистер старший вахтенный офицер, время идет. Пусть начнут после ужина.

— Есть, капитан.

Офицерский квалификационный курс была объемистая груда отпечатанных на мимеографе бумаг, потемневших по краям. На них стояла дата: «1935 год». Пока энсины пили кофе, Адамс принес из своей каюты бумаги и выдал каждому по экземпляру.

— Здесь двенадцать заданий, — сказал он. — Сделайте первое к 9.00 завтрашнего утра и положите мне на стол. В последующем выполнять по одному заданию в день, пока мы находимся в порту, а когда выйдем в море, на задание дается три дня.

Вилли глянул на первое задание: «Сделать два схематических рисунка „Кайна“, вид с левого борта и вид с правого борта, указав каждый отсек и его назначение».

— Но где нам взять эту информацию, сэр?

— Разве Кармоди не провел вас по судну?

— Провел, сэр.

— Отлично, тогда просто зафиксируйте все, что он вам говорил, в виде схемы.

— Благодарю, сэр, — сказал Вилли.

И Адамс покинул новоприбывших офицеров. Хардинг устало пробормотал:

— Ну, что он сказал? С какого боку начинать?

— Вы помните, что говорил Кармоди?

— Только одно: «Влезть на мачту».

— Ладно, нам это утром сдавать. Давайте приступим, — сказал Вилли.

Они трудились над схемой, щурясь, зевая, часто споря о деталях. Через час их труд выглядел вот так:

1 — орудие; 2 — мостик; 3 — шкафут; 4 — камбуз; 5 — главная палуба; 6 — шкиперская кладовая; 7 — кормовая рубка; 8 — корма; 9 — кают-компания; 10 — котельные; 11 — машинные отделения.

Вилли откинулся назад и критически оглядел произведение:

— Думаю, сойдет…

— Вы с ума сошли, Кейт? Да мы должны впихнуть сюда около сорока помещений и отсеков…

— Я лично не помню ни одного из этих чертовых отсеков.

— Я тоже. Может, нам снова пройтись по кораблю?

— Что? Еще на три часа? Да у меня инфаркт будет. Я уже теряю сознание. Смотрите, как у меня руки дрожат…

— И все же, Кейт, вся эта штуковина выглядит как-то несолидно. Будто это какой-то ублюдочный буксир.

— А это и есть ублюдочный буксир.

— Слушайте, у меня есть идея. Должны же где-то быть схемы корабля. Почему бы нам их не раздобыть и… В общем, это, конечно, нечестно, но…

— Ни слова больше! Вы гений, Хардинг! Именно так мы и сделаем. Сразу же, утром. Потом я пойду на гауптвахту.

— И я с вами.

На палубе возле шкиперской несколько рабочих с верфи под желтым светом рефлекторов устанавливали новые блоки для спасательного плота. Стоял рев, визг и жуткий грохот.

— Уснешь тут, в этом грохоте, черта с два! — сказал Хардинг.

— Я усну, даже если они будут колотить не по палубе, а по мне. Пошли. — Вилли шагнул в кладовую и выскочил вон, кашляя и задыхаясь, как в припадке. — О, Боже!

— Что случилось?

— Зайдите, только старайтесь не дышать.

Шкиперская была полна дыма. Ветер переменился и погнал дым из третьей трубы прямо в крошечное помещеньице: другого выхода ему не было, и дым оставался в будке, отравляя воздух. Хардинг, стоя на пороге, потянул носом:

— Кейт, спать здесь — самоубийство.

— Плевать, — отчаянным голосом произнес Вилли, стаскивая рубашку. — Все одно умирать.

Он взобрался на койку, стараясь не дышать носом, Хардинг последовал его примеру. Пару часов Вилли метался в каком-то полусне-полукошмаре, поминутно просыпаясь от грохота и стука. Хардинг впал в мертвое оцепенение. В полночь рабочие ушли, но внезапно наступившая тишина не принесла облегчения: теперь Вилли еще острее чувствовал жару и удушливую вонь. Как был, в подштанниках, он вылез на палубу, прокрался в кают-компанию, рухнул на диван и отключился. Все его тело было в саже.

И снова — это было, пожалуй, самое характерное его ощущение на «Кайне», острее всего врезавшееся в память, — он почувствовал, что его трясут. Над ним стоял лейтенант Адамс, одетый, как положено вахтенному — при кобуре и пистолете, и потягивал из чашки кофе. Вилли сел. Сквозь иллюминатор на него глядела темная ночь.

— Вставайте, Кейт. Наша вахта с четырех до восьми.

Вилли вернулся в свою кладовку, оделся и потащился на ют.

Адамс выдал ему кобуру, показал лежавший в шаткой металлической конторке у сходни вахтенный журнал в кожаном переплете и потрепанное «Руководство для вахтенных офицеров», затем представил ему старшину-рулевого и вахтенного рассыльного, двух сонных матросов в хлопковых рабочих робах. Часы, стоявшие на конторке под затененной электрической лампочкой, показывали пять минут пятого. Все ближайшие корабли были погружены во тьму и покой.

— С четырех до восьми — самая спокойная вахта, — сказал Адамс.

— Отлично, — Вилли зевнул.

— Вы не против, если я прилягу до побудки? Вы сами управитесь?

— Угу.

— Отлично. Дел действительно никаких, только ходите да проверяйте, чтобы никто из вахтенных не сидел или не спал стоя. Часовые на полубаке и на корме. Понятно?

— Понял, — сказал Вилли, отдавая честь. Адамс отсалютовал в ответ и удалился.

Рассыльный, малорослый матрос первого класса по имени Маккензи, тут же со вздохом облегчения опустился на корзину с капустой. Вилли остолбенел от такого непослушания.

— Встать, Маккензи, — сказал он неуверенным голосом.

— Да зачем? Я же на месте, если вам захочется послать меня с каким-нибудь сообщением. Да ну его, сэр, — с обворожительной улыбкой произнес Маккензи, устраиваясь поудобнее. — Не обращайте внимания на лейтенанта Адамса. Он единственный из офицеров заставляет нас стоять. А капитану Де Вриссу наплевать.

Вилли заподозрил, что это вранье. Он глянул на стоявшего у трапа старшину Энгстрэнда, высокого широкоплечего сигнальщика первого класса, который привалился к конторке и, осклабившись, наслаждался спектаклем.

— Если вы сейчас же не встанете, я о вас доложу.

Маккензи вскочил, бормоча:

— О, Господи, еще один припадочный…

Вилли понятия не имел, как выбраться из этого положения.

— Надо проверить все посты.

— Есть, сэр, — рявкнул Энгстрэнд.

На полубаке, у якорной лебедки, где дул приятный ветерок и ночь сияла звездами, Вилли обнаружил сидевшего на корточках часового, винтовка лежала у него на коленях, часовой крепко спал. Это действительно потрясло Вилли. В Ферналд-Холле Вилли вызубрил: сон на часах в военное время карается расстрелом.

— Эй, вы, — завопил он, — проснитесь!

Часовой не шелохнулся. Вилли толкнул его носком ботинка, потом начал яростно трясти. Часовой зевнул и встал, сделав винтовкой на плечо.

— Да вы что, не знаете, — взревел Вилли, — чем наказывается сон на часах!?

— А кто спал? — искренне возмутился часовой. — Я просто мысленно передавал сообщение азбукой Морзе.

Вилли ужасно хотелось подать рапорт на этого негодяя, но мысль о том, что того отдадут под трибунал, была ему отвратительна.

— Отлично, что бы вы ни делали, держитесь на ногах!

— А я держался на ногах, — злобно ответил часовой. — Я просто согнулся, чтобы согреться.

Вилли в негодовании отправился проверять часового на корме. Проходя по юту, он увидел Маккензи, растянувшегося на куче спасательных жилетов.

— Черт побери! — завопил он. — Встать, Маккензи! Энгстрэнд, вы что, не можете заставить этого типа стоять прямо?

— Сэр, я плохо себя чувствую, — простонал Маккензи, садясь. — Понимаете, я загулял в увольнительной.

— Он не в форме, сэр, — сказал Энгстрэнд с наглой улыбочкой.

— Хорошо, тогда пусть кто-то другой заступит вместо него на вахту!

— Вот дьявол, сэр, но вся команда не в форме, — ответил Энгстрэнд.

— Стоять, Маккензи! — зарычал Вилли. Маккензи, издавая жуткие стоны, поднялся на ноги.

— Вот так и стоять!

Вилли зашагал на корму. Здесь часовой спал прямо на палубе, свернувшись калачиком, как собака. «Господи, ну и корабль!» — пробормотал Вилли и с размаху ударил часового ногой под ребра. Часовой вскочил, схватил винтовку и вытянулся по стойке смирно. Затем, вглядевшись в лицо Вилли, недоуменно пробурчал:

— Святые угодники! А я думал, это мистер Марик.

— Я — мистер Кейт, — сказал Вилли. — Ваше имя?

— Фуллер.

— Отлично, Фуллер, если еще раз застану вас не на ногах, я позабочусь о том, чтобы вами занялся главный военный трибунал, вы меня поняли?

— Конечно, — любезно ответил Фуллер. — Скажите, а вы тоже окончили Академию, как и мистер Кармоди?

— Нет!

Вилли вернулся на шканцы. Маккензи спал на спасательных жилетах, а Энгстрэнд сидел на крышке люка и курил сигару. Увидев Вилли, он подскочил.

— Простите, сэр. Я только затянулся…

— О, Боже, — воскликнул Вилли. Силы оставили его, он был в бешенстве, его даже тошнило от злости. — И вы — старшина первого класса! Трижды «Славься!» отличному кораблю по имени «Кайн»! Значит так, Энгстрэнд, вы можете сидеть, лежать или вообще подохнуть, но чтобы до конца вахты этот горизонтальный ублюдок стоял на ногах, или, клянусь, я подам на вас рапорт!

— Вставай, Маккензи, — произнес Энгстрэнд сухим скрипучим голосом. Матрос вскочил с жилетов, подошел к борту и облокотился, мрачно глядя перед собой. Вилли вернулся к конторке и трясущимися руками взял «Руководство для вахтенных офицеров», краем глаза наблюдая за Маккензи. Тот минут десять постоял на одном месте, затем, видимо, привыкнув к вертикальному положению, заговорил:

— Вы не против, мистер Кейт, если я закурю?

Вилли кивнул. Матрос протянул ему пачку «Лаки страйк».

— Курите такие?

— Спасибо.

Маккензи дал Вилли прикурить, затем, видимо, для того, чтобы скрепить завязавшуюся дружбу, принялся докладывать новоиспеченному энсину о своих сексуальных подвигах в Новой Зеландии. В общежитии колледжа Вилли приходилось выслушивать довольно откровенные рассказы, но в подробностях, которыми доверительно делился Маккензи, было все же нечто новое. Поначалу Вилли это забавляло, затем он почувствовал отвращение, а потом просто жуткую усталость, но отключить этот поток нечистот не было никакой возможности. Небо посветлело, на горизонте появилась узкая красная полоса. И когда, наконец, из кают-компании вышел лейтенант Адамс, протирая спросонья глаза, Вилли почувствовал прилив глубочайшей благодарности.

— Ну как дела, Кейт? Были трудности?

— Нет, сэр.

— Давайте проверим швартовы.

Вместе с Вилли они обошли корабль, при этом Адамс постоянно спотыкался о швартовы, которыми «Кайн» был ошвартован к стоявшим по бокам миноносцам.

— Под третий канат надо подложить подкладку, киповая планка его стирает. Скажите Энгстрэнду.

— Да, сэр… Мистер Адамс, откровенно говоря, это было черт знает что, я только и следил, чтобы часовые и рассыльный не спали.

Адамс криво усмехнулся, лицо его вытянулось и посуровело:

— Это дьявольски серьезно.

— Похоже, они так не считают.

Адамс в задумчивости закусил губу, остановился, закурил, прислонившись к леерам.

— Вот что я вам скажу, Кейт. Это трудный вопрос. Дело в том, что с марта сорок второго года корабль постоянно находился в зоне боев. Он участвовал во множестве операций. И все, кто здесь — аборигены. Они, возможно, считают, что иметь часового на корме, когда корабль в Пёрл-Харборе, — полная глупость. Проблема в том, что и командир так считает. Но таков приказ командования базы, поэтому мы выставляем часовых. Так что вам придется смириться с этим.

— А в каких операциях вы участвовали, сэр?

— Черт, да почти во всех. Рейд по Маршалловым островам, в Коралловом море, в море Саву, первом и втором… Рендова, Мунда…

— Что вы там делали — тралили?

— Да кто ж это слыхивал, чтобы тральщики этим занимались? По большей части мы доставляли авиационное топливо для морской авиации на аэродром в Гендерсоне. Таскали торпеды из Новой Зеландии. Вот это был рейс, заряженные торпеды, принайтовленные к палубе, а тут авианалет! Мотались с пехтурой выручать морских пехотинцев в Гвадалканале. Ходили в конвоях по всему океану. Сопровождали баржи, войсковые транспорты, почтовики, ходили в прикрытии, да какую только грязную работу нам не приходилось выполнять! Вот что такое «Кайн». И если корабль немного переутомился, теперь вы знаете, отчего.

— Немного переутомился — это, пожалуй, мягко сказано, — сказал Вилли.

Адамс выпрямился, глянул на Вилли, выкинул за борт сигарету и пошел на корму. Из громкоговорителя донесся боцманский свисток и голос: «Подъем всему экипажу! Подъем!» Адамс бросил через плечо:

— Проверьте, как идет побудка экипажа в кормовом отсеке, Кейт. Посмотрите, чтоб все с тюфяков слезли.

— Есть, сэр.

Вилли решил держать язык за зубами. Адамс и остальные офицеры слишком долго пробыли на борту «Кайна» и уже не замечали мерзости и запустения. Они, наверное, даже гордились своим кораблем. Он дал себе клятву, что не поддастся тлетворному влиянию. Он будет смотреть в будущее и не успокоится, пока тем или иным образом не избавится от «Кайна». Он поставил себе предел — шесть месяцев. В конце концов, есть адмирал, он души в нем не чает.

В кормовой отсек вели круглый люк и крутой трап. Вилли сунул голову в отверстие и вгляделся. Внутри было темно, как в пещере, а запах стоял, как в жарком и грязном спортзале. Вилли пролез в люк и завопил как можно пронзительней:

— Отлично! Здесь что, черт побери, не слыхали побудки?

В дальнем углу зажглась лампочка, осветившая ряды коек со спящими на них людьми.

— Есть, сэр, — ответил одинокий голос. — Я главный старшина. Я их подниму. Нам здесь побудка не слышна, сэр. Вставайте, ребята, вставайте! Здесь офицер.

Несколько матросов скатились с коек, но в целом реакция была вялой. Главный старшина зажег яркий верхний свет и двинулся по рядам от койки к койке, тряся, распихивая, умоляя встать. Матросы лежали вповалку, как трупы в морге. Вилли чувствовал стыд оттого, что стал свидетелем убогости и мерзости их существования. На палубе было грязно, как в птичнике, валялись окурки, обрывки бумаги, одежда, гниющие остатки пищи. От гнусного запаха его затошнило.

— Поторапливайтесь! — сказал он и взбежал по трапу.

— Ну, как там дела? — спросил Адамс, когда он вернулся на шканцы. Сияло солнце, свистки боцманов, выкрики громкоговорителей разносились по всей бухте. Босые матросы поливали из шлангов палубу.

— Встают, — сказал Вилли.

Адамс насмешливо кивнул головой:

— Отлично. Можете передохнуть. Спуститесь вниз, возьмите себе яйца и кофе.

— Есть, сэр. — Вилли снял кобуру и почувствовал, как легко ему стало.

Офицеры уже завтракали в кают-компании. Вилли рухнул на стул, съел все, что перед ним стояло, совершенно не замечая вкуса. Ему хотелось лишь заглушить голод, а потом вернуться в свою кладовку и проспать весь день — в дыму или без дыма, все равно.

— Кстати, Кейт, — сказал Кифер. — Вчера вечером я видел Роланда. Он сказал, что нанесет нам сегодня визит.

— Превосходно, — сказал Вилли.

— Между прочим, скопилась груда донесений, — заметил начальник связи. — Как насчет того, чтобы после завтрака потратить на расшифровку пару часиков?

— Буду счастлив, — сказал Вилли, начиная впадать в отчаяние.

Капитан Де Врисс глянул на него из под широких светлых бровей.

— А что случилось, Кейт? Утомились в седле?

— Никак нет, сэр! — воскликнул Вилли. — Я рад быть хоть чем-то полезным.

— Отлично. Честолюбие — вот из чего скроены энсины.

Через час, когда Вилли усердно трудился над кодировочным устройством в кают-компании, буквы вдруг поплыли у него перед глазами. Кают-компания качнулась, затем начала медленно кружиться. Вилли опустил голову на руки. То, что тут же, за столом, лейтенант Марик читал поступившую почту, для Вилли уже ничего не значило.

Он услышал, как открылась дверь, и голос капитана произнес:

— Прекрасно, прекрасно. У энсина Кейта время сиесты.

Он не осмелился поднять голову.

Он услышал, как Марик сказал:

— Сэр, в этой шкиперской кладовке спать совершенно невозможно. Паренек отвалился.

— Еще бы, он хорошо вызрел в порту, ну ничего, когда выйдем в море, я с ним поработаю. Черт побери, Марик, этот парень четыре месяца сидел в резерве в Пёрл. Хотел бы я знать, как ему удалось это обстряпать. Он так там выдрыхся, что теперь может месяц не спать.

Голос капитана был жестоким и насмешливым. Вилли почувствовал прилив ярости. Да как Де Врисс смеет так говорить! Именно Де Врисс развел на «Кайне» всю эту грязь, да его под трибунал отдать надо. Похоже, он специально берег всю свою энергию, чтобы мучить энсинов. Все скопившееся в Вилли отвращение, усталость и негодование превратились в этот миг в ненависть к капитану Де Вриссу. Корабль — лицо командира. Он, Вилли, попал в лапы к грубому и тупому бездельнику. Он заскрипел зубами и, как только Де Врисс удалился, выпрямился и возобновил работу с новыми силами, которые придавала ему ненависть.

Перед ним лежала целая куча закодированных телеграмм. Ему пришлось работать до обеда и еще час после него. Наконец все было кончено. Он положил расшифрованные сообщения на заваленный бумагами стол Кифера, пошел на корму в свою кладовку и мгновенно уснул.

И снова Адамс тряс его за плечо.

— Кейт, в кают-компании вас ожидают посетители…

— Кто?.. Какие посетители?..

— Брат Кифера с двумя самыми прелестными на свете медсестрами. Счастливчик…

Вилли сел, вдруг почувствовав себя полностью отдохнувшим.

— Благодарю вас, сэр. А как мне получить увольнительную?

— Вы должны обратиться к старшему вахтенному офицеру, то есть ко мне.

— Благодарю вас, сэр. Позвольте мне сойти на берег. — Вилли потянулся за одеждой.

— Конечно, только сдайте мне ваше задание.

Вилли порылся в памяти. Сквозь наслоения недавних событий всплыли смутные воспоминания об офицерском квалификационном курсе.

— Но у меня не было времени даже взяться за него, сэр.

— Сожалею, Кейт. Тогда вам нужно выяснить этот вопрос с командиром. Был приказ не давать увольнительных, если не выполнены задания.

Вилли оделся и пошел в кают-компанию. Там он нашел капитана, одетого в аккуратную тропическую форму цвета хаки, украшенную разноцветными ленточками, полученными за участие в кампаниях. Капитан болтал с сестрами и Киферами. Вилли ужасно не хотелось отпрашиваться, словно в школе, перед девчонками, но иного выхода не было.

— Простите, капитан.

— Да, Кейт?

— Я прошу разрешения сойти на берег.

— Конечно, я не хочу лишать вас такой приятной компании, — сказал капитан со слоновьей галантностью. Сестры захихикали. Мисс Джонс сказала: «Привет, Кейтерчик».

— Благодарю вас, сэр.

— Полагаю, вы согласовали этот вопрос с Адамсом?

— Дело в том, сэр… Потому я и обратился к вам…

Капитан насмешливо уставился на него.

— Видите ли, я не успел закончить задание из квалификационного курса. Мне его вручили только вчера, а я с тех пор все время был занят и…

— Все время? Странно, мне казалось, что вы все же пару раз отдыхали. А чем вы сейчас были заняты?

— Я… Я признаю себя виновным в том, что спал три часа из последних сорока восьми, сэр…

— Ну хорошо, а почему бы вам не сесть и прямо сейчас не выполнить задание? Это не займет много времени. Девушки подождут. Я приложу все силы, чтобы они не скучали.

— Садист, — сказал Вилли про себя, а вслух: — Благодарю, капитан. Только…

— Я вам намекну-у-у, — сказал Де Врисс, насмешливо пропев последний слог. — Нужные вам схемы находятся здесь, в папке с чертежами корабля. Все, что нужно, — скопировать их. В свое время я сам так делал. — И он возобновил болтовню с девицами, которые были им явно очарованы.

Вилли взял папку и нашел чертежи. Он прикинул: на то, чтобы снять копии и подписать все отсеки, потребуется минут сорок пять.

— Прошу прощения, капитан…

— Да? — самым приятным голосом спросил Де Врисс.

— Если это, как вы говорите, чисто механическая работа, может, вы позволите мне сдать ее завтра утром, не позднее 8.00? Я мог бы сделать ее ночью.

— Прекрасно знаю, в каком состоянии вы будете ночью, Кейт. Лучше сделать это сейчас.

Сестры засмеялись, а мисс Джонс сказала: «Бедный Кейтерчик».

— Можете пройти в мою каюту, Кейт, — сказал Кифер. — В верхнем правом ящике стола есть линейка и калька.

Красный от стыда, Вилли вывалился из кают-компании. Он слышал, как капитан говорил: «Война — это ад», а девушки что-то журчали в ответ. Вилли сделал схемы за двадцать минут, каждый раз, когда до него из кают-компании доносились взрывы женского смеха, он скрипел от злости зубами. Зажав в руке бумаги, он через люк — чтобы избежать встречи с капитаном и девушками — выбрался на палубу и пошел искать Адамса. Но старший офицер сошел с корабля. Выхода не было. Вилли вынужден был спуститься и с красными от стыда щеками протянул капитану схемы. Де Врисс внимательно изучил их, девушки в это время перешептывались.

— Очень хорошо, — сказал он, выдержав долгую мучительную паузу. — Слегка небрежно, но принимая во внимание обстоятельства, очень хорошо.

Короткий смешок сестры Картер.

— Теперь мне можно идти, сэр?

— Почему же нет? — великодушно произнес капитан. Он поднялся. — Может, вас подвезти? У меня вместительный автомобиль.

— Нет, благодарю вас, сэр, — прорычал Вилли.

Капитан поднял брови:

— Нет? Жаль. До свидания, мисс Картер, мисс Джонс. Очень приятно было видеть вас на борту. — И вышел, надвинув фуражку, явно довольный собой.

Последовавшая за тем вечеринка была из разряда неудавшихся. Вилли, с трудом скрывая раздражение, мрачно молчал. Девушки тоже были неразговорчивы. В Гонолулу они подцепили третью медсестру, предназначавшуюся для Тома Кифера, потрясающе глупую, но очень красивую блондинку. Она же выказала явную и мгновенную симпатию к Роланду. Том, подвыпив, пустился пространно цитировать «Потерянный рай», стихи Томаса С. Элиота и Джерарда Мэнли Хопкинса, в то время как Роланд и блондинка неистово флиртовали. Все это происходило за ужином в китайском ресторанчике. Так много Вилли еще никогда в жизни не пил. Потом они отправились в клуб командования посмотреть фильм с Дэнни Кэем. Вилли смотрел на экран, как сквозь залитое дождем стекло, все расплывалось. На середине фильма он крепко уснул; потом он так и не проснулся по-настоящему и послушно шел, куда его вели. Очнулся он только в такси, в котором куда-то ехал с Томом Кифером.

— Где мы? Который час? А где остальные? — пробормотал он. Во рту было противно от рома и китайской еды.

— Домой, домой едем, Вилли. На «Кайн». Вечеринка окончена.

— «Кайн». «Кайн» и Де Врисс.

— Боюсь, что так.

— Мистер Кифер, может, я и ошибаюсь, но разве Де Врисс не полный болван и идиот?

— Ваша оценка несколько щедра, но тем не менее верна.

— Но как такой тип может командовать кораблем?

— Он командует не кораблем. Он командует «Кайном».

— Именно он превратил «Кайн» в такое дерьмо.

— Весьма возможно.

— А где Роланд?

— Женится на блондинке, надеюсь. После того что он проделывал с ней в кинотеатре, он просто обязан жениться.

— Он же увел у вас девицу.

— Роланд не отвечает, — произнес Кифер, — за деяния своих желез внутренней секреции. Это классический пример того, что Кант называет arbitrium brutum[7]. Вы, конечно, помните этот отрывок.

— Конечно, — сказал Вилли и снова уснул.

Кифер втащил его на «Кайн» и бросил в шкиперскую. Вилли лишь наполовину сознавал, что происходит. Через час кто-то снова растолкал его. Он открыл глаза и уставился в лицо Пейнтера.

— Ну, что на этот раз… — пробормотал он.

— Поступило сообщение, нужно раскодировать, Кейт.

— Который час?

— Четверть четвертого.

— Господи, неужели нельзя подождать до утра?

— Никак нет. Адресат — «Кайн». Любое сообщение, адресованное нам, раскодируется немедленно. Приказ капитана Де Врисса.

— Де Врисс, — злобно проворчал Вилли. — Де Врисс. Почему бы флотскому начальству не отправить его обратно в школу, пусть повзрослеет, подучится.

— Идемте, Кейт.

— Друг, ну пусть кто-нибудь другой разберется с этим. Я так устал, ни черта не вижу.

— Ночные сообщения всегда обрабатывает младший связист, — сказал Пейнтер. — Это я чертовски хорошо знаю. Пошли, Кейт, мне надо вернуться к трапу.

Вилли вылез из койки и потащился в кают-компанию, тяжело цепляясь за поручни и переборки. Голова кружилась, он подпер ее рукой и начал кодировать. Сообщение в основном касалось авианосца «Брендиуайн Крик» — это был приказ о начале операции. Дойдя до середины, Вилли подпрыгнул и издал радостный вопль. Он налил себе кружку остывшего кофе, выпил ее и поспешил закончить расшифровку. Зажав в руке написанное карандашом сообщение, он помчался на ют, где стремительно обнял и чмокнул Пейнтера. Мрачный механик с отвращением оттолкнул его.

— Какого черта?

— Глядите, дружище, глядите! Радостная, счастливая весть!

Пейнтер поднес клочок бумаги к лампе над конторкой. Прикрыв его от взглядов вахтенного, он прочел:

Лейтенант-коммандер Филип Ф. Квиг откомандировывается для подготовки в военно-морскую противолодочную школу в Сан-Франциско. По завершении для продолжения службы направить командиром эсминца-тральщика-22 «Кайн».

На лице Пейнтера появилось еле заметное удовлетворение.

— Ну, — вполголоса спросил стоявший позади него Вилли, — Вы не хотите вернуть мне поцелуй?

— Повременю, — сказал Пейнтер, — пока своими глазами не увижу этого Квига.

— Когда ты на дне, другого пути, кроме как наверх, не существует, — сказал Вилли. — Вы можете представить кого-то хуже, чем Де Врисс?

— Что ж, может, вы и правы. Я отнесу сообщение командиру.

— Ну уж нет, доставьте мне такое удовольствие.

Вилли сбежал по трапу к кают-компании и постучался в каюту капитана.

— Войдите!

— Хорошие новости, капитан, — закричал Вилли, открывая дверь. Капитан включил лампочку у койки и, опершись на локоть и скосив глаза, стал читать сообщение: на лице его были красные полоски от подушки.

— Так, так, — произнес он, криво улыбнувшись. — Значит, вы называете это хорошими новостями, Кейт?

— Я полагаю, для вас это хорошая новость, сэр, после шести-то лет на «Кайне». Вам, наверное, дадут новый тральщик. А может, переведут на берег.

— А вы целиком и полностью за береговую службу? Это довольно циничная точка зрения, и вы, Кейт, как-то слишком быстро стали ее приверженцем.

— Я просто подумал, что вы заслужили это, сэр, только и всего.

— Что ж, надеюсь, что штаб такого же мнения. Благодарю, Кейт. Спокойной ночи.

Вилли вышел с ощущением, что до капитана не дошел его сарказм. Но ему уже было безразлично. Теперь он с радостью может пострадать на «Кайне» еще несколько недель. Избавление в лице лейтенант-коммандера Филипа Ф. Квига близилось.

9. Первый день в море

После четырех дней ремонта «Кайну» было приказано выйти в море на учебное траление в районе Оаху.

— Так, так, — сказал капитан Де Врисс, когда Вилли принес ему раскодированный приказ. — Траление… Похоже, наш друг Квиг подоспеет как раз вовремя.

— Означает ли это, что мы действительно начнем тралить… в ближайшем будущем, сэр?

— Может быть.

— А «Кайн» когда-нибудь этим занимался, сэр?

— Мы сотнями таскали учебные мины, но, слава Богу, не участвовали ни в одной настоящей операции. — Де Врисс вылез из койки и потянулся за штанами. — Мне понравилось бы тралить мины, Кейт, если бы им удалось решить одну простую проблему.

— Какую, сэр?

— Кто будет идти перед тральщиками… Скажите Стиву Марику, чтобы зашел ко мне. И пусть Уиттекер принесет мне кофе.

— Да, сэр.

— Только не ту черную жижу, что с утра стоит на плите. Пусть сварит свежий.

На ужин прибыл Роланд Кифер. Он привез пачку писем для Вилли. Как обычно, Вилли сначала вскрыл письмо от Мэй. Она вернулась на время осенней сессии в колледж, что потребовало от нее немалых жертв, — Марти Рубин устроил ее на радио, она участвовала в дневных программах и получала за это по сто долларов в неделю.

«…Но я не волнуюсь по этому поводу, дорогой. Чем больше я читаю и учусь, тем меньше во мне честолюбия. В прошлом году я была уверена, что главное, что мне нужно в жизни, — стать великой певицей и получать огромные деньги. Я свысока смотрела на девушек здесь, в Хантер-Колледже, потому что они сами не могли заработать ни цента. Но потом я начала думать: а разумно ли тратить дни и ночи только на то, чтобы заработать? Я люблю петь, и, думаю, всегда буду любить. А пока мне надо будет зарабатывать, я рада, что могу делать это, занимаясь тем, что люблю, а не стучать на машинке в какой-нибудь пыльной конторе. Но я знаю, что никогда не стану первоклассной певицей — у меня не тот голос, да и внешность не та (да, да, это так, милый). Думаю, сейчас мне хочется вот чего: заполучить какого-нибудь добросердечного дядечку, который помог бы мне завести пару детишек и спокойно почитывать в тишине.

Один — ноль в твою пользу. Диккенс — это потрясающе. Всю ночь читала „Домби и сын“ — мы должны писать сочинение, но только на следующей неделе, а пока у меня, огромные синяки под глазами. Рада, что ты не видишь меня такой.

Перечитала последнюю фразу — какая же она фальшивая! Когда же ты наконец вернешься? И когда кончится эта война? Я думала, что после капитуляции Италии буду видеть тебя каждый день. Но, похоже, дело затягивается. Из Европы поступают хорошие новости, но меня больше волнует то, что происходит на Тихом океане. Может, это непатриотично, но я рада, что ты все еще не попал на „Кайн“.

Я тебя люблю.

МЭЙ»

— Ну, — сказал Роланд, усаживаясь за стол, — видно, мне придется с вами распрощаться на время. Штаб завтра перебирается на борт «Йорктауна». Кажется, адмирал затевает какое-то представление на воде.

Лицо Тома Кифера потемнело. Он с силой швырнул на стол нож и вилку.

— Будто ты не знаешь. Это новый авианосец.

— Обидно, да, Том? — с ухмылкой сказал Де Врисс.

— А в чем дело, Том? — спросил Марик. — Неужели тебе не нравится тралить мины? — И все офицеры расхохотались над ставшей уже привычной шуткой в адрес начальника связи.

— Черт, я все же хотел бы немного повоевать, раз все равно лучшие годы уходят…

— Ты слишком поздно к нам прибыл, — сказал Адамс. — Мы навоевались всласть…

— Как же, вы были мальчиками на побегушках, — парировал Кифер. — А меня интересует что-то настоящее. Суть этой тихоокеанской войны — в воздушных боях. Все остальное — такая же рутина, как работа разносчика молока или клерка. Вся тяжесть войны и ее исход зависят от авианосцев.

— У меня есть приятели на «Саратоге», Том, — сказал капитан. — Там рутины тоже хватает.

— Да, любая война на девяносто девять процентов — это рутина. Нас, как цирковых обезьян, учат совершать определенные трюки, — сказал Кифер. — Но единственный случай творчества, от которого и зависит мировая история и который составляет один процент, — он выпадает на долю авианосцев. И мне бы хотелось в этом участвовать. Так, дорогой мой братец, хоть ты с удовольствием до конца войны жрал бы свой пудинг с салом на Гавайях…

— Ты прав, Том, прав, как никогда, — охотно согласился Роланд.

— …Именно тебя-то на серебряном подносике доставляют на авианосец, а я прозябаю на «Кайне».

— Возьми еще печенки, Том, — сказал Марик. У старшего лейтенанта, похожего на боксера или сержанта-строевика, с удлиненной короткоостриженной головой и носом картошкой, была удивительно добрая и теплая улыбка, совершенно менявшая всю его физиономию.

— А почему бы тебе не послать еще одну просьбу о переводе, Том, — спросил капитан. — Я подпишу ее.

— Я сдался. Этот корабль — изгой, на нем служат изгои, и назван он в честь величайшего изгоя человечества «Кайн». Это моя судьба. Это наказание за мои грехи.

— А у тебя были интересные грехи, Том? Расскажи-ка нам, — сказал Гортон, подцепив на вилку побольше печенки.

— Да эти грехи заставят покраснеть всех девок на твоих открыточках, Берт, — сказал Кифер, и все расхохотались.

Капитан с восхищением разглядывал Кифера.

— Вот что значит литературное образование! Никогда не думал, что название «Кайна» что-то символизирует.

— Вам помешала разобраться в этом лишь одна буква, сэр. Бог любит несколько затуманивать свои символы, потому что, помимо прочих своих качеств, он еще и великолепный поэт.

— Отлично! Совсем не жалею, что остался ужинать на борту, — заявил Марик. — А ты давно не блистал, Том. Был не в форме?

— Оставьте его, он устал метать бисер перед свиньями, — сказал капитан. — Уиттекер, несите мороженое.

В том, как капитан относился к Киферу, Вилли увидел странную смесь уважения и насмешки. Вилли начал понимать, что оценки и отношение друг к другу офицеров в кают-компании сплелись в сложный клубок, в центре которого был капитан, его личность и взгляды. Ему казалось, что Де Вриссу должно быть чрезвычайно трудно иметь в подчинении человека куда более образованного и одаренного, чем он сам. И тем не менее капитану удалось построить эти отношения так, что Кифер проявлял к нему дружескую снисходительность, хотя по своему статусу и не имел на это права.

Тут прервал свое обычное молчание Хардинг:

— Одного моего друга послали на эсминец, который называется «Авель». А что бы вы сказали, если бы служили на «Авеле», мистер Кифер?

— Если б Бог послал меня туда, я сказал бы, что принес ему в жертву мои первые плоды, и надеялся бы, что жертва моя принята.

— Какие первые плоды, Том? — спросил Гортон.

— Мои юные годы, нерастраченные силы, то время, когда Шеридан написал «Соперниц», Диккенс — «Пиквика», а Мередит — «Ричарда Феверела». А что создал я? Груду расшифрованных депеш да корректуры секретных инструкций. Молодость уходит, уходит в песок, как дождь. Но вот если бы я был на авианосце…

— Вы стащили эту строчку у Фрэнсиса Томпсона, — с гордостью заявил Вилли.

— Черт возьми, — взорвался капитан, — этот корабль превращается в какое-то литературное общество. Я просто счастлив, что меня переводят.

— Мне кажется, — сказал Хардинг, — что вы, мистер Кифер, способны извлечь символический смысл из названия любого корабля. «Кайн», «Авель»…

— Мир — это нескончаемая сокровищница символов, — сказал Кифер. — Это все теология для старшеклассников.

— Я думаю, Хардинг считает вас нескончаемой сокровищницей каламбуров, — засмеялся Вилли.

— Честь и слава юным энсинам! — воскликнул Гортон, подняв толстый указательный палец в знак того, чтобы ему подали третью порцию мороженого.

— Разговор интеллигентных людей — это всегда игра словами, — продолжал Кифер. — Все остальное — констатация фактов и инструкции.

— Я имею в виду, — упорствовал Хардинг, — что вы можете без конца накручивать эти символы, и все они будут один лучше другого.

— Не совсем так. — Кифер коротким кивком дал понять, что оценил комплимент. — Потому что символ хорош лишь тогда, когда корни его крепко врастают в реальность. Все, что я сказал по поводу «Авеля» — было всего лишь ответом на ваш вопрос, облеченный в замысловатую форму. Но я-то, как видите, нахожусь на борту «Кайна».

— Тогда мы все изгои, наказанные за грехи наши, — воскликнул Вилли.

— Какие грехи? У Кейта вид невинной овечки, — возразил Марик. — Вы только взгляните на его нежную физиономию.

— Кто знает? Может, он однажды стащил у матушки кошелек? — философствовал Кифер. — Каждый по-своему грешен, все зависит от того, как на это посмотреть.

— Тогда я безгрешен, — заметил Гортон.

— Трудно сказать, что считать грехом для дегенерата от рождения, — усмехнулся Кифер. — Может, у себя в каюте ты тайно служишь сатане.

— Я, — сказал капитан, поднимаясь, — собираюсь на «Джонсон», посмотреть фильм об удалом Кэссиди. После Тома у меня мозговое несварение.

«Кайн» покидал Пёрл-Харбор на рассвете. Лил дождь, дул шквалистый ветер.

На мостике было еще темно, когда Марик прохрипел в позеленевшую медную переговорную трубу: «Корабль к походу готов, сэр!» Вилли, находившийся на мостике в качестве помощника вахтенного офицера, был ошеломлен той быстротой, с какой подавались команды и докладывалось об исполнении, перед тем как Марик доложил о готовности капитану. Вилли стоял в форме хаки под теплым дождем, спрятав под мышку бинокль и отказываясь укрыться в ходовой рубке, — ему хотелось показать всем, что он настоящий моряк.

Капитан Де Врисс поднялся по трапу. Он медленно прошелся по мостику, склонился над фальшбортом, проверил силу ветра и положение кормы и отдал короткие команды уверенным, четким голосом. Вилли признался себе, что осанка капитана производит впечатление. В глазах была сосредоточенность, говорившая о знании дела, в движениях уверенность, в жестких линиях рта решительность.

— Ну и что, — сказал себе Вилли, — если капитан эсминца не может ошвартоваться, тогда на что он еще годится? Он уже принял распространенную на «Кайне» манеру видеть действительность лишь с лучшей ее стороны — он считал «Кайн» самым настоящим эсминцем.

Его размышления были прерваны пронзительным звуком парового свистка. Корма стоявшего рядом с «Кайном» миноносца, оттянутая небольшим буксиром, лениво отошла в сторону, оставив узкий, исхлестанный дождем участок свободной воды.

— Убрать все швартовы по правому борту, — приказал капитан.

Неуклюжий матрос по имени Грабнекер с наушниками на голове через минуту доложил:

— Носовые и кормовые швартовы убраны, сэр.

— Левая машина малый назад!

У телеграфа корабельный писарь по прозвищу Пузан повторил приказание и просигналил. В машинном отделении заработали двигатели. Тральщик медленно дал задний ход. Вилли вдруг подумал, что это исторический момент: он впервые выходит в море на борту «Кайна». Но тут же прогнал эту мысль. «Кайн» не должен что-либо значить в его жизни, уж он постарается, чтобы этого не случилось.

— Освободите обзор, мистер Кейт, — резко сказал Де Врисс.

— Простите, сэр, — Вилли отскочил в сторону, вытирая бегущие по лицу струи дождя.

— Стоп машина! — приказал Де Врисс и, проходя мимо Вилли, заметил: — Вам что, обязательно торчать под дождем? Идите в рубку.

— Благодарю вас, сэр, — Вилли с радостью нырнул под крышу. Сильный ветер косо гнал по каналу струи дождя. Капли стучали по стеклам ходовой рубки.

— Ютовый докладывает, буй канала в ста ярдах прямо по корме, — прокричал Грабнекер.

— Вижу, — сказал капитан.

Марик в плаще, с которого стекала вода, всматривался в бинокль.

— По каналу идет подводная лодка, капитан. Скорость десять узлов. Расстояние одна тысяча.

— Хорошо.

— Ютовый докладывает: входящие в канал линкор и два морских охотника прошли ворота, — сообщил Грабнекер.

— Ну, сегодня здесь перекресток Сорок второй улицы и Бродвея, — сказал капитан.

Вилли смотрел на покрытый зыбью канал и думал, что, в конце-то концов, «Кайн» уже бывал в разных переделках. Ветер быстро сносил тральщик на буй. Пространство для маневра между пляшущим буем и кораблями в доках было невелико. С двух сторон к «Кайну» быстро приближались линкор и подводная лодка.

Невозмутимый Де Врисс отдал серию непонятных для Вилли команд машинному отделению и рулевому. В результате тральщик сделал задний разворот и, оставив в стороне буй, пристроился в кильватер за выходящей из канала подводной лодкой. Линкор и его сопровождение прошли на приличном расстоянии по левому борту тральщика. Вилли заметил, что никто из матросов не выглядел потрясенным и не высказывал никаких замечаний, из чего он заключил, что то, что казалось ему таким невероятно сложным, для опытных моряков было совсем обычным делом.

В рубку вошел Марик и вытер мокрое от дождя лицо полотенцем, висевшим на спинке капитанского кресла.

— Черт побери, ну и погодка! — И вдруг, заметив Вилли, который был в рубке явно не к месту, воскликнул: — Какого дьявола вы здесь околачиваетесь? Вы же должны наблюдать по правому борту…

— Капитан сказал, чтобы я укрылся от дождя…

— Черт побери, вы, видимо, мешали ему. Идите. Не растаете.

— С радостью, сэр, — Вилли последовал за ним под дождь и ветер, злясь на себя: что бы он ни сделал, все невпопад.

— Ну, вы что-нибудь поняли из этого маневра на заднем ходу? — спросил Марик, вглядываясь вперед.

— Мне показалось, это обычное дело.

Марик опустил бинокль, посмотрел на Вилли и обнажил в улыбке зубы.

— А вы что, уже когда-нибудь стояли на мостике, Кейт?

— Нет, сэр.

Марик кивнул и возобновил наблюдение за каналом.

— А что? — Вилли вытер залитое дождем лицо. — В этом маневре было что-то особенное?

— Господи, да конечно же нет, — сказал Марик. — Разумеется, любой энсин может управлять кораблем не хуже капитана. Я подумал, чему это вы так удивились, без всякой на то причины. — Он снова улыбнулся и перешел на другую сторону мостика.

Налетевший шквал стих, и когда «Кайн» покинул канал, ярко сияло солнце. Вахта Вилли кончилась, он пошел на бак полюбоваться видом Брильянтовой Головы и зеленых холмов Оаху. Корабль разрезал спокойную синюю гладь воды со скоростью двадцать узлов. Вилли был приятно удивлен такой резвостью старого тральщика. В его осанке, даже в следах ржавчины было что-то величавое. Палуба плавно покачивалась, от волн летели сверкающие брызги, и Вилли гордился собой — он не чувствовал ни малейших признаков морской болезни. Впервые с момента прибытия на «Кайн» он почувствовал себя почти счастливым.

Но он совершил ошибку — спустился вниз выпить чашку кофе. Здесь его поймал Кифер и усадил за правку секретных извещений. Это была самая противная из всех обязанностей, которые должны были выполнять связисты. Вилли ненавидел красную тушь, ножницы, вонючую пасту и неизбежные мелочные поправки: страница 9, параграф 0862, строка 3, вместо: «Все предписанные артиллерийские учения» следует читать: «Все артиллерийские учения, предписанные отделом 7-А военно-морского флота США». Он так и видел, как тысячи энсинов по всему земному шару до боли в глазах и ломоты в спине копошатся над этими дурацкими пустяками.

Движение корабля, покачивание зеленого стола, над которым он склонился, начали его беспокоить. Он с раздражением заметил, что некоторые из наваленных перед ним поправок были очень старыми. Некоторые из них он сам, несколько месяцев назад, встречал в извещениях, хранившихся в Тихоокеанском штабе. Вдруг он с воплем ярости отбросил ручку. Он провел час, тщательно вписывая поправки, и, как оказалось, совершенно бессмысленно: в куче бумаг лежали заново отпечатанные страницы, которые надо было лишь вставить вместо исправленных.

— Дьявол! — сказал он Кармоди, который пристроился сзади него и расшифровывал донесения, — Кифер что, никогда до этого не вносил поправок? Некоторые валяются еще с прошлой войны.

— Лейтенант Кифер слишком занят своим романом, — с горечью заявил Кармоди, поглаживая свои крошечные усики.

— Каким романом?

— Да он пишет какой-то роман. По полуночи, как раз, когда я пытаюсь уснуть, расхаживает взад-вперед и разговаривает сам с собой вслух. А днем спит на ходу. Да он может раскодировать все эти штуки в десять раз быстрее любого из нас. Он шесть месяцев провел на берегу, учился. Он может расчистить все эти завалы, тратя пару часов в день. Но вместо этого мы все время отстаем. Вы, Рэббит и я делаем девяносто процентов работы. Я считаю, это нечестно.

— А вы читали его роман?

— Господи, да у меня нет времени читать романы даже настоящих писателей. Почему я должен читать его бредни? — Кармоди покрутил свое сине-золотое кольцо, знак того, что он учился в Морской академии в Аннаполисе. Он поднялся и налил себе кофе. — Хотите этой бурды?

— Спасибо… Но ведь такая работа, — сказал Вилли, беря чашку, — должна быть ужасно скучной для человека с его талантом.

— Каким талантом? — Кармоди обессиленно опустился на стул.

— Но он же профессиональный писатель, Кармоди. Разве вы не знали? Он публиковал в журналах рассказы. Театральная гильдия закупила одну из его пьес…

— Ну и что? Сейчас он на «Кайне» и служит, как мы с вами.

— Если из его службы на «Кайне» родится великий роман, — сказал Вилли, — это принесет Америке куда больше пользы и славы, чем куча расшифрованных депеш.

— Его призвали служить в связи, а не прославлять Америку…

В этот момент в кают-компанию вошел Кифер в нижнем белье и направился к кофеварке.

— Как дела, ребята?

— Все в порядке, сэр, — произнес с внезапным смирением Кармоди и, отодвинув свою чашку, углубился в закодированное сообщение.

— Однако мы полагаем, что вы, ради разнообразия, могли бы и сами немножечко заняться раскодированием, — сказал Вилли. Он не страшился более высокого чина Кифера. Он был уверен, что начальник связи в душе смеется над чинами и званиями. Его уважение к Киферу, и так достаточно высокое, резко возросло, когда он узнал, что тот пишет роман.

Кифер улыбнулся и подсел к столу.

— Ну что случилось, дорогой мой выпускник сорок третьего года, — спросил он, раскачиваясь на стуле. — Хотите исповедаться перед судовым священником?

Кармоди упорно глядел в стол.

— На небольшом корабле кодировка входит в обязанности каждого энсина. Я ничего против не имею. Каждый кадровый офицер должен знать основы службы связи и…

— Ладно. — Кифер допил кофе. — Давайте-ка сюда эту штуку. Я проснулся. А вы идите учите «Устав военно-морского флота». — И он взял шифровальное устройство из рук Кармоди.

— Что вы, я займусь этим сам, сэр. Рад…

— Идите!

— Что ж, спасибо, сэр. — Кармоди поднялся, послал Кейту кислую улыбочку и вышел.

— Се грядет счастливый человек, — сказал Кифер. Он начал быстро щелкать шифровальной машинкой. Да, Кармоди был прав. Кифер работал невероятно быстро.

— Он сказал, что вы работаете над романом.

Кифер кивнул.

— И много уже написали?

— Около сорока тысяч слов из четырехсот тысяч.

— Ого! Длинный.

— Длиннее «Улисса». Но короче, чем «Война и мир».

— Это роман о войне?

Кифер иронически улыбнулся:

— Действие происходит на авианосце.

— А название уже есть?

— Да, рабочее название.

— И какое? — спросил Вилли, изнывая от любопытства.

— Само по себе оно мало что значит.

— Все равно, мне очень интересно.

Кифер поколебался, затем медленно произнес: «Толпы, толпы…»

— Мне нравится.

— Узнали?

— Из Библии, да?

— Из книги Иоиля. «Толпы, толпы в долине суда!»[8].

— Значит, я резервирую за собой миллионный экземпляр, с автографом.

Кифер одарил его широкой улыбкой глубоко польщенного автора:

— Ну, мне еще придется немного поработать.

— Вы своего добьетесь. Можно прочитать хоть отрывок?

— Возможно. Когда я отработаю как следует. — При этом Кифер не прекращал работу. Он закончил третье донесение и принялся за четвертое.

— Просто здорово, как вы это делаете, — восхитился Кейт.

— Наверное, потому я их и накапливаю. Это как в тысячный раз рассказывать ребенку «Красную Шапочку». Поначалу эта работа кажется примитивной и скучной, потом начинает сводить с ума своим однообразием.

— Большинство действий на флоте — это постоянное повторение одного и того же.

— Я не против, когда только пятьдесят процентов действий тратится впустую. А наша работа на девяносто восемь процентов состоит из бессмысленных действий. Мы таскаем с собой сто двенадцать специальных инструкций. А в ходу только шесть. Тем не менее во все остальные необходимо вносить поправки, и каждый месяц поступают поправки, перечеркивающие прежние. А возьмите раскодирование! В месяц только около четырех сообщений хоть каким-то боком касаются нашего корабля. Ну, например, это сообщение о капитане Квиге. Или депеша об учениях по минному тралению. Мы же вынуждены расшифровывать и весь остальной мусор, потому что капитан, Боже, благослови его пытливый ум, лезет во все, что происходит на флоте. И лишь по одной причине. Чтобы как-нибудь в офицерском клубе ненароком обмолвиться кому-нибудь из бывших соучеников: «Ну, надеюсь, ты доволен, что пойдешь в прикрытии южной атакующей группы в следующем ударе?» Это звучит так, будто он лучший друг адмиралов и все узнает от них. Я уже сто раз видел, как он это вытворяет.

Болтая, он продолжал работать с бешеной скоростью. Вилли был потрясен этой быстротой и легкостью. Кифер уже сделал столько, на что Вилли потребовался бы час, а у Вилли была самая высокая скорость среди энсинов.

— Я просто не понимаю, как вам удается с этим так расправляться.

— Вилли, неужели вы еще не поняли, что значит весь этот военно-морской флот? Это же детские игры. Там, на самой верхушке, несколько действительно незаурядных умов разделили все действия на определенные участки, причем в полной уверенности, что за каждый участок отвечает придурок. Это предположение достаточно верно для мирного времени. Полдюжины блистательно способных мальчиков поступают на флот, предполагая, что именно они станут адмиралами, и они ими становятся, потому что конкуренции нет никакой. Ибо весь остальной флот — это третьесортная карьера для третьесортных людей, дарующая некую видимость обеспеченности за двадцать-тридцать лет прикрытой всякими приличиями каторги. Какой уважающий себя американец даже средних способностей, не говоря уже о людях одаренных, пойдет на такую жизнь? Но приходит война, и вот на военную службу валят толпы одаренных гражданских людей. Что удивительного в том, что они за несколько недель овладевают тем, на что придуркам требуются годы. Возьмем шифровальное устройство. Труженики флота могут перемолоть от силы пять-шесть донесений в час. Любой же полуподготовленный связист из резервистов может научиться щелкать в час по двадцать донесений. Неудивительно, что бедные батраки терпеть нас не могут…

— Ересь, ересь, — воскликнул неприятно пораженный Вилли.

— Вовсе нет. Чистая правда. Возьмите любой участок — кодирование, электромеханическую службу, артиллерийское дело, — все они настолько расписаны и отрегулированы, что завалить такую работу удается только круглому идиоту. Запомните это. Это объясняет и одновременно примиряет вас со всеми «Военно-морскими уставами», рапортами, требованиями запоминать и слушаться, со всеми стандартизованными методами выполнения различных операций. Военно-морской флот — это мастерский план, разработанный гениями для того, чтобы его выполняли идиоты. Если вы не идиот, но попали на флот, вы, чтобы преуспеть в своей работе, должны притвориться идиотом. Все эти сокращения, улучшения, все изменения, которые подсказывают вам здравый смысл и врожденный разум, — все это здесь будет ошибкой. Научитесь гнать от себя подобные мысли. Постоянно спрашивайте себя: «А как бы я поступил в этом случае, будь я дураком?» Приучите ваш ум работать на самых малых оборотах. Тогда вы никогда не ошибетесь… Так, ну, с депешами братца Кармоди покончено, — сказал он, отодвигая в сторону груду донесений. — Хотите, чтобы я и вам помог?

— Нет, спасибо, сэр… Вы не очень высокого мнения о флоте…

— Вовсе нет, Вилли, — серьезно сказал Кифер. — В целом я одобряю эту схему. Флот нам нужен, а в свободном обществе нет иного способа им управлять. Просто для того чтобы понять истинное положение вещей, требуется время, а я передаю вам плоды моих размышлений. Вы человек умный и образованный. Через несколько месяцев и вы придете к таким же выводам. Помните раба Сократа, который начертал pons asinorum[9] палкой на песке? Природа так или иначе берет свое. И вы скоро поймете суть, уверен.

— Значит, это и есть ваш «pons asinorum» корабельной жизни? «Военно-морской флот — это мастерский план, разработанный гениями для того, чтобы его выполняли идиоты».

— Великолепная демонстрация послушной памяти, — кивая улыбнулся Кифер. Из вас, Вилли, получится настоящий морской офицер.

Через несколько часов Вилли опять стоял с Мариком на мостике, их вахта была с полудня до четырех. Капитан Де Врисс дремал в узком кресле на правой стороне ходовой рубки. Под креслом стоял жестяной поднос с остатками его обеда: надломленная сдобная булочка, остатки котлеты и пустой кофейник. Погода была ясной и жаркой, море бурлило барашками. «Кайн» покачивало, он шел, разрезая гребни волн со скоростью пятнадцать узлов. Зазвенел телефон. Вилли ответил.

— Первое котельное просит разрешения продуть трубы, — прохрипело в трубке. Вилли передал просьбу Марику.

— Разрешаю, — сказал вахтенный офицер, взглянув на трепещущий на мачте флаг. Из дымовой трубы послышался гул, затем повалил черный дым и поплыл перпендикулярно курсу.

— Подходящее время продувать трубы, — сказал Марик. — Боковой ветер. Хорошо уносит сажу. Иногда для того чтобы нормально продуть трубы, приходится менять курс. Тогда надо спрашивать разрешения капитана.

Корабль сильно качнуло. Лежавшие на палубе ходовой рубки резиновые маты скатились в кучу к борту. Вилли вцепился в ручку иллюминатора, а старшина-рулевой кинулся спасать маты. — Здорово качает при ветре в борт, — заметил он.

— Эти калоши качает даже в доке, — сказал Марик. — Высокий борт носовой части и слишком тяжелая корма — там все тральное оборудование. Плохая остойчивость. Бортовой ветер может и перевернуть.

Он прошел на правое крыло. Вилли последовал за ним, обрадовавшись возможности глотнуть свежего воздуха. Он начал чувствовать качку в тесной рубке и решил, что большую часть своих вахт станет проводить на открытых частях мостика. В конце концов можно отлично загореть.

Старший лейтенант неотрывно вглядывался вперед, время от времени обводя биноклем линию горизонта. Вилли попытался подражать ему, но море было пусто, и ему это вскоре наскучило.

— Мистер Марик, — сказал он. — Что вы думаете о мистере Кифере?

Марик бросил на него быстрый удивленный взгляд.

— Чертовски умная башка.

— Вы считаете, он хороший офицер? — Вилли знал, что нарушает этикет, но любопытство пересиливало. Старший лейтенант приставил к глазам бинокль.

— Толковый. Как и все остальные.

— Похоже, он не слишком высокого мнения о флоте.

Марик усмехнулся:

— Том о многом не слишком высокого мнения. Иногда он издевается над нашим Западным побережьем.

— А вы оттуда родом?

Марик кивнул.

— Том уверяет, что это последнее обиталище приматов, еще не исследованных антропологами. Он говорит, что мы — белые бушмены, научившиеся играть в теннис.

— А вы чем занимались до войны?

Марик неуверенно глянул на спящего капитана.

— Ловил рыбу.

— То есть, служили в рыболовецком флоте?

— Послушайте, Кейт, мы не должны вести праздные разговоры на вахте. Если у вас есть вопросы по кораблю или вахте, тогда другое дело, конечно.

— Извините.

— Командир особенно к этому не придирается. Но думать во время вахты о вахте — вот что надо.

— Конечно, сэр, но вроде ничего особенного не происходит, поэтому…

— Если что-то происходит, это обычно происходит очень быстро.

— Есть, сэр.

Через некоторое время Марик сказал:

— Вот и они.

— Где, сэр?

— Справа по носу один румб.

Вилли повернул бинокль в этом направлении. Позади слабо светящихся верхушек волн ничего не было, кроме… Кроме, может, двух, нет, трех маленьких серых черточек, похожих на волосинки на небритом подбородке.

Марик разбудил капитана.

— Три жестянки, сэр, около трех миль к западу от места встречи.

Капитан пробурчал:

— О’кей, ход двадцать узлов, идите на сближение.

Три волоска стали мачтами, затем появились корпуса, и вскоре корабли стали ясно видны. Вилли хорошо знал эти силуэты: три трубы с неровным промежутком между второй и третьей; маломощные трехдюймовые орудия; наклонная верхняя палуба; два крана, скрючившихся над кормой. Это были братцы-уродцы «Кайна», эсминцы-тральщики. Капитан потянулся и вышел из рубки.

— Ну, и кто это?

Сигнальщик Энгстрэнд схватил длинную подзорную трубу и направил на бортовые номера:

— «Фробишер»… — сказал он, — «Джонс»… «Моултон».

— «Моултон»! — воскликнул капитан. — Посмотрите-ка повнимательней, он должен быть в южной части океана.

— Стоит номер ЭМТ-21, сэр, — сказал Энгстрэнд.

— Представляете? С нами снова Дьюк Сэммис! Ну-ка, просигнальте ему: «Де Врисс приветствует Железного Герцога!»

Сигнальщик начал хлопать створками большого прожектора, установленного на сигнальной площадке. Вилли взял подзорную трубу и направил ее на «Моултон». Все три тральщика с каждой минутой становились ближе. Вилли показалось, что он разглядел длинное печальное лицо Кеггса, свесившееся через поручни мостика.

— Я знаю кое-кого на «Моултоне», — сказал он.

— Отлично, — сказал Де Врисс. — Это придает операции домашний уют… Держи руль, Стив, и пристройся в кильватер в тысяче ярдов от кормы «Моултона».

— Есть, сэр.

Вилли был одним из чемпионов Ферналд-Холла по работе на сигнальном прожекторе. Он гордился тем, что мог передавать азбукой Морзе по восемь слов в минуту. Поэтому ему показалось вполне естественным взяться за створки, когда Энгстрэнд оставил их в покое, и начать телеграфировать на «Моултон». Он хотел поприветствовать Кеггса, но также полагал, что доблесть по части азбуки Морзе придаст ему вес в глазах капитана. Сигнальщики — Энгстрэнд и два его помощника — в смятении уставились на него.

— Не беспокойтесь, ребята, — сказал он. — Я умею.

«Как это похоже на матросов, — подумал он, — цепляться за свои маленькие достижения, и презирать офицеров, которые могут делать то же самое».

«Моултон» ответил на его сигнал. Он начал передавать по буквам: «Привет, Кеггс, как…»

— Мистер Кейт, — раздался у него над ухом голос капитана. — Что это вы делаете?

Вилли остановился, моргая, держа руку на рычаге створок.

— Просто передаю привет моему другу, сэр, — мягко ответил он.

— Я вижу. Пожалуйста, оставьте прожектор в покое.

— Да, сэр, — он подчинился, резко дернув за рычаг.

Капитан глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, и произнес терпеливым голосом:

— Я бы хотел кое-что объяснить вам, Кейт. Средства связи корабля не имеют ничего общего с телефоном-автоматом. Лишь один человек на борту данного судна имеет право передавать сообщения, и этот человек — я, так что…

— Но это же было неофициальное сообщение, сэр. Просто привет…

— К черту, Кейт, вам придется подождать, пока кончу говорить я! Когда бы и при каких обстоятельствах данный корабль не прерывал радио- или визуального молчания, каким бы при этом ни был способ передачи сигнала, это есть официальное сообщение, за которое я и только я несу ответственность! Теперь понятно?

— Извините, сэр. Я не знал, но…

Де Врисс повернулся и заорал на сигнальщика:

— Черт побери, Энгстрэнд, вы что, спите на вахте? Вы отвечаете за этот фонарь!

— Я знаю, сэр, — Энгстрэнд виновато повесил голову.

— Тот факт, что какой-то офицер не знаком с правилами, вас не извиняет. Даже если старший помощник дотронется до светового сигнала, вы обязаны дать ему такого пинка, чтобы он, к дьяволу, перелетел через мостик! Если такое повторится, это будет стоить вам десяти увольнений на берег. Пошевеливайтесь!

И он прошествовал в ходовую рубку. Энгстрэнд с упреком взглянул на Вилли и перешел на другую сторону мостика. Вилли уставился на воду, лицо его пылало. «Дубина, тупой эгоист, — думал он. — Ищет любой предлог, лишь бы показать, какой он сильный. Накинулся на сигнальщика, чтобы еще больше меня унизить. Садист, пруссак, идиот!»

10. Пропавшее донесение

В четыре часа дня тральщики образовали строй уступа с интервалом в тысячу ярдов и начали готовить, тралы к постановке. Вилли отправился на корму и стал наблюдать.

Он никак не мог понять смысла этих действий. Тральное оборудование представляло собой мешанину грязных тросов, скоб, буев, канатов и цепей. Полдюжины раздетых по пояс матросов суетились под бдительным присмотром Марика, оглашая воздух дикой бранью, и растаскивали по раскачивающейся палубе весь этот хлам. Когда корабль бросало из стороны в сторону, вода заливала ноги и обдавала такелаж. С точки зрения Вилли сцена эта олицетворяла собой испуг и панику. У него возникло подозрение, что команда «Кайна» не имеет понятия о службе и вполне соответствует старинной, народной мудрости:

Когда опасность иль сомненье,

Бегай кругами, вопи и ори.

После двадцати минут этих воплей и перебранки наблюдавший за этой дикой пляской боцман, коренастый и свирепый старшина по имени Беллисон, заорал квакающим голосом:

— По правому борту все готово, мистер Марик!

Вилли, который в поисках убежища от воды забрался на громадную паровую лебедку, испытывал сильное сомнение, что на этой куче металлолома хоть что-то может быть по-настоящему готово.

— Кейт, — рявкнул Марик. — Убирайтесь с лебедки!

Вилли спрыгнул в накатившую волну, почти по колено промочил брюки и вброд добрался до трапа кормовой надстройки, взобрался на него и стал смотреть, что будет дальше. Матросы подцепили параван к крану. По команде Марика они вывалили весь трал за борт. Послышались лязг, грохот, крики, шипение пара, скрежет лебедок, началась страшная беготня, в воздухе густо висела матерщина. Вдруг все стихло. Параван опустился по правому борту, описав дугу, ушел под воду, и красный буй обозначил его расположение. С лебедки ровно стравливался рассекающий трос. Все было точно и правильно, как на рисунке в инструкции по тралению.

Снова началась дикая свалка, на этот раз с тральным оборудованием на левом борту. Вилли не был уверен, в результате чего так быстро удалось справиться с правым тралом — то ли это было везение, то ли умение. Когда суматоха и ругань достигли апогея, он стал склоняться к мысли, что это просто везение. Но вот всплеск, скрежет, завывания, брань, тишина, и второй параван опустился так же аккуратно, как и первый.

— Будь я проклят, — сказал он вслух.

— Почему?

Вилли чуть подпрыгнул. Позади него капитан Де Врисс, перегнувшись через фальшборт, наблюдал за постановкой трала.

— Видите ли, сэр, мне показалось, что все это проделано очень ловко, вот и все.

— Это была самая паршивая постановка трала, какую я когда-либо видел, — сказал Де Врисс. — Эй, Стив, Христа ради, почему это заняло у вас сорок пять минут?

Марик улыбнулся:

— Хелло, капитан. А в чем дело? Парни, по-моему, неплохо справились, учитывая их четырехмесячное безделье. Взгляните, сэр, ни на одном корабле еще даже и не приступали к постановке тралов.

— Кого волнуют эти дырявые лоханки? У Нумеа мы делали постановку за тридцать восемь минут.

— Сэр, но то было после четырех дней тренировки…

— Хватит. Чтобы завтра все было сделано за тридцать минут.

— Слушаюсь, сэр.

Грязные, потные, оборванные матросы стояли кругом, запустив пальцы за пряжки ремней. Они выглядели необычайно довольными собой под огнем капитанской критики.

— Сэр, это моя вина, — сказал боцман. Он начал выкладывать свое алиби, которое для Вилли выглядело следующим образом: «Эта гадина с левого борта запуталась и зацепилась за правую, поэтому мы попробовали выбрать подсекающий трос, чтобы снова не подцепить это дерьмо. Мне пришлось отцеплять вторую хреновину и возиться с теми двумя тварями, вот и надо было поторопиться…»

— Да, — сказал Де Врисс, — а вы не могли оттяпать эту паскуду или хотя бы потянуть паровой скотиной? Тогда бы штука отцепилась сама, и вам не пришлось бы пользоваться всякой хренотой. Получилось бы то же самое.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Беллисон. — Это должно получиться отлично. Завтра попробую.

Сердце Вилли упало. Он понял, что прослужи он на «Кайне» и сто лет, он все равно не сможет понять эту абракадабру.

— Сэр, — обратился он к капитану, — существует ли утвержденная продолжительность постановки трала?

— Инструкция требует, чтобы это делалось за час, — сказал Де Врисс. — А на этом корабле стандарт — тридцать минут. Но мне еще ни разу не удавалось заставить этих болванов сделать это за тридцать минут. Может, вашему приятелю Квигу больше повезет.

— Довольно необычное использование слова «стандартный», сэр, — осмелился сказать Вилли.

Де Врисс бросил на него насмешливый взгляд:

— А, это флотский жаргон… Все в порядке, — крикнул он вниз. — Учитывая все, работа была сделана не так уж паршиво.

— Благодарим, сэр, — сказали матросы, ухмыляясь друг другу.

Другие тральщики поставили свои тралы и началась дневная отработка маневрирования. У Вилли закружилась голова от поворотов, разворотов и перестроений. Он с трудом пытался уследить за происходящим. Он даже поднялся на мостик и попросил Кармоди, младшего палубного офицера, объяснить, что происходит. С длинными тарабарскими вставками Кармоди рассказал о маневрах «Бейкер», «Джордж» и «Зебра». Наконец до Вилли дошло, что корабли имитируют движение по минному полю, делая вид, что попали в экстремальные ситуации или аварии. Мрачное развлечение, подумал он. Солнце уже было низко и облака покраснели, когда по громкоговорителю был объявлен приказ: «Закончить учения, убрать тралы!» Вилли тут же вернулся на кормовую надстройку, отчасти желая узнать, как убирают параваны, но главным образом для того, чтобы насладиться руганью матросов. Ничего подобного он никогда не слышал. В самые напряженные моменты раздавалась изысканнейшая брань и в адрес самого «Кайна».

Он не был разочарован. Вахта работала без устали, торопясь поскорей убрать на борт два паравана. Матросы непрерывно поглядывали на два черных шара, висящие на ноках реев других кораблей: спуск шара вниз означал уборку трала. Через пятнадцать минут «Кайн» опустил шар с левого нока рея; уже показался трал правого борта, а на «Моултоне» еще не спустили и первый. Обнаженный по пояс, работавший с матросами лейтенант Марик весь покрылся потом.

— Давай! — орал он. — Уже двадцать восемь минут! Поскорей! Втащим это чертово яйцо на борт!

Но в последний момент случилась неприятность: матрос Фуллер, вытаскивавший из воды малый красный буй, уронил его. Буй свалился и, ни к чему не прикрепленный, запрыгал по волнам в кильватерной струе.

Матросы, столпившись вокруг Фуллера, обрушили на него потоки такой виртуозной брани, что Вилли захотелось поаплодировать им. Марик передал о случившемся на мостик. «Кайн» остановился и медленно пошел назад. Марик сбросил с себя остатки одежды и обвязал вокруг пояса веревку.

— Нет смысла возиться с катером. Я сплаваю за этой чертовой штуковиной. Скажите капитану, чтобы остановили винты, — сказал он вахтенному офицеру и прыгнул в воду.

Солнце уже село. Буй казался красной точкой на багровых волнах, примерно в двухстах ярдах слева по корме. Матросы собрались у лееров, следя за головой старшего лейтенанта, медленно приближающегося к бую, и Вилли услышал, как они тихо переговариваются насчет акул.

— Пять минут назад я видел здоровенный «молоток», — сказал Беллисон. — Черта с два я бы поплыл. Сэкономить для нашего старика пять минут и потерять задницу…

Кто-то потрепал Вилли по плечу. Он раздраженно обернулся.

— Ну, ну в чем дело?

За его спиной стоял радист, и ветер трепал в его руке листок с донесением.

— Только что поступило через Фокса, сэр. Мы указаны как один из адресатов. Мистер Кифер сказал, кодировкой занимаетесь вы…

Вилли взял донесение и просмотрел его.

— О’кей. Через несколько минут расшифрую.

Он сунул донесение в карман и посмотрел на море. Сейчас на темной воде голова Марика была еле различима. Он добрался до буя. С минуты он возился возле него, взбивая ногами белую пену, потом высунулся из воды по пояс и замахал руками. Ветер еле донес его крик: «О’кей, тяните!» Матросы энергично взялись за мокрый линь и быстро стали тянуть. Буй приближался, рассекая воду, к нему прицепился и Марик.

Вилли, сгорая от нетерпения, бросился по трапу на кормовую палубу. На скользком настиле он оступился и упал. Волна теплой соленой воды перекатилась через него, и он насквозь вымок. Вскочив, он тоже ухватился за линь. Мокрый буй звякнул о палубу.

— Сбросить шар с правого борта! — заорал Беллисон.

Как только голова Марика показалась у ограждения винта, к нему потянулась дюжина рук. Он взобрался на борт.

Марик тяжело дышал.

— Сколько это заняло времени?

— Сорок одна минута, сэр, — ответил телефонист, — вместе с доставкой буя.

— Побили их всех, сэр, — сказал матрос, указывая в море. Черные шары еще висели на реях других судов.

— Отлично, — ухмыльнулся Марик, — сдохнуть мне на этом месте, если одна из этих калош побьет нас! — Его взгляд упал на перепачканную и мокрую фигуру Вилли. — Черт побери, что с вами произошло, Кейт? Тоже купались?

Матросы наконец заметили Вилли и давились от смеха.

— Слишком загляделся на вас, — сказал Вилли. — Это была отличная работа.

Марик отер ладонями воду со своей широкой загорелой груди:

— Черт возьми, я искал повод, чтобы окунуться.

— Вы не боялись встретиться с акулами?

— Если двигаться, акулы не страшны. Проклятье! — воскликнул старший лейтенант. — Я предпочитаю встретиться с акулой, чем с нашим стариком, если Железный Герцог Сэммис быстрее нас уберет трал… Пошли, Кейт, нам обоим нужно переодеться.

Вилли швырнул промокшую форму в угол своей конуры. Он совершенно забыл о донесении в кармане. Там оно и лежало следующие два дня, превратившись в кашицу, пока корабль куролесил на маневрах.

Погода стояла хорошая и, учитывая массу новых впечатлений, Вилли наслаждался путешествием, словно турист. Во время своих вахт на капитанском мостике он начал уже ладить с капитаном Де Вриссом, делая все усилия, чтобы понравиться ему. Взяв на вооружение афоризм Тома Кифера: «Как бы я это сделал, если б был дураком?» — он играл роль отчаянно сражающегося с трудностями сверхсознательного энсина. Все четыре часа своей вахты он стоял прямо, как столб, и таращился на море. Он никогда не разговаривал, за исключением тех случаев, когда к нему обращались, или для того, чтобы доложить об объекте, который углядел в бинокль. Даже если упоминание об объекте могло показаться абсурдным — плавающее бревно, консервная банка, мусор, сброшенный с корабля, он с серьезным видом о них докладывал, и капитан неизменно благодарил его самым любезным тоном. Чем больше он вживался в роль тоскливого болвана, тем лучше, казалось, относился к нему Де Врисс.

На третий день соединение двинулось на мелководье и тралило учебные мины близ берега. Только когда Вилли увидел желтые стальные шары с рогами, покачивающиеся на голубых волнах, он, наконец, понял, что фантастическое нагромождение тросов и параванов пригодно не только для соревнований между капитанами тральщиков. К этой части представления он проявлял большой интерес. Однажды «Кайн» чуть не пропустил мину, которую подсек «Моултон». Вилли представил себе, что могло бы произойти, окажись мина настоящей, и стал подумывать, не сократить ли ему запланированный для себя срок службы до шести месяцев, а потом попросить помощи у адмирала.

Последнее траление закончилось за два часа до заката. Оставался шанс вернуться в Пёрл-Харбор до того, как противолодочные заграждения закроют канал на ночь. Правда, тогда надо было идти на скорости двадцать узлов в час. К несчастью «Моултон», на котором находился командир соединения, в последний момент упустил параван и вылавливал его в течение часа, пока другие суда ждали, а их экипажи, естественно, волновались. Когда «Моултон» наконец выудил свой трал, солнце уже садилось. Так четырем старым тральщикам пришлось всю ночь мотаться у входа в канал, совершая бесполезные круги.

На следующее утро «Кайн» и «Моултон» встали на общую рейдовую стоянку. Как только между кораблями перекинули сходни, Вилли получил у Гортона разрешение повидаться с Кеггсом.

Сделав первый шаг по чужой палубе, Вилли поразился разнице между двумя кораблями. По конструкции они были одинаковые. Но трудно было даже вообразить, что они окажутся столь непохожими. Здесь не было ржавчины, пятен старой зеленой краски. Фальшборты и палубы были выкрашены в ровный серый цвет. Оплетка поручней на трапах была новенькой, белой. Кожаные чехлы штормового леера, густо зашитые, были натурального коричневого цвета, тогда как на «Кайне» они представляли собой свободно болтающиеся лохмотья, заляпанные серой краской. Матросы ходили в чистых робах, рубахи заправлены, тогда как полощущееся по ветру исподнее могло бы стать геральдическим флагом «Кайна». Вилли увидел, что тральщик не обязательно должен быть похожим на его родной корабль, — это команде «Кайна» надо было, чтобы он выглядел именно так.

— Кеггс? Он в кают-компании, — сказал дежурный офицер, аккуратный, как адмиральский адъютант.

Вилли нашел Кеггса за покрытым зеленой скатертью столом, в одной руке он держал чашку с кофе, другой работал на шифровальной машине.

— Привет, Кеггс, дружище! Отвлекись на минутку, ради всех святых!..

— Вилли! — Чашка звякнула о блюдечко. Кеггс подскочил и обеими руками вцепился в протянутую ладонь Вилли. Вилли показалось, что руки Кеггса дрожат. Вид друга его расстроил. Он всегда был тощим и, казалось, еще больше похудел. Бледная кожа обтянула скулы, в волосах появились седые пряди, глаза были обведены синими кругами.

— Так. Тебя тоже запрягли на связь, Эдди?

— Я на прошлой неделе сменил начальника связи, Вилли. Пять месяцев я был его помощником…

— О, ты уже начальник отдела? Хорошо продвигаешься.

— Кончай шутить, — сказал Кеггс с мукой в голосе.

Вилли взял предложенный кофе и сел. Немного поболтав с приятелем, он спросил:

— Ты сегодня вечером дежуришь?

Подумав, Кеггс уклончиво ответил:

— Нет… вечером нет…

— Великолепно. Может быть, Роланд еще не отвалил. Мы смотаемся на берег и разыщем его.

— Извини, Вилли. Я бы рад, да не смогу.

— Почему?

Кеггс посмотрел через плечо, хотя в сверкающей чистотой кают-компании никого не было. Он понизил голос:

— Параван…

— Тот, который вы упустили? А в чем дело? Вы же его вытащили.

— Весь корабль на неделю лишен увольнительных.

— Весь корабль? И офицеры?

Кеггс кивнул:

— Все.

— Но почему, черт возьми? Кто-то отвечает за то, что его упустили?

— На этом корабле все отвечают за все, Вилли… так принято… — Кеггс внезапно напрягся, вскочил на ноги и смахнул со стола шифровальное устройство. — О, Господи, — сказал он. Вилли не видел и не слышал ничего, что могло бы вызвать такую реакцию, за исключением тихо хлопнувшей двери над головой.

— Извини меня, Вилли… — Кеггс торопливо убрал шифровальное устройство в сейф, закрыл его и схватил рулон расшифрованных сообщений, висевший на переборке. Сдерживая волнение, он уставился на дверь кают-компании. Вилли встал и тоже посмотрел на дверь, он почему-то почувствовал страх.

Дверь распахнулась, и в кают-компанию вошел высокий прямой человек с жидкими светлыми волосами, сросшимися бровями и тонким, как шрам, ртом.

— Капитан Сэммис, это… это… мой знакомый с «Кайна», сэр, энсин Кейт.

— Кейт, — произнес Сэммис невыразительным голосом и протянул руку. — Сэммис.

Вилли едва дотронулся до холодной руки, как она отодвинулась. Капитан Сэммис опустился в кресло, где до этого сидел Кеггс.

— Кофе, сэр? — с дрожью в голосе спросил Кеггс.

— Спасибо, Кеггс.

— Вот расшифрованные утренние донесения, сэр, если желаете взглянуть.

Капитан кивнул. Кеггс бросился наливать кофе, потом подхватил сообщения и по одному стал подавать их Железному Герцогу, всякий раз слегка кланяясь и бормоча под нос комментарии. Сэммис изучил каждое донесение и молча вернул их Кеггсу. Лакей и хозяин — такие сценки Вилли видел только в мультфильмах.

— Я не вижу номера 367,— заметил Сэммис.

— Сэр, я как раз его расшифровывал, когда пришел мой друг. На три четверти оно готово. Я могу закончить за две минуты, сэр… прямо сейчас, если вы желаете…

— Какова степень его срочности?

— Несрочное.

Сэммис бросил на Вилли мрачный взгляд, первый и последний после рукопожатия, демонстрируя, что он помнит о его присутствии.

— Можно подождать, — сказал он. — Пока ваш гость не уйдет.

— Большое спасибо, сэр.

Железный Герцог Сэммис, глядя прямо перед собой, лениво допил остатки кофе, пока Кеггс почтительно стоял у подлокотника, сжимая в руке донесения. Изумленный Вилли прислонился к переборке. Капитан вытер рот платком, прикурил сигарету от золотой зажигалки, встал и вышел.

— Банзай, — пробормотал Вилли, когда закрылась дверь.

— Тсс! — Кеггс бросил на Вилли умоляющий взгляд и рухнул в кресло. Через несколько секунд он загробным голосом произнес — Он может услышать и через переборку.

Вилли сочувственно положил руку на сутулые плечи Кеггса:

— Дружище, как же ты дошел до такой жизни?

Кеггс посмотрел на него с мрачным удивлением:

— А разве твой командир не такой?

— Нет, черт побери! Он грубоват, но… Боже правый… это же просто смешно…

— Потише, Вилли, — взмолился Кеггс, снова бросая взгляд через плечо. — Надо же, я думал, все капитаны одинаковые…

— Ты спятил, парень. Ты что, никогда не был ни на одном другом корабле?

Кеггс отрицательно махнул головой:

— Я попал на «Моултон» в Гвадалканале, и с тех пор мы вели боевые действия. Я даже еще не был на берегу, в Пёрл-Харборе.

— Не родился еще капитан, — сказал Вилли сквозь зубы, — который заставит меня так мести хвостом.

— Он очень хороший командир, Вилли. Его надо только понять…

— В таком случае, Гитлера тоже надо только понять, — сказал Вилли.

— Я приду на твой корабль, Вилли, как только смогу. Может быть, сегодня, попозже. — Кеггс вытащил из сейфа шифровальное устройство, явно намереваясь приступить к работе. Вилли ушел.

На ржавой захламленной палубе «Кайна», у конторки вахтенного офицера, стояла странная фигура: капрал морской пехоты в безукоризненной форме, прямой, как оловянный солдатик, со сверкающими на солнце пуговицами.

— А вот и энсин Кейт, — сказал капралу дежурный офицер Кармоди. Негнущаяся фигура шагнула к Вилли и отсалютовала.

— С приветом от контр-адмирала Рейнолдса, сэр, — сказал капрал, вручая Вилли пакет.

Вилли вскрыл его и прочитал напечатанную на машинке записку:

«Энсин Вилли Кейт сердечно приглашается на прием к контр-адмиралу Клафу в доме контр-адмирала Рейнолдса вечером в 20.00. Транспортировка будет осуществлена на адмиральском катере, который пришвартуется к „Кайну“ в 19.15.

Капитан Г. Мэтсон, по распоряжению».

— Благодарю, — сказал Вилли. Капрал вновь отсалютовал судорожными движениями ожившей куклы, выполнил все полагающиеся формальности прощания со старшим по чину офицером и спустился по цепочному трапу на изящный адмиральский катер с отделанным белой бахромой тентом. Кармоди отпустил боцмана, и катер мягко отвалил.

— Вот это да, — сказал герой Аннаполиса, — у тебя блат?

— Спокойно, — ответил Вилли, — я Франклин Рузвельт-младший, путешествую инкогнито. — Он направился на бак. Озадаченный взгляд Кармоди согревал его, как шампанское.

Вилли дошел до носа, где прохладный ветерок полоскал голубой звездный флаг. Он сел, прислонился к гюйс-штоку и погрузился в тщательный анализ последних событий. То, что он увидел на борту «Моултона», смешало все его представления о своем корабле. Он считал Де Врисса тираном, но по сравнению с Железным Герцогом Сэммисом его капитан был ленивым добряком. Зато «Моултон» оказался образцом флотского порядка и аккуратности, по сравнению с ним «Кайн» выглядел, как захламленная китайская джонка. Однако нарядный корабль упустил параван, а ржавая каракатица лидировала в выполнении элементов траления. Как совместить эти факты? Была ли потеря трала ничего не значащей случайностью? Было ли мастерство команды «Кайна» такой же случайностью благодаря присутствию рыбака Марика? В гибридном мире тральщиков, казалось, все правила перепутаны. На память пришли слова Тома Кифера: «Флот — это генеральный план, составленный гениями, который должны выполнять идиоты» и еще: «Задай себе вопрос: как бы я это сделал, если бы был дураком?». Он оценил ум начальника связи; он слышал, как Марик отозвался о нем. Эти сентенции должны направлять меня, решил Вилли, пока я сам не суммирую свои наблюдения и не выработаю…

«Энсин Кейт, прибыть в каюту капитана, немедленно!» Приказ, усиленный громкоговорителем, поднял его на ноги. Пока он бежал по направлению к кают-компании, он быстро прокручивал в голове возможные причины вызова и решил, что, наверное, Кармоди проболтался капитану об адмиральском катере. — Он радостно постучал в дверь капитанской каюты.

— Входите, Кейт.

Де Врисс, в штанах и нижней рубашке, сидел за столом, пристально разглядывая длинный список поступивших донесений, одно из которых было жирно обведено красным карандашом. Позади него стояли Том Кифер и радист, который три дня назад принес Вилли забытое донесение. Радист крутил в руках свою шапочку и бросал в сторону энсина испуганные взгляды. Кифер качал головой.

Эта сцена объяснила Вилли все. Он испытал страстное желание раствориться в воздухе или умереть.

— Вилли, — сказал капитан спокойным, миролюбивым тоном, — три дня назад этот корабль получил сообщение, направленное нам для передачи на другие суда. Впервые я узнал этот интересный факт пять минут назад, занимаясь обычной проверкой списка всех поступающих нам сообщений. Я всегда это делаю, когда мы приходим в порт. Иногда эта глупая привычка мстит. Так вот, бездельник радист имеет приказ — все сообщения передавать офицеру-шифровальщику сразу же по их поступлении. Снаффи Смит утверждает, что передал вам сообщение три дня назад. Он лжет?

Радист засопел:

— Сэр, я передал вам его на кормовой палубе, когда поднимали параваны. Вспомните!

— Вы передали мне его, Смит, — сказал Вилли. — Простите, капитан, это моя ошибка.

— Я понимаю. Вы расшифровали сообщение?

— Нет, сэр. Я виноват, но…

— Очень хорошо. Смит, отправляйтесь в радиорубку и принесите лейтенанту Киферу все донесения по Фоксу. Беглым шагом.

— Слушаюсь, сэр, слушаюсь, — матрос пулей выскочил из каюты.

«Донесения по Фоксу» оказались регистрационными листками, в которые радиооператоры вносили копии всех сообщений, полученных военным кораблем в море. Их хранили несколько месяцев и потом уничтожали… С сообщения, касающегося непосредственно корабля, снималась еще одна копия на отдельном бланке. Именно такой бланк, отпечатанный через копировальную бумагу, превратился в тлен в кармане промокшей формы Вилли.

— А сейчас, Том, — сказал капитан спокойно, — необходимо раскодировать это сообщение быстрее, чем все, что ты делал до этого в своей жизни.

— Безусловно, сэр. Честно говоря, я думаю, здесь нет ничего интересного. Срочность указана обычная. Опять что-нибудь относительно модернизации…

— Может быть, посмотрим? Как вы считаете?

— Слушаюсь, сэр.

Выходя, командир связи сказал, понизив голос, укоризненным тоном:

— Эх, Вилли…

Капитан Де Врисс мерил шагами узкую каюту, не обращая на Вилли внимания. За исключением того, что он попыхивал своей сигаретой быстрее обычного, не было никаких признаков недовольства. Через несколько минут в кают-компании начало щелкать шифровальное устройство. Капитан вышел, оставив дверь открытой, он заглядывал через плечо Кифера, пока тот заполнял бланк сообщения, сходящего с белой шифровальной таблицы. Де Врисс взял расшифровку из рук Кифера и пробежал его глазами.

— Спасибо, Том.

Он вошел в свою каюту и закрыл дверь.

— Жаль, что вы не расшифровали сообщение сразу же, мистер Кейт. Оно могло бы вас заинтересовать. Прочтите.

Он передал расшифровку Вилли.

«Лейтенант-коммандер Вильям Де Врисс откомандировывается в распоряжение военно-морских сил США. Прибыть в Управление личного состава ВМС для нового назначения. Следовать авиатранспортом. Срочность выполнения — второй класс. Переподготовка лейтенант-коммандера Филипа Квига отменена, и он немедленно прибывает на смену».

Вилли вернул сообщение капитану.

— Простите, сэр. Непростительная глупость и беззаботность с моей стороны, — сказал он, поперхнувшись словами. — Не знаю, что еще сказать, сэр, за исключением…

— Что случилось с тем сообщением, которое вам передал Смит?

— Оно все еще в кармане моей грязной формы. Смит вручил мне сообщение в тот момент, когда мистер Марик поплыл за буем. Я положил его в карман и… по-моему, меня заинтересовал подъем буя, и я забыл о сообщении… — Слова звучали так неубедительно даже для него самого, что он покраснел.

Де Врисс на мгновение наклонил голову.

— Вы представляете себе, Кейт, насколько серьезной может оказаться потеря подобного сообщения?

— Да, сэр.

— Я в этом не уверен. — Капитан провел руками по рассыпавшимся светлым волосам. — Представьте, что корабль мог не выполнить боевое задание — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако, если бы это произошло, надеюсь, вы понимаете, что в трибунале вся ответственность была бы возложена исключительно на меня.

— Понимаю, сэр.

— Ну, и какие вы из этого сделаете выводы?

— Намереваюсь впредь никогда не допускать ничего подобного.

— Представляю себе. — Капитан взял стопку желтых формуляров, лежащих на его столе. — По стечению обстоятельств, возможно, не самому удачному, я все утро занимался тем, что заполнял листы в вашем личном деле, вместе с делами других офицеров. Я намерен по списании с корабля передать их в Центральный штаб.

Дрожь и тревога охватили энсина.

— Как вы полагаете, этот инцидент должен повлиять на ваше личное дело?

— Не мне говорить, сэр. Всякий может совершить ошибку…

— Ошибка ошибке рознь. Область для совершения ошибки на военном флоте узкая, Вилли. Каждое действие связано со слишком многими жизнями, имуществом и опасностью. Вы сейчас на флоте.

— Я понимаю это, сэр.

— Честно говоря, не думаю, что вы понимаете. То, что случилось, заставляет меня сделать в вашем личном деле неудовлетворительную запись. Это неприятная, гадкая вещь. Листы хранятся в Центральном штабе вечно. Все, что на них написано, становится частью вашей жизни. Мне не нравится ломать карьеру морскому офицеру, даже если он относится к ней легкомысленно.

— Я не отношусь к ней легкомысленно, сэр. Я совершил ужасную ошибку, и я очень виноват. Я высказался по этому поводу достаточно ясно, насколько это позволяют выразить слова.

— По-моему, сейчас настало время внести ясность в ваше личное дело, — капитан вытащил из пачки один формуляр, взял карандаш и начал писать.

— Можно я скажу еще одну вещь, сэр? — быстро вставил Вилли.

— Конечно. — Капитан поднял глаза, карандаш повис в воздухе.

— Вы сейчас пишете по свежим следам инцидента. Он достаточно ужасен, я знаю. Но, мне кажется, через двадцать четыре часа ваша формулировка, возможно, будет менее суровой…

Де Врисс улыбнулся знакомой саркастической улыбкой:

— Хорошая мысль. Но я все равно буду их завтра просматривать, прежде чем передам писарю. Может быть, мне покажется, что следует проявить снисходительность, и в этом случае я сделаю необходимые изменения.

— Я не прошу о снисхождении, сэр.

— Очень хорошо. — Де Врисс написал несколько строк неожиданно мелким, аккуратным почерком. Затем он отдал дело Вилли. Под словами «Общие замечания» капитан написал следующее:

«Энсин Кейт производит впечатление способного и подающего надежды молодого человека. Он пробыл на борту менее двух недель. Обещает стать отвечающим требованиям офицером. Но вначале ему необходимо преодолеть некоторую легкомысленность и беззаботность по отношению к своим обязанностям».

Сверху было пустое место, где было напечатано: «Я считаю этого офицера: Выдающимся — Превосходным — Со способностями выше средних — Со средними способностями — Неудовлетворительным». Де Врисс стер пометку рядом с «Превосходным» и сделал ее «Со средними способностями».

С точки зрения флота, это был черный шар. Личное дело представляло собой такой жуткий инструмент, что лишь немногие командиры были настолько безжалостными, чтобы позволить себе полную искренность. В результате средний офицер становился в этих формулярах «Великолепным». Определить человека как «Со средними способностями», значило информировать штаб, что он — ничтожество. Все это Вилли знал. Он отпечатал дюжины таких личных дел в штабе Тихоокеанского флота. Он читал личное дело, и в нем росли гнев и возмущение. Эта искусная и коварная фраза, похвала, от которой не поздоровится, означала, что никакой надежды нет. Он вернул лист капитану, стараясь не показать своих чувств.

— Это все, сэр?

— Вы считаете, что резюме неверно?

— Я предпочитаю не комментировать, сэр. Личное дело — это ваша область…

— Мой долг по отношению к штабу требует, чтобы я в своей оценке был максимально искренним. Ваша характеристика вне всякого сомнения неудовлетворительна, вы понимаете. Хорошей службой вы сможете ее исправить.

— Весьма благодарен вам, сэр. — Вилли колотило. Он мечтал как можно быстрее убраться из каюты. Он чувствовал, что Де Врисс задерживает его, только чтобы позлорадствовать.

— Я могу идти, сэр?

Де Врисс посмотрел на него, его лицо выражало смесь печали с обычной насмешливостью:

— Я обязан информировать вас, что если вы не согласны с характеристикой, вы имеете право написать письмо, в котором изложите свои аргументы.

— Мне нечего к этому добавить, сэр.

— Ладно, Вилли. Впредь не теряйте такие сообщения.

— Слушаюсь, сэр. — Вилли повернулся и взялся рукой за ручку двери.

— Одну минуту, пожалуйста.

— Да, сэр?

Капитан бросил личное дело на стол и медленно покрутился на кресле.

— Я полагаю, остается вопрос о дисциплинарном взыскании.

Вилли перевел ожесточенный взгляд с капитана на желтый формуляр.

— Личное дело, по крайней мере по моему скромному разумению, не попадает под это понятие, — заметил Де Врисс. — Карательное использование личного дела сводит на нет ценность системы, и это запрещено директивой командования военно-морского флота.

— Отрадно слышать, сэр. — Вилли расценил это замечание как смелый ироничный выпад, но Де Врисс был непробиваем.

— В качестве наказания я назначаю вам три дня «домашнего» ареста, Вилли. Именно столько вы продержали это донесение. Может быть, это выбьет дурь из вашей головы.

— Простите мне мое невежество, сэр. Что именно от меня требуется?

— Пойдете под арест в свою каюту и выходить из нее будете только для приема пищи и по зову природы… Думаю, — добавил капитан, — арест в шкиперской будет слишком жестоким и необычным наказанием, вне всякого сомнения. Скажем, вы под арестом в пределах корабля на три дня.

— Слушаюсь, сэр.

— Что же, я полагаю, это все.

Когда Вилли уже собрался уходить, сквозь багровый туман его гнева пробилась мысль. Он вытащил из кармана адмиральское приглашение и молча вручил его Де Вриссу. Капитан поджал губы.

— Так, так, отлично. Адмирал Рейнолдс, да? Очень хорошая компания. Откуда вы знаете адмирала?

— Мы встречались в компании, сэр.

— А почему он приглашает вас на эту вечеринку?

— Понятия не имею, сэр, — это звучало слишком грубо, и он добавил: — Я немного играю на фортепиано, сэр. Адмиралу, похоже, нравится.

— Вы играете? Я и не знал. Я сам играю на саксофоне, немного, когда дома. Вы, должно быть, хорошо играете, если адмирал вас затребовал. Хотелось бы как-нибудь послушать.

— С радостью повинуюсь, сэр, в любое удобное для вас время.

Де Врисс обдумал предложение, улыбнулся.

— Сегодня вечером, ладно? Нет, нет, я отнюдь не собираюсь расстроить адмиральскую вечеринку. Пусть ваш арест начнется с 8.00 завтра. Идет?

— Как прикажете, сэр. Я не хочу никаких поблажек.

— Что ж, так и решим. Повеселитесь вечером. И не заливайте свое горе слишком энергично.

— Спасибо, капитан. Это все?

— Это все, Вилли. — Он вернул приглашение энсину, который повернулся и вышел, закрыв дверь, пожалуй, слишком сильно.

Вилли вихрем взлетел по трапу и помчался в конуру. Его перспектива теперь была ему ясна. Положение на «Кайне» — безнадежно. Новый капитан прочитает личное дело и раз и навсегда запишет его в незаслуживающего доверия идиота — не в киферовском смысле, а во флотском. Можно было сделать только одно: убраться с этого проклятого корабля и стартовать заново. Наказание за его ошибку внесено в чертово личное дело. «Я могу, и я сотру эту запись из моего дела, помоги мне, Господи, — поклялся он себе. — Но не на „Кайне“. Не на „Кайне“»! Он был уверен, что адмирал переведет его. Несколько раз этот великий человек обнимал его после аккордов «Кто треснул Пенелопу камбалой» и заявлял, что он сделает все, чтобы заполучить Вилли в свой штаб на постоянную службу. «Скажи только слово, Вилли!» Конечно, он шутил, но в этой шутке была доля правды, Вилли знал.

Из закопченного ящика в конуре он достал «Квалификационный курс» и подсчитал количество заданий, которые должен был выполнить к этому дню. Остаток утра и весь день он провел за их выполнением. После ужина он заявился в каюту лейтенанта Адамса, выбритый, лоснящийся, одетый в свою последнюю, оставшуюся с берега форму.

— Прошу разрешения сойти на берег.

Адамс сочувственно посмотрел на него. Его взгляд остановился на четырех заданиях в руке Вилли, и он улыбнулся:

— Разрешаю. Мой поклон адмиралу. — Он взял задания и положил их в свою рабочую корзинку.

Поднимаясь по трапу на главную палубу, Вилли встретил Пейнтера, который спускался вниз, держа в обеих руках смятые, покрытые плесенью письма.

— Мне что-нибудь есть? — спросил он.

— Твои я забросил в конуру. Это все старые, которые гонялись за нами по Тихому океану пару месяцев. Вот и догнали.

Вилли вышел на корму. В сумраке на шканцах толклись матросы, а Пейнтер выкрикивал имена и передавал письма и посылки. У его ног валялись четыре грязных, выцветших от солнца брезентовых мешка с почтой.

Хардинг лежал на своей койке в темной конуре.

— Мне ничего нет, — сказал он сонно, — меня тогда еще не внесли в почтовый список «Кайна». А ты попал.

— Да, мои родители думали, что я сразу же попаду на «Кайн». — Вилли включил тусклую лампочку. Было несколько старых скомканных писем от Мэй и матери, и несколько других; также пришла потрепанная посылка с продолговатым предметом, напоминавшим книгу. Он содрогнулся, когда увидел на посылке почерк отца. Он разорвал ее и обнаружил Библию в черном переплете, из которой выглядывала смятая записка.

«Это Библия, которую я обещал тебе, Вилли. К счастью, я нашел ее прямо здесь, в больничной книжной лавке, иначе мне пришлось бы за ней посылать. Я думаю, в больницах Библия идет хорошо. Если мой почерк кажется немного неразборчивым, то это потому, что пишу, сидя в постели. Боюсь, все идет по графику. Завтра операция. Хирург — старый доктор Ностранд, который должен был бы придумать что-нибудь получше, чем пытаться одурачить меня. Но я принимаю его оптимизм тоже слишком бодро, так что мы на равных.

Итак, мой сын, загляни в Екклезиаст, глава 9, стих 10, хорошо? Пусть это будет мое последнее обращение к тебе. Добавить больше нечего. Прощай и благослови тебя Бог.

ОТЕЦ»

Вилли дрожащими руками перевернул страницы Библии:

«Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости».

Слова были подчеркнуты волнистыми чернильными линиями. Рядом с ним доктор Кейт написал на широком поле: «Он говорит о твоей работе на „Кайне“, Вилли. Удачи тебе».

Вилли выключил свет, бросился на свою койку, зарывшись лицом в грязную от сажи подушку. Он лежал так, неподвижно, довольно долго, не обращая внимания на то, что его последняя куртка хаки превращается в тряпку.

Кто-то вошел и тронул его за руку.

— Энсин Кейт? — Он поднял глаза. Адмиральский вестовой послушно стоял у входа в конуру. — Извините меня, сэр. Адмиральский катер ждет вас у трапа.

— Благодарю вас, — сказал Вилли. Он приподнялся на локте, прикрывая глаза рукой. — Слушайте, вы не скажете адмиралу, что мне очень жаль, но я не могу придти вечером? У меня дежурство.

— Да, сэр, — сказал вестовой, до крайности удивленный, и ушел. Вилли снова спрятал лицо в подушку.

На следующее утро лейтенант-коммандер Филип Фрэнсис Квиг прибыл на борт «Кайна».

Часть III. Капитан Квиг

11. Капитан Квиг сменяет капитана Де Врисса

Томясь в вынужденном одиночестве, Вилли пропустил тот исторический момент, когда капитан Квиг ступил на палубу «Кайна».

Свое трехдневное заточение Вилли решил провести как подобает настоящему мужчине. Капитан Де Врисс поручил ему принять на себя все заботы о корабле, но Вилли твердо решил покидать свою каюту только для того, чтобы удовлетворять свои естественные потребности. В момент прибытия Квига Вилли восседал на своей койке, склонившись над остывшим неприглядным завтраком, и кусочком черствого хлеба собирал с тарелки остатки яичного желтка. Он гордился своим наказанием. Завтрак, который флегматичный Уиттекер невозмутимо пронес через многочисленные проходы, карабкаясь по трапам и преодолев главную палубу, совершенно остыл и по пути успел покрыться толстым слоем сажи. Вилли казалось, что нынешние лишения закаляли его не по дням, а по часам. Он чувствовал себя сильным и возмужавшим. Пара почерневших холодных яиц могла привести в уныние кого угодно, но только не Вилли. Подобные пустяки не производили ровно никакого впечатления на его юную душу, отскакивая от нее, как резиновый мяч. По пути к узнику Уиттекер прихватил на камбузе чашку дымящегося крепкого кофе. Его обжигающий вкус показался Вилли символом мужественности.

Никто не ожидал приезда нового капитана. Командирский катер совершил обычный утренний рейс на берег, чтобы забрать почту и новый фильм. Заросший густой щетиной боцман и двое его зачуханных помощников буквально оторопели, когда Квиг обратился к ним и вежливо попросил погрузить на катер свой сундук и сумки. Не было никакой возможности предупредить дежурного офицера о неожиданном пассажире. Так что первые впечатления от корабля капитан составил, застав его в естественном, неприкрашенном виде.

Вахтенным офицером был энсин Хардинг, которому доверили вахту с четырех до восьми утра только лишь потому, что старший лейтенант Адамс благоразумно посчитал, что в столь ранний час ничего неожиданного произойти не может. На нем была сильно измятая, влажная от пота рубашка и брюки цвета хаки. К несчастью, у него отсутствовал и намек на бедра, поэтому обтрепанный пояс с висящей на нем кобурой весь перекосился и еле удерживался на выпуклостях ягодиц. Фуражка была сдвинута на затылок, и легкий бриз овевал его бледный, с залысинами лоб. Он стоял, облокотившись на выступ борта рядом с трапом, и с большим удовольствием ел яблоко, когда вдруг увидел на поручнях трапа сначала две руки, потом синие рукава с двумя с половиной золотыми галунами, а затем и самого лейтенант-коммандера Квига. У Хардинга не возникло по этому поводу никакого беспокойства. Офицеры такого ранга частенько посещали корабль. Обычно это были специалисты-инженеры, приходившие оказать помощь главным механизмам дряхлеющего «Кайна». Он отложил яблоко, выплюнул косточки и направился к трапу. Капитан Квиг отдал честь флагу, а затем отсалютовал Хардингу.

— Прошу разрешения ступить на борт корабля, сэр, — вежливо сказал он.

— Разрешаю. — Хардинг отдал честь с вялой небрежностью, в лучших традициях «Кайна».

Новоприбывший капитан едва заметно улыбнулся.

— Меня зовут Квиг, — сказал он, протягивая руку.

Хардинг оцепенел, сглотнул слюну, подтянул пояс, еще раз отдал честь и сделал попытку ответного рукопожатия, но Квиг поднял руку к козырьку, и рука Хардинга повисла в воздухе. Наконец ритуал приветствия был кое-как завершен, и Хардинг промямлил:

— Простите, капитан, я не узнал вас…

— Вполне понятно. Ведь мы никогда раньше не виделись.

— Разумеется, сэр. Капитан де Врисс не ждал вас, сэр. Хотите я провожу вас в каюту капитана? Я, правда, не уверен, что капитан уже встал…

Он резко повернулся к старшине, дежурному по трапу, который уставился на Квига так, будто пытался заглянуть ему прямо в душу.

— Доложите командиру, что прибыл новый капитан.

— Есть, сэр. — Старшина Уинстон, крупнотелый, честолюбивый помощник боцмана второго класса, отдал честь Хардингу, затем повернулся к капитану Квигу, отдал ему честь в щегольской манере учебных лагерей:

— Добро пожаловать на корабль, капитан. — И ринулся по проходу правого борта выполнять приказ.

Хардинг в отчаянии окинул взглядом палубу и решил, что уже поздно что-либо предпринимать, чтобы первое впечатление нового капитана о корабле было более благоприятным. Даже если бы он прогнал с палубы двух полуголых матросов, сидевших на корточках возле жестяного бака и чистивших картошку, и приказал бы вестовому убрать валявшиеся повсюду потрепанные книжки комиксов, прекратил перебранку двух палубных матросов, ремонтировавших спасательный плот и готовых вцепиться друг в друга из-за плитки заплесневелого шоколада, найденного на плоту, что бы это изменило? Все равно, оставались еще ящики из-под гниющей капусты и гора офицерской одежды, предназначенной для стирки, каски с высыхавшими новыми именами, выполненными красной краской, и неопрятное логово из спасательных поясов, служившее постелью для одного из матросов, и натекшая лужица мазута из камбуза, по небрежности пролитого коком. «Кайна» застали врасплох, в грязном нижнем белье, и с этим ничего нельзя было поделать. Нужно продолжать жить дальше.

— Надеюсь, поездка была приятной, сэр?

— Вполне сносной, благодарю вас. Летел самолетом из Сан-Франциско. Немного трясло. — У Квига оказался приятный голос и располагающая манера держаться. Он не выказал ни малейшего беспокойства по поводу более чем неопрятного вида «Кайна», как бы ничего не заметив.

— Мое имя Хардинг, сэр, — сообщил вахтенный офицер. — Помощник старшего лейтенанта.

— Давно на корабле, Хардинг?

— Почти три недели, сэр.

— Понятно. — Новый капитан повернулся и посмотрел на матросов, поднимающих из катера по трапу его багаж. — Как зовут рулевого?

Хардинг знал лишь его прозвище — Фрикаделька.

— Одну минуту, сэр. — Он бросился к доске со списком вахты, нашел имя рулевого и вернулся, чувствуя себя полным идиотом. — Длугач, сэр.

— Новичок?

— Нет, сэр. Я… то есть, вообще-то, все его зовут Фрикаделькой.

— Понятно.

Квиг перегнулся через борт.

— Длугач, поаккуратнее с саквояжем из свиной кожи.

— Слушаюсь, сэр.

— Полагаю, — обратился новый капитан к Хардингу, — что пока я не поговорю с капитаном Де Вриссом, мои вещи можно разместить здесь.

— Есть, сэр.

— Постарайтесь положить их подальше от той мазутной лужи, — сказал Квиг с улыбкой.

— Есть, сэр, — ответил Хардинг в некотором замешательстве.

На палубе вновь появился Уинстон. Он успел почистить ботинки, надеть чью-то чистую белую шапочку и надвинуть ее на лоб так, как требовалось по уставу. Он лихо отдал честь вахтенному офицеру.

— Капитан Де Врисс сейчас будет, сэр.

— Отлично, — ответил Хардинг на неожиданное приветствие Уинстона, чувствуя себя при этом отъявленным лицемером.

На палубе появился Де Врисс и приветствовал нового капитана. Они обменялись дружеским рукопожатием. Их встреча была похожа на хрестоматийную картину встречи старого с новым: Де Врисс — в по-домашнему вылинявшей форме и без галстука, Квиг — в безупречно накрахмаленном воротничке и при новых боевых орденских лентах.

— Вы уже завтракали? — спросил Де Врисс.

— Да, благодарю вас.

— Может быть, пройдем в мою каюту?

— С удовольствием.

— Позвольте, я пойду впереди, или вы знакомы с кораблями этого типа?

— Нет, будьте моим гидом. Я больше знаком с кораблями типа «Бристоль».

Они обменялись приятными улыбками, и Де Врисс повел своего преемника в каюту. Как только они оказались вне пределов слышимости, Уинстон сказал:

— Вроде парень в порядке.

— Господи! — воскликнул Хардинг, затягивая пояс еще на две дырочки. — Давай лучше подумаем, как навести порядок на шканцах.

Оба капитана сидели в каюте Де Врисса и пили кофе. Квиг удобно откинулся на спинку низкого черного кожаного кресла, Де Врисс сидел на вращающемся стуле рядом со своим рабочим столом.

— Все это как-то неожиданно, — сказал Де Врисс.

— Вообще-то мне не очень понравилось, что меня вытащили из противолодочной школы, — начал Квиг. — Я ведь перевез жену и детей в Сан-Диего, и мы намеревались пробыть там не менее шести недель. Первое береговое назначение за четыре года.

— Сочувствую вашей жене.

— Она у меня молодец.

— Женам ничего другого не остается. — Какое-то время оба молча потягивали кофе, затем Де Врисс спросил:

— Вы из набора тридцать четвертого года?

— Тридцать шестого, — ответил Квиг.

Де Врисс знал это. Он также знал, какое место по успеваемости занимал Квиг в классе, его репутацию среди однокашников и некоторые другие факты, относящиеся к годам его учебы. Однако, согласно неписанным правилам этикета, нужно было изображать неведение. Приличие требовало также приписать его к более раннему набору. В этом случае выходило, что Квиг получил командное назначение, будучи довольно молодым.

— Теперь вас всех продвигают довольно быстро.

— Думаю, начальству не терпится поскорее дать вам новое назначение. Какое-нибудь строительство, я думаю?

— Не знаю. Думаю, мне дадут интендантский склад в центре штата Юта. В каком-нибудь захолустном местечке, где морем и не пахнет.

— Вряд ли.

— Надеюсь, что нет, — вздохнул Де Врисс, изобразив отчаяние. Оба осторожно обходили тему, которая волновала их больше всего, а именно: уход с корабля Де Врисса и назначение Квига капитаном на доходягу «Кайна».

— Имели дело с тралением? — спросил Де Врисс.

— Не сказал бы, что собаку съел в этом деле. Могли бы для начала послать меня в школу минеров. Кому-то в Управлении, наверное, очень уж не терпится.

— Черт возьми, значит, вы знаете столько же, сколько знал я, когда впервые пришел на корабль. Не слишком много… Еще кофе?

— Нет, благодарю.

Де Врисс взял у Квига чашку и поставил ее на стол. Квиг засунул руку в карман брюк. Де Врисс, решив, что тот полез за сигаретами, взял со стола коробку спичек. Однако Квиг вытащил пару блестящих стальных шариков размером со стеклянные, в которые играют дети, и стал рассеянно катать их между большим и двумя другими пальцами левой руки.

— Думаю, — заметил небрежно Квиг, — что придется главным образом буксировать разного рода тралы.

— В основном вся работа сводится именно к этому, — сказал Де Врисс еще более небрежным тоном. Вопрос о тралении не был случайным. Где-то в глубине души у него гнездилась догадка, что Квиг прошел специальную подготовку для командования дивизионом. Но сейчас он отмел эту возможность. Он указал на большую потрепанную книгу в голубом переплете на полке над столом. — Здесь вся необходимая информация. Отдел главного управления по кораблестроению и вооружению за номером 270. «Руководство по тралению». Найдете время, взгляните.

— Читал. Вроде бы ничего сложного.

— Да, обычная рутина. Ребята там, на корме, знают свое дело. А старший лейтенант Марик классный специалист. У вас не будет никаких проблем. Как раз на прошлой неделе у нас с успехом прошли учения. Жаль, что вас не было на корабле.

— Марик, — произнес Квиг. — Кадровый набор?

— Нет. Из кадровых, кроме вас, тут только двое. Судя по тому, как резво они теперь тянут ребят во всякие там радарные школы и тому подобное, к январю на корабле, вероятно, будет солидный состав резервистов.

— Значит, выходит, один к… двенадцати?

— К десяти — теоретически. Личный состав должен включать одиннадцать человек. У нас бывало и семь, и больше. Теперь будет одиннадцать человек. Включая вас.

Квиг прекратил крутить шарики и стал медленно потряхивать их в кулаке.

— Хорошие ребята?

— Неплохие. Некоторые вполне на уровне, другие так себе.

— Вы подготовили их характеристики?

— Да.

— Могу я взглянуть?

Де Врисс помедлил. Он предпочел бы просто поговорить об офицерах, вскользь коснувшись их недостатков и подчеркнув их достоинства. Он искал возможность дипломатично отказать в просьбе, но в голову ничего не приходило. Де Врисс выдвинул один из ящиков своего стола.

— Ну, что ж, если вы считаете нужным, — сказал он и передал своему преемнику пачку серовато-желтых листков.

Не переставая крутить пальцами шарики, Квиг пробежал глазами три первых листка.

— Неплохо. Особенно Марик. Я имею в виду офицерский резерв.

— Таких раз-два и обчелся. Бывший моряк. Он понимает в морском ремесле больше, чем иной боцман.

— Прекрасно. — Квиг стал читать дальше. Он быстро просматривал листки, не обращая внимания на цифровые оценки и останавливаясь лишь на итоговых выводах. У Де Врисса появилось неприятное ощущение, что он поощряет некое подглядывание в замочную скважину. Он был рад, когда Квиг, наконец, протянул ему пачку листков, заметив:

— В общем, кажется, довольно приличный состав.

— Я думаю, в данных обстоятельствах лучше не найти.

— А что там с этим Кейтом?

— Ничего особенного. Из него выйдет хороший офицер. Ему нужна была хорошая взбучка, и он ее получил. Не знаю, как он покажет себя в будущем, но он старается, к тому же у парня хорошая голова.

— А за что была взбучка?

— Как вам сказать… Он опоздал передать донесение. Не то, чтобы особенно важное, но, знаете, порядок есть порядок. К тому же, он только начинает, ну я и решил преподать ему урок на будущее.

Квиг поджал губы, затем одобрительно улыбнулся.

— Полагаю, любое донесение достаточно важно.

— Мм-да, здесь вы правы, пожалуй.

— А что ваш офицер по связи… Кифер, кажется? Он заметил ошибку?

— Кифер отлично знает свое дело. Разумеется, никто не застрахован от ошибок. Кстати, парень не без странностей. Светлая голова. Писатель. Перечитал уйму книг. В свободное от службы время пишет, сукин сын, роман…

— Кейт был наказан?

— На три дня отстранен от должности.

— А Кифер?

— Чтобы не было неясностей, должен сказать следующее, — произнес Де Врисс вежливо, но твердо. — Я считаю, что у этих двоих есть все, чтобы стать прекрасными офицерами. Опыт и выучка — вот все, что нужно Кейту. Что касается Кифера, то с его головой он прекрасно справится с любыми обязанностями. Но он старше и у него более разносторонние интересы. Если вы сможете завоевать его уважение и доверие, он в лепешку разобьется, но сделает все в лучшем виде. Прекрасно несет вахту.

— Это хорошо. А как насчет организации вахтенной службы?

Отдаленный стук металлических скребков внезапно усилился.

Еще одна партия матросов отбивала старую краску, приводя судно в порядок. Квиг вздрогнул. Де Врисс вскочил, нажал на кнопку сигнализации и проревел в медную переговорную трубу, рядом с кроватью: «Энгстрэнд! Скажи этим болванам на палубе, чтобы прекратили свои попытки расколоть мне череп!». В течение нескольких оглушающих секунд оба офицера смотрели друг на друга с забавным недоумением. Внезапно грохот прекратился.

— У ребят хватает работы, — заметил Квиг.

— Как только мы приходим в порт, матросы на палубе принимаются за работу. Единственный способ не дать судну вконец заржаветь.

— Странно. Не лучше ли соскрести всю ржавчину до нетронутого чистого металла и затем покрыть его двойным слоем краски? Этим вы на долгое время обезопасили бы корабль от ржавчины.

— Дело в том, что нетронутого чистого металла на судне просто нет, — сказал Де Врисс. — Слишком много соленой воды было на его веку. Все палубы буквально изъедены ею. Ржавчина проникает во все трещины и оттуда расползается под краской, как кожная болезнь. Вообще-то это неплохое занятие. Отколупывание краски хорошая физическая нагрузка. К тому же помогает избежать безделья.

— Как насчет маневренности?

— Как всякий эсминец. Мощность отличная. Конечно, в маневренности уступает новым эскортным эсминцам, но, в общем, вполне управляем.

— Как ведет себя при боковом ветре?

— Нужно быть начеку.

— Швартовая команда?

— В порядке. Марик ее прекрасно подготовил.

— Я люблю в этом деле четкость и быстроту.

— Я тоже. Вы командовали эсминцами?

— Думаю, наберется несколько годков ходовой вахты.

— Умеете швартоваться и все такое?

— Да, видел не раз, как это делается. Отдавал распоряжения и тому подобное.

Де Врисс внимательно наблюдал за своим преемником.

— Приходилось бывать старпомом на эсминцах класса «Бристоль»?

— Да, не больше месяца. На корабле «Фалк». Под моим началом были артиллерия, корпус, котельная, связь, в общем, почти весь корабль. Я уже начал осваиваться со всем этим, когда меня внезапно перевели на авианосец…

— Капитан часто передавал вам свои полномочия?

— Я бы не сказал. Всего несколько раз.

Де Врисс предложил Квигу сигарету и закурил сам.

— Если хотите, — сказал он небрежно, гася спичку, — мы можем вывести корабль и совершить пару галсов для практики, прежде чем вы примете командование. При мне вы сможете совершить несколько подходов и отходов от причала, может быть, попробуем развороты машинами и так далее…

— Благодарю. Думаю, в этом нет необходимости.

Де Врисс молча сделал две затяжки.

— Ну что же, — сказал он. — Я к вашим услугам. С чего собираетесь начать?

— Думаю, прежде всего просмотреть секретные инструкции и составить рапорт о передаче командования кораблем, — сказал Квиг. — Хорошо бы сделать это как можно скорее, например, сегодня. Я не прочь осмотреть корабль…

— Давайте сделаем это в первой половине дня.

— Полагаю, все записи в полном порядке? Что там у нас — вахтенный журнал, журнал боевых действий, состояние корпуса корабля, боевые повреждения, список личного состава и тому подобное?

— Если и есть какие-нибудь упущения, то к тому времени, когда вы будете готовы принять командование кораблем, все будет в порядке.

— Как обстоят дела со снабжением по статье «Б»?

Де Врисс поджал губы.

— Н-да, к сожалению, вынужден признать, что весьма неважно. Я бы ввел вас в заблуждение, если бы сказал иначе.

— А в чем там дело?

— Дело, собственно, в том, что этот корабль с начала войны успел пройти около ста тысяч миль, — сказал Де Врисс. — «Кайн» претерпел столько разборок и переоборудований, выдержал столько ночных атак и штормов, что половины оборудования, относящегося к статье «Б», просто не существует и ни хрена не известно, куда оно подевалось. Если вы теряете канифас-блок в то время, как пытаетесь снять с рифа какого-нибудь придурка во время атаки с воздуха, вам просто не приходит в голову отметить эту потерю в учетной карте серии «Б», хотя вы и обязаны это сделать.

— В таком случае нужно сделать инвентаризацию оборудования и отметить в донесении всю утерянную технику.

— Совершенно верно. Инвентаризация по статье «Б» займет две недели. Если вы готовы ждать, пока мы это сделаем, я с радостью займусь этим…

— Да нет, зачем же. Я могу и сам это сделать, — сказал Квиг. — Я подумал, что, наверное, смогу приступить к своим обязанностям уже завтра… если сегодня успею ознакомиться с секретными инструкциями и донесениями.

Де Врисс был одновременно и доволен и крайне удивлен. Он сам сменил своего бывшего шефа в течение сорока восьми часов, но, будучи старпомом, знал корабль не хуже капитана. Квиг пришел на корабль нового для него типа, о котором почти ничего не знал. Было бы вполне понятным, если бы он попросил провести несколько дней в море, чтобы понаблюдать за поведением «Кайна» в деле. Де Врисс полагал, что Квигу потребуется по крайней мере неделя, чтобы принять корабль. Однако по неписанному морскому закону какие-либо комментарии здесь абсолютно исключались. Де Врисс встал.

— Ну что ж, прекрасно, — сказал он. — Приятно сознавать, что через три дня я увижусь с женой. Не хотите совершить краткий осмотр корабля?

— О’кей. — Квиг бросил шарики в карман.

— Если бы я знал заранее о вашем приезде, — сказал Де Врисс, — я бы навел некоторый порядок на корабле. Ребята хорошо знают свое дело, хотя, судя по тому, что вы увидели, этого не скажешь.

— Довольно прохладно для этого времени года на Гавайях, — заметил Квиг.

Вилли Кейт лежал после обеда в своей каюте, безуспешно вчитываясь в «Критику чистого разума» Канта, которую он взял у Кифера. Его терзало любопытство: хотелось покинуть свою добровольную тюрьму и взглянуть на человека, пришедшего освободить его от деспотизма Де Врисса. Он в четвертый раз перечитывал одну и ту же страницу, пытаясь по описанию Хардинга представить себе капитана Квига, — так ученые создают образ пещерного человека по обломкам найденной челюсти.

— Мистер Кейт.

Вилли поднял глаза и прямо перед собой увидел печальное губастое лицо Уиттекера.

— Что-нибудь случилось, Уиттекер?

— Капитан просит вас в кают-компанию.

Вилли спрыгнул с койки и быстро облачился в свежую форму. Меняя булавки на воротничке, он в спешке уколол подушечку большого пальца и вошел в кают-компанию, держа палец во рту, что, к сожалению, не прибавило ему солидности. Оба капитана пили кофе, сидя за столом, покрытым зеленым сукном.

— Энсин Кейт, — церемонно произнес Де Врисс, — лейтенант-коммандер Квиг.

Новый капитан поднялся и с дружеской улыбкой пожал Вилли руку. Бросив на Квига тревожный взгляд, Вилли уловил сразу все детали: перед ним был небольшого роста человек, ниже самого Вилли, в опрятном кителе с двумя наградными нашивками и боевым орденом; овальное, чуть одутловатое открытое лицо с маленькими прищуренными глазками; несколько прядей рыжеватых волос прикрывали почти лысую голову и виски.

— Здравствуйте, мистер Кейт, — произнес Квиг радушно и весело.

— Здравствуйте, сэр.

Вилли он сразу понравился.

— Вилли, — сказал Де Врисс, — вы сможете отпечатать список секретных изданий и рапорт о передаче командования? Капитан Квиг хочет получить их сегодня днем.

— Конечно, сэр.

— Все документы на месте?

— Да, сэр. — В голосе Вилли прозвучал легкий оттенок презрения. В присутствии нового капитана Де Врисс, казалось, терял всю свою власть.

— Очень хорошо. — Капитан повернулся к своему преемнику. — Он целиком в вашем распоряжении. Если в дальнейшем понадобится моя помощь, дайте знать.

Де Врисс ушел в свою каюту и закрыл дверь. Вилли повернулся к новому командиру и сказал с улыбкой:

— Очень приятно, что вы с нами, сэр.

— Что ж, благодарю вас, Вилли, — ответил Квиг, иронически приподняв брови и добродушно улыбаясь. — Ну что ж, приступим?

На следующее утро в одиннадцать часов вся команда выстроилась по подразделениям на баке, где состоялась церемония передачи командования. Церемония, увы, прошла не на высоте. Офицеры очень старались сделать все, чтобы придать команде презентабельный вид; но, несмотря на сверкающие ботинки, новые брюки и гладко выбритые лица, команда смахивала на группу бродяг, только что прошедших санобработку в Армии спасения.

После церемонии оба капитана спустились вниз. Капитанская каюта была завалена разбросанным в беспорядке багажом. Перешагивая через чемоданы, Де Врисс пробрался к письменному столу, открыл небольшой сейф, вынул из него связку ключей, несколько заклеенных конвертов и вручил все это Квигу.

— Здесь несколько вариантов кода к сейфу, которые вам понадобятся… Ну, кажется, все. — Он обвел взглядом каюту. — Оставляю вам кучу детективов. Не знаю, как вы к ним относитесь, но другого я не читаю. Отвлекают от забот. Правда, никогда не помню того, что прочел.

— Благодарю. Но думаю, что пока у меня будет время лишь на официальные бумаги.

— Это уж точно. Ну, я пошел. — Де Врисс выпрямился и посмотрел на Квига. На секунду глаза их встретились. Квиг протянул руку для прощания.

— Желаю удачи на новом месте.

— Спасибо. А у вас хороший корабль, Квиг, и хорошая команда.

— Надеюсь, что буду для ребят неплохим капитаном.

Де Врисс улыбнулся и с сомнением в голосе добавил:

— Вам такое прощание, наверное, кажется слишком сентиментальным.

— Да нет, я все прекрасно понимаю, — ответил Квиг. — Вы довольно долго пробыли на переднем крае…

— Не в этом дело. Просто с некоторыми кораблями можно еще что-то сделать, а с другими уже нельзя ничего, — сказал Де Врисс. — Между нами, эти чертовы посудины давно пора переплавить на лезвия. Их страшно качает, энергетическая установка никуда не годится, все механизмы устарели, теснотища… На всем флоте только у нас одних еще остались котельные, в которых приходится работать под большим атмосферным давлением. Если что-то выйдет из строя, людей просто разнесет на куски. Но они знают, на что они идут. Самое удивительное, что большинству этих сумасшедших все это нравится. И, черт побери, очень немногие подают рапорты о переводе. Но уж зато они хотят делать все по-своему. Посмотришь на них — сущие хулиганы. Но дайте им возможность, и они покажут, на что способны. Не раз выручали меня в трудную минуту.

— Что ж, спасибо за информацию, — сказал Квиг. — Вас уже ждет командирский катер?

— Наверное. — Де Врисс погасил сигарету и открыл дверь. — Уиттекер! Как насчет того, чтобы помочь мне с вещами?

Вилли стоял у трапа, застегивая портупею, когда появились два вестовых с чемоданами. За ними шел капитан Де Врисс.

— Где катер, Вилли?

— Ой, я думал, вы уйдете не раньше четырех, сэр. Я только что отослал катер на Фробишер за фильмами. Через десять минут он вернется. Виноват, сэр.

— Ничего страшного. Оставьте чемоданы здесь, ребята.

— Есть, сэр, — ответили вестовые. — До свидания, капитан.

— И не носите новому капитану на мостик холодный кофе.

— Да, сэр, — ухмыльнулись вестовые.

Де Врисс поставил ногу на бортовой леер и пристальным взглядом окинул гавань. В парадной форме он выглядел необычайно внушительно. Матросы, счищавшие краску на шканцах, с любопытством поглядывали на него и что-то вполголоса говорили друг другу. Вилли, огорченный своей досадной оплошностью, почувствовал необходимость сказать что-нибудь своему бывшему капитану:

— Ну как вам, сэр?

— Что, «как мне»? — переспросил Де Врисс, не глядя на него.

— Покидать корабль после — скольких… целых пяти лет, не так ли?

Де Врисс наклонил голову набок и посмотрел на Вилли изучающим, холодным взглядом.

— Да это, черт возьми, счастливейшая минута в моей жизни, — отчеканил он.

— Надеюсь, сэр, вы получите хороший корабль.

— Да, уж пора бы. — Де Врисс отошел. Он зашагал к корме, глядя на носки своих ботинок. Небольшая группа младших офицеров и старшин появилась у левого борта рядом с камбузом. Они увидели, что бывший капитан возвращается назад. Самый старший из них, толстый трюмный машинист по имени Бадж, с мясистым лицом и большим, нависающим над спущенным ремнем животом, подошел к нему.

— Прощу прощения, капитан.

— Что такое?

Бадж снял засаленную форменную фуражку, обнажив совершенно лысую голову, неловко помял ее в руках и снова надел.

— Так, ничего, сэр… Просто несколько человек скинулись и купили вот это. — Он достал из кармана длинную плоскую коробочку и открыл ее. В коробке лежали серебряные наручные часы. Де Врисс уставился на часы, потом оглядел смущенно переминающихся с ноги на ногу матросов.

— Кто это придумал?

— Мы все, сэр.

— В таком случае, вы все идиоты. Я не могу это принять. По Морскому уставу не имею права.

Бадж беспомощно посмотрел на остальных.

— Я им говорил, сэр. Но мы думали…

Тут заговорил высокий лохматый главный боцман Де Лоуш:

— Вы не всегда следуете уставу, сэр…

— В этом моя беда, черт возьми, — проворчал Де Врисс. — Я слишком долго пробыл на бандитском корабле.

Бадж долго заглядывал в неприветливое лицо капитана, перекладывая коробочку из одной руки в другую, и потом поставил ее на грязный кожух вентилятора.

— Мы хотели как лучше, сэр…

Звон рынды и астматическое покашливание мотора возвестили о возвращении катера.

— Вы уж тут полегче с новым капитаном, — сказал Де Врисс. — Старшины и офицеры знают корабль вдоль и поперек. Так что следите за дисциплиной, остальное будет в порядке… — Он повернулся к Вилли. — Я ухожу с корабля, сэр.

— Есть, капитан.

Оба взяли под козырек.

Де Врисс положил руку на поручни трапа. Взгляд упал на сверкающие на солнце часы.

— Что такое? Какой-то болван забыл здесь часы. — Он вытащил их из коробочки и надел себе на руку. — Мог бы, конечно, что-нибудь стащить для себя на память с этой старой посудины. Кстати, неплохие часы, — сказал он, окидывая их критическим взглядом. — Сколько там времени, мистер Кейт?

— Четыре часа, сэр, — сказал Вилли.

— Три тридцать, — проворчал Де Врисс, переставляя стрелки. — Я всегда буду ставить их на полчаса назад, — сказал он матросам, — чтобы они напоминали мне об этом чертовом экипаже «Кайна». Кто-нибудь, бросьте мои вещи.

Он начал спускаться по трапу и скрылся из виду. Потом вновь появились его голова и руки. Он еще раз посмотрел на матросов и взял под козырек.

— Спасибо, — сказал он и прыгнул в катер.

Спустили чемоданы, катер отошел. Вилли наблюдал, как он удаляется, ожидая, что Де Врисс обернется и взглядом попрощается с кораблем. Но этого не случилось. Сев под тентом катера на кожаное сиденье, экс-капитан «Кайна» углубился в очередной дешевый детектив.

— На палубе, смирно, — скомандовал вахтенный у трапа.

Вилли обернулся и замер по стойке смирно. В проходе правого борта появился капитан Квиг, в рубашке и брюках цвета хаки. Без парадного двубортного кителя он выглядел совсем иначе. У него были удивительно узкие и покатые плечи, впалая грудь и круглый живот. На лбу морщины с тремя глубокими вертикальными складками в центре, глаза прищурены, как будто он все время пытался что-то разглядеть вдали. Вилли отдал честь. Оглядывая корму, Квиг не обратил внимания на приветствие.

— Катер ушел?

— Да, сэр.

— Тогда с этого момента вы на свободе, Вилли. Так сказать, получили амнистию.

— Спасибо, капитан, — горячо поблагодарил его Вилли.

Остановившись у трапа, Квиг обвел глазами палубу, рассеянно перекатывая стальные шарики в левой руке. На палубе, наклонив головы, работали матросы. Квиг открыл вахтенный журнал.

— Капитан Де Врисс не вычеркнут из списков.

— Я как раз собирался это сделать, — произнес дежурный у трапа старшина Энгстрэнд.

— Отлично. Отметьте точное время его отбытия.

— Есть, сэр.

Квиг наблюдал, как Энгстрэнд делает запись в журнале. На спине его синей рабочей рубашки красной краской было нанесено: «Убийца Энгстрэнд. Руки прочь!»

— Мистер Кейт, — обратился капитан к Вилли.

— Да, сэр.

— Передайте своему сменщику, что пока мы стоим в Пёрл, вся вахта у трапа должна быть в повседневной белой форме.

Такая форма была принята на «Моултоне» и на большинстве тех эсминцев, которые знал Вилли. Приказ ему понравился. Не теряя времени, «Кайн» возвращался в ряды ВМС.

— Есть, сэр, — отчеканил он.

Квиг продолжал осмотр корабля, по-прежнему перекатывая в руке стальные шарики, ссутулившись и время от времени качая головой.

— Ладно, — сказал он. — Передайте. Всем офицерам — сбор в кают-компании в 16.30.

— Есть, сэр. Мне оставить вместо себя старшину? Моя вахта к тому времени еще не закончится.

— А как это делается в портах?

— В портах офицеры оставляют вместо себя старшин, сэр.

— Не нужно. Вы освобождаетесь от совещания. — И новый капитан «Кайна» направился к проходу левого борта. — Пусть кто-нибудь из тех, кто не идет в увольнительную, возьмет скипидар и ликвидирует весь этот беспорядок, — кинул он через плечо, указывая на оставшиеся с утра масляные пятна.

— У нас таких нет, сэр.

— А-а… Ну, тогда пусть палубные матросы уберут все это. — С этими словами капитан Квиг пошел дальше.

12. Новый порядок

Ровно в четыре тридцать все офицеры «Кайна», за исключением Кейта, Гортона и капитана, собрались за столом в кают-компании. Кифер и Марик пили кофе, остальные курили или нетерпеливо барабанили пальцами по зеленому сукну. Все молчали. Для этого времени дня кают-компания выглядела неестественно прибранной. Журналы и книги в мягких обложках аккуратно стояли на полке, кодировочные принадлежности, обычно разбросанные по столу, отсутствовали.

— В литературе это называется многозначительной паузой, — помешивая кофе, тихо заметил Кифер.

— Кончай свои интеллектуальные шуточки, Том, — пробормотал Адамс.

— Я просто хочу сказать, — продолжал Кифер, — что наш новый капитан имеет склонность к драматическим эффектам. Целиком и полностью одобряю.

— Кончайте болтать, — прошептал Марик, увидев, что ручка двери капитанской каюты начала поворачиваться. В дверях показался Гортон.

— Все в сборе, капитан, — сказал он, оглядев собравшихся за столом офицеров.

В кают-компанию вошел Квиг. Задвигав стульями, офицеры встали. Целый год они не следовали этому ритуалу, а были и такие, кто не выполнял его никогда. Но теперь инстинктивно поднялись все без исключения.

— Садитесь, садитесь, господа, — сказал Квиг легким, шутливым тоном. Он сел в кресло, положил перед собой начатую пачку сигарет и коробок спичек и, улыбаясь, стал оглядываться по сторонам, пока офицеры усаживались. Потом он закурил, достал из кармана два стальных шарика и, вертя их между пальцами, начал говорить. Время от времени он взглядывал на офицеров, но в основном не отрывал глаз от кончика сигареты и стальных шариков.

— Итак, я подумал, что мы должны познакомиться друг с другом. Нам долго предстоит плавать вместе на этом корабле. Вероятно, вам интересно знать, кто я такой, да и мне хотелось бы узнать вас поближе, хотя я уже составил себе первые и довольно благоприятные впечатления. Я думаю, что получил прекрасный корабль с отличным офицерским составом. Мне кажется, что впереди у нас неплохое плавание, и я надеюсь, мы хорошо поохотимся, как выразился капитан Де Врисс. Я намерен оказывать вам всяческое содействие, он того же ожидаю и от вас. Существует такое понятие, как преданность вышестоящим и преданность нижестоящим. Я надеюсь получить от вас абсолютную преданность вышестоящим. В этом случае я смогу обеспечить вам преданность нижестоящим. Если нет — что ж, тогда я выясню причины и позабочусь о том, чтобы все-таки завоевать ее. — Он засмеялся, давая понять, что это шутка, и те из офицеров, что сидели к нему ближе, улыбнулись.

— Далее, на корабле есть четыре способа действовать — правильный, неправильный, военно-морской и мой собственный. Я хочу, чтобы на этом корабле действовали четвертым способом… Об остальных забудьте. Делайте так, как говорю я, и мы сработаемся. О’кей. У кого-нибудь есть вопросы?

Квиг оглядел собравшихся. Вопросов не было. Он улыбнулся и удовлетворенно кивнул.

— Далее, я человек устава. Это скажет вам любой, кто меня знает. Я верю, что устав существует не случайно, и все, что в нем записано, тоже не случайно. Если у вас возникнут какие-либо сомнения, помните, что на этом корабле все делается по уставу. Придерживайтесь устава — и не будете иметь со мной никаких разногласий. Если вы нарушаете устав, пусть даже у вас полно на это веских причин, вы вступаете в пренеприятнейший спор со мной. А я на этом корабле не проигрываю споров. В этом одно из преимуществ капитанской должности. — Он снова засмеялся и получил в ответ все те же улыбки. Слушая все это, Кифер медленно крошил сигарету.

— Я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь, — продолжал Квиг. — На борту моего корабля отличное выполнение своих обязанностей является нормой. Просто хорошее несение службы — уже ниже нормы. Посредственная служба не имеет права на существование. Разумеется, Рим не в один день строился, а этот корабль уже чертовски долго плавал без меня. Кроме того, я считаю, что все вы прекрасные офицеры. Если я захочу изменить что-либо в одной из служб на корабле, я сразу же сообщу вам об этом. А пока продолжайте, как и прежде, выполнять свои обязанности, хорошенько помня, что на моем корабле, как я уже сказал, отличная работа является нормой.

Кифер медленно опустил остатки распотрошенной сигареты в чашку из-под кофе.

— Ну что же, а теперь, после того, как я откровенно высказал вам все, что считаю нужным, — сказал Квиг, — я предоставляю возможность всем, кто хочет, сделать то же самое… Ну что же? Никто? Прекрасно. Тогда, если вы считаете, что вам никогда до этого не приходилось нести вахту по-настоящему, то с сегодняшнего дня все будет иначе. Пусть наш корабль станет образцовым. И, как я уже сказал, вы должны помнить о лояльности к вышестоящим и к нижестоящим и о том, что отличная работа является нормой. Я считаю вас всех прекрасными офицерами и для меня большая честь находиться с вами в одной кают-компании — пусть так будет и впредь. Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать. Благодарю всех, и — он еще раз непринужденно рассмеялся, причем смех его как бы начисто отметал всю официальность сказанного, — кто собирался сойти на берег, пусть уходит.

Он встал, убирая со стола свои сигареты. Офицеры тоже поднялись.

— Сидите, сидите. Благодарю всех, — сказал он и ушел в свою каюту.

Офицеры переглянулись. Некоторое время все молчали.

— Ну, что вы обо всем этом думаете? — произнес Гортон.

— Когда катер? — спросил Кифер.

— В 18.00,— ответил Гортон. — Хорошо, что ты спросил. У тебя в это время вахта у трапа.

— Черта с два, — добродушно произнес Кифер. — Я буду на катере. У меня свидание с девушкой. Она работает в Министерстве военной информации и знает кучу всяких ученых слов. После жизни на «Кайне» вечер обещает быть в высшей степени интеллектуальным.

— В таком случае, выражаясь ненаучно, тебе крупно не повезло, — сказал Гортон. — Новые правила дежурства на корабле. Пока корабль в порту, на борту должно оставаться четыре офицера. Я или капитан и трое офицеров. Повторяю, все трое — из вахтенной службы. А твое подразделение, кажется, тоже несет вахту?

Кифер обвел взглядом сидящих офицеров и сказал:

— Ладно. Тогда кто из вас заменит старого, доброго Тома?

— Давай, я заступлю, Том, — сказал Марик.

— Спасибо, Стив. Я когда-нибудь также…

— Извините, мальчики, — вмешался Гортон, — но никаких замен.

Кифер нахмурился и закусил губу. Бэрроу встал, полируя ногти о габардиновый лацкан кителя.

— Я могу захватить с собой на катер словарь, Томми, — произнес он светским тоном, — и подзубрить кое-какие из этих мудреных научных слов. А она знает такое слово, как «охотно»?

Все дружно загоготали.

— Послушай, Берт, — взмолился Кифер. — Это же совершенно бессмысленное занятие. Всего лишь вахта на трапе. Там абсолютно нечего делать, кроме как записывать в журнал количество загруженных овощей. Когда мы стояли в Тулаги, у нас не оставалось на корабле даже четырех вахтенных.

— Да, я никогда не слыхал ничего более убедительного, — произнес Гортон. — Твои аргументы, Том, прямо вышибают слезу. А теперь не пойти ли тебе к капитану и обсудить этот вопрос с ним?

Кармоди зевнул и уронил голову на руки.

— Теперь я знаю, о чем сегодня ночью будет написана еще одна глава великого американского романа, — произнес он сонным голосом. Кифер встал, смачно выругался и отправился к себе в каюту. Из ящика, в котором царил страшный беспорядок, он достал томик Аврелия и улегся с ним на койку. В течение десяти минут он читал успокаивающие своим стоицизмом высказывания великого римского императора. Но тут в каюту просунулась голова Гортона.

— Тебя хочет видеть капитан. Надевай ремни и на арену.

— С удовольствием, — проворчал Кифер, соскакивая с койки.

Капитан Квиг стоял у умывальника и брился.

— Привет, Том, — сказал он. — Подожди, через пару минут я закончу.

Он не пригласил Кифера присесть. Де Врисс также избегал этой формальности. Офицеры обычно плюхались в кресло, не дожидаясь приглашения. Но как вести себя с Квигом, Кифер пока еще не знал. Он облокотился о койку капитана и с независимым видом зажег сигарету, пытаясь скрыть свое замешательство. Квиг скреб намыленное лицо, мурлыча что-то себе под нос. Он был в одних коротких подштанниках. Непрезентабельный вид капитана вызывал у Кифера скрытую усмешку: плоская безволосая белая грудь, слегка выпирающий круглый живот и бледные, худые ноги.

— Ни черта не видно, — произнес Квиг, косясь на свое изображение в зеркале. — Не знаю, как при таком освещении Де Врисс умудрился не перерезать себе глотку.

— Можем ввернуть вам лампочку поярче, сэр.

— Не надо, думаю, в этом нет необходимости. Скажи мне, Том, что ты думаешь о своем помощнике Кейте?

— Вилли? Хороший парень.

— Я имею в виду как офицер?

— Ну что, ему еще многому надо учиться, как и любому энсину. Но потом он будет хорошим офицером.

— Меня не это интересует. В данный момент я тоже считаю, что он отличный парень, но еще очень молодой и незрелый. Особенно для того, чтобы быть ответственным за хранение секретных изданий.

— Сэр, я уверен в том, что Кейт может отлично справиться с этой обязанностью, — поспешно произнес Кифер.

— Где он этому учился?

— Учился?

— Я полагаю, что в течение пяти месяцев ты проходил специальную подготовку в школе связи.

— Да, сэр. Но для этого вовсе не нужно…

— А он изучал руководство по секретным изданиям?

— Я думаю, что в школе В-7 преподают основные…

— На флоте не думают, Том, — оборвал его Квиг, взглянув на Кифера и снова отвернувшись. — Смог бы он, к примеру, сегодня днем сдать экзамен по этому руководству?

— Не знаю, так сразу?

— А ты?

— Разумеется, — выпалил Кифер, явно обиженный таким вопросом.

— Уверен в этом. Поэтому я считаю, что ты должен снова возложить на себя обязанности ответственного за хранение секретных материалов, — с удовольствием сказал Квиг, прополаскивая бритву.

— Но, сэр…

— Совершенно ясно, что мальчик не знает ничего о хранении секретных материалов. Секретные документы навалены у него в сейфе в полном беспорядке, как макулатура, Он держит их даже в радиорубке, на ходовом мостике. Нет ни одной расписки в получении. Ты считаешь, так должны храниться секретные документы?

Кстати сказать, Кифер именно так и считал. В наследство от него Вилли получил документы в ужасном беспорядке, но, сдавая дела, писатель сказал ему:

— Это не военный корабль, Вилли. Забудь об этой ерунде с хранением и квитанциями. Здесь, на «Кайне», мы все свои.

И энсин по наивности поверил ему.

— Конечно, сэр, дела могли бы быть в большем порядке. Я прижму ему хвост.

— Ничего не поделаешь. Придется тебе его сменить.

— Извините, сэр, но в этом дивизионе нет ни одного корабля, на котором лейтенант занимал бы — должность ответственного за хранение. Это дополнительная обязанность энсина. Так было всегда…

— В этом деле я не хочу проявлять неблагоразумие, — прервал его Квиг. — Как ты думаешь, сколько времени потребуется для того, чтобы научить Кейта этой работе?

— Несколько дней, самое большее неделю, и Вилли будет знать руководство назубок.

— Ну что ж, прекрасно. Договорились.

— Есть, сэр. Благодарю вас.

— Пойми меня правильно, — сказал Квиг. — А пока я хочу, чтобы ты сменил его. Сегодня вечером.

— Как! Провести инвентаризацию и составить рапорт о передаче командованию кораблем? И потом снова, в обратном порядке, через три дня?

— У нас полно времени и специальных бланков для составления рапорта.

— Сэр, командир подразделения, будучи к тому же ответственным за вахтенную службу, не имеет столько времени… Если вы хотите, чтобы я хорошо справлялся с выполнением моих основных обязанностей…

— Я надеюсь, что вы отлично справитесь со всеми вашими обязанностями. Это, правда, может несколько помешать вашей литературной деятельности. Но, вообще говоря, мы здесь не для того, чтобы писать романы.

В последовавшей за этим ядовитым замечанием тишине Квиг расстегнул подштанники. Они соскользнули на пол, и он откинул их ногой в угол.

— Ну ладно, — произнес он весело, беря полотенце. — Я надеюсь, что в душе есть горячая вода?

— Сэр, вы против того, чтобы я работал над романом? — произнес Том медленно, сдавленным голосом.

— Вовсе нет, Том, — ответил Квиг, вытаскивая из узкого стенного шкафа выцветший голубой купальный халат. — Какое-то занятие интеллектуального рода необходимо каждому офицеру. Оно стимулирует ясность мышления и готовность к действию.

— Прекрасно, — сказал Кифер.

— При условии, конечно, что это не мешает вашему подразделению быть во всех отношениях на должном уровне, — сказал Квиг. — Я имею в виду порядок в документации, своевременное фиксирование изменений в донесениях, проверку и разбор корреспонденции, подготовку кадров, вашу собственную выучку и, как следствие этого, такой идеальный порядок во всем, что в свободное время уже не придется ничем этим заниматься. Пока такие времена не наступили, служба в ВМС — ваше первое и основное призвание.

— На флоте не много таких офицеров, которые могли бы похвастаться идеальным порядком во всем.

— Да, один из ста, наверное. В наше время средний офицер еле успевает сделать свою работу и поспать шесть часов ночью. Наверное, поэтому на флоте не так много писателей, — сказал Квиг, хихикнув. — Однако, капитан Де Врисс рекомендовал мне тебя как человека выдающихся способностей, и я надеюсь, что такое мнение имеет под собой основания.

Кифер положил ладонь на ручку двери.

— Не торопись, — сказал Квиг, разворачивая кусок мыла, — может быть, поговорим еще немного?

— Я думал, вы собираетесь принимать душ, сэр?

— Это нам не помешает. Начнем. Итак, Том, что можешь сказать о радиовахте на данный момент? — прокричал он сквозь шум воды, стучащей о металлический настил душевой.

Совещание в душевой — это было что-то новое. Кифер притворился, что не слышит. Через секунду капитан повернулся и, намыливая пах, бросил на Кифера недовольный взгляд.

— Ну и?

— Из-за шума воды я плохо вас слышу.

— Я спросил, как у нас обстоят дела с радиовахтой?

Два часа тому назад старший радист Кифера докладывал ему, что Квиг заходил в рубку и подробно расспрашивал его о том же. Новый капитан был очень недоволен, когда узнал, что они просто дублируют местную портовую связь. Поэтому сейчас Кифер состорожничал.

— Дело в том, сэр, что мы следуем правилам, установленным для Пёрл-Харбора. Мы дублируем портовую связь.

— Что? — поразился капитан. — А расписание Фокс? Мы разве не должны по нему работать?

Он поднял ногу и стал ее намыливать.

— Мы принимаем передачи центра «Бетельгойз». Они предназначены для всех эсминцев в порту. Таковы правила, — прокричал Кифер.

— Не надо кричать. Я все прекрасно слышу. Правила для кого? Для эсминцев, находящихся в том же районе, что и «Бетельгойз»? Мы находимся от него на расстоянии часа ходу на вельботе. А что будет, если поступит срочное сообщение для нас?

— Тогда предполагается, что они передадут нам его по местной связи.

— Вот именно, что предполагается. А если — нет?

— Послушайте, капитан, а что если «Бетельгойз» взлетит на воздух? Или мы?.. Все-таки имеются в виду какие-то нормальные условия работы…

— На флоте ничего не нужно предполагать, — сказал Квиг. — Зарубите это на носу. Отныне на этом корабле никто ничего не предполагает, ничего.

Он ополоснулся и выключил воду.

— Пожалуйста, подай полотенце.

Кифер подчинился.

— А теперь послушай, Том, — сказал капитан уже более примирительным тоном и начал вытираться. — На флоте старший офицер может ошибиться только один раз, один-единственный, этого достаточно. Они так и ждут от меня этой ошибки. Я сам не собираюсь допускать ошибок и не позволю, чтобы за меня это сделали другие. Я могу так вымуштровать своих радистов, что они будут работать, как часы, даже если для этого потребуется лишить их увольнения на берег на целых полгода. Могу, наконец, разжаловать их до матросов второго класса, чтобы встряхнуть. Но не в моих силах вразумить какого-нибудь придурка с «Бетельгойза», который работает спустя рукава. Поэтому я не собираюсь пользоваться радиосвязью с «Бетельгойза». Мы установим собственную радиовахту, которая будет работать круглые сутки, и сделаем это немедленно. Ясно?

— Ясно, сэр.

Квиг дружески посмотрел на него.

— Ну, а теперь, может быть, махнем в клуб и пропустим пару стаканчиков?

— Прошу прощения, сэр. Но, согласно новым правилам, я обязан находиться на борту.

— Вот черт, — с сожалением проговорил капитан, как будто они оба оказались жертвами дурацкого правила. — Ну, тогда в другой раз. Послушай, мне бы хотелось как-нибудь на днях почитать твой роман. Как там с сексом? — осклабился он.

— На этот раз все, сэр? — спросил Кифер.

— Все, Том, — ответил Квиг и, шаркая, двинулся вниз по проходу.

Кифер отправился к себе в каюту. Он лег на койку, достал Марка Аврелия, зажег сигарету, жадно и глубоко затянулся, погрузился в чтение и вскоре исчез в клубах сизого дыма.

В поисках Кифера Вилли Кейт вышел на шканцы. Было одиннадцать вечера. Старшина дежурный у трапа, щегольски одетый в белый китель, угрюмо ответил ему, что вахтенный офицер проверяет носовые швартовы. Вилли прошел на продуваемый легким бризом бак и увидел, что Кифер сидит на свернутом одеяле, прислонившись к якорю спиной и свесив ноги. Рядом с ним лежала его кобура. Он курил, всматриваясь в черное, усыпанное звездами, небо.

— Привет, — сказал Вилли.

— Привет.

— Занят?

— Не очень. Вот сонет сочиняю.

— Прости, если помешал.

— Нет, что ты! Черт с ним, с этим сонетом. Я тебе нужен?

— Уже три часа долблю это руководство по секретным изданиям, по-моему, первую часть уже наизусть выучил.

— Молодец.

— Не возражаешь, если я пойду повидать приятеля на «Моултоне»?

— Валяй.

— Я заходил к мистеру Гортону, чтобы спросить разрешения, но он спал.

— Господи, тебе все еще нужно разрешение старпома? Бери и отваливай.

— Ладно, спасибо. Счастливо дописать свой сонет.

В сверкающей чистотой кают-компании «Моултона» в унылых позах сидело несколько офицеров. Они читали журналы и пили кофе. Кеггса среди них не было. Вилли поднялся к нему в каюту и раздвинул зеленую штору. Кеггс дремал, сидя за столом. Его длинное лицо покоилось на ворохе разложенных чертежей. Руки неуклюже свисали, так что костяшки пальцев почти упирались в пол. Настольная лампа светила ему прямо в закрытые глаза. Немного подумав, Вилли тронул Кеггса за плечо. Энсин резко вскочил, с шумом ловя воздух. Какое-то мгновение он с ужасом смотрел на Вилли. Потом лицо его озарилось мягкой грустной улыбкой.

— Привет, Вилли.

— С чего это ты сидишь над этими чертежами? — спросил Вилли.

— Изучаю машинную часть.

— Зачем тебе это нужно? Ты же не механик?

— Капитан приказал механикам осваивать навигацию и всем офицерам изучать механику. Говорит, что это расширит наш кругозор.

— Конечно, — сказал Вилли, — если при этом тебе не надо отвечать за вверенное тебе подразделение, нести вахты, воевать… Может, в шахматы сыграем?

— С удовольствием, — не совсем уверенно ответил Кеггс. Он выглянул за дверь. — Похоже, берег чист. Я готов. Пошли.

Они отправились в кают-компанию. Кеггс достал с полки коробочку с красными и черными пластиковыми фигурами и спросил коротышку лейтенанта, сидящего тут же:

— Когда он вернется?

— Думаю, не раньше полуночи, — пробормотал лейтенант, уже почти лежа в кресле и со скукой листая потрепанный «Лайф».

— Как хорошо, что ты пришел, Вилли. Я страшно рад. Может, по бутылочке кока-колы?

— Не откажусь.

Кеггс скрылся в буфетной и появился вновь с двумя запотевшими бутылками в руках.

— Никто не хочет? — спросил он, оглядывая присутствующих. Все молчали. Двое посмотрели на него отсутствующим взглядом и покачали головой.

— Если я выпью еще бутылку, — сказал офицер, ссутулившийся в кресле, — я умру.

— В увольнение до сих пор не пускают? — спросил Вилли.

— До воскресенья, — заметил Кеггс.

— Как раз когда мы получим приказ идти на Трук тралить мины, — пробормотал меланхолик.

Пока Вилли расставлял на доске фигуры, Кеггс сделал большой глоток прямо из горлышка.

— То что надо. Поднимает настроение. Ничего, если я включу радио?

Никто не ответил. В каюту ворвалась мощная волна джаза.

— Вот вам кое-что погорячее, для разнообразия. Хватит этой гавайской музыки. Ну, Вилли, расставляй фигуры и приготовься проигрывать. Ту-ду-ду, ту-ду-ду…

Захваченный резким, стремительным ритмом, Кеггс напевал и пританцовывал, выставляя колени и двигая локтями. Лейтенант в кресле взирал на это со смешанным чувством отвращения и жалости.

— Просто поразительно! — сказал он. — Этот сукин сын только что еле ноги таскал, но вот чуть-чуть вздремнул и снова как огурчик!

Кеггс плюхнулся в кресло напротив Вилли и двинул красную королевскую пешку.

— Слушай, Вилли. Как только услышишь зуммер, закругляйся. Игра закончена. Это нам подают сигнал, что он вернулся. Тут же отваливай, следом за нами. Иди по проходу правого борта, там скорее всего с ним не столкнешься…

— А если я все же столкнусь с ним?

— Не теряйся, — подал голос лейтенант в кресле. — Поцелуй его в задницу и иди как ни в чем не бывало.

— Как тебе ваш новый капитан? — спросил Кеггс.

— Вполне нормальный человек, что уже неплохо.

Кое-кто из офицеров начал зевать, потягиваться.

— До чего здорово! — сказал Кеггс, допивая кока-колу. — Надо почаще нам встречаться, Вилли.

Дверь открылась и в кают-компанию вошел Железный Герцог Сэммис, а за ним Квиг. Кеггс даже не шелохнулся. Он двинул слона, с улыбкой взглянул на вошедших и вдруг увидел, что все офицеры встали. Лица их были совершенно непроницаемы. Он издал какой-то придушенный, скорбный звук, вскочил, опрокидывая доску. Фигуры посыпались на пол.

— Господа, — произнес Железный Герцог Сэммис, — разрешите представить вам коммандера Квига, нового капитана «Кайна». Добрый вечер, мистер Кейт.

— Добрый вечер, сэр. Добрый вечер, капитан, — сказал Вилли.

— Я рад, что у меня на корабле есть любители шахмат, — сказал Квиг. — Всегда хотел научиться играть в шахматы.

— Отличный отдых, — заметил Железный Герцог. — Жаль только, что съедает массу времени. С начала войны я не сыграл ни одной партии. Но поскольку у моего офицера связи, похоже, есть свободное время, я тоже займусь…

— Сэр, все вечерние шифровки у вас на столе, — сказал неуверенно Кеггс, — а сегодня вечером я выполнил два с половиной задания по инженерной части…

— Не могли бы вы прервать игру — мы с капитаном Квигом хотели бы выпить по чашечке кофе?

— Да, сэр. Разумеется, сэр.

Оба капитана прошли в каюту Сэммиса. Кеггс побежал в буфетную и вернулся с канистрами свежей питьевой воды.

— Какого черта, — сказал Вилли. — Ты что, еще и помощник вестового?

— Спокойно, Вилли. Я здесь в кают-компании отвечаю за стол. Легче приготовить кофе самому, чем перекладывать на вестового.

Он стал подбирать с пола фигуры.

— Как я понимаю, игра окончена?

— Разумеется, черт побери.

— Я, пожалуй, поторчу здесь еще немного, может, мне позволят выпить из одного кубка с богами.

Кеггс оглянулся и посмотрел на дверь капитанской каюты.

— Конечно, оставайся. Только прошу, Вилли, попридержи язык. Он все слышит.

Простившись с Вилли, Кифер какое-то время молча созерцал небо, потом достал из кармана блокнот, карандаш и фонарик и стал записывать стихи. Внезапно перед ним возникла темная фигура Марика. Угрюмо кивнув Киферу, старший лейтенант открыл люк якорной лебедки, просунул туда руку и повернул выключатель. Из люка вырвался сноп яркого желтого света.

— Что происходит в малярке в столь поздний час? — спросил Кифер.

— Инвентаризация по форме «Б».

— До сих пор? Присядь на минутку, несчастный труженик.

Марик почесал свою круглую, коротко остриженную голову, зевнул и взял сигарету. Свет из малярной кладовой подчеркивал морщины на его усталом лице и мешки под глазами.

— Кажется, дело идет к концу, — сказал он. — Думаю, мне удастся поставить точку к 9.00 в пятницу. А ты что делаешь? Работаешь над своей книгой?

— Да, пишу понемножку.

— Может, не будешь этим заниматься, Том, по крайней мере здесь, на вахте, пока этот новый капитан не придет в себя.

— На черта эта вахта с восьми до двенадцати ночи в Пёрл-Харборе, Стив? Нам нужен всего один старшина и один посыльный, все.

— Знаю, но эта пташка попала к нам прямо с авианосца.

— А что ты о нем думаешь?

Марик затянулся, задумался. У него было некрасивое, но приятное лицо — большой рот, маленький нос, карие глаза навыкате и тяжелая нижняя челюсть. Крупное тело придавало ему солидности и уверенности в себе, что никак не вязалось с выражением простодушного недоумения, написанного у него на лице.

— Пока ничего определенного.

— Он лучше или хуже Де Врисса?

— Капитан Де Врисс был неплохим офицером, — немного помолчав, ответил Марик.

— Потому что громко орал, Стив. Он командовал так, будто это пирога, а не военный корабль. Сравни его с «Моултоном», например…

— Все-таки он хорошо знал корабль.

— Ну и что? Разве только это входит в обязанности капитана? По-моему, Квиг — как раз то, что надо. Неудивительно, что кто-то из Тихоокеанского командования силами обслуживания надоумил Управление личного состава послать нам как раз такого буквоеда, чтобы, наконец, навести здесь порядок.

— Ну, не знаю, как можно за один день изменить все на корабле. Я плаваю куда дольше, чем ты, Том. Делается все, что нужно. Может быть, не всегда так, как должно быть у военных моряков, но все же делается. Корабль работает, идет куда приказано, орудийный расчет стреляет метко, машинная установка не разваливается. Одному Господу Богу известно, как и почему «Кайн» с начала войны простоял в доках куда меньше, чем любой другой четырехтрубник. Что сможет сделать Квиг, кроме того, что лишь попытается следовать инструкциям? И это называется улучшение? Для Де Врисса главное был результат!

— Но действовать по уставу — значит действовать правильно, Стив. Это нужно признать. Мне это не нравится так же, как и тебе, но это так. Безалаберность, медлительность и упование на авось на «Кайне» просто поразительны.

— Знаю. — Лицо Марика выразило еще большее замешательство. Они помолчали.

— Конечно, нужно действовать по уставу, — снова заговорил Марик. — Там, где это нужно. Но по уставу «Кайн» давно пора отправить на слом. Может, на таком корабле, который почему-то все еще держится на плаву, просто иначе и быть не может.

— Слушай, Стив. Тебя волнует то же, что и меня, разве что мне ясна суть. Мы люди гражданские, вольные, и нас бесит то, что с нами обращаются, как с тупым, бессловесным скотом какие-то квиги, которые сами величайшие невежды во всем, кроме своих инструкций. Но не забывай об одном. Сейчас устав решает все, потому что война. Смотри, предположим, что вдруг судьба Америки будет зависеть от того, как вычищена наша обувь. Неважно почему. Но предположим. И что же? Мы все станем чистильщиками обуви, и профессиональные чистильщики возьмут власть в стране. Ну и как, ты думаешь, будут вести себя чистильщики обуви? Думаешь, будут такими же скромнягами? Ни черта! Они решат, что вот наконец-то они достигли своего, и впервые мир оказывает им должное уважение. И, клянусь, они будут нами командовать и придираться, и пилить, и стращать нас за то, что мы не чистим обувь так, как они считают нужным. И самое интересное, что они будут правы. Вот так, Стив. Наши судьбы в руках чистильщиков. Нас бесит, что они держат нас за дураков, а сами они, видишь ли, мудрецы. Невыносимо выслушивать их приказы и издевательства, но это их звездный час. Однако очень скоро все ботинки будут вычищены, война закончится, и они снова станут тем, кем были раньше, всего лишь чистильщиками, и мы будем со смехом вспоминать всю эту комедию. Главное, если сразу понять это, можно научиться смотреть на вещи философски и принимать все, что происходит…

На полубаке появился вахтенный старшина.

— Мистер Кифер, капитан вернулся, мистер Гортон просит вас к себе. И как можно скорее.

— Гортон? Я думал, он спит.

— Он только что позвонил из кают-компании, сэр.

Кифер поднялся, поправил кобуру и зевнул.

— Распекать будет, это уж точно.

— Капитан увидел, что тебя нет на посту, — сказал Марик. — Желаю удачи, Том. Помни о философии.

— Господи, как все надоело, — воскликнул Кифер. Марик скрылся в малярной кладовой.

Кифер застал помощника капитана в кают-компании. Тот сидел в кресле в нижнем белье и пил кофе. Вид у него был сонный и раздраженный.

— Господи, Том, — сказал Гортон, — сколько же можно нарываться на неприятности? Какого черта тебя не было на месте, когда вернулся командир?

— Ну ты, юный и упитанный лицемер, — ответил Кифер. — Не ты ли учил меня нести вахту по всем правилам, а сам спал напропалую все свои вахты в порту, до тех пор пока не стал старпомом…

Гортон резко поставил чашку и блюдце на подлокотник кресла, расплескав кофе.

— Мистер Кифер, мы обсуждаем только сегодняшнюю вахту, — произнес он, — и выбирайте тон, когда со мной разговариваете.

— Полегче, Берт. Не кипятись. Я не хотел тебя обидеть. Что, старик распекал?

— Угадал. Ты можешь думать о чем-нибудь еще, кроме своего чертова романа? Неужели нельзя быть поосторожнее в первую ночь, когда новый капитан на корабле?

— Виноват. Я об этом думал, но мы со Стивом заболтались, и я забыл посмотреть на часы.

— Ну, это еще не все. Какого черта Кейт забыл на «Моултоне»?

Кифер поморщился.

— Это уж слишком, Берт. С каких это пор дежурное подразделение не может пойти на соседнее судно?

— С таких. Прочти устав караульной службы. Почему он не отпросился у меня?

— Он заходил к тебе. Ты спал.

— Нужно было разбудить.

— Берт, до сих пор каждый, кто тебя будил по каждому дурацкому поводу, получал пинок под зад.

— Ну, сегодня совсем другое дело. Отныне мы живем по уставу и без дураков…

— Ну ладно, ладно. Все ясно и понятно… Будем знать.

— А пока, — сказал Гортон, глядя в пустую чашку, — тебе запрещено покидать корабль в течение двадцати четырех часов.

— Что? — вспыхнул Кифер. — Кто это решил?

— Я, черт побери, — рявкнул старпом. — Доволен?

— Весьма. Если ты думаешь, что можешь шпынять меня правилами, которые никто не выполняет уже целых два года, и навешивать дисциплинарные взыскания…

— Заткнись! — оборвал его Гортон.

— У меня свидание завтра вечером. Я отменил его сегодня, и не собираюсь отменять его снова. Если тебя это не устраивает, поди скажи капитану, что я отказываюсь повиноваться, и можете отдать меня под трибунал…

— Придурок, неужели ты думаешь, что это я тебе запрещаю? Пойми ты своей тупой башкой, что ситуация изменилась. Я буду в положении человека, которого все ненавидят. Хорошо, согласен. Я старпом на корабле, и я исполняю свои обязанности, слышишь ты?

В дверях показалось бледное лицо радиста.

— Прошу прощения, мистер Кифер, не знаете, где я могу найти мистера Кейта? Его нигде нет.

— Что случилось?

— Срочное сообщение. «Кайн» должен выйти в море.

Кифер взял листок радиограммы.

— Ясно.

Радист удалился.

— От кого? — спросил Гортон.

— От командования силами обслуживания Тихоокеанского флота.

Хмурое лицо старпома оживилось.

— Тихоокеанская служба? Срочное? Может, это прибрежный конвой? Расшифруй и поскорее. Вот так.

Кифер сел за раскодирование. Обработав полтора десятка слов, он остановился, выругался и возобновил работу, но уже без прежнего энтузиазма.

— Ну, что там? — спросил старпом.

— Точно, конвой, — безразлично ответил Кифер. — Но ты чуть-чуть ошибся, градусов на 180.

— Только не это, — простонал Гортон.

— Это. — Ответил Кифер. — «Кайн» идет в Паго-Паго.

13. Самый лучший корабль по буксировке мишеней

На следующий день Вилли заступил на вахту на мостике в качестве младшего дежурного офицера. Утро было чудесное, солнечное и благоухающее. Ярко голубела вода в бухте, а на желто-зеленые холмы Оаху ложились тени тяжелых облаков, плывших с севера, с гор, и без дождя отдававших свою влагу южной стороне острова. Вилли позавтракал яичницей с кофе. Приятное возбуждение, охватывающее экипаж корабля перед выходом в море — неважно, куда он направляется, — охватило и его. Паго-Паго находился вдали от театра военных действий, был почти таким же безопасным местом, как Гавайи, но лежал дальше к юго-западу. Это был край, воспетый Сомерсетом Моэмом. Наконец Вилли дождался романтического приключения. Наконец будут встречи с подлодками, и он наверстает упущенное за месяцы, проведенные за роялем в Пёрл-Харборе.

Капитан Квиг поднялся на мостик, улыбающийся и бодрый, и приветливо поздоровался с каждым матросом и офицером. Вилли узнал узкую синюю книжку у него под мышкой: «На мостике эсминца» — руководство по управлению кораблем.

— Доброе утро, капитан. Дополнительные швартовы убраны, — сказал Вилли, щегольски отдав честь.

— А, доброе утро. Благодарю вас, благодарю вас, Вилли.

Квиг перегнулся через поручни, окинув взглядом швартовы.

«Кайн» был ошвартован к «Моултону», который носом и кормой стоял на рейдовых бочках. Оба корабля стояли в дальнем углу Вест-Лоха, узкого входа в бухту. Впереди, за кормой и по правому борту были мели. У «Кайна» было несколько сот ярдов углубленного канала, по которому можно было выбраться из этого угла.

— Прижали нас, а? — шутливо сказал Квиг Марику и Гортону, которые стояли у борта, с интересом ожидая первых действий нового капитана. Оба офицера почтительно кивнули.

— Отдать швартовы! — приказал Квиг.

На палубу «Кайна», извиваясь, полетели швартовы.

— Швартовы отданы, сэр.

— Отлично.

Квиг оглядел рулевую рубку, облизнул губы, бросил книгу на стул и произнес:

— Ну, поехали. Обе машины малый ход назад!

Корабль задрожал, и все произошло так быстро, что Вилли не успел сообразить, что случилось. «Кайн» дал задний ход, и острая лапа поднятого якоря пропорола носовую обшивку соседнего судна, погнув несколько леерных стоек, и две из них вырвала с корнем. Затем, издав ужасный скрежет, «Кайн» пропорол обшивку мостика «Моултона», снес два ящика со снарядами и антенну, которые с грохотом упали в воду. Капитан Квиг орал беспорядочные команды рулевому и машинному отделению. Трубы извергали клубы черного дыма. Последовали секунды замешательства, криков и беготни по палубе. Затем все кончилось. Накренившись градусов на десять, «Кайн» плотно увяз кормой в илистом грунте у берега.

Наступила зловещая тишина. Капитан Квиг, казалось, был здесь единственным человеком, сохраняющим невозмутимое спокойствие.

— Ничего, ничего, первый блин комом, — сказал он, улыбаясь.

— Мистер Гортон, ступайте на корму и посмотрите, нет ли там повреждений?

Он просигналил капитану Сэммису извинения за случившееся. Через несколько минут, с трудом двигаясь по накренившейся палубе, вернулся Гортон и доложил, что видимых повреждений на корпусе нет, и только гребные винты врезались в грунт до самого основания.

— Ничего, небольшая грязевая ванна никогда еще не выводила винты из строя, — сказал Квиг и, глядя в сторону гавани, добавил — Пожалуй, придется их слегка почистить.

— Думаю, что нам придется доложить о случившемся командованию силами обслуживания, — произнес Гортон. — Надо отдать приказ, пожалуй…

— Может, придется, а может, и нет, — ответил Квиг. — Видите этот буксир? Вон там, у мыса? Вызовите его семафором.

Буксир быстро свернул из главного фарватера и, пыхтя, пошел по направлению к Вест-Лоху. Вскоре буксирный трос был закреплен, и «Кайн» без труда стянут с мели. Квиг прокричал в мегафон благодарность капитану буксира, седому боцману, который, сердечно помахав в ответ рукой, увел буксир.

— Ну, с этим все, — сказал Квиг Гортону. — И никаких рапортов командованию, Берт. Нечего поднимать шумиху по пустякам. Обе машины малый вперед!

Он уверенно повел корабль по гавани к топливному причалу, где им предстояло простоять целый день, загружаясь топливом, провизией и боеприпасами. Стоя на правом крыле мостика, Квиг невозмутимо перекатывал в правой руке два стальных шарика. Подходя к топливному причалу, он до смерти перепугал всех, ворвавшись туда под острым углом на скорости в пятнадцать узлов. Гортон, Марик и Вилли, стоявшие рядом, бросали друг на друга испуганные взгляды. Казалось, судно вот-вот врежется в корму стоящего впереди у причала танкера. Но в самый последний момент Квиг дал команду «Самый полный задний!», и «Кайн» замедлил ход. Содрогаясь, тральщик, наконец, занял свое место у причала с ловкостью нью-йоркского таксиста.

— Прекрасно, — сказал Квиг, глядя, как швартовы перелетели на причал. — Закрепить швартовы. Прекратить курение и начинать прием топлива.

Он бросил шарики в карман и неторопливо спустился с мостика.

— Господи, — услышал Вилли голос Марика. — Дикий, доисторический человек.

— Изворотливый, дьявол, — пробормотал Гортон. — Тебе понравилось, как он ловко замял дело с донесением? Де Врисс никогда бы не осмелился…

— Какого черта он не убрал корму до того, как мы отвалили от «Моултона»?

— Боже, Стив, это его первый выход! Дай ему шанс…

Во второй половине дня Вилли на время отложил шифровки и сел писать письмо Мэй, последнее до ухода в плавание. Он писал, как сильно соскучился, похвалил ее за упорство, с каким она посещала Хантер-колледж. Он хотел написать ей что-нибудь о новом капитане, но до сих пор не составил четкого мнения о жизни на «Кайне».

«Наш новый капитан довольно странный человек, впрочем, как и большинство кадровых офицеров. Но я думаю, что нашему кораблю именно такой и нужен. Он страшный зануда, — в общем, моряк до мозга костей. В то же время у него на редкость приятный характер. Он кажется очень смелым моряком, может быть, немного неопытен, но полон энергии. В общем, думаю, что на „Кайне“ наступили счастливые времена, и надеюсь, что изменится и мое настроение. Последнее время оно было довольно паршивым…»

В открытую дверь постучали.

— Прошу прощения, мистер Кейт, — обратился к нему радист, — только что из порта получена радиограмма от Тихоокеанского командования силами обслуживания.

— Прекрасно. Давайте ее сюда.

Вилли подошел к кодировочному аппарату и прочитал:

«Требуем письменного донесения о причине посадки „Кайна“ на мель сегодня утром в Вест-Лохе. Объясните отказ послать донесение курьером командованию».

Вилли совсем не хотелось самому передавать капитану Квигу неприятное известие, но избежать этого было невозможно. Он понес сообщение капитану. Квиг сидел за столом в нижнем белье и разбирал почту. Прочитав донесение, он выпрямился. Стул под ним громко заскрипел. И пока он долго изучал лежащий перед ним лист бумаги, Вилли пытался придумать удобный предлог, чтобы выскользнуть из каюты.

— Подняли дурацкую суматоху. А, Вилли? — и Квиг искоса посмотрел на него.

— Интересно, как они об этом пронюхали, сэр…

— Да очень просто. Чертов боров с этого буксира рванул домой и рассказал обо всем. Наверное, первое полезное дело, которое он совершил за весь месяц. Да, мне следовало это предвидеть… — Квиг взял со стола шарики и принялся быстро катать их, перечитывая донесение. — Им, видите ли, нужен письменный рапорт… Ладно, будет им такой рапорт. Приготовься, Вилли, и будь рядом, чтобы вручить его лично. Похоже, что им почему-то очень не терпится.

— Есть, сэр.

Через час Вилли уже ехал в автобусе туда, где находилось командование силами обслуживания. Его мучило любопытство. Пакет был закрыт только металлической скрепкой. С виноватым видом он украдкой оглянулся по сторонам и, видя, что никто из пассажиров не смотрит, осторожно вытащил бумагу из конверта.

«Посадка на мель тральщика ВМС США.

„Кайн“ сел на мель в районе Вест-Лоха

25 сентября 1943 года.

Рапорт.

1. Указанный корабль сел на мель и застрял в илистом грунте в указанном районе в указанный день в 9.32 утра. Он был снят с мели буксиром ИТ-137 в 10.05. Повреждений нет.

2. Причиной посадки на мель является несвоевременное выполнение машинным отделением команды, переданной с мостика.

3. Члены машинной команды временно освобождены от своих обязанностей. Состояние профессиональной подготовки экипажа требует принятия самых решительных мер. Программа подготовки команды составлена.

4. Нами предполагалось представить подробный рапорт о посадке на мель к завтрашнему утру с курьером. Рапорт командованию силами обслуживания Тихоокеанского флота не был отправлен своевременно с курьером, поскольку помощь была оказана немедленно, никаких поломок не было, и дело можно было уладить, не беспокоя вышестоящее руководство. Выражаем сожаление, если наше решение было неверным.

5. Надеемся, что усиленная учебная подготовка, которая уже проводится с экипажем, быстро приведет к желаемым результатам, и подобные случаи не повторятся.

Филип Фрэнсис Квиг».

В тот вечер офицеры с «Кайна» собрались на вечеринку в офицерском клубе на верфи ВМС, чтобы отметить выход корабля из Пёрл-Харбора. Капитан Квиг пробыл с ними чуть больше часа и отправился на другую вечеринку, которую устраивали во внутреннем дворике лейтенант-коммандеры. Он был в прекрасном настроении, шутил, много пил и не хмелел и рассказывал длинные анекдоты об оккупации Северной Африки. Было очень весело. Вилли больше, чем когда-либо, убедился, что Управление личного состава прислало на «Кайн» взамен мрачного неряхи Де Врисса отличнейшего капитана. В три часа утра он наконец добрался до своей койки. Служба на тральщике представлялась ему теперь только в радужном свете.

На рассвете его растолкал Рэббит.

— Извини, что приходится будить тебя после такой мощной попойки, Кейт, — сказал дежурный офицер, — но мы только что получили срочное сообщение от командования силами обслуживания Тихоокеанского флота.

— Все нормально, Рэб.

Вилли с трудом встал, оделся и потащился в офицерскую кают-компанию. Пока он трещал кодировочной машиной, из своей каюты появился Гортон и, зевая, встал у Вилли за спиной. Одно за другим складывались слова:

«Выход, „Кайна“ Паго-Паго отменяется. Вместо, „Кайна“ конвоирует „Моултон“. „Кайну“ оставаться Пёрл для буксировки мишеней. Получить оборудование буксировки мишеней на ремонтной базе».

— Какого черта! — сказал Гортон. — Что это они?

— Не наше дело задавать вопросы, сэр…

— Надеюсь, что дело не в этой проклятой посадке на мель… Ну что ж… — Гортон почесал выпирающий живот. — Облачайся в огнеупорный фрак и неси это капитану.

— Думаете, надо его разбудить, сэр? Это только его…

— Да, черт возьми, и немедленно.

Вилли исчез за дверью, а старпом, кусая губы, нервно заходил по каюте. Вилли вернулся через несколько минут и, улыбаясь, сказал:

— Он ничуть не расстроился, сэр.

— Неужели? Что он сказал?

— Да он только сказал: «Ну и прекрасно. Не собираюсь сходить с ума от того, что мне поменяли назначение. Это еще лучше».

Гортон пожал плечами.

— Может, я спятил. Если он не беспокоится, мне-то чего волноваться.

Из громкоговорителя раздался хриплый свист боцманской дудки, возвещающий подъем.

— Ну, пора на боковую, — сказал Гортон. — Позовешь меня, если еще что-нибудь получите.

— Есть, сэр. — И Вилли удалился.

Старпом вернулся к себе в каюту, завалился на койку и задремал. Через час резкий звонок разбудил его. Он набросил махровый халат и пошел в каюту Квига. Капитан сидел на койке в одном нижнем белье, закинув ногу на ногу. Он был небрит и мрачен.

— Берт, взгляните на сообщение у меня на столе.

— Я видел его, сэр, когда Кейт его раскодировал…

— Вот как! Ну что ж, тогда начнем немедленно с этим бороться. Никто, повторяю, никто не имеет права доступа к срочным донесениям, кроме шифровальщика и меня, пока я сам не сообщу их содержание. Ясно?

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр…

— Ладно, ладно, это просто для сведения, — проворчал Квиг. — Ну, раз уж вы это видели, что думаете обо всем этом?

— Похоже, сэр, что мы теперь буксируем мишени вместо того, чтобы следовать в Паго-Паго…

— Не считайте меня идиотом! Я тоже умею читать по-английски. Я хочу знать, что все это значит. Почему отменили приказ?

— Сэр, меня это тоже беспокоит, но, по словам Кейта, вы этим вполне довольны… — сказал Гортон.

— Черт, по мне всегда лучше оставаться в Пёрл, чем хлюпать на запад… Но может быть, за этим что-то кроется? Вот о чем я думаю. Одевайтесь и отправляйтесь в Управление. Выясните, в чем здесь дело.

— У кого, сэр? У офицера оперативного отдела?

— Мне все равно, у кого. Хоть у адмирала. Но без сведений не возвращайтесь, ясно?

— Есть, сэр.

Управление командующего силами обслуживания Тихоокеанского флота размещалось в белом деревянном здании на вершине холма позади каких-то складов верфи ВМС. Лейтенант Гортон появился там в восемь тридцать, одетый в новенькую, с иголочки, форму хаки, с начищенными до блеска знаками отличия на воротничке. Войдя в оперативный отдел штаба, он не без опаски представился капитану Грейсу, свирепого вида старому офицеру с квадратным красным лицом и густыми седыми бровями.

— Чем могу быть полезен, лейтенант? — ворчливо спросил Грейс, прихлебывая кофе из бумажного стаканчика. Вид у него был такой, словно он здесь с пяти часов утра.

— Сэр, я прибыл сюда в связи с вашим приказом за номером 260040 по «Кайну».

Офицер оперативного отдела взял подшивку приказов, отпечатанных на зеленой папиросной бумаге, и перелистал их.

— А что такое?

— Видите ли, сэр, я… Не могли бы вы мне сказать, почему вы отменили прежний приказ?

Капитан Грейс недовольно поморщился.

— Вы командир?

— Нет, сэр, я старший помощник капитана.

— Что? — Офицер оперативного отдела с силой ударил папкой по столу. — Какого черта! О чем думает ваш капитан, посылая вас сюда, подвергать сомнению приказы! Отправляйтесь назад и передайте ему — как его имя…

— Квиг, сэр… Лейтенант-коммандер Квиг…

— Идите и скажите Квигу, что если у него есть вопросы по приказам, он должен явиться сюда лично, а не посылать своих подчиненных. Ясно?

— Да, сэр.

— Разговор окончен. — Капитан Грейс взял какую-то бумагу и демонстративно углубился в нее, нахмурив седые брови. Но, твердо помня приказание Квига без сведений не возвращаться, Гортон сделал над собой еще одно усилие и сказал:

— Сэр… Прошу прощения… Но имеет ли какое-то отношение к изменению приказа тот факт, что вчера мы сели на мель в Вест-Лохе?

Услышав голос Гортона, капитан Грейс удивился так, будто в его кабинете вдруг раздался крик осла. Он повернулся и уставился на Гортона. Прошло долгих полминуты. Потом он перевел взгляд на значок аннаполисской академии, приколотый у Гортона на груди, и долго его разглядывал, а затем опять уставился на Гортона, в изумлении покачал головой и снова уткнулся в бумаги. Гортон бесшумно вышел.

Вахтенный офицер Кармоди встретил Гортона у трапа, отдал ему честь и сказал:

— Капитан просил вас зайти к нему в каюту, как только вы вернетесь, сэр.

Гортон спустился вниз и постучал в дверь капитанской каюты. Ответа не было. Он постучал громче, осторожно повернул ручку двери и заглянул внутрь. В каюте было темно.

— Капитан? Вы здесь? — тихо позвал он.

— А-а, Берт. Входите.

Квиг включил ночник, сел и почесал небритое лицо. Потом потянулся к полке и взял оттуда два стальных шарика.

— Ну? Узнали что-нибудь?

— Ничего, сэр. Офицер оперативного отдела ничего мне не сказал.

— Что?!

Гортон, потея от волнения, рассказал ему о своей встрече с капитаном Грейсом. Квиг сердито смотрел себе на руки.

— И вы так и ушли, да?

— Я не представлял, что еще можно сделать, сэр. Меня буквально вышвырнули…

— А вы не подумали, что можно что-то разузнать у штабных лейтенантов?

— Нет, сэр.

Квиг поднял голову и метнул на него быстрый взгляд.

— А почему?

— Я… — Вопрос вконец сбил Гортона с толку. — Ну, я…

— Прямо скажем, я не в восторге, — сказал капитан после некоторого молчания. — Если я посылаю офицера за нужными мне сведениями, то вправе ожидать, что он вернется с ними, проявив, если понадобится, всю свою изобретательность… Вы свободны.

Он откинулся на подушку.

— Вы поедете туда, сэр? — робко спросил Гортон. — Я позабочусь о транспорте…

— Может, да, а может, и нет, — ответил Квиг. — Мне не нравится, что меня поставили в такое положение, когда мною распоряжаются как каким-нибудь курсантом. И все из-за тупости машинистов…

В дверь постучали.

— Войдите.

В каюту вошел Урбан, сигнальщик третьего класса, коротышка с красным круглым лицом с выражением постоянной озабоченности. В одной руке он держал планшет, в другой — потертую шапочку. На нем были выцветшие, помятые брюки, концы рубашки неряшливо болтались.

— Передано по визуальной связи от командования силами обслуживания Тихоокеанского флота, капитан.

Квиг взял планшет:

«„Кайн“ выходит 29 сентября 6.00. Получите мишень и оперативное распоряжение на ремонтно-щитовой базе».

— Что ж, хорошо, — сказал Квиг, визируя донесение и возвращая планшет матросу.

— Благодарю, сэр, — сказал Урбан и торопливо вышел.

— А теперь, — сказал Квиг, потряхивая шариками в кулаке, — вот еще кое-что, от чего надо начать избавляться прямо сейчас, мистер Гортон.

— Слушаю вас, сэр.

— Черт возьми, вы прекрасно знаете, что я имею в виду. С каких это пор устав разрешает команде носить рубашки незаправленными в брюки? Они — матросы, а не филиппинцы — мойщики автобусов.

— Так точно, сэр, — покорно ответил Гортон.

— «Так точно», черт подери, — передразнил его Квиг. — Я говорю серьезно, Берт. Завтра утром сделайте следующее объявление: «С сегодняшнего дня носить рубашки заправленными в брюки. Нарушение формы будет караться строгим дисциплинарным взысканием».

— Есть, сэр, — сказал Гортон. — На этом корабле они так всегда ходили. Я не уверен, что нам удастся переделать их за один день.

— Это приказ, — отрезал Квиг, — который нужно беспрекословно выполнять. А если будут трудности с этим, мы им устроим несколько капитанских проверок, а если необходимо, соберем палубный суд, или, если уж на то пошло, отправим под трибунал за неповиновение приказам. В любом случае, на моем корабле больше никто не будет ходить в таком виде. Ясно?

— Да, сэр.

— В 13.00 всем офицерам собраться в кают-компании на совещание.

— Слушаюсь, сэр.

Старпом вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Капитан Квиг лег и уставился в зеленый потолок. Пальцы его машинально перебирали маленькие металлические шарики.

Офицеры «Кайна» собрались за зеленым столом кают-компании. Они разговаривали вполголоса, на лицах было недоумение и раздражение.

— Два совещания за одну неделю, — тихо сказал Кифер Марику.

— Де Врисс не провел столько за все время, пока он был капитаном.

— Успокойся, Том, — пробормотал Марик.

— Я просто удивляюсь, вот и все, — сказал Кифер еще тише.

Из каюты Квига вышел Гортон.

— Капитан, господа.

Офицеры встали. Кифер ссутулился и засунул руки в карманы. Капитан Квиг вошел в кают-компанию походкой делового человека, нагнув голову и, как всегда, крутя пальцами шарики.

— Садитесь, садитесь. — Он сел, офицеры тоже сели. Квиг достал пачку сигарет, распечатал ее, закурил и аккуратно положил сигареты и спички на стол.

— Господа, — начал он наконец, исподлобья глядя в пустое пространство над столом. — К большому сожалению, я вынужден сказать, что я недоволен.

Он быстро оглядел всех и опять уставился в пустоту.

— Я недоволен, господа, потому что, как я уже сказал, на моем корабле отличное исполнение приказов должно быть нормой. Но, к сожалению, это не так. Далеко не так. Вы все понимаете, о чем я говорю, поэтому я не хочу лишний раз ставить начальников служб в неловкое положение и указывать на конкретные случаи. Возможно, некоторые из вас уверены, что в их подразделениях приказы выполняются отлично. В таком случае, речь не о них. Но тем, кого это касается, я бы посоветовал срочно принять меры. Так, перехожу к следующему вопросу. Как вы знаете, наш корабль должен был идти в Паго-Паго. Так вот, он туда не пойдет. Он останется в Пёрл-Харборе и будет буксировать мишени. Легкая, приятная работа. Вопрос в том, почему командование делает нам такой подарок. По этому поводу я, так же, как и вы, могу только строить догадки. Но морскому офицеру не положено обсуждать приказы. Он должен выполнять их. Что я и собираюсь сделать, и вам не стоит заблуждаться на этот счет. — Он окинул взглядом слушающих его офицеров. Лица их ничего не выражали. — Какие будут вопросы? Никаких? В таком случае мне остается только предположить, что все вы прекрасно понимаете, к чему я все это говорю, не так ли? Хорошо. Теперь мне хотелось бы сказать, что есть только две причины, по которым руководство изменило приказ. Или они решили, что это такой прекрасный корабль, что ему следует дать какое-нибудь сверхприятное задание, или же, наоборот, что корабль настолько плох, что не справится с заданием в районе боевых действий. У кого-нибудь есть другие версии? Так, хорошо. Я не говорю, какая из причин кажется мне наиболее вероятной. Но если сейчас этому кораблю еще далеко до того, чтобы быть образцовым, то будет неплохо, если он станет таким в ближайшем будущем. И еще. Недавно я послал рапорт командованию, в котором сообщал, что технические службы корабля работают плохо, и вполне возможно, что именно поэтому они и изменили приказ. Но я полагаю, долг каждого морского офицера выполнять приказы, а не обсуждать их, именно так и должно быть и будет на этом корабле.

Кифер закашлялся. Он согнулся, плечи его судорожно вздрагивали. Капитан недовольно взглянул на него.

— Виноват, сэр, — с трудом проговорил Кифер, — поперхнулся дымом.

— Так, — сказал Квиг, — теперь я хочу напомнить вам, господа, следующую истину: если делать, так делать хорошо… Применительно к нам это значит, что все трудное нужно делать как можно быстрее, а невозможное —: чуть дольше и… Итак, по-видимому, в ближайшие несколько недель мы будем буксировать мишени. И мы просто обязаны стать лучшим буксировщиком на всем флоте и… И, как я сказал, наш долг выполнять приказы, а не обсуждать их, и поэтому, что бы ни случилось, это не наша забота. Что же касается посадки корабля на мель, то, полагаю, я не несу ответственности за подготовку экипажа корабля, который только что принял, и я абсолютно уверен, что командование разделит мою точку зрения на этот счет и… Вот так. Но с настоящего момента я полностью отвечаю за все, что происходит на корабле. Я не собираюсь допускать ошибки сам и не позволю, чтобы их допускали другие. Я не шучу. Надеюсь, все вы поняли, что я имею в виду, все разъяснения излишни… Да, вот еще что, — он огляделся и спросил: — Кто отвечает за моральное состояние экипажа?

Сидящие за столом обменялись недоуменными взглядами. Гортон откашлялся:

— Гм-м. Насколько я помню, капитан, этим по совместительству занимался лейтенант Фергюсон. По-моему, с тех пор как он ушел, больше никого не назначали…

Квиг медленно покачал головой и несколько секунд молча катал шарики.

— Так, — сказал он. — Мистер Кейт, с сегодняшнего дня, в придачу к остальным своим обязанностям, вы назначаетесь ответственным за моральное состояние экипажа.

— Слушаюсь, сэр.

— Ваша первая задача — обеспечить, чтобы все члены экипажа аккуратно заправляли рубашки в брюки.

Вилли был ошарашен.

— Пока я капитан корабля, я не потерплю никаких незаправленных рубашек. Добивайтесь этого как хотите. Применяйте любые меры взыскания. Я буду помогать вам, насколько это в моих силах. Если мы хотим, чтобы эти ребята вели себя как подобает морякам, мы прежде всего должны сделать все, чтобы у них был соответствующий внешний вид. Тому офицеру, в чью вахту я увижу матроса в такой рубашке, не поздоровится. Но больше всех не поздоровится тому, кто отвечает за моральное состояние экипажа. Предупреждаю вас серьезно. Пожалуй, это все, что я хотел сказать, господа. И, как говорится, давайте сделаем отличную работу нормой на нашем корабле и… Может быть, кто-нибудь хочет высказаться? Нет желающих? Вы, Гортон? Марик? А может быть, вы, Адамс? — Он обошел вокруг стола, указывая пальцем на каждого офицера. Один за другим, они отрицательно качали головой. — Отлично. В таком случае, я могу заключить, что все вы поняли и с готовностью поддерживаете все то, о чем я говорил, и… и помните, что мы с вами служим на лучшем буксировщике на всем флоте и… А теперь давайте займемся делом.

Все офицеры встали, чтобы выполнить ритуал отбытия капитана из кают-компании.

— Хорошо, хорошо, благодарю вас, — сказал он и поспешил в свою каюту.

В течение следующих двух недель «лучший буксировщик на всем флоте» благополучно выполнил несколько буксировок.

После взбучки в штабе командования манера Квига управлять кораблем разительно переменилась. Если раньше корабль стремительно шел к пристани, то теперь мучительно долго подползал к ней. Излишняя осторожность раздражала матросов, привыкших к артистической легкости и точности маневра, присущих капитану Де Вриссу. Однако пока все шло гладко — без столкновений и посадок на мель.

Вилли Кейт повесил в кубрике внушительную инструкцию под названием: «Опрятный внешний вид моряка — фактор повышения боевого духа».

В пяти пунктах, написанных в приподнято-эмоциональном стиле, он убеждал экипаж заправлять свои рубашки в брюки. К крайнему его удивлению, приказ был выполнен: незаправленных рубашек больше не было. Гордясь своим выстраданным детищем, он перечитывал инструкцию снова и снова, пока не пришел к выводу, что у него бесспорный литературный дар, который может трогать души людей. Это вселяло в него уверенность. Матросы, старые морские волки, отлично знали, от кого исходит приказ. Теперь, при новом капитане, они буквально ходили по одной половице. Для них наступила долгожданная пора — «Кайн» нес службу в Пёрл-Харборе. Предел мечтаний всех матросов, служивших на эсминцах Тихоокеанского флота. Пёрл-Харбор — это свежие фрукты на камбузе, молоко, сливки, бифштексы, ночные попойки в барах и ресторанчиках Гонолулу! Никому не хотелось рисковать увольнением на берег из-за сомнительного удовольствия ходить с незаправленной рубашкой.

Утром стоял сильный туман. На рассвете капитан Квиг поднялся на капитанский мостик. Все вокруг было затянуто голубой пеленой, лишь кое-где сквозь нее тускло желтели огни гавани. В сыром воздухе пахло плесенью.

— Черт бы побрал этот туман, — недовольно проворчал капитан. — Попробуй сделай что-нибудь в такую погоду. Двинемся, когда солнце растащит эту сырость.

Но туман все никак не рассеивался. Пелена из голубой стала серой, а потом моросяще белой. Фарватер огласился унылыми и сердитыми гудками туманных горнов. Часы показывали восемь пятнадцать. С мостика можно было разглядеть лишь краны у края кормы, дальше — молочная пелена. Уже час капитан Квиг ходил взад и вперед по мостику, бормоча что-то себе под нос. Наконец он скомандовал: «По местам стоять! Корабль к походу изготовить».

Подавая туманные сигналы, на самом малом ходу «Кайн» выходил на фарватер. Причал словно утонул в облаке тумана. Корабль на ощупь плыл сквозь клубящуюся пелену, покачиваясь на волнах, а вокруг него все громче раздавались гудки туманных горнов. Они кричали и хрипели со всех сторон, но найти их было так же трудно, как поймать сверчка в темном чулане. Квиг бегал по мостику, пытаясь разглядеть что-то в запотевших иллюминаторах и на потонувшей в тумане корме. Подбородок его дрожал, губы тряслись.

— Не путайтесь под ногами! — закричал он Вилли, столкнувшись с ним на левом борту. Энсин отскочил в сторону.

Неожиданно воздух содрогнулся от страшного рева — где-то, казалось совсем рядом с «Кайном», прогудел туманный горн. От испуга Вилли даже прикусил язык. Мимо него пробежал Квиг.

— Стоп машины! — кричал он. — Кто-нибудь видит его? Где он? Кто-нибудь видит хоть что-нибудь? — Он пробежал мимо Вилли еще и еще раз, как сумасшедший, обежал мостик по кругу четыре раза. Делая очередной круг, он на секунду останавливался у рулевой рубки и дергал за шнур туманного горна. Снова послышались ревущие звуки мощного горна, и сквозь мглу обозначился неясный контур огромного танкера, который, едва не задев за корму «Кайна», проплыл мимо и скрылся в тумане.

— Фу-у, пронесло! — сказал Квиг, заканчивая очередной круг.

— Штурман, как там с курсом? Почему стоим? — сказал он, подходя к двери штурманской рубки.

Гортон удивленно поднял глаза от карты. Курс в этой точке был 220 градусов прямо на базу назначения. И капитану Квигу это было отлично известно.

— Есть, сэр, я…

— Что значит «есть, сэр»? Какой курс? — взвизгнул капитан и стукнул кулаком по железной переборке.

Гортон смотрел на него в полном недоумении.

— Сэр, я не думал, что вам понадобится курс до того, как мы развернемся…

— Развернемся?! — воскликнул Квиг. Он смерил Гортона презрительным взглядом, бросился в ходовую рубку и дал команду машинному и рулевому отделениям на выполнение разворота.

Через мгновение гребные винты завращались в противоположном направлении, и тральщик вздрогнул. Закрутился против часовой стрелки черный диск гирокомпаса со светящимися зелеными цифрами, мерно отсчитывая изменения курса: 95 градусов, 100, 105, 120, 150. Квиг какое-то время внимательно следил за показаниями компаса. Бросив рулевому: «Докладывать об изменении курса каждые двадцать градусов», он выбежал на крыло мостика. Держась обеими руками за фальшборт, Марик пытался хоть что-нибудь разглядеть в тумане. Теперь уже на расстоянии двухсот ярдов была видна вода вокруг корабля, и белая пелена над головой стала ослепительно яркой.

— По-моему, мы сейчас развалимся на куски, — сказал он.

— Давно пора, — проворчал Квиг, слегка задыхаясь.

— Курс 180,— доложил рулевой, старшина-артиллерист второго класса, Стилуэлл. Это был человек высокого роста, с копной черных, прямых волос и подвижным, совсем еще мальчишеским лицом. Широко расставив ноги, он стоял у штурвала, не отрывая глаз от гирокомпаса.

— Думаю, что еще сегодня нам удастся отсюда выбраться, — сказал Квиг. — Какой курс на выход, Том? 220? — крикнул он в штурманскую рубку.

— Да, сэр.

— Курс 200,— крикнул рулевой.

Звуки туманного горна становились все реже, и сквозь туман вокруг судна можно было уже различить круги черной воды.

— Клянусь, мы уже у выхода на фарватер, — сказал Марик.

— Курс 220, сэр, — крикнул рулевой.

— Что-о-о? — заорал Квиг. Он скрылся в ходовой рубке. — Кто приказал вам изменить курс?

— Сэр, я подумал…

— Он подумал! Вы слышите, он подумал! Тебе платят не за то, чтобы ты думал! — завизжал капитан. — Будь любезен, делай, что тебе приказывают, черт побери, нечего думать.

У рулевого дрожали колени, он побледнел, и глаза его, казалось, вылезли из орбит.

— Есть, сэр, — пролепетал он. — Снова взять влево?

— Ничего не делать! — завопил Квиг. — Какой у тебя там курс?

— Д-д-два-два-пять, сэр, почти…

— Мне показалось, ты держал на 220.

— Я прекратил, сэр, когда вы сказали.

— Ради Бога, перестань говорить мне, что я сказал! Ну, отойди влево и установи 220!! Ясно?

— Есть, сэр, в-влево и курс 220.

— Мистер Марик! — позвал капитан. К рулевой рубке подбежал старший лейтенант.

— Имя и класс этого матроса?

— Стилуэлл, сэр, старшина-артиллерист второго…

— Если он будет зевать, он станет матросом второго класса. Я освобождаю его от обязанностей рулевого. Когда мы выйдем на фарватер, здесь будет нужен опытный человек, а не зеленый болван.

— Это наш лучший рулевой, сэр.

— Я его отстраняю, слышите?

В дверь просунулась голова Вилли Кейта.

— Что-то похожее на линейный корабль, капитан, прямо по курсу, триста ярдов!

Квиг в ужасе поднял глаза. С надветренной стороны на «Кайн» надвигался огромный темный корпус какого-то корабля. Квиг трижды беззвучно открыл и закрыл рот.

— Обе машины полный назад а-а-атставить. Стоп машины, — выдавил он.

Не успел он отдать команду, как линкор скользнул по правому борту «Кайна», сердито ухнув десятью футами воды между корпусами. Казалось, будто рядом прошла стальная скала.

— Красный фарватерный буй, один румб слева по носу, — крикнул впередсмотрящий.

— Неудивительно, — сказал Марик капитану, — мы на стороне встречного движения фарватера, сэр.

— Мы ни в чем не ошиблись, — огрызнулся капитан. — Если вы займетесь своим делом и поставите нового рулевого, я займусь своим и проведу свой корабль, мистер Марик!

Прорвав серую завесу тумана, «Кайн» внезапно вышел на сверкающую под солнцем зеленую воду. Путь к ремонтной базе был чист и просматривался почти на полмили по фарватеру. Туман лежал за кормой, как груда хлопка.

— Так, — сказал Квиг, — все машины малый ход. — Трясущейся рукой он достал из кармана два стальных шарика.

Берег уже не был виден. «Кайн» мирно скользил по синей глади, а атмосфера на мостике еще долго оставалась напряженной. Впервые новый капитан набросился на матроса; впервые на памяти экипажа «Кайна» был отстранен от обязанностей рулевой. Никто толком не понял, в чем провинился Стилуэлл.

Как только корабль прошел фарватер, Вилли закончил вахту и пошел к себе в каюту. Там он рассказал о случившемся Хардингу.

— Наверное, я сошел с ума. Хорошо, если так, — сказал он. — Мне кажется, в этом тумане капитан от страха совсем спятил и отыгрался на первом попавшемся матросе.

— Не знаю, — отозвался с нижней койки Хардинг. — Рулевому не положено ложиться на курс без приказа.

— Но ведь он знал, что капитан хотел курс 220. Он слышал, что тот говорил это штурману. Что, матросу запрещено шевелить мозгами?!

— Чтобы привыкнуть к новому капитану, Вилли, нужно время, только и всего.

Когда Стилуэлл должен был покинуть штурвал, возникла щекотливая ситуация: предстояло решить — то ли он отстраняется навсегда, то ли на один раз. Он спросил об этом старшину, старшина спросил лейтенанта Адамса, Адамс спросил Гортона, а Гортон в свою очередь с неохотой решил спросить об этом Квига.

«Кайн» в это время спокойно шел прямым курсом, а за ним в кильватер на буксире длиной в одну милю двигался щит-мишень. На горизонте справа по борту занимал позицию для проведения последней в этот день учебной стрельбы дивизион эсминцев. Гортон подошел к капитану и спросил, как быть со Стилуэллом.

— Черт возьми, конечно, дайте ему отстоять вахту, — рассмеялся Квиг. — Я ничего не имею против этого парня, он, кажется, хороший матрос. Каждый может ошибиться. Скажите ему, чтобы не своевольничал больше, стоя у штурвала.

Без четверти четыре на мостике появился Стилуэлл. На нем были рабочие брюки и кипенно-белая шапочка. Ботинки его сверкали. Он лихо отсалютовал капитану.

— А-а, Стилуэлл! Добрый день, добрый день! — улыбаясь, проговорил Квиг. Стилуэлл встал к штурвалу. Предельно сосредоточившись, он глядел на компас, стараясь, чтобы корабль ни на полградуса не отклонился от курса.

В рубке заработал коротковолновый приемник. Передавали с флагманского эсминца эскадры:

«Гвендолин, Гвендолин! Говорит Тарзан! Готовы к последнему заходу. Прием».

— «Бейкер» — до места! — скомандовал капитан.

И сигнальщик поднял к ноку рея красный флаг с косицами. Сверкнули желтые всполохи стреляющих орудий головного эсминца. Над водой прокатился гул пятидюймовых орудий, и около щита-мишени поднялись водяными столбами всплески от снарядов. Залпы следовали один за другим, потом начал стрелять второй корабль эскадры.

Вилли Кейт, сняв рубашку, валялся на корме, загорая на солнышке и наслаждаясь зрелищем. Его мысли лениво вертелись вокруг Мэй Уинн. Он вспоминал их совместные прогулки по Бродвею и в снег, и в дождь, долгие прощальные поцелуи в такси.

— Энсин Кейт! Срочно явиться на мостик!

Когда до сознания Вилли дошло, каким тоном был отдан приказ, эффект был просто ошеломляющим. Вилли вскочил на ноги, надел рубашку и рванул вверх по главной палубе. На мостике глазам его открылось жуткое зрелище — вытянувшийся по стойке смирно и оцепеневший от ужаса сигнальщик Урбан. Его круглое, как луна, лицо было перекошено от страха. Конец его рубашки торчал из штанов. Чуть поодаль от него стоял капитан. Он гневно глядел перед собой и вертел в руках шарики. Тут же Кифер нервно наводил на резкость свой бинокль.

— А, вот и ответственный за моральное состояние экипажа, — сказал Квиг, резко повернувшись к Вилли. — Мистер Кейт, как вы можете объяснить внешний вид этого матроса?

— Э-э, я не знаю, сэр. — Вилли повернулся к сигнальщику. — Вы читали мою инструкцию? — спросил он как можно свирепее.

— Д-да, сэр. Я просто забыл, сэр. Простите, сэр…

— Черт вас возьми! Да заправьте же, наконец, рубашку! — воскликнул Вилли.

— Капитан мне не разрешает, сэр, — проблеял Урбан.

Вилли посмотрел на Квига.

— Конечно, не разрешаю, — сказал Квиг раздраженно. — Прежде всего я хотел, чтобы вы, энсин Кейт, полюбовались на результаты вашей работы и…

— Гвендолин, Гвендолин! Говорит Тарзан! — донеслось из ходовой рубки. Квиг бросился туда и схватил трубку.

— Гвендолин слушает! Прием!

— Гвендолин! Прекратить учения и возвращайтесь на базу. Отлично сработано! Прием.

— Спасибо, Роджер! Прием, — сказал Квиг. Он повернулся к рулевому. — Право руля!

— Есть, право руля, сэр! — сказал Стилуэлл, бросив взгляд в сторону капитана и закатив глаза. Он резко крутанул штурвал.

Капитан направился к правому борту.

— Так… Ну-с, Кейт, во-первых, готовы ли вы дать объяснение?

— Сэр, я был на корме и…

— Мне не нужны ваши оправдания! Я констатирую небрежность в выполнении моих приказов и вашу неспособность внушить команде судна мои требования, касающиеся ношения формы!

«Кайн», повинуясь рулю, пошел вправо, описав широкую дугу. Мишень и буксирный трос, нехотя повинуясь маневру, потянулись вдоль по правому борту.

— Значит, так, — продолжал Квиг, — вы представите мне письменный рапорт, мистер Кейт, на предмет объяснения вашей халатности.

— Слушаюсь, сэр.

— Теперь вы, мистер Кифер, — капитан круто повернулся к наблюдавшему за мишенью вахтенному офицеру. — Как вы можете объяснить тот факт, что первый человек, нарушивший мои требования по соблюдению правил ношения формы, как раз из вашего подразделения?

— Сэр, начальник подразделения не всегда может контролировать своих подчиненных, тем более, если…

— Что значит «не всегда»? — Квиг сорвался на визг. — Он должен успевать все. Он отвечает за все происходящее на судне во время его вахты, за любую мелочь, черт побери!

Судно, мерно покачиваясь на волнах, описало круг. Мишень и буксирный трос находились у него значительно впереди траверза. На все это, разинув рот, таращился рулевой. Диаметр циркуляции «Кайна» составлял тысячу ярдов, трос был вдвое длиннее, поэтому Стилуэллу было ясно, что корабль идет прямо на мишень и пройдет над собственным буксирным тросом. В обычной ситуации он обратил бы на это внимание капитана, но сейчас лучше было прикусить язык. Он продолжал держать руль в заданном положении.

— Так вот, мистер Кифер, — продолжал тем временем Квиг, — вы представите мне письменный рапорт, в котором объясните: а) почему матрос вашего подразделения ходит с незаправленной рубашкой и б) почему она была не заправлена, когда на вахте были вы. Вам все ясно?

(Мишень плыла прямо наперерез у самого носа «Кайна».)

— Есть, сэр.

Продуваемые соленым ветерком старшина Бадж и старшина Беллисон сидели на баке и курили. Неожиданно Беллисон толкнул костлявым локтем Баджа прямо в толстый живот.

— Бадж, может, я спятил? По-моему мы идем прямо на буксирный трос!

Старшина Бадж уставился на щит-мишень, затем бросил дикий взгляд на мостик и, всем своим грузным телом перегнувшись через бортовые леера, стал всматриваться в воду.

— Я не ошибся. Куда смотрит наш капитан?

— Кричать тревогу? — спросил Беллисон.

— Слишком поздно. Не успеем остановиться…

— О Боже! Винты! Бадж, представляешь, если трос намотает на винты?..

Старшины замерли и приникли к поручням, с ужасом наблюдая за мишенью. «Кайн» величественно проплыл над собственным буксирным тросом. Послышалось только легкое дребезжание, не более, и старик «Кайн» как ни в чем не бывало плыл дальше. С мишенью, по-видимому, ничего не стряслось.

Старшины глядели друг на друга в полном недоумении. Беллисон разразился потоком страшных ругательств, которые в переводе могли бы означать: «Никогда не видел ничего подобного». Они долго смотрели на море и дугообразную полоску воды за бортом, пребывая в полуоцепенении.

— Бадж, — промолвил Беллисон наконец, — будь я последний сукин сын, если наша галоша не описала полную циркуляцию и заходит на второй круг.

Бадж, тяжело повиснув на леерах и свесив тучный живот, кивнул, все еще не веря своим глазам. Кильватер представлял собой круг гладкой зеленой воды диаметром с добрую милю. Послушный рулю, «Кайн» продолжал идти по тому же самому следу.

— Какого хрена мы ходим по кругу? — недоумевал Беллисон.

— Может, старик рехнулся?

— Может быть, поврежден руль? Или трос лопнул? Давай выясним, что же все-таки происходит. — И они побежали к ходовой рубке.

Между тем на мостике капитан Квиг завершил свою речь о необходимости заправлять рубашки в брюки, предварив ее долгими общими рассуждениями на эту тему.

— Вы меня поняли, сигнальщик третьего класса Урбан? Теперь можете привести в порядок свою форму.

Коротышка сигнальщик стал лихорадочно засовывать подол рубахи в брюки и, щелкнув каблуками, вновь вытянулся по стойке «смирно».

— Ну-с, — сказал Квиг, — вам не кажется, что теперь выглядите лучше? Как и положено матросу ВМС Соединенных Штатов?

— Так точно, сэр, — выдавил из себя Урбан.

«Кайн» успел описать часть второй циркуляции, и мишень опять оказалась впереди корабля. Завершив нравоучения коротким «вольно», Квиг, наконец, отошел от оцепеневшего матроса. Увидев мишень, он вздрогнул от изумления и свирепо взглянул на Кифера и Кейта.

— Какого черта здесь делает мишень? — воскликнул он. — Где мы находимся, черт вас побери? Что здесь вообще происходит? — Он стремительно ворвался в ходовую рубку и поглядел на бешено вращающуюся картушку компаса.

— Чем вы здесь занимаетесь? — завопил он на Стилуэлла.

— Сэр, вы приказали держать право руля. Я так и делаю, — с отчаянием в голосе отвечал рулевой.

— Так, все верно, я приказывал держать право руля. — Квиг из стороны в сторону крутил головой, глядя поочередно то на мишень, то на удаляющиеся эсминцы. — Почему же тогда, черт возьми, мишень не следует за нами? Вот что я хочу знать… Стоп машины!

«Кайн» тяжело остановился. Мишень дрейфовала слева по борту, ярдах в пятистах от судна. В рубку просунулась голова телефониста.

— Извините, капитан, — почти прошептал он испуганным голосом. — Вас просит старшина Беллисон с кормы, сэр. Он говорит, что мы потеряем мишень. Лопнул буксирный трос.

— С чего он это взял, черт возьми? — рявкнул Квиг. — Скажи ему, чтоб он не был впредь таким самонадеянным, когда строит свои хреновые догадки.

Грабнекер пошевелил губами, как бы повторяя про себя снизанное капитаном, затем проговорил в трубку, висящую у него на шее:

— Старшина, капитан говорит, чтобы ты не был таким чертовски самонадеянным со своими хреновыми дода… догадками.

— Машины средний вперед! Прямо руля. Посмотрим, есть у нас мишень или нет.

«Кайн» прошел еще две мили. Мишень покачивалась на волнах и казалась уже точкой, стоящей на одном месте. В рубке зависла тягостная тишина.

— Так, — сказал капитан, — теперь мы знаем, что хотели узнать. Мишени нет. — Он посмотрел на Кифера и смешно пожал плечами. — Знаешь, Том, если командование снабжает нас тросами, которые рвутся, стоит только чуть повернуть на несколько градусов, это их забота, а? Вилли, дай мне бланк для донесения.

И он написал следующее:

«Бракованный буксирный трос оборвался в юго-западной части артиллерийского полигона Чарли. Дрейфующая мишень на плаву представляет навигационную опасность. Возвращаюсь на базу. Предлагаю: мишень отбуксировать или уничтожить завтра на рассвете».

— Передай это на частоте радиоприема порта.

Не успел Вилли взять бланк с донесением, как в рубку ворвался Марик. Рубашка на нем была темной от пота.

— Сэр, моторный катер готов к спуску. Чтобы снова взять на буксир мишень, нам потребуется около часа. Если мы подойдем ярдов на пятьдесят.

— Что взять на буксир? — перебил капитан.

— Мишень, сэр, — старший лейтенант заметно удивился вопросу.

— Покажите мистеру Марику нашу депешу, Вилли, — усмехнулся Квиг. Марик пробежал глазами текст донесения. Квиг продолжал: — Как мне кажется, мистер Марик, хотя, может быть, ваша интуиция намного превосходит мою, я не несу ответственность за аварии, вызванные негодным тросом. Если командование снабдило меня буксирным тросом, который не выдержал и лопнул, мой долг поставить их об этом в известность, а потом вернуться в порт и ждать следующих приказаний, вместо того чтобы попусту тратить время в открытом океане. Мистер Кифер, будьте так добры, распорядитесь, чтобы штурман дал курс обратно на Пёрл-Харбор. Марик последовал за Кифером на левое крыло мостика и потянул его за рукав.

— Том, — прошептал он, — он знает, что мы ходили кругами и оборвали трос?

— Стив, ради Бога, не спрашивай меня, что происходит в его голове, — покачав головой, проворчал Кифер. — Мы еще хлебнем горя с этим шутником, Стив, вот увидишь.

Офицеры вошли в штурманскую рубку, где Гортон в это время вычислял по солнцу линию положения корабля.

— Командир требует курс в Пёрл-Харбор, Берт, — сказал Кифер.

У Гортона отвисла челюсть.

— Что?! А как же мишень?

Тогда Марик выложил ему соображения Квига на этот счет и добавил:

— Берт, если ты не хочешь, чтобы он влип, постарайся уговорить его попробовать снова зацепить мишень.

— Послушай, Стив, я не собираюсь уговаривать его сделать то, что он…

В дверях штурманской рубки появилась хмурая физиономия Квига.

— Так-так… И по какому поводу заседание штаба? А я, между прочим, все еще дожидаюсь курса на Пёрл…

И тут Марик не выдержал:

— Не очень приятно выглядеть тупицей, капитан, но я по-прежнему считаю, что мы должны постараться зацепить эту чертову мишень. Она ведь стоит бешеных денег. И мы сможем это сделать, если только…

— Откуда ты знаешь, что мы сможем? Скажи, вам хоть когда-нибудь это удалось?

— Нет, сэр, но дело не в этом…

— Я лично не считаю, что команда «Кайна» настолько блестяще знает свое дело, чтобы выполнить такую сложную работу. Торчать здесь полдня, для того чтобы потом кто-нибудь из этих новобранцев по своей глупости утонул на нашу голову, и прийти в порт, когда он уже закрывается? Как я могу ручаться, что прямо сейчас нас не ждет уже новый оперприказ? Мы должны быть на месте до захода солнца…

— Сэр, я могу зацепить мишень за час!

— Вы так считаете… А что вы думаете, мистер Гортон?

С несчастным видом старпом перевел глаза с Марика на капитана.

— Как вам сказать, сэр… Я думаю, на Стива можно положиться… Если он говорит, значит…

— О, черт, — заорал Квиг, — позовите сюда старшину Беллисона!

Через несколько минут в рубку, еле волоча ноги, вошел помощник боцмана.

— Слушаю, капитан! — просипел он.

— Беллисон, если бы вам нужно было снова зацепить эту мишень, как бы вы это сделали?

Сделав страшную гримасу, Беллисон напряженно думал. После некоторой паузы он выпалил что-то невразумительное про бросательные концы, скобы, вертлюги, пентер-гаки, глаголь-гаки, шпринги и такелажные цепи.

— М-да, — сказал Квиг, — и сколько же времени на это потребуется?

— Трудно сказать, сэр. Море-то спокойное — так что, может быть, минут сорок, час…

— Ну а ты уверен, что при этом никого не прибьет?

Беллисон с подозрением воззрился на капитана.

— Да чем тут прибивать-то, сэр?..

Что-то бормоча себе под нос, Квиг несколько минут ходил взад и вперед по мостику, а потом послал в штаб командования еще одно донесение:

«Если разрешите, попробую снова взять на буксир мишень. Жду указаний».

В ожидании ответа тральщик еще около часа лениво описывал вокруг мишени широкие круги. Ответ из штаба командования гласил: «Действуйте на ваше усмотрение». Когда Вилли принес депешу, капитан стоял на левом крыле вместе с Гортоном и Мариком и наблюдал за мишенью.

— Да, очень ценное указание, нечего сказать! — объявил Квиг, передавая ответ старпому. Он посмотрел на солнце — до заката оставалось еще часа полтора. — Вот вам и командование! Платишь денежку и получаешь квитанцию. «На ваше усмотрение!» Неплохо, верно? Ну, что ж, именно так я и собираюсь поступить. Вот увидите. Не выйдет у них повесить на меня ответственность за то, что мы пропустим завтрашние учения или, не дай Бог, за то, что кто-нибудь из матросов сломает себе шею. Приказываю: возвращаемся на базу.

Но на следующий день не было никаких учений, и «Кайн», не занятый ничем, залег в гавани. Около одиннадцати утра Гортон сидел за столом кают-компании и, прихлебывая кофе, рылся в ящике с корреспонденцией. Дверь открылась, и на пороге показался матрос, щегольски одетый в парадную форму. Он стряхнул пылинку со сверкающей белизной шапочки и обратился к старпому:

— Простите, сэр, как мне найти каюту капитана?

— Я старший помощник капитана. Можете обратиться ко мне.

— Сэр, у меня телеграмма лично для капитана.

— Телеграмма от кого?

— От командования, сэр.

Гортон указал на дверь капитанской каюты. Матрос постучал. Дверь открылась, и Гортон на мгновение увидел Квига в нижнем белье и с густо намыленной физиономией. Через секунду матрос уже выходил обратно.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он Гортону и взбежал по трапу. Эхо его шагов гулко отдавалось в коридоре офицерского отсека. Гортон сидел тихо и ждал. Прошло секунд сорок пять, и он услышал, как в его каюте отчаянно зазвонил телефон. Залпом опрокинув чашку кофе, он вскочил со стула и поспешил в каюту капитана.

Квиг сидел за столом, все еще в мыльной пене. На полу валялся разорванный конверт. В правой руке он держал тонкий листок бумаги. Голова его совсем ушла в плечи, а левая рука, лежащая на колене, дрожала. Он искоса посмотрел на старпома и, молча протянув ему листок, отвернулся.

«22 октября. 13.00. Командиру „Кайна“. Явиться лично, повторяю, лично, чтобы доложить и представить письменный рапорт о причине провала операции офицеру оперативного отдела штаба командования».

Капитан поднялся и извлек из кармана брюк стальные шарики.

— Скажи честно, Берт, — выдавил он из себя, — что это все может значить?

Гортон удрученно пожал плечами.

— Провал! В официальной телеграмме! Хотел бы я знать, черт побери, почему он называет это провалом. И почему это я должен писать письменный рапорт? Разве не они мне приказали действовать по собственному усмотрению? Скажи мне откровенно, Берт, было ли что-нибудь такое, что я мог бы сделать, но не сделал? Может быть, я допустил какую-то ошибку, как ты считаешь?

Гортон молчал.

— Я буду тебе благодарен, если ты мне скажешь прямо, что было не так. Я ведь считаю тебя своим другом.

— Видите ли, сэр, — осторожно начал Гортон, про себя подумав, что командование, наверное, уже прослышало про обрыв буксирного троса. Подобные истории быстро распространяются на флоте. Но он боялся сказать об этом вслух, потому что Квигу еще самому предстояло признать, что это на самом деле случилось.

— Говори, Берт, не бойся меня обидеть.

— Единственное, что вы… что вы, сэр, может быть, переоценили трудности, связанные с попыткой взять на буксир мишень. Я видел, как это делается. В сороковом году мы были на стрельбах вместе с «Моултоном». Тогда тоже оборвался буксирный трос. Его восстановили за полчаса, без всякого напряга.

— Ясно. — Квиг поджал губы и, уставившись на шарики, помолчал. — Мистер Гортон, как вы можете объяснить, что вы не сообщили мне эту ценнейшую информацию тогда, когда она могла решительным образом повлиять на мой приказ?

В полном изумлении Гортон уставился на капитана.

— Может быть, вы думаете, что я возвожу на вас напраслину, мистер Гортон? Или думаете, что я должен был читать ваши мысли, чтобы узнать нужную информацию? А может быть, вы считаете, что помощник капитана не обязан давать своему командиру квалифицированные советы, когда он в них нуждается?

— Но, сэр, если вы помните, я как раз советовал вам разрешить мистеру Марику попробовать…

— А вы мне сказали, почему вы советуете так поступить?

— Нет, сэр, но…

— А почему вы не сказали?

— Сэр, я полагал, что когда вы сказали…

— Вы полагали! Он полагал! На флоте, Берт, не нужно ни черта «полагать». Ни черта! Вы «полагали», а я должен теперь писать рапорт в штаб командования! — Квиг ударил кулаком по столу и молча уставился в стену. — Допускаю, — сказал он немного погодя, — что от вас требовалось некоторое умственное усилие, чтобы осознать свой долг в этой ситуации и поделиться со мной всей этой информацией. Это была ваша прямая обязанность. В дальнейшем, если вы хотите, чтобы к вам относились не как к профессионалу, хотя я прежде всего ценю в вас именно профессиональные качества, я вам это легко устрою.

Квиг долго сидел в одной позе, покачивая головой. Тут же в полном ошеломлении стоял Гортон. Сердце его бешено колотилось.

— Хорошо, — сказал наконец капитан. — Похоже, что это не первый ваш промах, Берт, и, может быть, не последний. Однако хочу надеяться, что последний в качестве моего помощника. По-человечески вы мне симпатичны, но имейте в виду, я пишу должностные характеристики, основываясь только на профессиональных качествах. Вы свободны, Берт.

14. Квига вызывают на ковер

Вскоре после того как капитан Квиг отбыл в штаб командования силами обслуживания, Вилли Кейт пришел в каюту Кифера. Волосы его были взлохмачены, мальчишеское лицо напряженно.

— Извини, Том, я насчет рапорта о незаправленной рубашке Урбана. Что ты собираешься писать по этому поводу, черт возьми?

Кифер зевнул и расплылся в улыбке.

— Чего ты так волнуешься? Напиши что-нибудь. Какая разница? Кто это будет читать? Посмотри, что я написал. Вон там, на столе, под моими теннисными туфлями.

Вилли вытащил лист бумаги с напечатанным на машинке текстом:

РАПОРТ

о нарушении уставных правил ношения военной формы

сигнальщиком третьего класса Урбаном

1. 21 октября 1943 года подчиненный Урбан по недосмотру своего непосредственного начальника был одет не по форме.

2. Я, нижеподписавшийся вахтенный офицер, будучи непосредственным начальником сигнальщика Урбана, отвечаю за обеспечение соответствующего надзора за своими подчиненными. Из-за проявленной мною халатности этот надзор мною не был обеспечен.

3. Я глубоко сожалею, что не проявил должного радения в обеспечении соответствующего надзора за вверенным мне подчиненным.

4. Мною приняты меры, гарантирующие, что в дальнейшем подобные случаи не повторятся.

Томас Кифер.

Вилли покачал головой, выражая горестное восхищение.

— Ей-Богу, просто великолепно. Сколько же ты это писал? Я потею над своей объяснительной с самого утра.

— Неужели? — воскликнул Кифер. — А я сел за машинку и тут же настрочил. За каких-нибудь минуту-полторы. Тебе надо набить руку на морской прозе, Вилли. Вот, например, обрати внимание на грамматический оборот в пункте три. Если хочешь, чтобы твое письмо звучало официально, ты должен обязательно его использовать. Почаще вставляй слово «подчиненный» и повторяй фразы. Заметил, как здорово я это делаю? Это гипнотизирует, как басовая нота в фуге Баха.

— Вот бы мне переписать твой рапорт. Но он, наверное, сразу усечет…

— За каким чертом тебе переписывать? Хочешь, я напишу за тебя?

— Правда? — просиял Вилли. — Сам не знаю, что со мной случилось. Я думал, что ничего трудного в этом нет, но писать рапорт насчет Урбана и его незаправленной рубашки… Это просто отшибло у меня мозги.

— Он как раз этого и добивается, — сказал Кифер. — Заставляя тебя писать рапорт по каждому дурацкому поводу, он заставляет тебя хорошенько попотеть — а это все, что ему нужно. Заставить тебя попотеть. Письменный рапорт по своей сути — это важный документ. Поэтому писать рапорт о незаправленной рубахе — это настоящая пытка, и при этом еще надо умудриться не выглядеть наглецом или идиотом…

— Вот именно, — с готовностью поддержал его Вилли. — Почитай мои черновики. Они выглядят так, словно я разыгрываю его или издеваюсь над ним…

— Наш приятель большой любитель делать круги на воде, но не на того напал, и все потому, что я отменный писатель. А мне действительно нравится сочинять всякие морские бумаги. Как пианисту импровизировать на тему «Собачий вальс» или «Чижик-пыжик». Не падай духом, Вилли. Все равно Квиг — приятная перемена после Де Врисса с его вечным сарказмом, убийственным, как удар носорога. Квиг не такая сильная личность, как Де Врисс, который мог дать отпор любому. А посему он избирает тактику четырех. Она состоит в том, что он входит в свой официальный образ примерно так же, как это делает африканский колдун, когда залезает в деревянного идола и заставляет тебя общаться с ним через этот устрашающий образ. Типичная вещь на флоте. Именно для этого и существуют рапорты. Так что привыкай, сколько их еще будет…

— Прости, что я перебиваю, но когда ты сыграешь вторую импровизацию на тему «Собачьего вальса»? Он уже скоро придет.

— Ну что ж, — ухмыльнулся Кифер, — тащи сюда машинку Гортона.

Пожевывая мундштук огромной черной трубки, выбрасывающей клубы голубого дыма и редкие искры, капитан Грейс принял от капитана «Кайна» конверт и указал ему на желтый деревянный стул. Квиг, подтянутый и аккуратный, насколько это позволяла его похожая на луковицу фигура, облаченный в форму из габардина защитного цвета, сел и крепко обхватил колени руками.

Грейс вскрыл конверт японским ножом устрашающего вида и, вынув рапорт, положил его перед собой на столе. Надев очки в массивной черной оправе, он прочитал его, потом неторопливо снял очки и волосатой рукой отодвинул бумагу в сторону. Он еще раз выпустил из зловеще шипящей трубки целое вулканическое облако.

— Никуда не годится, — сказал он, глядя Квигу прямо в лицо. Нижняя губа капитана задергалась:

— Могу я спросить, почему, сэр?

— Потому, что в нем нет ничего, чего бы я уже не знал, и потому, что он не объясняет ничего из того, что должно быть объяснено.

Сам не замечая этого, Квиг начал перебирать пальцами невидимые шарики.

— Насколько я понимаю, — продолжал Грейс, — вы делите вину между своим помощником, старшим лейтенантом, помощником боцмана и своим предшественником, капитаном Де Вриссом.

— Сэр, всю ответственность за случившееся я беру на себя, — поспешно сказал Квиг. — Я прекрасно понимаю, что ошибки подчиненных не снимают вины с офицера, а скорее характеризуют его как руководителя. Что же касается моего предшественника, то мне хорошо известно, что корабль в течение долгого времени находился на переднем крае, и никаких жалоб и претензий к кораблю у меня нет, но факты говорят сами за себя, состояние боевой подготовки оставляет желать лучшего, но я уже принял некоторые меры, которые должны вскоре исправить положение, поэтому…

— Почему вы не отбуксировали мишень?

— Сэр, как я уже изложил в своем рапорте, первый помощник боцмана, видимо, не имел ясного представления о том, как это делается, то же самое можно сказать об офицерском составе, который также имел об этом весьма смутное представление, действовал очень неуверенно и не сумел дать мне точную информацию, ну а капитан в какой-то степени вынужден полагаться на своих подчиненных, это неизбежно. И я решил, что «Кайну» важнее возвратиться на базу для того, чтобы получить какое-то, может быть, более важное задание, чем тратить бог знает сколько времени на бесполезные и сложные маневры. Если это решение было ошибочным, я очень сожалею, но таково было мое решение.

— Что за вздор вы несете! Здесь нет ничего сложного, — раздраженно воскликнул Грейс. — Это можно сделать за полчаса. Здешние тральщики делали это миллион раз. Эти чертовы мишени стоят прорву денег. Бог знает, где она теперь. Буксир, который мы выслали на поиски, не может ее найти.

— Но буксиром командую не я, — сказал Квиг с хитрой усмешкой, посмотрев на свои руки.

Глаза Грейса сузились. Он всматривался в Квига так, словно плохое освещение мешало ему хорошенько его разглядеть. Постучав трубкой по заскорузлой ладони, он высыпал пепел в массивную стеклянную пепельницу.

— Видите ли, капитан, — сказал он уже более спокойным тоном, — я понимаю, что вы должны чувствовать, впервые получив в свое командование корабль. Вы больше всего боитесь наделать ошибок. И это естественно. По себе знаю. Однако я делал ошибки и расплачивался за них и постепенно стал неплохим офицером. Давайте будем друг с другом откровенны, Квиг, ради вашего корабля и, я бы сказал, ради вашей будущей карьеры. Забудьте о том, что это официальный разговор. Все это останется между нами.

Квиг все больше втягивал голову в плечи, недоверчиво разглядывая Грейса исподлобья.

— Между нами говоря, — сказал Грейс, — вы не стали буксировать мишень просто потому, что не знали, что нужно делать в такой ситуации. Не так ли?

Квиг глубоко и не спеша затянулся.

— Если это так, — продолжал Грейс отеческим тоном, — черт побери, так и скажите, и забудем об этом случае. Если это так, я могу понять и забыть. Это была ошибка, ошибка, сделанная по неопытности и от волнения. На флоте нет человека, который бы никогда не ошибался…

Решительно тряхнув головой, Квиг потянулся к пепельнице и погасил сигарету.

— Нет, капитан, уверяю вас, я чрезвычайно ценю все, что вы говорите, но я не настолько глуп, чтобы лгать старшему по званию, и уверяю вас, что моя первая версия того, что произошло, абсолютно верна. Я не думаю, что до сих пор, как капитан «Кайна», я допускал здесь какие-либо ошибки, я не собираюсь допускать их и впредь, но, зная уровень подготовки офицеров и команды корабля, я собираюсь, как я уже сказал, стать в десять раз строже и работать в десять раз упорнее, пока не наведу на судне порядок, в чем, я уверен, вы очень скоро убедитесь.

— Ну что ж, прекрасно, коммандер Квиг. — Грейс встал, но, увидев, что Квиг собирается последовать его примеру, добавил: — Сидите, сидите.

Он подошел к полке на стене, снял оттуда круглую металлическую коробку с дорогим английским табаком и снова набил трубку. Зажигая трубку толстой деревянной спичкой, он с любопытством рассматривал капитана «Кайна», который продолжал перекатывать между пальцами невидимые шарики.

— Капитан Квиг, — спросил он вдруг, попыхивая трубкой, — что там насчет бракованного троса, который лопнул? На какой угол перекладывался руль, когда вы делали разворот?

Квиг склонил голову набок и недоверчиво посмотрел на Грейса.

— Естественно, я пользовался стандартным положением руля, сэр. Я никогда не превышаю угла обычного положения руля, когда буксирую мишень. В этом вы можете убедиться, просмотрев мои судовые журналы…

— Я не об этом. — Грейс снова сел и наклонился вперед, размахивая перед Квигом дымящейся трубкой. — На сколько градусов вы повернули? На 20? 60? Или вы развернулись на все 180?

Стиснув подлокотники кресла, так что побелели костяшки пальцев, капитан «Кайна» произнес:

— Я должен проверить это по своим журналам, сэр, но я не понимаю, какая разница, на сколько градусов, если…

— А не получилось ли так, Квиг, что вы сделали полную циркуляцию и перерезали собственный буксирный трос?

Квиг даже рот раскрыл от удивления. Он еще несколько раз закрывал и открывал рот и, наконец, заикаясь и еле сдерживая гнев, тихо произнес:

— Капитан Грейс, соблюдая субординацию, я, однако, вынужден сказать, что не принимаю вопроса и рассматриваю его как личное оскорбление.

Суровость Грейса была несколько поколеблена таким ответом.

— Я не собирался оскорблять вас, капитан, — сказал он, не глядя на Квига. — Есть вопросы, которые куда неприятнее задавать, чем отвечать на них… Ну так было это или не было?

— Если бы это произошло, я бы сам лично отдал себя под трибунал.

Грейс пристально посмотрел на Квига.

— Должен сказать, капитан, что у вас на судне есть немало болтунов. Слухи о происшедшем дошли до нас сегодня утром. Я редко верю сплетням. Но в данном случае это дошло и до адмирала, и, принимая во внимание еще некоторые другие ваши действия, которые его серьезно обеспокоили, он, как бы это сказать, приказал мне задать вам этот вопрос. И я думаю, что могу положиться на ваше слово морского офицера, что этого все-таки не было…

— Могу ли я узнать, сэр, — не очень уверенно начал Квиг, — какие у адмирала ко мне претензии?

— Послушайте, черт возьми, не успели вы взяться за дело, вас тут же угораздило посадить судно на мель. Конечно, с кем не бывает. Но вы решаете замолчать этот факт, а когда, наконец, по нашей просьбе вы представляете рапорт, то оказывается, что это не рапорт, а совершеннейшая галиматья. Как еще можно назвать то, что вы вчера нам прислали? «Ой, я потерял мишень! Умоляю командование силами обслуживания Тихоокеанского флота сказать, что мне теперь делать?» Адмирала это просто взорвало. И не потому, что вы потеряли мишень, а потому, что вы не смогли принять решение, которое очевидно даже простому матросу. Если капитан не может принимать решения и брать на себя ответственность, в чем же тогда состоят его обязанности?

Верхняя губа Квига непроизвольно поползла вверх, открывая зубы в натянутой полуулыбке.

— С вашего позволения, сэр, должен сказать, что я оценил обстановку и, исходя из этого, принял решение. Затем, принимая во внимание стоимость мишени, о которой вы только что упомянули, и все остальное, я принял другое решение, которое состояло в том, что о случившемся следует доложить командованию. Что же касается обстоятельного рапорта об этом, то я не собирался увиливать, сэр, я просто не хотел тревожить командование депешей по такому пустяковому поводу. Мне кажется, что в одном случае меня упрекают в том, что я беспокою командование, а в другом — что я его не побеспокоил. Позволю себе заметить, сэр, что адмирал должен сам решать, какую политику он предпочитает.

Опущенное лицо Квига победно засветилось.

Грейс провел рукой по седеющим волосам и, после очень долгой паузы, произнес:

— Капитан, вы действительно не видите разницы между этими двумя ситуациями?

— Совершенно очевидно, что они разные. Но по существу совершенно одинаковые: и в том, и в другом случае нужно было посоветоваться с командованием. Но, как я уже сказал, сэр, что бы ни произошло, ответственность за все я беру на себя, даже если придется идти под трибунал…

— Никто не говорит о трибунале, — покачал головой Грейс с выражением обиды и недоумения на лице. Он встал, движением руки дав знак Квигу оставаться на месте, и несколько раз прошелся по маленькому кабинету, оставляя за собой спирали сизого дыма. Он подошел к столу и присел на его угол:

— Видите ли, Квиг, я собираюсь задать вам несколько прямых вопросов, как говорится, не для протокола. Обещаю, что ваши ответы, если вы этого не желаете, не выйдут за стены этой комнаты. Со своей стороны, я очень хочу услышать от вас столь же прямые ответы. — И он дружелюбно, изучающе посмотрел Квигу в глаза.

Хотя капитан «Кайна» улыбнулся, взгляд его оставался непроницаемым и ничего не выражал.

— Сэр, во время нашего разговора я все время старался отвечать прямо и откровенно и сейчас, разумеется, тоже буду отвечать прямо и откровенно…

— Прекрасно. Итак, вопрос первый. Как вы считаете, способен ли к выполнению боевых заданий ваш корабль при нынешнем уровне его боевой подготовки и подготовки личного состава?

— Когда дело касается будущего, вряд ли кто может определенно сказать «да» или «нет». Но я, со своей стороны, могу только сказать, что, располагая даже такими ограниченными возможностями, я сделаю все, что в моих силах, чтобы выполнить любые задания, в том числе боевые.

— Скажите, как вы смотрите, если Управление личного состава даст вам другое назначение?

Квиг криво улыбнулся.

— Сэр, я полагаю, что на такой вопрос едва ли кому-то захотелось бы отвечать, даже адмиралу.

— Пожалуй, — сказал Грейс и в полном молчании стал мерить шагами свой кабинет.

— Капитан Квиг, — начал он, — я полагаю, что есть возможность перевести вас на другое место в Соединенных Штатах, и это… — добавил он поспешно, — никак не будет связано с тем, что произошло на «Кайне». Этот перевод — единственный способ исправить ошибочное и несправедливое решение назначить вас на тральщик. Кроме того, как вы сами понимаете, вы не так молоды для этой должности. Хотя мне известно, что эскадра пополняется сейчас командным составом из числа резервистов — лейтенант-коммандеров и даже лейтенантов…

Хмуро глядя перед собой и заметно побледнев, Квиг с трудом произнес:

— Интересно, как это будет выглядеть в моем личном деле, сэр. Освобожден от обязанностей через месяц после назначения на должность капитана корабля?

— Я думаю, что могу гарантировать вам хорошую характеристику, которая рассеет всякие сомнения на сей счет…

Неожиданно опустив левую руку в карман, Квиг извлек оттуда два стальных шарика.

— Не поймите меня превратно, сэр. Я не говорю, что должность командующего офицера на «Кайне» самое лучшее назначение, какое когда-либо получал офицер, или что я достоин именно такого назначения. Но это назначение я уже получил. Я не претендую на то, чтобы считать себя самым умным и самым удачливым офицером на флоте, я никогда и ни в чем не был первым в своем классе, никогда не получал особенно высоких оценок, но могу с уверенностью сказать, что я, сэр, один из самых упорных. Мне приходилось ломать мозги над заданиями куда более сложными, чем это. Да, я не искал популярности, я брюзжал и придирался, ругался и запугивал, пока не добивался того, чтобы все было так, как я считал нужным, а это значит, чтобы все делалось по уставу. Я — человек, живущий по уставу. «Кайну» еще далеко до того, каким бы я хотел его видеть, но это отнюдь не означает, что я намерен сдавать позиции и отсиживаться в теплом местечке на берегу. Благодарю покорно, капитан Грейс. — Он несколько секунд молча смотрел на офицера оперативного штаба, а потом вновь продолжил свою пламенную речь, обращенную к невидимой аудитории. — Я — капитан «Кайна» и намерен им оставаться, а пока это так, «Кайн» либо выполнит любые задания, либо пойдет ко дну, пытаясь это сделать. Даю вам слово, сэр, что если упорство и твердость, неустанная бдительность и надзор со стороны командира хоть чего-нибудь значат, «Кайн» выполнит любое боевое задание. А я смогу соответствовать той характеристике, которую мне дадут, сэр, когда мой долг на этом посту будет выполнен. Это все, что я хотел сказать.

Грейс откинулся назад и заложил руки за спинку стула. Он с легкой усмешкой смотрел на Квига и медленно кивал головой.

— Профессиональная гордость и чувство долга, что вам в равной степени присущи, могут далеко продвинуть офицера по служебной лестнице. — Он встал и протянул Квигу руку. — Я думаю, что каждый из нас сказал все, что хотел. Я принимаю ваш рапорт. Что же касается ошибок, которые вы совершили, или неудачных стечений обстоятельств, как вы предпочитаете их называть, то, как говорится, первый блин комом… Вы знаете, Квиг, — продолжал он, постукивая трубкой по стеклянной пепельнице, — у нас имеется масса всяческих инструкций из Военной академии, касающихся уровня профессиональной подготовки морского офицера, которые абсолютно исключают в их работе какие бы то ни было ошибки. Так вот, я иногда думаю, а не слишком ли они в этом перестарались?

Квиг вопросительно посмотрел на офицера оперативного штаба. Тот засмеялся.

— Что, звучит как крамола? Я только хотел сказать, что видел здесь столько впустую потраченных усилий, изведенных понапрасну чернил и пустой болтовни, с помощью которых иные стараются подогнать простую случайную ошибку под эту модель совершенства уже после того, как ошибка совершена. А может, я просто старею, и мне уже не под силу соблюдать все правила игры, или, может, еще что-нибудь? — Он пожал плечами. — На вашем месте, капитан, я бы меньше волновался о том, как бы не наделать ошибок, и больше думал, как в конкретных обстоятельствах принять наиболее разумное и правильное решение.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Квиг. — Я всегда старался принимать только разумные и правильные решения, и, учитывая ваш добрый совет, я удвою свои усилия в этом направлении.

Сев в автобус, капитан «Кайна» вернулся в гавань, где стоял его корабль. Он вышел из автобуса вместе с толпой портовых рабочих и поэтому его заметили на тральщике лишь тогда, когда он уже поднимался по трапу. Как назло, вахтенный у трапа старшина Стилуэлл, опершись о рабочий стол вахтенного офицера, листал книжку комиксов, которую он от нечего делать подобрал где-то на палубе. И хотя стоящий у трапа рассыльный успел во все горло крикнуть: «На палубе, смирно!» — а Стилуэлл, успев повернуться лицом к капитану, застыл в напряженном ожидании, отдавая честь, Квиг все заметил.

Сохраняя полную невозмутимость, Квиг ответил на приветствие, взяв под козырек.

— Где вахтенный офицер? — спросил он.

— Энсин Хардинг на баке, сэр, — отрывисто отрапортовал Стилуэлл, — проверяет носовые швартовы, сэр.

— Что ж, прекрасно. Рассыльный, попросите энсина Хардинга подняться на ют.

На палубе воцарилась тишина: старшина Стилуэлл стоял по-прежнему вытянувшись по стойке «смирно», капитан курил и с любопытством оглядывал палубу. Матросы, шедшие по проходу, беспечно насвистывая и напевая, внезапно умолкали и либо спешили скрыться, отпрянув в сумрак коридора, либо продолжали идти дальше, на ходу поправляя шапочки и отводя взгляд в сторону. Наконец в проходе правого борта показался Хардинг. Оба взяли под козырек.

— Мистер Хардинг, — начал Квиг, — известно ли вам, что ваш старшина, несущий вахту у трапа, читал?

Совершенно потрясенный этим известием, энсин повернулся к орудийному старшине.

— Это правда, Стилуэлл?

— Конечно, правда! — яростно рявкнул Квиг. — Или, по-вашему, я лгу, сэр?

В полном смятении дежурный офицер отрицательно замотал головой.

— Я не имел в виду…

— Мистер Хардинг, известно ли вам, что он читал, находясь на вахте?

— Нет, сэр.

— Прекрасно, а почему?

— Сэр, носовой швартов оказался ненадежным, и я…

— Я не спрашиваю, какие у вас оправдания, мистер Хардинг. У дежурного офицера не может быть никаких оправданий. Он отвечает за все, что случается во время его дежурства, за каждую мелочь, вы меня слышите?

Квиг кричал так, что матросы, работающие на камбузе и на юте, подняли головы.

— Сейчас же вызовите своего сменщика, мистер Хардинг, и доложите старшему дежурному офицеру, что вы исключаетесь из списка офицеров, несущих вахту, до тех пор, пока не приобретете некоторое, хотя бы самое смутное представление об обязанностях и ответственности дежурного по кораблю. Ясно?

— Есть, сэр! — хрипло ответил Хардинг.

— Что же касается этого молодого человека, — продолжал Квиг, указывая большим пальцем на Стилуэлла, — вы занесете его в список штрафников, и мы посмотрим, сумеют ли шесть месяцев без увольнения на берег отучить его читать на вахте и послужит ли это уроком для всего экипажа, или кому-то еще понадобится такое же наказание… Вольно.

Квиг ушел с юта и спустился к себе в каюту. На столе у него лежали два рапорта о незаправленной рубахе Урбана. Швырнув фуражку на кровать, сняв китель и ослабив узел галстука, он плюхнулся в плетеное кресло и наскоро прочитал рапорты, перекатывая в кулаке стальные шарики. Потом он нажал кнопку звонка и снял трубку с висящего над столом рычага.

— Поручите рассыльному у трапа найти лейтенанта Кифера и передать ему, чтобы он явился ко мне.

Через несколько минут в дверь постучали. Квиг, который сидел, подперев голову руками, взял со стола рапорт Кифера, открыл его на второй странице и крикнул через плечо:

— Войдите!

В каюту вошел начальник связи Кифер и закрыл за собой дверь:

— Вызывали, сэр? — обратился он к капитану, сидящему к нему спиной.

Квиг утвердительно хмыкнул и зашелестел страницами. Положив локти на переборку и таким образом удобно подперев свое длинное и худое тело, Кифер ждал. На губах его играла снисходительная улыбка. Капитан бросил рапорт на стол и тыльной стороной руки отодвинул его в сторону.

— Никуда не годится!

— Вот как! — воскликнул начальник связи. — Могу я спросить почему, сэр?

Однако в тоне, каким был задан вопрос, прозвучало чуть больше положенной доли аристократической насмешки. Квиг метнул на него быстрый взгляд.

— Извольте стоять смирно, мистер Кифер, когда разговариваете со старшим по чину!

Кифер медленно выпрямился, но тень улыбки, так раздражавшей капитана, все еще блуждала на его губах.

— Прошу прощения, сэр.

— Заберите это, — сказал Квиг, презрительно указывая на рапорт большим пальцем. — Перепишите и представьте до 16.00.

— Есть, сэр. Если позволите, могу я узнать, что именно в нем не так?

— Он ничего не говорит мне о том, чего бы я уже не знал, и не объясняет ничего из того, что должно быть объяснено.

— Виноват, сэр. Боюсь, что я не понял того, что вы сказали.

— Что ж. — Квиг взял со стола рапорт, который Кифер отбарабанил на машинке для Вилли Кейта, и потряс им в воздухе. — В таком случае, Кифер, я бы посоветовал вам обратиться за помощью к вашему помощнику, энсину Кейту. Как ни странно, он мог бы многому научить вас по части написания рапортов. Его рапорт по тому же вопросу составлен отлично.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Кифер. — Я бесконечно счастлив узнать, что у меня в подразделении есть такие таланты.

Квиг улыбнулся, решив, по всей вероятности, что нанес самолюбию Кифера сокрушительный удар. Он еще раз утвердительно кивнул головой и произнес:

— Кстати, Том, я думаю, вам следует взять этот рапорт Кейта и хорошенько его изучить. Постарайтесь понять, почему Вилли написал прекрасный рапорт, тогда как у вас совершеннейшая галиматья.

Вернувшись в свою каюту, Кифер гигантскими обезьяньими прыжками проскакал по ней и несколько раз яростно потер тем и другим рапортом свой зад. Потом упал на койку, уткнулся лицом в подушку, весь сотрясаясь от еле сдерживаемого смеха.

В кабинете, обшитом деревянными панелями и устланном зеленым ковром, у тяжелого адмиральского стола стоял капитан Грейс.

— Было бы лучше, если прежде, чем принять этот рапорт, вы бы дали посмотреть его мне, — ворчал худой, дряхлеющий человечек с пронзительными голубыми глазами.

— Виноват, адмирал.

— Ну ничего. Каково ваше впечатление от этого Квига? Это главное.

Грейс какое-то время легонько барабанил пальцами по столу.

— Боюсь, он с причудами, сэр. Мне кажется, он достаточно старателен и, вероятно, достаточно тверд, но он один из тех, кто считает себя всегда правым, как бы неправ он ни был. У него всегда найдется веский аргумент, чтобы защитить себя. В общем, он умом не блещет. Один из самых посредственных в своем классе. Я навел справки.

— А что с тросом? Что там все-таки произошло? Перерезал он его или нет?

Грейс с сомнением покачал головой.

— Да, странная история. Он страшно обиделся, когда я спросил его об этом, и, кажется, совершенно искренне. И я в какой-то степени вынужден был поверить его слову. Для того чтобы установить, как все было на самом деле, сэр, пришлось бы провести целое расследование, и я не знаю…

— Какого черта! Мы не можем создавать следственных комиссий для проверки всяких слухов и сплетен. Но этот капитан как-то не внушает мне доверия, Грейс. Слишком много сомнительных случайностей за такое короткое время. Как вы думаете, не следует ли мне рекомендовать Управлению личного состава освободить его от этой должности?

— Нет, сэр, — быстро ответил Грейс. — Если быть до конца справедливым, он не сделал ничего такого, что дало бы основание для этого. Все, что произошло до сих пор, можно объяснить тем нервным напряжением, с которым он выполнял свое первое задание.

— Ну что же… А теперь взгляните-ка на это. Главнокомандующий Тихоокеанским флотом хочет, чтобы я срочно послал два эсминца-тральщика в Штаты для капитального ремонта и установки новых радаров, — сказал адмирал. — Как вы смотрите на то, чтобы послать «Кайн»?

— Положительно, сэр. Он находится в составе действующего флота уже двадцать два месяца…

— Ну и отлично. Подготовьте бумагу об отправке «Кайна». Пусть теперь этот Квиг откалывает свои номера где-нибудь в другом месте.

Встать на капитальный ремонт на судоверфи в Штатах — что может быть дороже и лучше такого боевого приказа?!

В течение целого года боевых действий Де Врисс не смог добиться этого для старенького, разваливающегося на части «Кайна». Квигу удалось это уже через четыре недели своего командования самым лучшим буксировщиком мишеней на всем американском флоте.

15. Радость возвращения домой

Депеша о новом боевом задании пришла 4 июля[10], в день, который для каждого члена экипажа «Кайна» был чем-то вроде кануна Нового года, собственного дня рождения или дня собственной свадьбы. Вилли Кейт тоже чувствовал, как весело играет в нем кровь, хотя по здешним меркам он был совсем новичком, еще не успевшим стереть с лица следы губной помады прощальных поцелуев на берегу. Он написал Мэй и матери, недвусмысленно намекнув Мэй, что ее присутствие на пристани в Сан-Франциско, куда придет «Кайн», было бы для него потрясающим сюрпризом (подобный намек в письме к матери был предусмотрительно опущен).

Письмо к Мэй он сочинял, укрывшись, как зверь в норе, в своей каморке на палубе, где в сумраке уединения мог с наслаждением предаться мечтам о будущем. После каждых нескольких строк он надолго задумывался, так что чернила на кончике пера успевали совсем высохнуть, а он все сидел, неподвижно уставившись в лист бумаги, давая волю буйным фантазиям.

Вдруг на страницу упала чья-то тень. Подняв глаза, он увидел стоявшего в дверном проеме Стилуэлла. На старшине были чистые, идеально выглаженные хлопчатобумажные брюки и до блеска начищенные ботинки, в которых бедняга сегодня утром предстал перед палубным судом незадолго до того, как пришла депеша.

— Что-нибудь случилось, Стилуэлл? — спросил Вилли с сочувствием.

Как вахтенный офицер, Вилли сам записал приговор Стилуэллу в судовой журнал: лишить на шесть месяцев увольнения на берег. Он с некоторым изумлением наблюдал за судебной церемонией, происходившей на юте: застывшие в торжественном строе испуганные правонарушители в новеньких, с иголочки, синих рабочих брюках, обвинители офицеры, вытянувшиеся по струнке напротив строя нарушителей, и спокойный, улыбающийся Квиг, принимающий из рук Пузана одну за другой папки с личными делами «преступников». Вся процедура свершения правосудия носила весьма странный характер. Насколько было известно Вилли, все правонарушители заносились в книгу дисциплинарных взысканий по приказу капитана Квига. Однако энсин Хардинг выносил обвинение Стилуэллу, хотя сам лично не видел, как тот читал во время вахты. А поскольку капитан Квиг самолично никогда никого не заносил в список провинившихся, а всегда обращался за этим к любому из оказавшихся поблизости офицеров со словами: «Я хочу, чтобы вы занесли его в список провинившихся», треугольник правосудия постоянно поддерживался в следующем составе: обвинитель, обвиняемый, судья. Согласно этикету судебной процедуры, Квиг каждый раз с интересом и удивлением выслушивал речь обвинителя, излагавшего состав «преступления», которое капитан сам же до этого определил. Понаблюдав немного за этой странной процедурой и кипя от негодования, Вилли пришел к выводу, что все это является грубым нарушением гражданских свобод, конституционных прав, закона о неприкосновенности личности, права государства и личности на частную собственность, иска о пересмотре решения суда и еще чего-то, о чем он имел уже весьма смутное представление, но соблюдение чего, безусловно, означало, что любой американец вправе рассчитывать на суд праведный и честный.

— Сэр, — обратился к нему Стилуэлл, — вы отвечаете за моральный и боевой дух экипажа, не так ли?

— Совершенно верно, — ответил Вилли. Он спрыгнул с койки на пол, отложил в сторону начатое письмо, плотно закрутил колпачок ручки и в результате всех этих действий мгновенно превратился из нетерпеливого возлюбленного в должностное лицо, находящееся при исполнении служебных обязанностей.

Ему нравился Стилуэлл. Есть такие молодые ребята, стройные, ладно скроенные, с чистым лицом, яркими глазами, густыми волосами и открытым, веселым взглядом. Они неизменно вызывают в нас добрые чувства и преображают все вокруг, где бы они ни появились, так радуют глаз лица хорошеньких девушек, когда первый утренний луч солнца заглянет в окно.

— Видите ли, сэр, — сказал Стилуэлл, — я к вам с просьбой.

— Выкладывайте.

Стилуэлл начал путаный, бессвязный рассказ, суть которого состояла в том, что в Айдахо у него жена и ребенок и что у него есть основания сомневаться в верности жены.

— Я хочу знать, сэр, означает ли наложенное на меня взыскание то, что я не смогу поехать домой в отпуск? Я не был дома два года, сэр.

— Я не думаю, Стилуэлл, во всяком случае, не могу себе представить, чтобы такое могло случиться. Любой, кто находился в районе военных действий столько, сколько находились вы, имеет право на отпуск, если только он не совершил убийства или еще чего-нибудь в этом роде.

— Так записано в инструкции, сэр, или это ваше мнение?

— Нет, это мое мнение. Но пока я не сказал вам ничего другого на этот счет, а я постараюсь все выяснить как можно скорее, вы можете полагаться на то, что я сказал, Стилуэлл.

— Я хочу знать, сэр, могу ли я, как и все остальные, написать домой, что скоро приеду?

Вилли прекрасно знал, что с этим вопросом Стилуэллу следует повременить, пока не удастся выяснить, что по этому поводу думает капитан. Но мольба, написанная на обращенном к нему лице, и желание Вилли хоть чем-то компенсировать свою недостаточную информированность, заставили его сказать:

— Конечно, можете, Стилуэлл.

Старшина-артиллерист просиял так трогательно, что Вилли был рад, что не побоялся ответить утвердительно.

— Спасибо, мистер Кейт, огромное спасибо, — заикаясь проговорил Стилуэлл. Губы у него слегка дрожали, глаза блестели. — Вы даже не представляете, что это для меня значит, сэр. — Он надел фуражку, выпрямился и отдал честь так, словно перед ним был сам адмирал. Энсин Кейт откозырял в ответ и ободряюще кивнул ему головой.

— Все нормально, Стилуэлл, — сказал он. — В любой момент буду рад выполнить для вас роль капеллана.

Вилли снова взялся за письмо к Мэй Уинн и, размечтавшись, совсем забыл об этом разговоре.

На следующий день, впервые с тех пор, как на тральщике сменилось командование, обед в кают-компании прошел непринужденно и весело. Возобновились старые шуточки по поводу романтических эскапад в Австралии и Новой Зеландии. Все стали вспоминать, какое жестокое поражение потерпел Марик, когда завел роман с престарелой официанткой кафе в Окленде. Был тщательно обсужден вопрос о количестве родинок на лице упомянутой леди, при этом Гортон насчитывал их семь, а Марик — всего две, остальные же высказывались за нечто среднее между этими двумя цифрами.

— Вообще-то Стив прав, — заявил Кифер, — я думаю, родинок было всего две. Остальные были бородавки.

Помощник буфетчика Уиттекер, по своему обыкновению с унылым видом обносивший всех свиными отбивными, неожиданно заржал так, что выронил блюдо с мясом чуть ли не на голову капитану. Красные жирные куски разлетелись по полу. Но, пребывая в праздничном настроении, Квиг сказал:

— Уиттекер, если уж вы вздумали бросаться в меня едой, бросайтесь не мясом, а овощами, они дешевле.

По традиции кают-компании любая шутка, произнесенная капитаном, автоматически встречалась бурным взрывом веселья. Все так и покатились со смеху.

— Подумаешь, что тут страшного, даже если у нее и в самом деле было несколько родинок, зато она была настоящая. Мне мало, как некоторым, одних французских журналов и открыток, — парировал Марик насмешки толстого помощника капитана.

— Стив, у меня жена, и я должен быть ей верен, — весело ответил Гортон. — За то, что я рассматриваю картинки, она не может подать на развод. А был бы я вольнонаемным, как ты, и мне не подвернулось бы ничего лучше, кроме этой новозеландской бородавчатой свиноматки, думаю, я предпочел бы смотреть картинки.

— Однажды я столкнулся с чертовски хитроумной штукой, — начал вдруг Квиг. По всей вероятности, он был в хорошем настроении, что с ним случалось не часто, ибо обычно он не принимал участия в разговорах в кают-компании. Офицеры замолчали и с почтительным вниманием приготовились слушать.

— Кстати, об открытках. Весьма хитро было придумано, как я потом убедился. Не знаю, как я попал в этот список «заказы — почтой», ну, в общем, как-то так получилось и… оказалось, что нужно выслать этой фирме всего один доллар в месяц, и они присылают тебе эти картинки, большие и на глянцевой бумаге, примерно шесть на четыре, если не ошибаюсь. — И он сложил из двух больших и двух указательных пальцев прямоугольник. — Ну вот, а почему я говорю, что это было хитро придумано. По почте посылать открытки с голыми женщинами нельзя, ну так вот, эти девчонки не были голые, на них были очаровательные розовые трусики и лифчики, все культурно и пристойно. Но только их бельишко легко смывалось. Нужно было провести мокрой тряпочкой по картинке и, будьте любезны… Чертовски хитро придумано. — Довольно посмеиваясь, он оглядел компанию. Многим удалось изобразить на лицах некое подобие улыбки. Кифер, спрятав лицо за сложенными лодочкой ладонями, стал зажигать сигарету, Вилли запихнул в рот здоровенный кусок свинины.

— Да, кстати, — продолжал капитан, — если не ошибаюсь, никто из вас еще не израсходовал полагающуюся ему долю спиртного? Или есть такие, кто это уже сделал?

Все молчали.

— Вот и отлично. Вы не возражаете продать свою долю мне?

В месяц на человека полагалось по пять бутылок спиртного.

Их можно было купить в офицерской столовой при судоверфи за полцены по сравнению с их стоимостью в Соединенных Штатах. Квиг застал офицеров врасплох; они не задумывались о том, во сколько это обойдется им в Штатах. Не очень охотно, но все же все они согласились, кроме Хардинга.

— Капитан, — сказал он извиняющимся тоном, — мы с женой договорились пропить мое годовое жалованье, поэтому все спиртное, что я сэкономлю, мне самому пригодится.

Квиг понимающе засмеялся, но объяснение принял. В этот же вечер все офицеры «Кайна» в сопровождении капитана выстроились в очередь у стойки бара и купили около тридцати литров шотландского виски и хлебной водки. И, когда каждый из них, нагруженный бутылками, отходил от стойки, капитан Квиг, рассыпаясь в благодарностях, направлял их одного за другим к джипу, стоящему в вечернем сумраке у дороги, неподалеку от корабля. Когда весь груз был «принят на борт», капитан сел в джип и уехал, оставив офицеров с «Кайна» стоять на дороге и в недоумении смотреть друг на друга.

На следующее утро в половине восьмого в каюту капитана был вызван старшина второго класса Лэнгхорн. Капитан в мятых и запятнанных габардиновых брюках, с потухшей сигарой во рту, сидел, развалясь, и считал ряды бутылок, разложенные перед ним на одеяле.

— Привет, Лэнгхорн. Ну, какой ящик ты мне соорудишь для этих бутылок? Здесь их тридцать одна.

Лэнгхорн, уроженец штата Миссури, мрачный, с длинным костлявым лицом, выдающейся вперед нижней челюстью и прямыми черными волосами, выпучил глаза от удивления, увидев контрабанду.

— Медикаменты, Лэнгхорн, медикаменты, — сказал Квиг, посмеиваясь и подмигивая. — Это тебя не касается, а если спросят, ты не видел никаких бутылок и ничего о них не знаешь.

— Да, сэр, — ответил Лэнгхорн. — Сделать упаковочный ящик, скажем, три на два, что-то в этом роде — набить внутри древесной стружкой…

— Какой стружкой, черт возьми? Эти бутылки на вес золота. Я хочу, чтобы между ними были перегородки, а стружка, чтоб была между перегородками…

— Сэр, у нас нет тонкого материала для перегородок, ни фанеры, ничего…

— Черт возьми, ну достань немного жести в слесарной мастерской.

— Слушаюсь, сэр. Все сделаю в лучшем виде, сэр.

Во второй половине дня Лэнгхорн, шатаясь и обливаясь потом, ввалился в кают-компанию, таща на спине ящик, сколоченный из свежеструганных досок. Спотыкаясь, он ввалился в каюту Квига и с жуткими гримасами и кряхтеньем, как будто это был не ящик, а пианино, опустил его на пол. Утирая красным носовым платком градом катившийся пот, он проговорил:

— Господи Иисусе, сэр, эти перегородки из свинца такие тяжелые…

— Свинца?

— В слесарной не было ни единого листа жести, сэр…

— Господи помилуй! Свинец! С таким же успехом подошел бы хороший жесткий картон…

— Ну, я могу вытащить эти свинцовые перегородки, сэр, и переделать…

— Не надо, пусть остается как есть, — проворчал Квиг. — А через несколько дней кое-кому из матросов придется как следует поразмяться, что не так уж худо для них… К тому же свинец пригодится мне дома, — невнятно пробормотал он.

— Что вы сказали, сэр?

— Ничего. Достаньте немного стружки и упакуйте бутылки. — Он указал на свои сокровища, стройными рядами выстроившиеся на полу под умывальником.

— Есть, сэр.

— Внимание, внимание. Корабельные учения состоятся в 14.00.

«Кайн» шел на всех парах, заняв свое место по правому флангу выстроившейся полукругом завесы эскорта, которая вспахивала водную гладь в голове конвоя, ведущего четыре танкера, два транспортных и три торговых судна. Покачиваясь на спокойной голубой воде, корабли были уже далеко от берега. Их четкие силуэты резко выделялись на освещенной солнцем глади моря.

Младший дежурный по палубе энсин Кейт был очень доволен тем, как проходило плавание. Уже год, как к востоку от Гавайских островов не было замечено ни одной подводной лодки, однако, не было никаких сомнений, что Вилли Кейт — младший офицер судна, которое охотится за японскими подлодками. И если вдруг вахтенный будет убит или окажется за бортом, энсин Кейт — он мог легко себе это представить — встанет у руля, потопит подводную лодку и прославится на века. Вряд ли такое могло произойти, но это не было полностью исключено, как, например, исключено то, что подобное могла бы совершить его мать. Состояние приятного возбуждения усилилось, когда вахтенный офицер Кифер назначил его ответственным за проведение противолодочного маневра «зигзаг», разрешив отдавать команды рулевому. Не успела стрелка хронометра на капитанском мостике подойти к цифре 12, как Вилли был готов выпалить все команды сразу. Наконец-то война началась и для него.

Без двух минут два на капитанском мостике появился Квиг. Он исподлобья окинул все вокруг сердитым взглядом; за ним с видом побитой собаки плелся Гортон.

Помощник капитана только что получил хорошую взбучку за то; что не проводил регулярно корабельные учения. В настоящий момент он перебирал в уме различные варианты начальных фраз письменного рапорта, в котором должен был объяснить, почему он этого не делал. В это утро среди остальной почты Квиг наткнулся на письмо от Главнокомандующего Тихоокеанским флотом, в котором тот изъявлял желание получить от капитанов всех судов письменные рапорты о количестве учений, проведенных за последние месяцы.

— Так, — обратился он к Энгстрэнду. — Просигнальте: «Проводятся корабельные учения».

Сигнальщик поднял на рее цветистый флажный сигнал. Кивком головы капитан подал знак. Вилли вошел в ходовую рубку и нажал красную ручку сигнала «Боевая тревога». И пока резкий звук сигнала сотрясал воздух, очень довольный собой, он разглядывал свое отражение в стекле рубки. Перед ним смутно вырисовывалась фигура морского воина времен второй мировой войны, в круглой каске, в громоздком, неуклюжем сером спасательном жилете, с прикрепленным к нему фонарем, с обожженными солнцем лицом и руками. Так же выглядели все остальные офицеры, стоявшие с ним рядом на мостике.

Совсем иначе обстояли дела в других частях корабля. Прожив более года под непрерывными воздушными атаками японцев, а затем еще несколько месяцев в блаженном бездействии у Пёрл-Харбора, команда «Кайна» не имела ровным счетом никакого желания суетиться по сигналу учебной боевой тревоги, находясь в мирных водах между Гонолулу и Сан-Франциско. Половина команды явилась на свои боевые посты либо без каски или спасательного жилета, либо сразу без того и другого. Квиг внимательно наблюдал за происходящим и все сильнее хмурился.

— Мистер Кифер!

— Да, сэр.

— Сделайте по радио следующее объявление: «Каждый, кто по сигналу тревоги не надел каску и спасательный жилет, по прибытии в Соединенные Штаты на один день лишается увольнения на берег Тот, кто не надел ни того, ни другого, на три дня лишается увольнения на берег. Фамилии нарушителей должны быть немедленно переданы по телефону на мостик».

Лицо Кифера изобразило крайнее изумление.

— Сэр, не слишком ли круто… — проговорил он неуверенно.

— Мистер Кифер, я не просил вас высказывать свое мнение по поводу дисциплинарных мер, которые я считаю нужным принять для инструктажа и безопасности моей команды. Если эти люди собираются стать самоубийцами, выходя на учения без средств защиты, что ж, в этом случае уже никто не скажет, что это оттого, что я не объяснил им всей важности боевого снаряжения. Передавайте объявление.

Услышав слова, доносящиеся из репродукторов, матросы у орудий повернули головы в сторону капитанского мостика с выражением удивления и злобы на лицах. Все пришло в движение. Как по мановению волшебной палочки, на палубе появились каски и спасательные жилеты, которые извлекались из всех углов и закоулков корабля и передавались, как по конвейеру, из рук в руки.

— Немедленно прекратить! — орал Квиг. — Мне нужны фамилии. Не сметь надевать жилеты и каски до тех пор, пока мне на мостик не будут переданы фамилии каждого, кто нарушил дисциплину! Мистер Кифер, объявите это!

— Что я должен объявить, сэр?

— Не будьте идиотом! Объявите, что они должны прекратить надевать это чертово снаряжение и немедленно сообщить все фамилии на мостик!

Вытаскивая каски и жилеты из укромных уголков на свет божий, матросы швыряли их на палубу; снаряжение летало в воздухе и обрушивалось вниз.

— Главного старшину корабельной полиции ко мне! — визжал Квиг. — Я требую занести в списки штрафников тех, кто швыряет каски и жилеты!

— Старшина Беллисон, — загудел в микрофон Кифер, — немедленно поднимитесь на мостик.

— Не на мостик, осел, — визгливо закричал Квиг, — скажите, чтобы он прошел за камбузом и арестовал всех нарушителей.

— Отставить, — скомандовал Кифер, поспешно отворачиваясь, чтобы Квиг не заметил его ухмылки. — Старшина Беллисон, пройдите на корму за камбузом и арестуйте тех, кто бросает каски и спасательные жилеты.

Не успели еще отзвучать слова приказа, как поток касок и жилетов прекратился. Однако дело было сделано. На палубе валялось столько снаряжения, что его хватило на всех нуждающихся, и они поспешно натягивали его на себя. Видя, что матросы все как один игнорируют его приказы, Квиг, как безумный, метался на мостике и орал:

— Прекратите надевать снаряжение! Эй, там, внизу!.. Подойдите ко мне, мистер Гортон! Как фамилия этого матроса у сорок третьего орудия? Занесите его в список штрафников!

— Какого, сэр?

— Черт, того рыжего! Он только что надел каску. Я видел!

— Сэр, если он в каске, я не могу видеть, какого цвета у него волосы.

— Господи Иисусе, сколько же на этом орудии рыжих?

— Сэр, я полагаю, их здесь трое. Уингейт, Парсонз, Даллс — хотя нет, Даллс больше блондин, и скорее всего должен быть сейчас на четвертом орудии, тем более что…

— О черт, забудьте об этом, — рявкнул Квиг. — Из всех мерзких случаев невыполнения приказа, этот, Берт, самый худший. Самый!

К этому времени на «Кайне» не было ни одного человека без каски и спасательного жилета. Квиг обвел корабль злым, тяжелым взглядом.

— Ладно, пусть, — медленно произнес он. — Пусть. Я вижу — эти голубчики считают, что утерли мне нос.

Он вошел в рубку и взял микрофон.

— Говорит капитан, — начал он, и переполнявшая его злоба просочилась через все хрипы и шумы репродукторов. — К моему великому сожалению, я должен заметить, что некоторые введенные в заблуждение матросы нашего корабля наивно полагают, что смогут так просто обмануть своего капитана. Они сильно ошибаются. Я просил сообщить мне фамилии тех, кто явился на учение без формы. Однако фамилии никто и не думает сообщать. Что ж, ладно. Так как у меня нет другого способа справедливо наказать многочисленных трусов, которые не выполнили мой приказ и не назвали свои фамилии, по прибытии в Штаты я вынужден буду лишить каждого члена команды увольнительной на берег на три дня. Невиновные страдают вместе с виновными, и вам тогда придется самим спросить с виновных за то, что из-за них наказана вся команда… Что ж, ладно. А теперь приступим к учениям.

На полпути от Сан-Франциско конвой попал в зону штормов, и Вилли довелось воочию убедиться, что на самом деле представляют собой тральщики времен первой мировой войны. Занимаясь тралением в ласковых водах Гавайев, «Кайн» не раз испытывал бортовую качку, и Вилли гордился тем, как твердо упираются в палубу его ноги и как прекрасно ведет себя его желудок; однако теперь он понял, что несколько поторопился с лестными для себя выводами.

Однажды ночью, подремав полтора часа на диване в кают-компании, он проснулся, чтобы заступить на вахту, но вдруг обнаружил, что с трудом может устоять на ногах. Держась за переборку, он попытался сварить себе кофе, но упал. Сквозь вентиляционный люк в каюту врывались струи холодного и сырого ветра. Вилли натянул на себя синюю шерстяную куртку. Наконец, выписывая ногами вензеля, он двинулся по палубе, которая качалась и ходила ходуном под ногами, словно на аттракционе в парке Крейзи-Хаус. Держась за поручни люка, Вилли поднялся на верхнюю палубу, и первое, что увидел, была нависшая над его головой по левому борту зелено-черная стена воды. Он открыл рот, чтобы закричать, но стена исчезла, открыв темное небо в клочьях освещенных луною облаков, но тут же по правому борту уже вставала такая же страшная водяная стена. Он медленно вскарабкался по трапу на мостик, придерживая фуражку в ожидании сильного удара ветра, но ветра почти не было. Матросы и офицеры, несущие вахту на капитанском мостике, все как один держались за поручни, укрывшись в темной ходовой рубке; с каждым новым валом качка становилась все ощутимей. Даже здесь, высоко на мостике, когда корабль ложился на борт, Вилли ловил себя на том, что невольно смотрит вверх, на мятущуюся вокруг воду.

— Боже милостивый, — обратился он к Кармоди, который мертвой хваткой вцепился в спинку капитанского кресла, — сколько же времени все это продолжается?

— Что продолжается?

— Эта качка!

— Это не качка.

Резиновые маты на палубе съехали в одну сторону и сбились в кучу прямо у их ног.

Вилли сменил Кармоди. Пока он нес вахту, страх его постепенно проходил. Стало ясно, что «Кайн» не собирается идти ко дну. Но возможность того, что он может развалиться на части, казалась Вилли вполне вероятной. Когда волна была особенно высокой, корабль от носа и до кормы стонал, словно больной, и Вилли видел, как все кренилось и раскачивалось. Его вдруг, как током, пронзила мысль, что сейчас между ними и этой черной, холодной бездной нет ничего, кроме расчетов какого-то инженера (которого, вероятно, давно нет в живых), сделанных тридцать лет назад.

Видимо, расчет был точен, поскольку и на следующий день «Кайн» не развалился на части, а продолжал уверенно выдерживать килевую и бортовую качку и не разваливался на части.

Позавтракав куском жареной свинины, Вилли поднялся в носовой кубрик, отмечая по дороге некое странное ощущение того, что желудок у него все же имеется. Это не был приступ морской болезни, за это он мог поручиться. Но он ощущал, что его желудок находится у него где-то в районе диафрагмы, что он набит едой, пульсирует и выполняет свою обычную тяжелую работу. Этот сеанс ясновидения вызвал у Вилли страстное желание повернуться лицом навстречу сильному потоку свежего воздуха. Он настежь распахнул водонепроницаемую дверь в носовой кубрик и увидел Стилуэлла, одетого в бушлат и шерстяную шапочку. Он сидел на корточках возле первого орудия и пытался закрепить на нем сорванный ветром голубой брезентовый чехол.

— Добрый день, мистер Кейт!

— Добрый день, Стилуэлл.

Вилли задраил дверь и, крепко ухватившись за стойку, перегнулся через штормовой леер. Ветер и холодные брызги приятно ударили в лицо. Корабль лег на левый борт, и Вилли увидел конвой, прокладывающий себе дорогу среди громоздящихся, как серые скалы, волн.

— Как вам эта качка, сэр? — сквозь грохот и шум шторма прокричал Стилуэлл.

— Какая качка? — храбро усмехнувшись, переспросил Вилли.

Матрос засмеялся. Он проехался по мокрой палубе, как по льду, до леера и осторожно добрался до Вилли.

— Сэр, вы говорили с капитаном насчет… ну, насчет моего отпуска?

— Не было подходящего момента, Стилуэлл, — несколько смутившись, ответил Вилли. — Но я думаю, что все будет в порядке.

Лицо матроса омрачилось.

— Ну что же, спасибо, сэр.

— Я поговорю с ним сегодня днем. Приходите ко мне в три часа.

— Огромное спасибо, мистер Кейт, — старшина-артиллерист улыбнулся, отдраил дверь и выскользнул на палубу.

Сделав еще несколько глотков живительного ветра, Вилли спустился в кают-компанию.

Квиг в нижнем белье лежал на койке и вертел в руках китайскую головоломку — деревянный шарик, составленный из соединенных друг с другом частей. Он конфисковал ее у вахтенного матроса, когда однажды, заглянув в помещение радиолокационной установки, увидел, что тот крутит в руках эту вещицу. С тех пор он продолжал упорно трудиться над решением этой головоломки, и хотя говорил Гортону, что знает, как она разбирается, никто никогда не видел ее в разобранном виде.

— Слушаю тебя, Вилли, чем могу быть полезен? — спросил он, вертя шар под абажуром настольной лампы.

Пока Вилли объяснял причину своего визита, капитан, не поднимая головы, продолжал крутить шарик в руках.

— …Поэтому, сэр, я хотел уточнить этот вопрос, чтобы знать наверняка. Вы, разумеется, не имели в виду, что запрет на увольнения для Стилуэлла распространяется на все время, пока мы будем стоять на ремонте?

— А что же я имел в виду?

— Я хотел сказать, сэр…

— А почему бы и нет? Когда человек получает год тюрьмы, никому не придет в голову отпустить его домой на двухнедельные рождественские каникулы, не так ли? Наказание есть наказание.

Духота в каюте, качка и вращающийся перед глазами деревянный шарик — все это начинало плохо действовать на Вилли.

— Но, сэр, не кажется ли вам, что… что это немного разные вещи? Он ведь не преступник… два года воюет вдали от дома…

— Если вы станете разводить сентименты по поводу дисциплины на флоте, Вилли, это плохо для вас кончится. Здесь, на передовой, любой, будь он на гауптвахте или под арестом, воюет. Когда идет война, нужно быть строже с людьми, а не делать им поблажек. (Поворот, поворот, еще поворот.) Они находятся в постоянном напряжении, приходится выполнять кучу всяких неприятных обязанностей — это все верно, но если вы хоть однажды дадите им поблажку, вся ваша хреновая система тут же рассыплется на части. (Поворот, поворот, еще поворот.) Чем скорее вы усвоите эту элементарную истину, Вилли, тем успешнее вы сможете выполнять свои обязанности офицера-воспитателя.

Пульсирующий, тяжелый желудок Вилли с новой силой напомнил о себе. Он с трудом оторвал взгляд от вращающегося шара и перевел его на стоящий под умывальником деревянный ящик.

— Сэр, нарушение нарушению рознь, — сказал он несколько ослабевшим голосом. — Стилуэлл — хороший матрос. До того как вы пришли на корабль, никто не взыскивал с матросов, если во время вахты кто-нибудь и полистает журнал. Я понимаю, это непорядок, но…

— Тем более необходимо навести наконец порядок, Вилли. Если вы можете подсказать мне лучший способ добиться от команды выполнения моих требований, скажите, я готов подумать над этим на досуге. Или вы считаете, что чтение на вахте прекратится, если я вынесу Стилуэллу благодарность, а?

Приступ тошноты заставил Вилли забыть об осторожности.

— Сэр, я не уверен, что чтение на вахте является более серьезным нарушением, чем провоз спиртного на борту корабля, — выпалил он.

Капитан дружески рассмеялся.

— Да, в этом вы правы. Но звание дает свои привилегии, Вилли. Адмирал может стоять на капитанском мостике даже в бейсбольном шлеме. Но это совсем не означает, что то же самое может позволить себе рулевой. Нет, Вилли, наша задача добиться, чтобы рядовые матросы делали так, как мы говорим, а не так, как мы делаем. (Поворот, поворот, еще поворот.) И, как я уже сказал, единственный способ заставить их делать так, как мы говорим, это быть с ними построже, и это они должны хорошенько усвоить.

Вилли почувствовал, как его тело покрывается испариной. А капитан продолжал бубнить:

— И если уж Стилуэллу не повезло и он попался первым, я вынужден сделать его козлом отпущения, потому что, как я уже сказал, с чтением на вахте должно быть покончено раз и навсегда и… (Поворот, поворот, еще поворот) Конечно, жаль, что он так беспокоится о жене, но в моем подчинении целый корабль, который тоже доставляет мне немало беспокойств и… (поворот, поворот, еще поворот) иногда одному человеку приходится страдать за…

Но не успел он закончить фразу, как Вилли Кейт издал странный сдавленный звук и… Сгибаясь в приступе рвоты, он успел вовремя отвернуть от Квига свое позеленевшее лицо. Бормоча извинения, он схватил полотенце и начал бестолково возить им по полу. Квиг отнесся к случившемуся с удивительным снисхождением.

— Ничего, Вилли. Позовите сюда вестового, а сами поднимайтесь-ка лучше наверх, на воздух. Со свининой советую повременить, пока не привыкнете к качке.

Так закончилась попытка Вилли замолвить слово за Стилуэлла. Он не мог смотреть ему в глаза, но матрос принял известие с деланно-спокойным лицом.

— И все же спасибо за хлопоты, сэр, — сказал он сухо.

Прошел день и еще день бушующего моря, низкого неба, бортовой и килевой качки, холодного ветра, холодной сырости, пробирающей до костей, привыкших к теплому тропическому солнцу. Однообразная череда вахт в ходовой рубке, промозглой и мрачной днем и еще более сырой и мрачной ночью; угрюмые и молчаливые матросы; бледные, вконец измотанные офицеры; проходящие в полном молчании обеды и ужины с сидящим во главе стола капитаном, который перебирал в руках стальные шарики и изредка сердито отдавал распоряжения о нарядах.

Вилли потерял счет времени. Еле волоча ноги, закончив вахту на мостике, он садился за кодирование, потом вносил поступившие исправления в документацию, снова возвращался на капитанский мостик, с мостика плелся в кают-компанию, не жуя проглатывал безвкусную еду, а оттуда опять тащился к себе в рубку, чтобы хоть на пару часов забыться сном, который каждую минуту могли потревожить. Казалось, весь мир замкнулся на этой качающейся железной посудине, одинокой среди пенящейся пустыни. Единственным уделом живущих на ней было или созерцать эти безбрежные воды, или красными чернилами вносить исправления в изъеденные плесенью и негодные для чтения тома гигантской библиотеки самого дьявола.

Но однажды утром Вилли открыл глаза и испытал странное и необыкновенно приятное чувство: койку под ним не качало и не бросало из стороны в сторону — она была неподвижна. В одном белье он выскочил на палубу. Корабль плавно скользил вдоль зеленых берегов какого-то пролива примерно в милю шириной. Небо было голубое, воздух прохладный и ласковый. «Кайн» шел спокойно, словно паром. Вилли вытянул шею, перегнулся через леер и посмотрел вперед. На фоне зеленой круглой вершины холма он увидел опоры моста Золотые Ворота, смутно краснеющие в утренней дымке. Глаза его наполнились слезами, и он поспешил обратно в каюту.

Когда «Кайн» проплывал под алым сводом мостового пролета, Вилли стоял на капитанском мостике. Но его поэтический настрой был прерван разговором капитана и Гортона, стоящими у него за спиной.

— Так вот, когда мы пройдем Алкатрас, мы сразу же повернем на Окленд. Дайте курс, Берт.

— Сэр, 91-й причал не в Окленде…

— Я знаю. Придется некоторое время постоять недалеко от Окленда. А потом причалим.

— Но, сэр…

— На кой черт весь этот спор, Берт? Мне нужен курс на Окленд!

— Сэр, я только хотел сказать, что возле 91-го причала сильное приливное течение, узлов пять или больше. Сейчас там спокойная вода, и мы могли бы легко ошвартоваться. Если мы задержимся хотя бы на час, то подойти будет уже чертовски трудно…

— Я уж как-нибудь сам об этом позабочусь. Дайте мне курс на Окленд.

— Есть, сэр.

— Мистер Кейт! Вы чем-нибудь заняты или любуетесь красотами?

Вилли отпрянул от переборки и предстал перед капитаном. Квиг, одетый франтом, в синем с золотом мундире, белой фуражке и белом шелковом кашне, рассматривал в бинокль лежащий перед ним залив.

— Нет, сэр…

— Отлично. Помните тот ящик у меня в каюте, найдите себе людей в помощь и погрузите его в капитанский катер. Командовать на нем будете вы.

Прищемив и отдавив пальцы, оставив под ногтями кучу заноз, поранив пальцы на ногах и сотрясая воздух фейерверком отборной ругани, рабочая команда погрузила наконец неподъемный капитанский ящик на катер. Вклад Вилли в порученное ему дело состоял лишь в том, чтобы держаться подальше от смертоносного ящика и давать время от времени ненужные советы, которые матросы полностью игнорировали.

«Кайн» лег в дрейф недалеко от Окленда, и шлюпка медленно пошла к бетонному причалу, в который упиралась безлюдная улица. Квиг сидел на решетке кормового люка, положив ноги на ящик, перебирал пальцами невидимые шарики и искоса осматривал залив. Вилли с восхищением смотрел на Страшилу, Фрикадельку и Маккензи. Матросов нельзя было узнать. Умытые, причесанные, выбритые, припудренные, одетые в отутюженную белую форму, они были полной противоположностью тем угрюмым дикарям, которые когда-то встретили Вилли и доставили его на корабль. Причину такого чудесного превращения нетрудно было угадать: матросы хотели получить увольнение на берег и боялись Квига. Неожиданно мотор заглох. После того как матросы несколько минут возились с ним, капитан раздраженно рявкнул:

— Если через тридцать секунд катер не тронется с места, кто-то об этом чертовски пожалеет.

Тотчас последовали судорожные взмахи рук, грохот и стук разводных ключей, злые ругательства. К счастью, на двадцать восьмой секунде мотор вновь заработал, и катер благополучно достиг берега.

— Отлично, — сказал Квиг, перепрыгивая через планширь на берег, — помогите вытащить ящик. Я чертовски опаздываю.

Двое из рабочей команды выпрыгнули на берег, а третий матрос вместе со Страшилой и Фрикаделькой, тяжело отдуваясь и кряхтя, перекинули один конец ящика через планширь. Двое на берегу подхватили его и начали тянуть на себя. Те, кто остался в катере, толкали ящик снизу. Но ящик не двигался.

— Ну в чем там дело? Почему застряли?

— Сэр, никак не идет, — задыхаясь от натуги, проговорил Страшила, и черные пряди волос упали ему прямо на глаза. — Слишком тяжелый.

— Встаньте на планширь и поднимите его. Мозгов, что ли, нет? — Оглянувшись, капитан вдруг увидел Маккензи. Тот стоял, держа конец каната в руках, и безучастно наблюдал за происходящим. — Что ты стоишь, как болван? Рот разинул! Помогай.

Маккензи отпустил канат и бросился помогать двум матросам, которым предстояло принять ящик на пристани. Это было роковой ошибкой. Держа канат. Маккензи выполнял совершенно необходимую функцию — не давал катеру удалиться от пристани. Но как только он выпустил из рук конец каната, катер, сначала незаметно, а потом все быстрее, начало относить от причала, полоска воды под ящиком наполовину свесившимся с планширя, становилась все шире и шире.

— О, черт! — испуганно ахнул Страшила, с трудом сохраняя равновесие и еле удерживая конец ящика. — Канат! Кто-нибудь, держите канат!

Маккензи отпустил ящик и ринулся назад, к канату. Матросы на пристани были в полном замешательстве. В тот же миг послышались крики, ругань, скрип и скрежет, но весь этот хаос звуков перекрыл визгливый вопль Квига:

— Ящик! Ящик!

Подняв фонтан брызг и окатив Квига с головы до ног, Страшила и злополучный ящик рухнули в воду. Удержавшийся на поверхности Страшила был похож на куль с бельем, плывущий в мутной воде. Пуская крупные пузыри и издав звук, похожий на стон, тяжелый, как кузнечная наковальня, ящик пошел ко дну. На какой-то миг вокруг воцарилась зловещая тишина. Стоя на краю причала, Квиг вглядывался в темную, коричневую воду. С него ручьями стекала вода.

— Так, — сказал он. — Тащите сюда дреки.

В течение получаса матросы ощупывали дно. Квиг выкурил полпачки сигарет. Затянувшись пару раз, он тут же швырял сигарету в воду. Страшила скрючился на берегу и громко стучал зубами.

— Сэр, — послышался тихий, неуверенный голос Фрикадельки.

— Что?

— Сэр, извините, но мне кажется, он увяз в иле. Даже если мы его обнаружим, нам его не вытянуть. Канат не выдержит, а кошкой мы только расковыряем все дерево. Извините, сэр, но так мне кажется.

Квиг долго смотрел в воду, туда, где исчез ящик.

— Ладно. Я думаю, здесь ты прав. Чертовски нехорошо получилось.

Катер был уже на полпути от «Кайна», когда он снова заговорил.

— Вилли, кто был ответственным за эту операцию?

— Я… Кажется я, сэр.

— Мне тоже так кажется. Ну так как же вы объясните мне ее полный провал?

— Сэр, прошу извинить меня, но вы не говорили, что я отвечаю за разгрузку…

— Я не говорю вам, что нужно вытереть нос тогда, когда это нужно, мистер Кейт. Существуют такие вещи, которые офицер сам должен понимать. — И капитан, насупив брови, несколько секунд смотрел в пространство. — Я не в восторге от прокола, допущенного рабочей группой, руководителем которой были вы, Вилли, особенно если учесть, что этот прокол обойдется мне примерно в сто десять долларов.

— Сэр, в конце концов, ваш ящик упал совсем близко от берега. Я уверен, что полиция порта сможет поднять его, если вы…

— Вы в своем уме? — заорал Квиг. — А если они спросят меня, что в ящике, а? Иногда вы бываете не слишком умны, Вилли. Черт возьми! Один мой приятель здесь, в Окленде, мог бы забрать этот ящик и на своем судне доставить его мне домой… Да… — И, немного помолчав, добавил: — Нет, Вилли, вы все-таки подумайте над этим хорошенько и, как бы это вам сказать, постарайтесь понять, где вы допустили промах, и что вам теперь следует делать.

— Вы хотите, чтобы я представил письменный рапорт, сэр?

— Подумайте хорошенько, — с раздражением бросил Квиг.

На причале № 91 собралось уже человек семьдесят или восемьдесят, большинство из них женщины. Они махали платками и что-то выкрикивали тонкими, милыми голосами. Одетые в яркие пальто, они выглядели красочно и нарядно, напоминая гирлянды разноцветных флажков.

— Так, — сказал капитан Квиг, стоявший на левом крыле и с опаской поглядывавший на струи приливного течения. — Малый ход. Швартовы слева изготовить.

Вилли поспешил уйти на правый борт, чтобы не быть в поле зрения Квига, и начал внимательно рассматривать в бинокль женщин, собравшихся на причале. Стараясь отыскать в толпе знакомые лица, матросы сгрудились у лееров, что-то кричали и приветственно махали руками.

«Кайн», гребные винты которого бесполезно молотили на пять узлов, сносило вбок и он никак не мог приблизиться к причалу против течения.

— Так, — сказал Квиг, быстро перекатывая в руках стальные шарики. — Я вижу, наша швартовка будет делом нелегким. Прикажите швартовой команде изготовить линеметы. Средний вперед! Руль право на борт!

Двигаясь против мутной волны прилива, «Кайн» вспенил воду и развернулся в направлении к причалу. Над бухтой кружили и стремительно падали вниз серые чайки, пронзительно и насмешливо крича. Через несколько секунд «Кайн» стал параллельно причалу, но до него по-прежнему лежали метры и метры воды.

— Ладно, мы подтянемся! Стоп машины! Подать бросательные!

На носу и на корме раздались выстрелы линеметов. Толпа ликующе закричала, когда над водой взмыли две дуги бросательных концов. Носовой линь достиг причала, кормовой, не долетев, упал в воду. Течение продолжало относить тральщик от пирса.

— Черт, что происходит со швартовными группами? — неистовствовал Квиг. — Передайте, чтобы повторили выстрел. Немедленно!

— Вряд ли достанем, сэр. Нас относит слишком быстро, — заметил стоящий рядом Гортон.

— А почему нас относит так быстро? Все из-за этих хреновых работничков, болванов и тупиц! Выбрать бросательные! Попробуем сделать еще один подход.

«Кайн» отошел на главный фарватер. Сердце Вилли Кейта учащенно забилось. На дальнем конце причала он увидел Мэй Уинн, которую почти закрывала стоящая впереди женщина. Мэй была в кокетливой серой шляпке с вуалью, в сером дорожном костюме с белой горжеткой на плечах. Она была такой, какой виделась Вилли в утренних снах, красивой и желанной. Девушка с тревогой следила за кораблем. Вилли хотелось петь и кричать от радости, но он только снял фуражку, чтобы не выглядеть безликим, безымянным морским офицером. На какое-то мгновение глаза Мэй остановились на нем, она узнала его, и лицо ее вспыхнуло от радости. Она помахала ему рукой в белой перчатке. Вилли ответил ей небрежным взмахом бинокля, хотя колени его дрожали, а по телу пробежал радостный озноб.

— Ладно, попробуем еще раз, — услышал он голос капитана, — но если ребята из швартовных групп опять окажутся болванами, многим не поздоровится!

Квиг двинул корабль к причалу со скоростью пятнадцать узлов, резко развернул его вправо и дал задний ход. Капитан пытался, по всей вероятности, повторить свою историческую швартовку на Гавайях. Но на этот раз то ли удача, то ли профессиональный опыт изменили ему, и эту операцию не удалось провести с тем же головокружительным успехом. Команда «Задний ход!» была дана слишком поздно. С треском врезавшись в причал под углом градусов в двадцать, «Кайн» по инерции продолжал двигаться. Оглушительный шум и грохот смешались с испуганными восклицаниями женщин на пирсе, в панике бросившихся на другую сторону причала.

— Самый полный назад! Самый полный! — истерически вопил капитан, в то время как тральщик, воткнувшись носом в причал, вибрировал словно вонзившаяся в дерево стрела. С треском и грохотом «Кайн» отделился от причала, содрав с него гигантскую стружку.

— Черт бы побрал это течение! Какого черта они не держат здесь буксир, чтобы помочь судну нормально войти в гавань?

Вилли вжался в стену штурманской рубки, как это часто делали сигнальщики. Когда твоя девушка наконец так близко, а капитан себя не помнит от ярости, лучше не попадаться ему на глаза.

— Так, попробуем еще раз, — объявил Квиг, когда корабль опять вышел на открытую воду, — но теперь мы должны подойти любой ценой… Все! Средний ход вперед!

«Кайн» вздрогнул и вновь устремился вперед.

— Руль право на борт! Стоп машины!

Вилли потихоньку выскользнул к фальшборту и увидел, что «Кайн» идет почти параллельно причалу и только нос корабля находится к нему чуть ближе, чем корма.

— Так, теперь подтянем корму! Левая малый назад!

— Левая, сэр? — послышался удивленный голос Пузана у машинного телеграфа.

— Да, лево, передавайте, черт вас возьми! Так! Подать бросательные!

Энсин Кейт вновь увидел в толпе лицо своей возлюбленной. От любви к ней и близости встречи у него кружилась голова.

— Что там опять у этих болванов, черт их подери? — завопил Квиг, но в этот момент снова раздался выстрел линемета. Однако, из-за быстрого течения и включенного по оплошности Квига не того гребного винта, кормовую часть судна отнесло слишком далеко, и линь снова упал в воду. Тем временем матросы на баке, предпринимая последние отчаянные усилия, все же перекинули швартов из манильского троса на причал, где встречающие матросы накинули его на причальную тумбу. Удерживаемый на этом швартове, корабль начал разворачиваться, пока причал не оказался у правого борта и до слуха Кейта донесся знакомый голос:

— Вилли-ии! Вилли-ии, родной! — Недалеко от причальной тумбы стояла его мать и махала платком!

Из ходовой рубки выскочил Квиг и, бросившись к поручням, чуть не сшиб Вилли с ног.

— Не путайтесь под ногами, мистер Кейт! Сигнальщик, сигнальщик, вызовите этот буксир!

С помощью подоспевшего буксира корму удалось подтянуть к причалу. Когда «Кайн» был наконец надежно ошвартован, дамы на причале приветствовали его насмешливыми возгласами одобрения. Не обошлось без свиста, и улюлюканья, и насмешливых вопросов, не китайскому ли флоту принадлежит это судно. В ходовой рубке появился Квиг. Он был бледен как полотно. Взор его блуждал, а лоб был грозно наморщен:

— Вахтенного офицера ко мне!

В дверях показался лейтенант Марик.

— Вахтенный офицер по вашему приказанию явился!

— Так, — сказал Квиг, стоя спиной к Марику. Он с такой силой сжал в кулаке стальные шарики, что они громко и неприятно заскрежетали. — Сейчас вы сделаете следующее объявление: за безобразное выполнение швартовными группами своих обязанностей, вся команда на два дня лишается увольнения на берег.

Марик уставился на капитана с выражением изумления и откровенного презрения. Он не двигался. Так прошло несколько секунд.

— В чем дело? Чего вы ждете, мистер Марик? Передавайте приказ.

— Прошу извинить, капитан, но если мне будет позволено высказать свое мнение, это слишком суровая мера, сэр. Ведь, в конце концов, они не могли сделать больше того, что…

— Мистер Марик, разрешите напомнить вам, что капитан — я. И если вы будете продолжать лезть со своим мнением, я изменю наказание и накажу не только команду, но и всех офицеров. Немедленно передайте приказ.

Марик облизнул пересохшие губы, подошел к микрофону и нажал на рычаг:

— Внимание, внимание! В связи с тем, что швартовные группы плохо справились со своими обязанностями, вся команда на два дня лишается увольнения на берег.

Марик нажал на рычаг и звук выключаемого микрофона отозвался в рубке гулким эхом.

— Благодарю вас, мистер Марик. И позвольте вам заметить, что с точки зрения дисциплины я отнюдь не в восторге от вашей дешевой игры на публику в присутствии вахтенных матросов. Я считаю, что такое поведение недостойно офицера, оно граничит с нарушением субординации, и это будет непременно отражено в вашей характеристике.

Опустив голову, капитан быстро вышел из рубки и, громко стуча каблуками, спустился с капитанского мостика. На лицах всех, кто был на корабле и на причале, кто мог слышать только что переданный приказ, застыло выражение тревоги и смятения: на лицах молодых матросов и усталых лицах старшин, на хорошеньких лицах девушек и старых, как у матери Вилли Кейта, лицах матерей.

Мысль о том, что на энсина Кейта как офицера эта кара не распространяется, не могла пока утешить миссис Кейт.

Как только спустили сходню, Вилли одним из первых сошел на берег. Деваться было некуда. Миссис Кейт стояла прямо у сходни, а рядом с ней с трогательным выражением смущения, радости и испуга, стояла Мэй.

Не успел Вилли ступить на родную землю, если так, конечно, можно было назвать дощатый настил причала, как сразу очутился в объятиях миссис Кейт.

— Родной, родной, родной! — повторяла она. — О, как хорошо, что ты снова дома!

Осторожно высвободившись из объятий матери, Вилли встретился взглядом с Мэй и улыбнулся.

— Мама, — сказал он, взяв ее и Мэй за руку, — познакомься, э… это — Мари Минотти.

Часть IV. Увольнение на берег

16. Увольнение на берег

Вилли и Мэй сидели под высокой сосной в низине Йосемитской долины у отеля «Авани». Они так тесно прижались друг к другу, что щеки их соприкасались, а дыхание казалось одним облачком белого пара. Разбудив долгое эхо в отвесных стенах скал, низкий мужской голос выкрикнул:

— Да будет огнепад!

И, разорвав темноту, с вершины скалы красным каскадом сверкающих углей обрушился огромный огненный столб. А где-то в ночных сумерках музыканты-ковбои заиграли грустную мелодию. Вилли и Мэй поцеловались.

Вскоре, взявшись за руки, они направились к отелю. Длинный коридор, украшенный разноцветными индийскими портьерами, шкурами и рогами животных, привел их к блестевшему красным лаком лифту. Они вышли на третьем этаже.

Вот и прошла долгая зимняя ночь. Вилли снова был у себя в номере. Он в блаженном оцепенении упал в кресло. Перед глазами все еще была Мэй, в белой ночной сорочке, с рассыпавшимися по обнаженным плечам каштановыми волосами. Она улыбалась ему, когда, простившись, он закрывал за собой дверь. Почти идиллическая картинка. Откуда ему было знать, что потом, сжавшись в комочек на стуле, Мэй горько плакала.

Старая как мир история: молодой человек возвращается с войны, он жаждет встречи с любимой, в порыве нетерпения забывает обо всем, как и ждавшая его девушка, которая готова сделать все, чтобы он почувствовал себя счастливым. И вот, прощай благоразумие! Вилли не представлял, что он может заставить Мэй силой покориться ему. Он всегда боялся обидеть ее. Их отношения без близости были полны радости и очарования. Он не принуждал ее ни к чему и этой ночью. Просто так случилось. Все произошло так еще и потому, что оба прочитали немало книг, которые отметали всякие условности, считали запреты наивными пережитками прошлого и утверждали, что все нормы морали относительны и зависят лишь от места и времени. Прибывая в полном блаженстве, Вилли был абсолютно уверен, что книги говорили чистую правду. Мэй почему-то не была в этом так уверена. Так или иначе, что случилось, то случилось.

Через несколько часов Мэй позвонила ему и, когда выяснилось, что Вилли тоже давно проснулся, они поспешили встретиться.

Сквозь высокое стрельчатое окно столовой им были хорошо видны отвесная скала, темно-зеленые сосновые леса на фоне белого снега, покрытые вечными снегами далекие вершины Сьерры.

Глядя в окно, было особенно уютно ощущать себя здесь, за этим столиком, покрытым тонкой скатертью, на котором были свежие цветы в вазе, аппетитная яичница и горячий кофе. Наклонившись к Мэй и блаженно вздохнув, Вилли сказал:

— Это обошлось мне в сто десять долларов, но это того стоит.

— Сто десять долларов? За что? За два дня, что мы здесь?

— Нет, нет, что ты. Это был выкуп, чтобы уйти в увольнение.

Он рассказал Мэй о злополучном затонувшем ящике со спиртным, как Квиг начал было мямлить что-то, когда он попросил у него увольнительную на трое суток, и в конце концов сказал: «Знаешь, Вилли, сдается мне, что этот ящик на твоей совести». На что он, не задумываясь, ответил: «Сэр, всю ответственность за допущенную мною оплошность я беру на себя и постараюсь никогда больше не повторять таких ошибок. Единственное, что я могу сделать для вас, сэр, это как-то возместить потерю, которая произошла по моей вине, и я надеюсь, что вы мне в этом не откажете». Услышав такое, Квиг сразу переменился и, добродушно заметив, что энсин не будет энсином, если он не совершает ошибок, милостиво согласился дать ему увольнительную.

Мэй была поражена услышанным. Она стала расспрашивать о его жизни на «Кайне», и пока он рассказывал, все больше приходила в ужас. А история со Стилуэллом потрясла ее до глубины души.

— Боже мой, этот Квиг, да он… да он просто чудовище, маньяк!

— Ну, в общем, да.

— Что же, и на флоте так везде?

— Ну что ты, нет, конечно. А капитан, что был до Квига, был отличный малый, к тому же прекрасно знал свое дело.

Эти слова слетели с его уст раньше, чем он успел подумать, как резко он переменил свое мнение о Де Вриссе.

— И ты ничего не можешь предпринять?

— Что, например?

— Ну, я не знаю. Пожаловаться на него адмиралу. Написать письмо Уолтеру Уинчеллу. Ну что-нибудь в этом роде?

Вилли усмехнулся и положил свою руку на руку Мэй. На мгновение оба замолчали. Затем Мэй приложила к губам салфетку, открыла сумочку и начала умело и быстро подкрашивать губы маленькой кисточкой, которую опускала в баночку с румянами. Вилли никогда не видел, чтобы так накладывали косметику, и ему показалось, что она делает это слишком искусно. Однако он отогнал от себя эту неприятную мысль, сказав себе, что у певицы из ночного бара должны быть свои профессиональные секреты. В голове, однако, мелькнула успокоительная догадка: если бы Мэй обедала с его матерью, вряд ли бы она вытащила из сумочки эту кисточку. Говорят, что влюбленные умеют читать мысли друг друга, поэтому, убирая кисточку, Мэй внимательно посмотрела на него и вдруг сказала:

— Как мило со стороны твоей мамы, что она позволила тебе вот так сбежать от нее на несколько дней.

— Но, вообще-то, дорогая, я почти всегда поступаю так, как сам считаю нужным…

— Я знаю, но после того, как она пересекла всю страну, и все такое, ты вдруг бросаешь ее одну…

— Я не просил ее приезжать. Ее появление было для меня полной неожиданностью. И потом, она еще останется, а ты уедешь. Так что все нормально. Она все понимает.

— Хотела бы я знать, — начала было Мэй с грустной улыбкой. Вилли сжал ее руку и оба слегка покраснели. — Что она обо мне думает? — закончила она вопрос, который испокон века задают миллионы девушек.

— Она считает, что ты просто прелесть.

— Ну уж конечно… Нет, правда, что она сказала? Я имею в виду на пристани, когда я ушла и вернулась в гостиницу? Что она тогда сказала?

Вилли вспомнил неловкую сцену встречи на пирсе, извинения, натянутые улыбки, поспешный уход Мэй и слова матери: «Ну-ка, ну-ка, мне кажется, у моего Вилли появились тайны от его старенькой мамы, а? Она очень хорошенькая. Наверное, манекенщица или статистка?»

— Она сказала, если я точно помню: «Какая красивая девушка».

Мэй тихонько фыркнула.

— Одно из двух: или у тебя плоховато с памятью, или ты просто говоришь неправду. А скорее всего, и то и другое… Ой!

Высокий блондин в лыжном костюме, проходя мимо их столика и воркуя о чем-то с девушкой в ярко-красном лыжном костюме, сильно задел Мэй локтем по голове.

— Чертовы молодожены, — пробормотала Мэй, потирая ушибленное место.

— Может, покатаемся на лыжах? А? — вдруг спросил Вилли. — Что ты скажешь на это?

— Нет уж, уволь. Я не хочу сломать себе шею. — Однако глаза Мэй радостно заблестели.

— Да что ты, здесь есть совсем небольшие горки, даже твоя бабушка могла бы с них съехать и остаться целехонькой…

— Но у меня нет костюма, и лыж нет… да и у тебя тоже…

— Подумаешь, купим или возьмем на прокат. Пошли!

Он быстро поднялся и потащил Мэй за руку.

— Ну ладно, пойдем, только ради того, чтобы потом рассказать, когда спросят, что я делала в Йосемите… — Она встала. — Скажу, что каталась на лыжах.

Народу на лыжне было совсем мало, и казалось, что некоторые из них приехали сюда, чтобы побыть наедине с самим собой среди белых безмолвных вершин. Время от времени Вилли ловил себя на мысли: «Неужели правда, что где-то существует „Кайн“, тесная ходовая рубка, его каморка на кокпите, выкрашенная в унылый серо-зеленый цвет кают-компания с потрепанными номерами журналов „Лайф“ и „Эсквайр“, с запахами вчерашнего переваренного кофе и ржавчины, сквернословием и вечно недовольным маленьким человечком, который катает в пальцах стальные шарики и имеет привычку, говоря с тобой, смотреть мимо». У Вилли было такое ощущение, что он, наконец, очнулся от кошмарного сна, если бы не мысль, что «сон» этот во всей своей красе и реальности стоит в сухом доке в Сан-Франциско, и что через два дня он закроет глаза и снова окажется в этом кошмарном сне наяву.

Они остановились в маленькой гостинице в Барсучьем Ущелье, согрелись у камина и выпили горячего пунша. Мэй сняла лыжную шапочку и встряхнула волосами. Они красиво рассыпались по плечам ее зеленой шерстяной куртки. Взоры всех присутствующих здесь мужчин были обращены к ней, а женщины едва смогли подавить короткие вздохи восхищения. Вилли был доволен собой как никогда.

— Интересно, что ты во мне нашла? — спросил он, до половины выпив вторую порцию пунша. — Такая потрясающая девушка, как ты? Что во мне такого, ради чего стоило ехать через всю страну?

— Сначала ты ответишь на мой вопрос. Почему тогда на пристани ты представил меня своей матери как Мари Минотти? Ведь с того дня, как мы познакомились, ты больше никогда меня так не называл?

В поисках подходящего ответа Вилли смотрел на красные дымные язычки пламени в камине. Он сам удивлялся, что заставило его назвать ее настоящее имя, и понял, что этому есть не совсем приятное объяснение: при всей его безумной, всепоглощающей страсти к Мэй, он стыдился ее. В присутствии матери мысль о ее происхождении, о фруктовой лавке в Бронксе и неграмотных родителях неприятно жгла и не давала покоя. Вот в такой момент Мэй Уинн стала Мари Минотти.

— Не знаю, — сказал он. — Мне просто показалось, что будет лучше, если я скажу ей твое настоящее имя, и все будет без вранья. Но вообще-то я об этом не думал.

— Понятно. Можно еще немного пунша? Последнюю. У меня немного кружится голова. Наверное, от свежего воздуха.

— Теперь, если хочешь, — начала она, когда Вилли вернулся и протянул ей стакан, — я могу сказать, что нашла в тебе такая «потрясающая девушка», как я.

— Прекрасно. Так что же?

— Ничего.

— Ясно. — Он уткнулся носом в свой стакан.

— Да, это так. Я просто попала в ловушку. Вначале ты показался мне таким неуклюжим и безобидным, и я позволила себе приятно провести время в твоем обществе, уверенная, что из этого ничего не выйдет. А потом они поволокли тебя в Ферналд-Холл, и, когда я поняла, что тебя ждет со всеми твоими недостатками, мне стало жаль тебя, и я подумала, что из патриотических чувств я должна тебя поддержать. А потом во мне пробудилось к тебе нечто вроде материнского чувства, хотя я никогда и не подозревала, что оно у меня есть. С этого все и началось, а потом дальше и дальше, это стало привычкой, и вот теперь мы здесь. Я настоящая идиотка, что приехала сюда, и завтра же уезжаю домой. Мне не нравится то, что происходит. У меня такое чувство, словно я поскользнулась и сломала ногу.

— Тебя покорил мой ум, — лениво произнес Вилли.

— Учти, милый, — сказала Мэй, — я сдала язык и литературу за первый курс. И за последнее время я прочитала уйму книг. Я знаю о Диккенсе все и даже больше. Ну давай, начинай. Что ты думаешь о его романе «Холодный дом»?

— Между прочим, никогда не читал, — сказал Вилли, подавив зевоту, — как-то не приходилось. Как тепло и хорошо у огня, правда?

— Пошли отсюда, — сказала Мэй, со стуком поставив на стол недопитый стакан.

— Подожди минутку, — начал Вилли. — Ты знаешь, о чем я думаю? Это химия. У тебя и у меня химическое сродство, близость, как у соды и хлора.

— Про это я уже слышала, — нетерпеливо воскликнула Мэй. — Меня уже рвет от этого. Как ты объяснишь тот факт, что почти все боссы ночных клубов чувствуют химическое сродство со мной, хотя для меня почти все они грязные ублюдки?

Вилли улыбнулся с таким откровенным самодовольством, что Мэй вскочила, еле сдерживая желание швырнуть в него стакан.

— Я ухожу, здесь невыносимая жара.

Обрушивающийся с неба огнепад уже не произвел того впечатления, хотя все было так, как вчера. Только луна стала еще круглее и ярче. Невидимые музыканты играли все те же грустные, полные тоски мелодии, и Вилли снова поцеловал Мэй. Однако вместо вчерашнего пыла у него было странное чувство, что он почему-то был обязан сделать это. Мэй сразу же почувствовала в нем перемену, и губы ее остались холодны. Вместо того чтобы пойти наверх, они еще немного потанцевали. Наконец они поднялись в комнату Мэй. Но сегодня все здесь показалось Вилли другим. Мэй села в кресло так, что Вилли даже не мог обнять ее, и как ни в чем не бывало стала щебетать о Хантер-колледже, Марти Рубине и ночных клубах, в которых она пела. Ее болтовня вызывала скуку и раздражение, но сама Мэй казалась ему все более вызывающе привлекательной и желанной. Наконец он встал, подошел к ее креслу и сделал попытку обнять ее. Едва заметным и ловким движением плеча она сбросила его ладонь.

— Что тебя гложет, милый? — спросила она.

В ответ Вилли пробормотал что-то ласковое и бессвязное.

— Если я не захочу, ты ничего от меня не получишь, — сказала Мэй. — Я увертлива, как змея.

— Извини, — сказал Вилли и поплелся назад к своему креслу.

Два часа прошло в пустой болтовне. С самым веселым и беззаботным видом Мэй то пускалась в откровенности и говорила о своей жизни в доме родителей, то расспрашивала Вилли о «Кайне». Вилли снял пиджак и галстук и лег на кровать. Он курил сигарету за сигаретой и все более раздраженно отвечал ей. Наконец он начал зевать. Мэй ответила еще более долгим и широким зевком.

— Господи, Вилли, я жутко устала. Пожалуй, я лягу спать.

— Прекрасно, — сказал Вилли с облегчением, не меняя позы на кровати. Мэй бросила на него насмешливый взгляд и ушла в ванную. Через несколько минут она вернулась. Поверх ночной рубашки на ней был шерстяной купальный халат голубого цвета.

— Ты еще здесь? — спросила она, завязывая пояс халата.

Вилли вскочил с кровати и обнял ее. Она нежно поцеловала его.

— Спокойной ночи, милый.

— Я остаюсь, — сказал Вилли.

— Нет, тебе придется уйти. — Она нажала на ручку и открыла дверь. Вилли ладонью захлопнул дверь и еще крепче прижал Мэй к себе. — Какого черта, Мэй…

— Послушай, Вилли, — ответила девушка, отстранившись и спокойно глядя ему в лицо. — Выбрось из головы глупые мысли. Я сделала достаточно, и даже более чем достаточно, чтобы поразвлечь вернувшихся домой мальчиков, и совсем неважно, по крайней мере сейчас, что я испытываю по этому поводу. Но это не означает, что ты можешь вести себя со мной так, как тебе вздумается. Ты мне нравишься, Вилли, я довольно откровенно дала тебе это понять, но мои привычки остались прежними. Со мной тебе не нужно изображать сильного и мужественного самца. Это будет ужасно глупо и смешно. В любом случае я легко справлюсь с тобой, даже если мне свяжут руки.

— Охотно верю, — с внезапной злостью ответил Вилли. — Полагаю, в этом деле тебе опыта не занимать. Спокойной ночи!

Он так грохнул дверью, что, наверное, перебудил всех жильцов на этаже. В полном замешательстве, совершенно забыв про лифт, Вилли бегом поднялся на свой этаж по освещенной красным фонарем пожарной лестнице.

В восемь утра телефонный звонок прервал беспокойный сон Мэй. Она сняла трубку и безразлично спросила:

— Да?

— Это я, — услышала она усталый и приглушенный голос Вилли. — Как насчет того, чтобы вместе позавтракать?

— Хорошо, я спущусь через пятнадцать минут.

Он уже сидел за столиком, когда она вошла, освещенная ярким солнечным лучом, косо падавшим через дверной проем. На ней был белый свитер и серая юбка, на шее ожерелье из искусственного жемчуга. Волосы мягкими волнами обрамляли ее лицо. Мэй выглядела превосходно. Он встал и отодвинул для нее стул. В этот миг в голове его, быстро сменяя одна другую, пронеслись две мысли: «Хочу ли я прожить с этим человеком всю свою жизнь?» и «Как я смогу жить с кем-то другим, а не с ней? Где я смогу вновь найти ее?»

— Привет, — сказал он. — Проголодалась?

— Не очень.

Они заказали завтрак, к которому так и не притронулись. Они наперебой восхищались видом из окна, курили и пили кофе.

— Чем бы ты хотела заняться сегодня? — спросил Вилли.

— Чем угодно, на твой выбор.

— Выспалась?

— Так себе.

— Хочу извиниться за вчерашнее, — неожиданно для себя произнес Вилли, так как вовсе не собирался просить у нее прощения.

Мэй устало улыбнулась.

— Тебе не за что извиняться, Вилли.

Вилли почувствовал внезапно головокружение, почти тошноту, как будто он стоял, пошатываясь, на самом краю палубы и, глядя на бушующие волны, испытывал желание броситься вниз головой. Во рту пересохло. Он с усилием глотнул и резко поднялся со стула.

— Мэй, как ты посмотришь на то, чтобы провести остаток своей жизни с таким чудовищем, как я? — с трудом промолвил он.

Мэй смотрела на него с забавным недоумением и легкой грустью.

— Что с тобой опять, милый?

— Не знаю. Мне кажется, может, нам стоит поговорить о женитьбе, — упрямо повторил Вилли.

Мэй положила свою руку на руку Вилли и со спокойной улыбкой сказала:

— Ты хочешь сделать из меня порядочную женщину, Вилли?

— А что нам еще остается делать? — сказал Вилли. — Если ты считаешь, что я спятил, так и скажи.

— Я не считаю, что ты спятил, — сказала Мэй. — Просто я хочу, чтобы ты не сидел с таким видом, как будто только-что проглотил горькое лекарство.

Вилли рассмеялся. В течение долгой минуты он молча смотрел на нее.

— Ну, так что ты скажешь?

Мэй отвернулась и окинула взглядом залитую солнцем столовую. Большинство столиков были не заняты. В углу у окна парочка молодоженов в ярких лыжных костюмах склонились друг к другу. Юная жена кормила мужа с ложечки кофейным тортом.

— О чем, Вилли?

— О нашей женитьбе.

— Я не слышала, чтобы ты сделал мне предложение.

— Я предлагаю тебе стать моей женой, — сказал Вилли, отчетливо произнося каждое слово.

— Я подумала об этом, — сказала Мэй. Она вынула из сумочки помаду и румяна и серьезно посмотрела на Вилли. В его взгляде было столько удивления и обиды, что она рассмеялась. — Ну что ты, дорогой, — сказала она, кладя косметику на стол, и прикасаясь к его руке. — Это ужасно мило с твоей стороны. Ты просто прелесть. Но сегодня выдалось какое-то неудачное утро. Я не думаю, что от твоих слов я должна прыгать до потолка и ловить тебя за язык только потому, что ты чувствуешь себя виноватым и решил пожалеть меня. Если нам суждено стать мужем и женой, что ж, может, когда-нибудь мы и поженимся. Не знаю. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Совершенно сбитый с толку, Вилли смотрел, как Мэй умело подкрашивает губы. Все сказанное ими словно навсегда отпечаталось в его мозгу. Перебирая в памяти весь разговор, он не мог поверить в его реальность, настолько он казался невероятным. Вилли часто представлял себе, как сделает Мэй предложение, но никогда не думал, что оно будет таким неопределенным и уклончивым, как это получилось. Ему и в голову не могло прийти, что через несколько минут после того, как произнесет роковые слова, он все еще будет оставаться свободным.

Несмотря на внешнее спокойствие и самообладание, с каким она подправляла карминовое очертание губ, Мэй была смущена и ошеломлена не меньше Вилли. Ее реакция и слова, которые она произнесла, как будто не зависели от ее воли. Она не ожидала, что Вилли сделает ей предложение, и уж совсем не ожидала, что не захочет принять его. Тем не менее слова были сказаны, и ничего не было решено.

— Неплохо бы прокатиться верхом, — сказала она, все еще смотрясь в зеркало. — На милой смирной лошадке. Как тебе моя идея?

— Блеск, — сказал Вилли. — Поскорей заканчивай свои малярные работы.

Они ехали по снегу верхом на грустных старых лошадях. Под ними были жесткие и громоздкие ковбойские седла. Каждый раз, когда кобыла делала неожиданный рывок и начинала переходить на легкую рысь, Мэй, схватившись за седельный рожок вскрикивала и заливалась счастливым смехом. Вилли был опытным наездником, и хотя в этом развлечении ему недоставало ощущения настоящего риска, он с наслаждением вдыхал чистый воздух и любовался неправдоподобным великолепием природы, но больше всего его радовало прекрасное настроение его хорошенькой подруги. К обеду они страшно проголодались и с аппетитом съели два больших антрекота. Днем они прокатились на санях, уютно устроившись под пахнущими лошадиным потом одеялами и время от времени нежно прижимаясь друг к другу, в то время как оказавшийся весьма словоохотливым пожилой кучер монотонно рассказывал им о геологических особенностях долины. Вернувшись в отель, они выпили перед ужином немного вина, и оставшийся вечер промелькнул незаметно в приятной болтовне, танцах, нежных взглядах и душевном тепле. Поздно вечером Вилли попрощался с Мэй у дверей ее комнаты. Обменявшись долгим страстным поцелуем, они пожелали друг другу спокойной ночи, и он пошел к себе, чувствуя себя влюбленным и счастливым.

Возвращались в Сан-Франциско автобусом. Поездка была долгой. Они смотрели на заснеженные, поросшие лесом вершины и ущелья Сьерры, держа друг друга за руки в молчаливом согласии. Но когда автобус спустился в долину Сан-Хоакин и плавно покатил по шоссе № 99, по обеим сторонам которого тянулись бесконечные рощи сливовых деревьев и частные огороды, неприглядные в своей зимней наготе, Вилли почувствовал, что наступило время для серьезного разговора. В конце этого длинного, покрытого щебнем шоссе его ждал не только стоявший в Сан-Франциско «Кайн», его ждал разговор с матерью.

— Дорогая, — сказал он.

Мэй с нежностью посмотрела на него.

— Ты думала о нас?

— Конечно, и очень много. — Мэй выпрямилась на сиденьи и, высвободив свою руку, закурила сигарету.

— Ну и что ты скажешь?

Пока она зажигала спичку, закуривала, и, наконец, бросила спичку в пепельницу, в голове девушки одна за другой проносились мысли. Все они свидетельствовали о неуверенности, неудовлетворенности своей жизнью и опасении, что она загнана в угол.

— Что бы ты хотел, чтобы я сказала Вилли?

— Что согласна выйти за меня замуж.

Мэй пожала плечами. Его не очень пылкое и довольно прозаическое ухаживание, а теперь предложение о браке совсем не походили на любовь и брак, какими она себе их смутно представляла. Но здравый смысл подсказывал — не лучше ли взять то, что предлагают. Ведь она хотела быть с Вилли.

— Ты меня знаешь, Вилли, со мной не просто, — сказала она со смущенной улыбкой и покраснела. — Когда, где и как ты все это себе мыслишь?

Вилли вздохнул и крепко сжал ее руку.

— Обо всем этом мы поговорим потом, — сказал он.

Мэй выпрямилась и быстро взглянула на него. В глазах ее появилась привычная настороженность.

— Знаешь, милый, давай сразу выясним одну вещь. Если ты собираешься открыть приют для падших женщин, то мне это не подходит. Я не хочу, чтобы ты женился на мне из жалости или за мой счет решил совершать поступки, достойные настоящего мужчины, и все такое прочее.

— Мэй, я люблю тебя.

— Лучше обдумай все это еще раз.

— Я не собираюсь больше об этом думать, — сказал Вилли, но в его голосе не было уверенности. Он не мог разобраться в своих чувствах, подозревая, что его предложение Мэй продиктовано его представлениями о рыцарской чести. Наивный и неопытный в житейских делах, Вилли Кейт был пленником провинциальной морали. Более того, он не был самым умным парнем на свете. После ночи в Йосемитской долине Мэй несколько упала в его глазах и тем не менее стала еще желанней. Он не знал, что ему делать, и чувствовал себя скверно, потому что рядом была такая девушка, как Мэй, и он боялся ее потерять.

— Ты собираешься поговорить с матерью?

— Да. Лучше, если она будет знать об этом, и как можно раньше.

— Хотелось бы мне услышать, как ты объяснишь ей все это.

— Я расскажу тебе о нашем разговоре сегодня же вечером, — сказал Вилли. — Во всех подробностях.

Наступила долгая пауза, после которой Вилли наконец сказал:

— Теперь такой вопрос — вероисповедание? Ты очень религиозна?

Он с большим трудом заставил себя заговорить об этом. Ему было неловко оттого, что приходится говорить глупыми и напыщенными фразами о том, что, в сущности, не имело никакого значения.

— Боюсь, Вилли, что примерной католичкой я никогда не была и не буду. Так что вопрос сам собой отпадает, — сказала Мэй.

— Ну и прекрасно.

Автобус свернул к придорожному ресторанчику и остановился. Испытывая огромное облегчение, Вилли вскочил.

— Пойдем, выпьем кофе, иначе я просто умру от голода.

На одном из передних сидений пожилая леди распаковывала корзинку с едой. Она с умилением посмотрела на хорошенькую рыжеволосую девушку в пальто из верблюжьей шерсти и юного розовощекого энсина в длинной шинели с золотыми пуговицами, белом шелковом кашне и белой офицерской фуражке.

— Посмотри, — сказала она своему спутнику, пожилому джентльмену, глаза которого были прикованы к корзинке с провизией. — Какая красивая пара.

17. Две бутылки шампанского

Марик спал неспокойно и проснулся от звука металлической дрели прямо над своей головой. Он отбросил наваленные горой одеяла, соскочил с койки и вздрогнул от прикосновения босых ног к сырой палубе. При свете электрического фонаря он оделся, натянув на себя засаленную форму.

Он нес самую неприятную из всех морских вахт, к тому же круглосуточную — был дежурным офицером на поставленном в сухой док холодном опустевшем корабле. «Кайн» сейчас был грудой железа. Тепло, свет, энергия — все покинуло его. Из котлов и главных двигателей вынули внутренности. Топливо целиком выкачали, и ровное гудение вентиляторов, это дыхание судна, смолкло. Вместо него раздавались бесконечные скрипы, треск, грохот, дребезжание и сопровождающиеся скрежетом удары. С помощью своего рода пластической операции рабочие верфи вот уже в который раз омолаживали старое израненное судно. Сырой воздух Сан-Франциско медленно просачивался в коридоры, пропитанные резким запахом плесени. В офицерских каютах и матросских кубриках царил настоящий хаос. Всюду были разбросаны книги, журналы, грязное белье.

Офицеры и команда разместились в ближайших казармах. И только дежурный офицер да вахтенный у трапа продолжали поддерживать связь между опустевшей оболочкой корабля и его прежней сущностью. Через пару часов после того, как корабль вошел в док, капитан Квиг укатил к себе домой в Аризону, передав командование Гортону. Адамс, Кармоди, Рэббит и Пейнтер сошли на берег, а команда томилась в казармах, дожидаясь пятого дня пребывания в Штатах, когда можно будет уйти в увольнение. Все пали духом и были в таком похоронном настроении, что даже Марик, который всегда был в дружеских отношениях с матросами, едва мог заставить себя пойти к ним в казармы и провести перекличку.

Он поднялся на палубу в серый утренний туман и стал осторожно пробираться между разбросанными трубами, обходя или перешагивая через шланги, детали от машин, доски, куски брезента и упаковочные ящики. На мостике он нашел дежурного боцмана Фрикадельку. В своей грязной измятой белой форме он спал на свернутом канате. Марик воспринял это совершенно спокойно. Разбудив его, он направил рулевого на пристань за кофе и пончиками.

В восемь утра с синевато-серым лицом на борту появился энсин Хардинг. Сменив старшего лейтенанта, он побрел в кают-компанию и повалился на диван прямо на груду ножей и вилок.

Марик отправился в офицерские казармы и попытался там растолкать Кифера. Однако писатель не поддавался и, промычав: «В час у „Святого Франциска“», — опять заснул. Старший лейтенант переоделся в парадную синюю форму, которая, несмотря на химчистку, все еще остро пахла нафталином, и сел на автобус, идущий в город.

В Сан-Франциско он жил еще мальчишкой, и как только «Кайн» прошел под мостом Золотые Ворота, душу его охватило острое чувство ностальгии. Но, очутившись снова на Маркет-стрит, он не знал куда себя девать. Так, пытаясь убить время в тупом бесцельном шатании, он дотянул до часу дня.

Кифер ждал его в холле ресторана «Св. Франциск». Ссутулившись в кресле, он выглядел бледным и больным. Они прошли в нарядно убранный зал и заказали дорогой обед. Писатель настоял на бутылке шампанского, чтобы отпраздновать временное освобождение от Квига. Большую часть он выпил сам. Марику шампанское показалось похожим на сладкое пиво.

— Что случилось, Стив? — спросил Кифер. — Ты жутко хандришь.

— Я знаю.

— В чем дело?

— Не могу объяснить. Том, у тебя бывают дни, когда ты чувствуешь, что-то нехорошее носится в воздухе, что в этот день с тобой обязательно случится какая-нибудь гадость?

— Конечно, бывали. Так это тебя беспокоит?

— Возможно. Мне уже с утра, как только проснулся, все почему-то показалось безрадостным и мерзким. — Он оглянулся вокруг. — Я чертовски странно чувствую себя здесь. Подумать только, Стив Марик в ресторане отеля «Святой Франциск»! В детстве мне казалось, что здесь обедают только миллионеры.

— Как тебе Фриско после стольких лет?.. Кстати, сколько лет прошло?

— Десять, кажется. Мы переехали в Педро в 1933-м. Паршиво как-то на душе. Чувствую себя здесь, словно привидение.

— Ну, тогда все дело в тебе. Вот что значит возвращаться в места своего детства. Понимаешь, как быстро течет время. Словно холодное дыхание смерти у себя на затылке.

Марик криво усмехнулся.

— Холодное дыхание смерти… Воткни это куда-нибудь в свой роман.

В окно забарабанил дождь.

— Есть идея прогуляться через мост, — сказал Марик, — если, конечно, для тебя это что-то еще значит.

— К черту! Все это романтическая чепуха. Меня иногда заносит. Мы едем в Беркли. У меня там срочное дело.

— Какое?

— Там живет один знакомый профессор, англичанин. Я ему звонил сегодня утром. Он пригласил нас на чай в литературный клуб. Но в том-то и штука, что в этом клубе девяносто процентов девушек.

— Я согласен на все.

— Но тебе придется выслушать мой доклад на тему «Роман в годы второй мировой войны». Да поможет тебе Бог.

— Ничего, как-нибудь вытерплю, — сказал Марик и закурил сигарету.

Здесь, в ресторане шикарного отеля, вдали от корабля, одетые в парадную форму, оба чувствовали себя довольно странно. Им казалось, что они никогда прежде не были знакомы. И, как это часто бывает с незнакомыми людьми, волею судеб оказавшихся вместе, они начали говорить о самых сокровенных вещах. Они рассказали друг другу о своих семьях. За эти полчаса Марик узнал о семье Кифера и его любовных делах больше, чем за целый год совместного плавания на «Кайне». Он в свою очередь рассказал писателю разные случаи из своей рыболовной практики и был приятно удивлен нетерпеливыми и серьезными вопросами, которые задавал ему Кифер.

— Чудесная у тебя жизнь, Стив.

— Да нет, я бы не сказал. Выходит, что на этом не очень-то заработаешь. Хоть весь день надрывайся, а рынку никогда не угодишь. Наловишь алозу — никто не берет. Поймаешь макрель, так ее столько кругом, этой макрели, как грязи, будь она неладна. И так все время! А эти перекупщики на берегу! Так и норовят обжулить! Нет, это работенка для туповатых иностранцев, таких как мой отец. Я тоже бессловесный, но я не иностранец. Уж как-нибудь найду, чем заняться.

— Ты имеешь в виду службу на флоте?

— Да, пусть я дурак, но мне нравится флот.

— Я не понимаю тебя, Стив. Ловля рыбы это честная и нужная работа… Здесь ни одного лишнего движения, ни капли горючего не расходуется зря. Я понимаю, работа тяжелая, но в конце концов ты получаешь улов. И после этого ты мне говоришь, что тебе нравится флот! Туфта, туфта, туфта! Ничего там нет, кроме подхалимажа, идиотской муштры, бессмысленной и ненужной. Господи! А чего стоит флот в мирное время! Проповеди каждый день, словно ходишь в воскресную школу для взрослых.

— Ты что, считаешь, что стране не нужен флот?

— Конечно.

— И кто же тогда, по-твоему, должен служить на флоте?

— Такие как Квиг, а не полезные обществу граждане.

— Это точно, пусть квиги занимаются этим делом. А потом начинается война, и над тобой ставят командовать какого-нибудь Квига, и ты кричишь караул.

— Покричишь, покричишь, глядишь, время пройдет.

— Но ведь на флоте служат не только квиги.

— Конечно, нет. Он — издержка системы. Превратился в чудовище из-за того, что его ничтожная маленькая личность не может соответствовать требованиям, предъявляемым на флоте… Отличное шампанское, между прочим, жаль, что тебе оно не нравится. Однако, Стив, настоящий флот — это сплоченная кучка людей, где все передается по наследству, от отца к сыну. Это уже традиция, что-то вроде британского правящего класса. Тебе не удастся преуспеть на флоте. Так и останешься одним из презираемых временных служак.

— Ты говоришь, что рыболовство — нужное дело. А я думаю, что служба на морских кораблях тоже дело нужное. Особенно сейчас…

— Черт побери! Да ты оказывается патриот, Стив!

— Это точно. Я знаю морское дело и лучше отдам двадцать лет жизни флоту и получу за это пенсию, чем заработаю артрит и сгорбленную спину, таская из воды рыбу. Пусть я полный осел, но я так считаю.

— В таком случае, да благословит тебя Господь. Пью за Марика, адмирала Тихоокеанского морского флота США 1973 года, — он налил Марику шампанского и заставил его выпить. — Ну, как там всякие предчувствия?

— Знаешь, когда я об этом не думаю, это проходит.

— Девочки из Беркли сейчас нам все исправят. Ну, отчаливаем.

Профессор Каррен, низенький и толстый человечек с розовым лицом и маленьким детским ртом, провел офицеров в гостиную, шумную от оживленной болтовни студенток. То тут, то там мелькали фигуры неуклюжих молодых людей с бледными, серыми лицами. Появление двух боевых офицеров, одетых в синие с золотом мундиры, сразу наэлектризовало атмосферу. С девушек слетела вся их естественная беззаботность, и вместо нее появился фальшиво невозмутимый вид. В ход пошли пуховки и губная помада.

Профессор долго и высокопарно представлял Кифера аудитории.

— Это одна из восходящих литературных звезд Америки, — обратился он к девушкам, которые слушали его с горящими глазами. Он не забыл упомянуть, что некоторые из написанных Кифером рассказов и стихов, были напечатаны в «Йельском альманахе» и в других столь же замечательных периодических изданиях. Профессор подробно остановился на пьесе «Неувядаемый цветок веры», которая в течение целого года не сходила с подмостков Театральной гильдии. — Но, — произнес он лукаво, — чтобы вы не подумали, что Томас Кифер один из тех, кто работает для узкого круга интеллектуалов, добавлю, что он также печатался в «Эсквайре» и в «Журнале для женщин», а всем известно, что это одни из лучших иллюстрированных журналов.

Девушки хихикнули и понимающе переглянулись. Для Марика, сидевшего в глубине комнаты на облезлом зеленом диване, это было новостью. Кифер никогда не говорил о том, что он пишет. Было странно сознавать, что твой товарищ по кораблю, оказывается, молодой, но многообещающий писатель. Марику стало стыдно, что в офицерской кают-компании он не раз был в числе тех, кто отпускал грубые шутки по этому поводу.

— Итак, нам предстоит удовольствие прослушать доклад на тему «Роман в годы второй мировой войны», прочитаю его не я, а молодой человек, который мог бы сам с успехом написать роман о второй мировой войне. Представляю вам его — лейтенант Томас Кифер с корабля «Кайн» военно-морского флота США.

Ответив на громкие аплодисменты обаятельной улыбкой, Кифер весьма непринужденно начал свой доклад. Девушки ловили каждое его слово, но Марик не вынес из доклада ничего, кроме печального подтверждения, что неудовлетворительные оценки по английской литературе и языку были поставлены ему вполне заслуженно. Среди кучи имен — Кафка, Пруст, Хемингуэй, Стайн, Хаксли, Крейн, Цвейг, Манн, Джойс, Вулф — ему знакомо было только одно — Хемингуэй. Он смутно помнил, что как-то начинал читать дешевенькое издание какого-то романа Хемингуэя. Привлекла его обложка, где была изображена обнаженная девушка, сидящая на постели и разговаривающая с солдатом в полной военной экипировке. Но эта вещь с самого начала показалась ему слишком хорошо написанной, чтобы быть романом о сексе, и он так и не дочитал ее до конца.

Кифер говорил в течение получаса, и Марик почувствовал себя сбитым с толку и поверженным. После доклада девушки окружили Тома плотным кольцом, а Марик, прислонясь к стене, поддерживал вялую и косноязычную беседу с несколькими наименее привлекательными девицами, чей интерес к нему ограничивался лишь той информацией, которую он мог дать им о Кифере. Марик подумал, что сбываются его дурные предчувствия: ему здорово утерли нос, ткнув в собственное невежество и глупость. Он боялся, что уже не сможет так непринужденно, как прежде, разговаривать с Кифером.

Немного погодя Кифер подхватил двух самых хорошеньких студенток, и они отправились ужинать при свечах во французский ресторанчик с видом на залив.

В восемь утра Марик позвонил на судно — обычная утренняя проверка. К столу он вернулся, кусая губы и вытаращив глаза.

— Они требуют, чтобы мы вернулись на корабль, Том.

— Что? Когда?

— Прямо сейчас.

— Что случилось?

— Я говорил с Пузаном. Он не сказал, в чем дело. Гортон требует, чтобы мы немедленно возвращались.

Девушки разочарованно заахали. Расстроенные, они уехали в своем красном открытом «бьюике», а офицерам пришлось взять такси. Кифер проклинал судьбу и делал мрачные предположения о причине вызова на корабль. Марик молчал, вытирая влажные ладони о рукава кителя.

У трапа в желтом свете прожектора стояли Гортон и Хардинг. На палубе, согнувшись над голубыми огнями сварочных аппаратов, работали сварщики.

— В чем дело? — крикнул Кифер, поднимаясь вслед за Мариком по трапу.

— Где вы шляетесь, мистер Марик? — с хитрой ухмылкой произнес Гортон. — Старпом должен докладывать дежурному офицеру о своем местонахождении. Я вас искал во всех барах города.

Старший лейтенант недовольно поморщился:

— О чем это вы?

— Слышали, что я сказал? Вас повысили, Стив. Сегодня днем я и Адамс получили приказ. Теперь вы новый помощник капитана «Кайна». — Гортон горячо пожал руку изумленному Марику.

— Я? — пробормотал тот. — Я?

— Это происходит сейчас по всей эскадре, Стив. Например, на «Саймоне» — щенок, который только в октябре стал лейтенантом, уже получил старпома. А их новый капитан — лейтенант из резервистов. Все трещит по швам. Ладно, нам еще всю ночь работать.

— А насчет меня было распоряжение? — нетерпеливо прервал Кифер.

— Нет, и никогда не будет, Том. Так-то. Кармоди тоже сняли. Ты и Стив отведете корабль на стоянку. А помощником капитана ты станешь через год.

Кифер снял свою белую фуражку и швырнул ее на палубу. Она подпрыгнула, покатилась и исчезла. Гортон перегнулся через бортик.

— Господи, угодила прямо в лужу, — сказал он. — Похоже, новому старшему дежурному офицеру понадобится новая фуражка.

— Будь проклят этот «Кайн»! — сказал Кифер. — И чтоб всем нам было пусто!

Марик угрюмо смотрел на корабль, будто впервые в жизни ступил на его палубу. «Вот оно», — подумал он, но не смог бы точно сказать, что именно он имел в виду.

Миссис Кейт отметила про себя, что ее Вилли уже не тот мальчик, который три дня тому назад уехал в Йосемит. Они обедали в отеле «Марк Хопкинс» в ее номере, выходящем окнами на залив. Вид из окна был чудесный, обед отменный, шампанское — редкой французской марки, но Вилли был безразличен к виду за окном, безразлично ковырял вилкой в тарелке и совершенно забыл о вине, которое оставалось в ведерке с таявшим льдом. Матери пришлось напомнить ему о том, что неплохо бы наполнить бокалы.

Миссис Кейт поняла, что служба на корабле изменила Вилли. Он осунулся. Все детское в нем, что она так любила, исчезло, и в облике сына стали заметнее ее черты — высокие скулы и квадратный подбородок. Его глаза и рот больше свидетельствовали об усталости и известной раздраженности, а отнюдь не о прежнем добром нраве. Волосы на висках заметно поредели. Все это миссис Кейт заметила еще в первые минуты на причале. Но сейчас в нем произошла более глубокая перемена — он был сдержан и мрачно рассеян. И она вдруг поняла причину такого состояния сына.

— Мэй Уинн — очаровательная девушка, — сказала она, наливая Вилли чай и наконец прерывая долгое молчание.

— Конечно.

— Что у тебя с ней?

— Я, видимо, женюсь на ней, мама.

— Да-а??? Так неожиданно?

— Я знаю ее давно, мама.

— Как давно? — улыбнулась миссис Кейт. — Должна сказать, Вилли, что ты умеешь хорошо хранить свои тайны.

Не вдаваясь в подробности, он коротко рассказал матери о своем романе и объяснил, что не говорил с ней только потому, что еще до последнего времени сам не принимал всего этого всерьез.

— Ну а сейчас?

— Сейчас другое дело, мама.

— Ты вначале недооценил ее, Вилли. Она необыкновенно привлекательна. Из какой она семьи? Ты знаешь ее родителей?

Вилли ответил утвердительно и добавил еще что-то банальное о равенстве всех американцев и необходимости судить о людях по их заслугам, а не происхождению. В заключение, замолвив за Мэй словечко, он проговорился, что она поступила в колледж только для того, чтобы быть достойной его. Миссис Кейт восприняла эти откровения спокойно и дала сыну выговориться. Она закурила, встала из-за стола, подошла к окну и стала смотреть на залив. Вилли вдруг показалось, что такое же ощущение он испытывал в детстве, когда показывал маме свой дневник с плохими отметками.

— Ты сделал ей предложение?

— Да.

— В Йосемите, конечно?

— Да.

— Я так и думала.

— Но она еще не дала окончательного согласия, — сказал Вилли так, как будто это что-то прибавляло к достоинствам Мэй. — Она сказала, что подумает и потом ответит.

Миссис Кейт едва смогла удержать улыбку сострадания.

— Я думаю, она согласится, Вилли, — сказала она.

— Надеюсь.

— Вилли, скажи, какие у тебя отношения с этой девушкой?

— Что за дурацкий вопрос, мама!

— Я думаю, что этим ты уже ответил, Вилли.

— Не выдумывай, мама. Она не потаскуха, и я с ней не спал.

— Конечно, она не потаскуха…

— Она хорошая девушка, мама.

— Вилли, ты, кажется, уже закончил свой обед? Подойди сюда, садись на диван, я хочу тебе кое-что рассказать.

Она придвинулась поближе к сыну и взяла его за руку. Вилли это не понравилось. В этом было что-то слишком интимное, материнское, и это заставляло его чувствовать себя ребенком, нуждающимся в опеке. Но у него не хватило духу отнять руку.

— Прежде чем твой отец женился на мне, — начала миссис Кейт, — когда он был еще студентом-медиком, а затем интерном — он три года жил с медсестрой. Я не думаю, что ты об этом знаешь.

Вилли хорошо помнил, как отец коротко и вскользь обмолвился об этой женщине во время их единственного разговора о Мэй, но ничего не сказал матери.

— Вообще-то я никогда не была с ней знакома, но я видела ее фотографию и многое о ней узнала. Ее звали Кэтрин Квинлэн, красивая высокая брюнетка с прелестными большими, немного коровьими, прости меня за такое слово, но чудесными глазами и великолепной фигурой. Я знала о ней еще до нашей свадьбы. Твой отец мне все рассказал. Это чуть не расстроило нашу помолвку. Я ужасно ревновала. — Она вздохнула, вспоминая свою жизнь. — Так вот, я взяла с него слово, что все останется в прошлом. Он сдержал свое слово. Но одно время, Вилли, он тоже хотел жениться на этой девушке. Это так естественно. Но отец убедил его не делать этого, заставил его взглянуть фактам в лицо. Твоему отцу, Вилли, всегда нравилось вращаться в лучших кругах, жить легко и беззаботно. Он часто и много говорил о спартанском образе жизни ученого, но все это была лишь мечта, которой он себя развлекал. Если бы твой отец женился на медсестре, он вел бы спартанскую жизнь и горько сожалел об этом. Вот почему он повременил с женитьбой, а потом встретил меня… Дай мне, пожалуйста, сигарету.

Она продолжала:

— У каждого мужчины есть чувство долга перед честной девушкой, с которой у него был роман. Более того, он постепенно привязывается к ней. Это неизбежно. Но дело в том, что любая девушка, если она хоть немного умна, прекрасно это знает. И если она действительно хочет привлечь мужчину и чувствует, что у нее хорошие шансы, она обязательно рискнет. И сделает последний ход.

Щеки у Вилли запылали, он начал что-то возражать. Но мать прервала его:

— Вилли, дорогой, это жизнь, естественная и неизбежная. Все было уже миллионы раз. В такое положение может попасть любой человек. Но запомни, в основе брака должны быть не угрызения совести или влечение к женской красоте, а равное происхождение и одинаковое понимание жизненных ценностей. Если ты женишься из чувства вины, ну что ж, это чувство со временем проходит и что тогда остается? Ну скажи мне честно, тебе кажется, что ты любишь эту девушку, или же чувствуешь себя перед ней обязанным?

— И то, и другое.

— Это значит, что ты чувствуешь себя обязанным ей. Конечно же, ты пытаешься убедить себя, что любишь ее, чтобы хоть как-то примириться с необходимостью женитьбы. Вилли, неужели ты хочешь иметь детей от певички из ночного кабаре? Хочешь, чтобы итальянские торговцы фруктами из Бронкса — я не сомневаюсь, что они вполне порядочные люди, — на правах тестя и тещи приходили в твой дом, когда им захочется навестить своих внуков и внучек? Ты можешь представить себе все это?

— Откуда я знаю, что встречу девушку лучше? По крайней мере я хочу быть с этой. Она единственная, кто мне нравится.

— Вилли, тебе двадцать три года. Твой отец женился в тридцать. За шесть лет ты встретишь еще тысячу девушек.

— Ты все повторяешь, что я хочу жениться на ней, потому что испытываю вину. Откуда ты знаешь, что я чувствую? Я люблю ее. Она красива, у нее хороший характер, она не глупа, и я уверен, что она будет мне хорошей женой. А если она родом из простой семьи, что из того? Мне кажется, я буду жалеть потом всю жизнь, если упущу ее…

— Дорогой, я расторгла две помолвки до того, как вышла замуж за твоего отца. И всякий раз мне казалось, что жизнь кончена.

— Что для меня происхождение жены? Если я вообще вернусь с этой проклятой войны, кем я буду? Пианистом…

— Вот тут ты неправ, и ты сам это знаешь. Ты быстро взрослеешь, Вилли. Неужели тебя все еще привлекает шоу-бизнес? Ты скоро сам поймешь, что ты способен на нечто большее, чем просто бренчать на пианино.

Удар достиг цели. Неся долгие вахты на «Кайне», Вилли все больше приходил к убеждению, что за роялем он всего лишь бездарный дилетант. Он действительно подумывал об академической карьере после войны в спокойном, престижном университете вроде Принстона. Он читал бы курс литературы, а со временем (это было его заветной мечтой, в которой он едва признавался самому себе) мог бы писать научные труды, а возможно, даже написал бы пару романов.

— Я пока не знаю, чем я собираюсь заняться. Это все так далеко в будущем…

— Зато я знаю. Ты собираешься стать видным ученым. И когда я умру, ты будешь богатым и независимым и будешь вращаться в обществе университетских профессоров и философов — Конант, Хатчинс и им подобные, люди твоего круга, и, положа руку на сердце, Вилли, разве Мэй вписывается в эту среду? Будет ли она счастлива, став женой университетского профессора? Можешь ли ты представить ее наливающей чай декану Виксу или мило беседующей с доктором Конантом?

Вилли поднялся, подошел к столу и вынул из ведерка бутылку. В ней еще оставалось с полстакана выдохшегося вина. Он налил его и выпил.

— Вилли, дорогой, я говорю тебе только то, что сказал бы отец. Бог свидетель, он был бы гораздо мягче и тактичнее, но я сделала все, что в моих силах. Если я не права, просто не обращай на меня внимания.

Она быстро подошла к сумочке, лежавшей на комоде, и, вынув платочек, приложила его к глазам. Вилли тут же подошел и обнял мать за плечи.

— Я не сержусь, мама. Я знаю, что ты делаешь то, что считаешь правильным. Это одна из тех трудных ситуаций, когда кому-то приходится причинять боль…

— Только бы не тебе, Вилли, я на все согласна.

Вилли вышел в спальню и начал прохаживаться между двумя односпальными кроватями и туалетным столиком. Занятый своими мыслями, он тем не менее заметил, как аккуратно его мать разложила свои вещи — домашние туфли, шелковый цветастый халат и серебряный туалетный прибор, который он подарил ей к пятидесятилетию.

Зыбкость его позиции становилась все очевидней, он знал, что сделал предложение Мэй из чувства вины. Да, у него были подозрения, что, идя на близость с ним, она рассчитывала на брак. Верно и то, что он стыдился ее происхождения, и в качестве жены она действительно не вписывалась в его будущую академическую среду. Он не был даже уверен, что любит ее. Та ночь в Йосемитской долине омрачила его чувство и бросила тень сомнения и неприязни на его отношения с Мэй. Кем он был — попавшим в ловушку дурачком или пылким любовником? Чувствовал он себя, уж точно, оболваненным простачком. Его уважение к себе было подорвано. Он был болезненно бледен. «Жалкий осел», — пробормотал он, глядя на себя в зеркало, и вернулся в гостиную. Мать стояла там же, где он оставил ее.

— Послушай, мама, давай не будем больше об этом говорить.

Он опустился в кресло и прикрыл глаза рукой.

— Завтра мы ничего не будем делать. Дай мне возможность подумать.

— Разве ты не собирался жениться в этот свой приезд в Штаты, дорогой?

— Не знаю, я ничего не знаю. У нас не было определенных планов. Я же говорил тебе, что она даже не дала согласия.

— Она умная девушка. Я прошу тебя, Вилли, подождать хотя бы до твоего возвращения. Было бы нечестно по отношению к любой девушке связывать ее, когда опять уходишь на войну. Обещай мне, что ты не женишься сейчас. Это все, что я прошу, и поверь мне, я прошу этого ради твоего же блага.

— Я верю тебе, мама. Возможно, я и не женюсь. Но я не могу обещать тебе, что порву с ней, потому что скорее всего я этого не сделаю.

— Этого мне достаточно, дорогой.

Она успокаивающе погладила его по плечу и прошла в спальню. Вилли с поникшим видом остался в кресле. Через несколько секунд, сидя перед туалетным столиком и пудря нос, мать окликнула его.

— Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось, дорогой?

— Чего же?

— Пару рюмочек крепкого бренди и посмотреть какой-нибудь глупый и смешной фильм. Ты не знаешь, что идет в городе?

— Извини, мама, но у меня встреча с Мэй.

— Ничего, — сказала она оживленно. — Ты еще успеешь со мной выпить?

— Конечно.

— А где остановилась Мэй?

— В маленькой гостинице около «Святого Франциска».

— Понятно. Тогда, может, ты подвезешь меня по дороге к какому-нибудь кинотеатру?

— Конечно, мама.

Вилли подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Никогда еще ему не было так мерзко на душе. Губами он коснулся оконного переплета. Бессознательно его зубы вдруг впились в дерево, оставив в нем глубокий след. Рот был полон сухой оконной краски и пыли. Он вытер его платком и тоскливо уставился на два ряда отметин от зубов, оставшихся на раме. «Ну что ж, — подумал он, — некоторые вырезают свои сердца на стволах деревьев».

На следующий день он провожал Мэй в аэропорт. Прильнув друг к другу, они замерли в прощальном поцелуе. Ничего так и не было решено. Он сказал Мэй неправду о разговоре с матерью. Они как бы остались неопределенно и неофициально помолвленными. А обручальное кольцо и конкретный план — все это откладывалось до окончания войны. Мэй казалась довольной; во всяком случае, она не возражала.

18. Увольнительная Стилуэлла

«Все работы на „Кайне“, выполненные менее чем на тридцать процентов, прервать. Сократить время ремонта до трех недель. „Кайну“ выйти в Пёрл-Харбор не позднее 29 декабря».

Вилли принес Марику депешу в их временную контору, расположенную в пакгаузе недалеко от доков. Собственно, это был лишь стол в углу большого, шумного помещения. За ним новый старший помощник и Пузан проводили большую часть дня, печатая корабельную документацию на безнадежно разбитой пишущей машинке, окруженные кипами грозящих упасть протоколов, бланков, папок, справочников и разнообразных бумаг всех цветов и размеров.

— Вот убили так убили, — сказал Марик.

— Что это значит? — спросил Вилли. — Вторая смена останется без увольнений?

Пузан перестал печатать на машинке и, хотя он не поднял головы, было видно, что лицо его заметно вытянулось.

— Надеюсь, что нет. Пузан, соедини-ка меня с капитаном.

Пока писарь соединился с городом Феникс в штате Аризона, Вилли и Марик нервничали от нетерпения.

— Сэр, — наконец сказал он и, прикрыв трубку рукой, пояснил: — У телефона миссис Квиг. Она говорит, что капитан пришел домой поздно и до сих пор спит. Она спрашивает, срочно ли это.

Взглянув на настенные часы, показывающие четверть первого, старпом сказал:

— Скажите, что срочно.

Писарь повиновался и торопливо передал трубку Марику. Примерно через две минуты Марик услышал хриплый и раздраженный голос Квига:

— Слушаю. Что там случилось?

Старпом, медленно и раздельно произнося слова, зачитал содержание депеши. Наступила пауза, во время которой в трубке слышалось тяжелое дыхание капитана.

— Ладно. Таков приказ. Выполняйте, — ответил Квиг. — Поставьте в известность ответственного за ремонт в доке и так далее. Сами знаете, что надо делать — или не знаете?

— Знаю, сэр.

— Я не вижу необходимости сейчас приезжать, но если вы думаете, что не справитесь, я приеду.

— Я думаю, что справлюсь, сэр. Я хотел спросить вас об увольнениях.

— Хм. Что именно? Я не могу обойтись без вас, Стив. Мне очень жаль, но это как раз один из тех случаев невезения.

— Сэр, я думал не о себе, а главным образом о команде. При таком положении дел вторая смена не получит отпуска.

— Ну, это не моя вина. Это как раз одна из тех ситуаций…

— Я просто подумал, сэр, что если бы вернуть первую смену раньше, мы могли бы дать остальным неделю, по крайней мере большинству из них.

— Как вы собираетесь это сделать? Они разбросаны по всей стране.

— У меня есть их почтовые адреса. Я дам телеграммы.

— Ха! Вы не знаете матросов. Они скажут, что не получали никакой телеграммы.

— Я велю им подтвердить получение ответной телеграммой. Тем, кто не ответит, я позвоню. Тем, кого я не поймаю по телефону, я пошлю заказное письмо со срочной доставкой.

— А кто будет платить за все эти ваши телеграммы, звонки и за срочную доставку? — недовольно спросил капитан. — Нам не выделены средства на…

— У нас имеется излишек в фонде социального обеспечения, сэр.

Наступило молчание. Наконец капитан сказал:

— Хорошо, если вы согласны на всю эту суету, я не возражаю. Я не меньше вашего хочу, чтобы люди получили свои отпуска. Но не забывайте, что есть и другие важные дела, которые в это время надо делать. Ладно, давайте ваши телеграммы и звоните. Вместо каждого, кто вернется, можете послать другого в увольнение.

— Благодарю вас, сэр. Как насчет офицеров?

— Боюсь, офицерам крупно не повезло. Мы дадим им удлиненный отпуск потом, как только они получат разрешение. А как вообще идут дела?

— Честно говоря, сэр, эта депеша здорово спутала нам карты. Но в принципе можно привести все в готовность в кратчайший срок.

— А новые офицеры, они уже явились на корабль?

— Пока только двое, сэр — Йоргенсен и Дьюсели.

— Хорошо, пусть они сразу же приступают к занятиям по специальности. Они должны сдавать по одному заданию в день, или никаких увольнений на берег.

— Есть, сэр.

— Хорошо. Не стесняйтесь, звоните мне, когда у вас возникнут сомнения в чем-либо. Нам установят новые радары?

— Да, сэр. Работы уже выполнены более чем наполовину.

— Отлично. Собственно, это и был главный замысел. Ладно. До свидания.

— До свидания, сэр.

Писарь выбежал из конторы, держа в кулаке список матросов первой смены и нацарапанный текст телеграммы, продиктованный Мариком, о вызове их из отпусков. Он пробежал мимо Стилуэлла, который подошел к столу, вертя в руках шапочку.

— Извините за беспокойство, мистер Марик, — дрожащим голосом проговорил старшина-артиллерист. — Здравствуйте, мистер Кейт. — Он вынул смятую телеграмму из кармана брюк и подал ее помощнику капитана. Прочитав ее, Марик нахмурился и показал ее Вилли.

МАМА ОЧЕНЬ БОЛЬНА ДОКТОР ГОВОРИТ ВОЗМОЖНО ДОЛГО НЕ ПРОЖИВЕТ. ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. ПОЛ.

— Пол — это мой братишка, — сказал матрос. — Как вы считаете, могу я получить отпуск по семейным обстоятельствам, мистер Марик?

— В твоем случае, Стилуэлл, есть небольшие затруднения. Вилли, как у нас оформляется отпуск по семейным обстоятельствам?

— Не знаю. Не сталкивался с тех пор, как стал офицером, отвечающим за моральное состояние…

— Пузан знает, мистер Марик, — вставил Стилуэлл, — Де Лош получил отпуск по семейным обстоятельствам, когда мы были у Гвадала. У него умер отец…

— Вилли, позвоните капеллану верфи, спросите у него, какие правила оформления.

Капеллана на месте не оказалось, но его писарь сказал Вилли, что правила требуют перепроверки, насколько серьезно заболевание, и сделать это можно через священника того прихода, к которому принадлежит матрос у себя в родном городе, или же через местное отделение Красного Креста.

— Как нам связаться с твоим священником, Стилуэлл? Ты знаешь его адрес? — спросил Марик.

— Я не принадлежу ни к какой церкви, сэр.

— Ну, тогда придется через Красный Крест. Вилли, протелеграфируйте…

— Сэр, городок, в котором я живу, совсем маленький, — прервал его матрос. — Я не припомню, чтобы у нас было отделение Красного Креста…

— Не беспокойся, Стилуэлл, Красный Крест наведет справки… — сказал Вилли, внимательно глядя на матроса.

— Но моя мать может умереть к этому времени. Сэр, у вас же есть телеграмма от моего брата, что же еще нужно?

— Стилуэлл, отойди-ка на минутку, я хочу поговорить со старпомом, — сказал Вилли.

— Есть, сэр.

Матрос отошел в другой конец комнаты и прислонился к стене; он стоял, засунув большие пальцы в карманы брюк, сдвинув шапочку на затылок. На лице его было выражение угрюмого отчаяния.

— Стилуэлл устроил так, чтобы брат послал ему эту телеграмму, — сказал Вилли старпому. — С его матерью ничего не случилось. Он беспокоится насчет своей жены, наверное, о такой приходится беспокоиться. Удивляюсь, что он не ушел в самоволку еще неделю тому назад.

Марик медленно провел ладонью по затылку.

— Я знаю об этом. Что от меня требуется?

— Пусть едет, сэр. Он живет в Айдахо и может долететь туда за несколько часов. Дайте ему увольнительную на семьдесят два часа. Капитану не обязательно знать об этом, а если узнает, то у нас есть телеграмма.

— Если капитан узнает, телеграмма мне не поможет, Вилли.

— Сэр, Стилуэлл — человек, он не сделал ничего такого, чтобы его, как зверя, сажать на цепь.

— По идее, я должен выполнять волю капитана. А именно в этом случае его намерения известны мне очень хорошо, черт возьми. Даже если бы его мать на самом деле умирала, капитан Квиг тоже мог бы не отпустить его…

— Но вы же не Квиг, сэр.

Марик кусал губы.

— Это только начало. Нельзя отпускать Стилуэлла, Вилли. Гортон бы этого не сделал… Если я плохо начну, то плохо и кончу.

Вилли пожал плечами.

— Прошу прощения, что спорил с вами, сэр.

— Черт! Я же тебя не обвиняю. Я бы тоже спорил, если бы кто-то другой был старпомом. Зови Стилуэлла.

Заметив, что Вилли машет ему, матрос медленно подошел.

— Стилуэлл, — сказал помощник капитана, поднимая телефонную трубку, — я сейчас позвоню капитану насчет тебя.

— Не тратьте время, сэр, — сказал Стилуэлл, едва сдерживая ярость.

— Ты что же, думаешь, что я буду действовать вразрез с желаниями капитана?

Матрос молчал. Марик долго смотрел на него с обиженным выражением лица.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться домой?

— Пять часов, сэр, самое большее, если на самолете и на автобусе… — сказал Стилуэлл, заикаясь от волнения.

— Семьдесят два часа тебе хватит?

— Господи, сэр, можно, я вас поцелую…

— Ты что, спятил, идиот? Ты обещаешь вернуться через семьдесят два часа?

— Клянусь, сэр, чего бы это мне ни стоило…

— Бланки лежат вон в той желтой папке, на журнале корреспонденции, — Марик повернулся к Кейту. — Чтобы не ждать Пузана, напечатайте увольнительную сами, прямо сейчас. Я подпишу, и он может отчаливать. Чем скорее, тем лучше.

Вилли бросился печатать и через три минуты подал документы Марику. Стилуэлл, словно оцепенев, стоял рядом. Помощник капитана подписал увольнительную.

— Ты отдаешь себе отчет, Стилуэлл, как важно, чтобы ты вернулся вовремя?

— Так точно, сэр. Чтоб мне умереть, если я не вернусь.

— Проваливай.

— Да благословит вас Господь, сэр.

Офицеры посмотрели вслед вылетевшему пулей матросу. Марик мрачно покачал головой и вновь принялся за составление графика нарядов. А Вилли сказал:

— Сколько хорошего может сделать старпом! В этом положительная сторона его должности.

— Долг старпома заключается в том, — сказал Марик, закрашивая красным карандашом линию квадратов, — чтобы исполнять в точности то, что хочет капитан. Это — единственный способ управлять командой. Больше не приходи ко мне с подобными просьбами, Вилли. Я не собираюсь поддаваться на уговоры и вести себя, как будто я спятил.

По истечении семидесяти двух часов Стилуэлл, к несчастью, не вернулся на «Кайн». Зато капитан Квиг был уже на корабле.

Об этих двух неприятных фактах Вилли узнал по телефону в шесть тридцать утра, сидя в номере люкс, который занимала его мать и в котором он провел ночь. Позвонил Пузан и, извиняясь за беспокойство, объяснил, что капитан вернулся и назначил поверку на восемь часов.

— О’кей, в восемь я буду на месте, — сказал Вилли сонным голосом и добавил: — Послушай, а Стилуэлл вернулся?

— Нет, сэр.

— Боже мой!

Когда он прибыл на верфь ВМС, заметно поредевшая команда неровными рядами уже построилась на краю сухого дока. Вилли занял свое место среди офицеров, зевая и сожалея о том, что не успел позавтракать.

Едва Марик и капитан поднялись по трапу, из серых облаков брызнули первые капли дождя. Моряки пытались стать по стойке «смирно». Свежевыбритый, одетый в новый синий плащ, Квиг выглядел щеголевато, но глаза у него были красные, а лицо — бледное и отекшее.

— Я вас долго не задержу, — сказал он, всматриваясь в лица команды и повышая голос, чтобы перекричать звуки клепки и грохот кранов. — Наше калифорнийское солнце сегодня утром немного подмокло. Я хочу, чтобы все знали, что я прилагаю все усилия к тому, чтобы каждый из вас получил отпуск, несмотря на то, что сроки ремонта сокращены. Сейчас такое бывает. Вы знаете, идет война, и не все выходит так, как нам бы хотелось. Я бы хотел строжайшим образом предупредить вас относительно самовольных отлучек. Запомните: увольнение — это не право, а особая привилегия, и на флоте хотят, чтобы вы работали все 365 дней в году и еще один день в год високосный, и вы не в силах это изменить, и никто за это не будет обязан перед вами извиняться. Как я уже сказал, я делаю все возможное, но пусть никто из вас не вздумает уходить в самоволку. ВМС разыщет вас даже в угольной шахте, и вас вернут на «Кайн», даже если корабль будет в Индийском океане. Я надеюсь, вы все неплохо проводите время в Сан-Франциско. Теперь, мистер Марик, давайте отпустим матросов, пока мы все не промокли насквозь.

Вилли наблюдал за Квигом, стараясь прочесть на его лице признаки удивления или недовольства по поводу отсутствия Стилуэлла, но капитан по-прежнему казался в отличном настроении. Команда торопливо разошлась по казармам, а офицеры побрели за капитаном и старпомом на совещание в офицерском общежитии.

Вилли видел, как Стилуэлл вышел из боковой улочки и, пригибаясь и оставаясь незамеченным, поднялся по трапу, чтобы доложить о своем прибытии дежурному офицеру. Вилли почувствовал огромное облегчение. Он хотел шепнуть добрую весть Марику, но старпом разговаривал с капитаном.

Офицеры собрались в холле около скамейки, стоявшей в углу, и пили кока-колу. Квиг вручал им новые назначения по корабельным службам. Кифер стал артиллерийским офицером. Вилли был повышен до офицера связи.

Наконец он впервые мог как следует увидеть двух новых офицеров. Энсин Йоргенсен был высоким, плотного телосложения парнем с кудрявыми светлыми волосами, близоруким прищуром за стеклами очков и с постоянной извиняющейся улыбкой. Фигура у него была на редкость перегибистая, а ягодицы выпирали так, что напоминали небольшой турнюр.

Лейтенант Дьюсели был тонок, с девичьими чертами, молочно-белой кожей и длинными, изящными кистями рук. Вилли подумал о том, что со времени его пребывания в Ферналд-Холле нормы физической пригодности к военной службе сильно понизились. У лейтенанта Йоргенсена искривление позвоночника было намного больше, чем у Вилли, однако он здесь и сверкает золотыми нашивками.

— Кстати, — неожиданно заметил Марику капитан Квиг, — видел я на поверке нашего дорогого Стилуэлла или не видел? Кажется, не видел.

— Но, сэр… — начал Марик, но тут вмешался Вилли — Стилуэлл на месте, сэр.

— Вы уверены? — сухо спросил капитан. — Откуда вы знаете, что он не в самоволке?

— Сэр, я видел его на трапе через несколько секунд после поверки, — обращаясь скорее к Марику, чем к капитану, сказал Вилли.

— Ясно. — Казалось, капитана удалось убедить. Поднимаясь со скамейки, он проворчал: — Значит, у него не было причин опаздывать на поверку, не так ли, Марик? Запишите в рапорт.

Вилли подумал было, что спас положение, и был поражен, когда Марик вдруг сказал:

— Сэр, я дал Стилуэллу увольнение на семьдесят два часа.

Квиг в изумлении снова опустился на скамейку.

— Вы? А на каком основании, сэр?

— Он принес телеграмму, что у него умирает мать.

— А вы не подумали, что следует позвонить мне и спросить у меня разрешения?

— Так точно, подумал, сэр.

— Так почему же вы этого не сделали? Вы проверили телеграмму через Красный Крест?

— Нет, сэр.

— Почему?

Марик смотрел на капитана. Лицо его было угрюмым и замкнутым.

— Ладно, продолжим далее наш разговор об обстановке на корабле, мистер Марик. Где график нарядов?

— У меня в каюте, сэр.

Вилли охватил страх за Марика и за себя.

Но в каюте старпома Квиг дал себе волю:

— Какого черта, Стив! Что это за глупая шутка со Стилуэллом?

— Но, сэр, это был неотложный случай…

— Неотложный! Как бы не так! Я требую, чтобы вы написали в Красный Крест и выяснили, как все было на самом деле: умерла его мать или, может, вообще не болела. Это из-за него начались все мои неприятности с командованием силами обслуживания, именно из-за этого мерзавца! Помните, когда мы перерезали буксирный трос? С этого все началось…

Марик был поражен: впервые капитан сам признал, что трос был перерезан.

— …И все из-за Стилуэлла. Подумать только: рулевой не предупреждает командира о том, что корабль в такой опасности! Разумеется, я знаю, почему он помалкивал. Утром я наорал на него за то, что он нахал и делает с рулем, что ему захочется, и он, видите ли, решил быть умным и не мешать мне сесть в лужу. Как бы не так, я таких знаю. Я знаю таких мстительных смутьянов, которые затаивают злобу. Этот выскочка от меня не уйдет, я его достану! Сегодня же напишите в Красный Крест, прямо утром, слышите?!

— Есть, сэр.

— Давайте посмотрим ваш график.

Минут пятнадцать они обсуждали ход ремонтных работ. Квигу это было не очень интересно; он отмечал галочкой пункт за пунктом и задавал по каждому из них случайные, не связанные между собой вопросы. Наконец он встал и надел плащ.

— Стив, нам лучше сразу выяснить один вопрос, — сказал он как бы между прочим, затягивая пояс. — Мне не нравится уклончивость ваших ответов и глупая сентиментальность в этом случае со Стилуэллом. Я хочу услышать от вас, намерены ли вы исправиться и действовать по правилам.

Он не смотрел на Марика. Хмурое лицо старпома приняло несчастное выражение.

— Мне ясно, что вы симпатизируете Стилуэллу. Все это очень хорошо. Но позвольте напомнить вам, что вы мой старший помощник. Мне чертовски хорошо известно, что весь корабль настроен против меня. С этим я как-нибудь справлюсь. Если вы тоже будете против меня, что ж, я и тогда с этим справлюсь. Придет время, и мне надо будет писать рапорты о профессиональной пригодности. Вам лучше сразу решить, на чьей вы стороне.

— Сэр, я знаю, что был неправ, когда не позвонил вам насчет Стилуэлла, — сказал, запинаясь, помощник капитана. Он смотрел на свои вспотевшие ладони и потирал их. — Я не против вас, сэр. Я допустил грубую ошибку, капитан. Больше этого не повторится.

— Это слово мужчины, или вы просто подлизываетесь?

— Я не умею подлизываться, сэр. А что касается рапорта о моей профпригодности, то вы будете совершенно правы, если напишете неудовлетворительно в графе «благонадежность». Но со мной это будет первый и последний раз.

Квиг протянул старпому руку, Марик пожал ее.

— Я принимаю ваши объяснения и не буду больше вспоминать о том, что произошло, — сказал Квиг. — Я считаю вас чертовски хорошим офицером, Стив, самым лучшим на корабле; мне повезло, что вы в моем экипаже. Остальные достаточно усердны и умны, но среди них нет ни единого моряка, а двое новеньких — тоже не подарок…

— Вообще-то, мне кажется, у нас неплохие офицеры, сэр…

— Что ж, я высказал свое мнение. Для призывников военного времени они сойдут. Но управлять кораблем должны мы с вами. Я очень хорошо знаю, что со мной трудно ладить и что я не самый умный человек на свете. Наверно, я сделал много такого, что кажется вам странным, и может быть, и впредь буду это делать. Мне известен только один способ управления этим кораблем, Стив, и, черт возьми, я настою на своем. А вы — мой помощник, и находитесь посередине. Мне это понятно. Я сам три месяца служил старпомом у самой жуткой сволочи на флоте, и все это время я исполнял свой долг и был такой же сволочью. Вот так-то.

— Да, сэр.

— Ну, я ухожу, — сказал Квиг, дружески улыбнувшись.

— Я провожу вас, сэр.

— Спасибо, Стив. Буду рад.

В последующие дни рабочие судоверфи торопливо собирали «Кайн», но от этого ни одна из его частей не стала лучше, чем была до демонтировки. И как это часто бывает с часами, которые разобрал ребенок, вся надежда теперь была не на то, что они станут лучше работать, а на то, что они вообще снова затикают. Самое ветхое оборудование было залатано и установлены новые радары. Во всем остальном это был все тот же никудышный старый «Кайн». Никто не знал, почему время капитального ремонта сократили вдвое, и Кифер, как водится, строил свои догадки: «До кого-то, наконец, дошло, что старая калоша больше одного боя все равно не выдержит, — теоретизировал он, — поэтому ее просто решили подновить напоследок».

Тридцатого декабря «Кайн» развел пары и на закате вышел через Золотые Ворота; на его борту было на двадцать пять человек меньше, чем полагалось, — оставшиеся на берегу предпочли военный суд еще одному рейсу под командой капитана Квига. Вилли Кейт стоял на мостике и смотрел, как корабль уходил в пурпурное море и из виду исчезали холмы Сан-Франциско. Настроение у него было неважное. Он знал, что ему предстояла долгая разлука с Мэй. Впереди сотни тысяч миль походов, участие не в одном бою, и лишь потом корабль сможет лечь на обратный курс и снова войдет в эти воды. Солнце, потускнев, уже уходило в рваные края темных облаков, но его красные лучи веером развернулись по закатному небу и напоминали японский флаг. От этого на душе было тревожно.

Но за обедом в офицерской кают-компании он съел хороший бифштекс, и ночью ему не надо было стоять на вахте. Однако больше всего его радовало то, что теперь он будет спать в каюте, а не в своей тесной конуре на кокпите. От Кармоди ему досталась койка, и его новым товарищем по каюте будет теперь Пейнтер.

Вилли залез на узкую верхнюю койку и вытянулся на чистых, из сурового полотна простынях, испытывая приятное чувство роскоши и комфорта. Ничего, что койка была всего на несколько дюймов ниже настила главной палубы, и места в ней было не больше, чем в гробу. Узловатый клапан пожарной магистрали почти упирался ему чуть ли не в живот, да и вся каюта была меньше платяного шкафа дома в Манхассете. Какое это имело значение? Между этой койкой и его прежней конурой лежала пропасть. Вилли закрыл глаза и, с удовольствием слушая жужжание вентиляторов, каждой своей косточкой ощущал вибрацию главных двигателей машинного отделения. Корабль снова жил. Вилли чувствовал себя в тепле и безопасности. Он был здесь как дома. Им овладела дремота, и он мгновенно уснул.

Часть V. Бунт

19. Круг согласия

В любой, вышедшей в последнее время книге по военной истории скорее всего будет указано, что к началу 1944 года союзники фактически выиграли вторую мировую войну. Что ж, в общем и целом это утверждение соответствовало действительности. Отошли в прошлое решающие сражения, Гвадалканал, Эль-Аламейн, Мидуэй, Сталинград. Италия капитулировала. Немцы откатывались назад. Японцы, распылив и без того невеликие силы по огромной захваченной территории, также начали сдавать. Индустриальная мощь союзников неуклонно нарастала, их противников — таяла. Картина представлялась весьма и весьма радужной.

Но мнение энсина Кейта расходилось с выводами послевоенных историков. Для него, несущего вахту в новогоднюю ночь в темной холодной рубке «Кайна», который, держа курс на запад, рассекал носом угрюмое море, будущее виделось в весьма мрачном свете. Прежде всего, думал он, только такой идиот, как он, мог пойти на флот, а не в армию. Вся главная работа в Европе выпала на долю русских. Умные люди в этой войне, не то, что в прошлой, служили в пехоте, наслаждаясь бездельем в Англии, в то время как тех болванов, кто нашел прибежище на флоте, мотало из стороны в сторону в бурных волнах, а плыли они на штурм хорошо укрепленных, захваченных японцами островов посередине Тихого океана. Его ждали кораллы, и вырванные взрывами пальмы, и плюющиеся раскаленным железом береговые батареи, и ревущие самолеты-пикировщики, и мины, несомненно, сотни мин, и, возможно, в конце концов — морское дно. А их одногодки в армии в эти дни посещали Кентерберийский собор, гуляли у могилы Шекспира под руку с симпатичными английскими девушками, о благосклонности которых к американцам судачили на всех углах.

Вилли казалось, что война с Японией станет самой продолжительной и ужасной в истории человечества и, возможно, закончится только в 1955 или 1960 году, после вмешательства России, лет через десять после крушения Германии. Да и как можно выбить японцев с их знаменитых «непотопляемых авианосцев», цепочки островов, нашпигованных самолетами, готовыми уничтожить любой приближающийся флот. Едва ли будет проводиться больше одной крупной операции в год, полагал Кейт, не сомневаясь, что его корабль направляется к эпицентру такого сражения. И война тянулась бы и тянулась, пока бы он не облысел и не постарел.

Вилли не ощущал благоговения историка перед победами Гвадалканала, Сталинграда, Мидуэя. Поток новостей врывался в его голову, создавая впечатление, что наши чуть впереди, но до окончательной победы еще очень далеко. В юности он часто задумывался над тем, каково было жить во времена Геттисберга или Ватерлоо. Теперь он это чувствовал, хотя и не вполне осознанно. Эта война казалась ему отличной от других: размазанной по всей планете, упорной, лишенной драматического сюжета.

Он держал путь к полю битвы, такой же великой, как и другие, оставшиеся в истории. Но она представлялась ему чередой сумбурных, неприятных, утомительных действий. Лишь годы спустя, прочитав книги, описывающие эпизоды, в которых ему довелось участвовать, начнет Кейт понимать, что и его битвы были Битвами с большой буквы. Только потом, когда жар юности угаснет, он будет согревать себя отсветом воспоминаний, тем, что и он, Вилли Кейт, сражался в бою в Криспинов день[11].

Двое суток «Кайн» переваливался с борта на борт, с носа на корму в сером, холодном дожде. Влажные сэндвичи, которые приходилось есть, держась за стойку, сон урывками. После золотых дней побывки на берегу офицерам и матросам казалось, что на их головы свалились все напасти мира, и до скончания веков останутся они в этом мокром, плавающем аду.

Но на третий день они вырвались в солнечную синеву южных морей. Бушлаты, свитера, дождевики исчезли. Офицеры в хаки, матросы в «дангари»[12] начали узнавать друг друга. Утром подали горячий завтрак. Всеобщее уныние и неразговорчивость сменились веселыми воспоминаниями и хвастливыми россказнями о побывке. Надо признать, что общее настроение команды повысилось. Ловкачи, недовольные и зануды предпочли военный трибунал дальнейшим приключениям с капитаном Квигом. На «Кайн» вернулись веселые парни, готовые принять от судьбы и плохое, и хорошее, любящие старую посудину, как бы яро они ни честили ее.

В тот день Вилли поднялся на следующую ступеньку военной карьеры. Он отстоял вахту дежурным по кораблю с полудня до четырех дня. Кифер находился рядом, чтобы предупредить любую серьезную ошибку, и капитан Квиг изредка поглядывал на него, приподнимаясь с парусинового кресла, на котором дремал, греясь в солнечных лучах. Со своими обязанностями Вилли справился блестяще. При зигзагах конвоя «Кайн» четко выполнял все маневры. Если у Кейта и дрожали поджилки, внешне он сохранял бравый вид и твердым голосом отдавал команды.

Сдав вахту, он записал в журнале:

«С 12 до 4 шли как и раньше.

Виллис Севард Кейт, энсин, ВМС США».

Он много раз расписывался за вахту в порту, но сегодняшняя запись отличалась от предыдущих. Поэтому расписался он поразмашистее, с восторгом, словно скрепляя своей фамилией исторический документ.

Взволнованный, он спустился с мостика в офицерскую кают-компанию и набросился на стопку ждущих расшифровки радиограмм. И разбирал их, пока новый вестовой Расселас, пухлый негритянский юноша с огромными карими глазами, не коснулся его руки и не спросил разрешения накрывать стол к обеду. Вилли собрал шифры, налил чашечку кофе и, усевшись на кушетку, пил его маленькими глоточками. По радио передавали квартет Гайдна: радисты почему-то не переключились на другую программу. Расселас накрыл стол свежей скатертью и расставил приборы. Из буфетной, где Уиттекер в новенькой форме старшего буфетчика руководил вестовыми, плыл аромат ростбифа. Вилли удовлетворенно вздохнул и переместился в угол мерно покачивающейся кушетки. Оглядел кают-компанию, свежевыкрашенную в светло-зеленый цвет, с отполированным металлом, с блестящими лаком стульями. В конце концов, сказал он себе, на свете можно найти куда худшее место, чем кают-компания «Кайна».

Подошли другие офицеры, выбритые, в выглаженной форме, хорошем расположении духа и голодные. Посыпались старые шутки. Вилли они казались забавными и веселыми: многочисленные дети Хардинга, роман Кифера, вонь запасенной на корабле воды («отрава Пейнтера»), новозеландская девица Марика с семью бородавками и, последняя из них, донжуанство Вилли Кейта. За время ремонта Мэй Уинн не раз попадалась на глаза офицерам и матросам и о красоте ее фигуры ходили легенды. Вкупе с воспоминаниями о симпатичных сестрах милосердия, навещавших Вилли в Пёрл-Харборе, появление Мэй утвердило всех во мнении, что энсин Кейт порядочный донжуан.

Для добродушного подшучивания в кают-компании эта новая тема подошла как нельзя лучше. О сексе любили поговорить, тут каждый мог выступить в роли знатока. А удачно хмыкнув, можно было сойти за особого острослова. Вилли только радовало подтрунивание офицеров. Он протестовал, отрицал, притворно возмущался и добился-таки, что обсуждение его подвигов затянулось надолго, так что за стол все сели в прекрасном настроении. Он чувствовал узы братства, связывающие его с офицерами, которые становились еще крепче от присутствия двух застенчивых новичков, Йоргенсона и Дьюсели. Теперь-то он понимал, какими зелеными и докучливыми казались он и Хардинг пять месяцев тому назад для ушедших с корабля Гортона, Адамса и Кармоди. Кейт поднес ко рту полную ложку горохового супа и в тот же момент «Кайн» сильно качнуло. С удовлетворением Вилли отметил, что привычное движение руки нейтрализовало качку и ни капли не упало на белую скатерть. Довольный, он хохотнул и проглотил полную ложку супа.

После обеда он остановил Дьюсели, хрупкого на вид энсина, направившегося было к двери.

— Давайте прогуляемся. Пора нам поговорить о системе связи.

Они вышли на полубак. Уже спустились прохладные лиловые сумерки. На западе таяла золотая полоса заката.

— Ну, Дьюсели. — Вилли поставил ногу на кнехт правого борта, наклонился вперед, взявшись руками за леера, наслаждаясь дуновением соленого ветра. — Привыкаете к «Кайну»?

— Пытаюсь, конечно. Жуткое корыто, не правда ли?

Вилли бросил на энсина полный раздражения взгляд.

— В чем-то вы и правы. Но у каждого корабля есть плюсы и минусы.

— Да, да, разумеется. На этих старых крысоловках и работы немного, а это что-то да значит. И я полагаю, что большую часть службы мы будем проводить на верфях, ремонтируя эту посудину. Меня такое положение устроило бы. Если б не грязь и теснота! Кают-компания больше похожа на клетку для кур.

— Ну, к этому привыкаешь, Дьюсели. Полагаю, вам не нравится и шкиперская кладовка?

— Отвратительная! Я чуть не умер там в первую же ночь. Дым, похоже, идет туда, а не в трубу.

— Ужасно, не так ли? — широко улыбнулся Вилли.

— У меня просто нет слов.

— Ну а со временем вы, наверное, перестали замечать дым?

— Да нет, я там больше не сплю.

Улыбка сползла с лица Вилли.

— О? И где же вы спите?

— В канцелярии корабля, в помещении под полуютом. Ночью она никому не нужна. Я держу там раскладушку. Сплю, как король. На свежем воздухе.

Услышав об этом, Вилли прямо-таки разъярился.

— Мне кажется, капитану это не понравится. Он особо отмечал…

— Я спросил его, сэр. Капитан ответил, что я могу спать где угодно, на любых свободных шести футах.

Вилли выругался про себя. Сам он страдал пять месяцев, не додумавшись до такого элементарного решения.

— Гм-м. Ну ладно, вы должны помогать мне в обеспечении связи.

— Я рад бы помочь, сэр, но не имею об этом ни малейшего понятия.

— А что вы умеете?

— Практически ничего, сэр. Видите ли, я… меня призвали сразу на флот. Моей маме принадлежит большая часть верфи в Бостоне и поэтому… а потом все пошло кувырком. Одна буква алфавита испортила мне жизнь, одна буква! В призывном пункте меня спросили, хочу ли я быть «С» или «О». Я не знал. Они сказали, что «С» означает специалист, а «О» — общего назначения. Я поинтересовался, что лучше, и мне ответили, что «О» котируется гораздо выше. Естественно, я попросил пометить мое дело буквой «О». В этом и заключалась моя ошибка. О Господи, обо всем же договорились. Меня должны были направить в службу информации. Так оно и получилось. И я оказался в какой-то дыре в Вирджинии. Но внезапно поступила директива, согласно которой все энсины с буквой «О» направлялись на корабли. Директиву исполняли так стремительно, что моя мама ничего не успела сделать. Поэтому я здесь.

— Тяжелое дело.

— Нет, я не против. Служба информации еще хуже «Кайна». Бумажная работа! С чем я не умею обращаться, так это с бумагами.

— А жаль. Офицер связи имеет дело только с бумагами, Дьюсели. Так что придется учиться…

— Только не говорите, что я вас не предупреждал, сэр, — смиренно вздохнул Дьюсели. — Естественно, я приложу все силы. Боюсь только, я ничем не смогу вам помочь…

— Вы умеете печатать?

— Нет. Более того, я очень рассеянный. Я не помню, куда положил бумагу, которую две секунды тому назад держал в руках.

— Завтра утром возьмите у Пузана руководство по машинописи и приступайте.

— Я постараюсь, но едва ли научусь. У меня такие неловкие пальцы…

— И я думаю, чем быстрее мы приступим к раскодированию, тем будет лучше. Вы не стоите вахту завтра утром?

— Нет, сэр.

— Прекрасно. Встретимся после завтрака в кают-компании, и я покажу вам коды…

— Боюсь, с этим придется подождать, сэр. Завтра утром я должен закончить квалификационную работу на присвоение очередного звания для мистера Кифера.

Уже совсем стемнело. Вилли вглядывался в едва различимое лицо своего помощника, думая, приходилось ли ему встречать в одном человеке такое сочетание наглости и глупости.

— Ну, вы можете лечь попозже и закончить работу сегодня.

— Если вы настаиваете, мистер Кейт, я так и сделаю, но, честно говоря, я совсем вымотался.

— Ладно, черт с вами. Выспитесь как следует, — Вилли двинулся к трапу. — Займемся кодами завтра днем. Если только у вас не найдется более важных дел.

— Нет, сэр, — искренне ответил Дьюсели, следуя за Кейтом. — Завтра днем я свободен.

— Великолепно. — Вилли повернул задрайку двери в кают-компанию, пропустил Дьюсели вперед и с силой захлопнул ее за собой, так что грохот донесся до жилых помещений команды.

«Флот должен атаковать и захватить атолл Кваджалейн и другие объекты Маршалловых островов, создавая базы для дальнейшего продвижения в западном направлении…»

Вилли смотрел на расплывающиеся, отпечатанные на мимеографе слова. Затем отложил многостраничный приказ об операции и снял с полки военный атлас. Раскрыв карту центральной части Тихого океана, он увидел, что Кваджалейн — крупнейший из атоллов, расположенный в самом сердце Маршалловых островов, — окружен со всех сторон японскими укреплениями.

Вилли присвистнул.

Стопка служебных писем высотой в два фута лежала на его койке. Столько конвертов с красным штемпелем «Секретно» выудил он из трех серых почтовых мешков, небрежно брошенных на палубу. Почта копилась в Пёрл-Харборе целый месяц. Теперь она поступила к нему для сортировки и регистрации, первая партия секретных документов, с тех пор как на него легли прямые обязанности Кифера.

Вилли прикрыл одеялом письма и понес приказ капитану. Квига он нашел в его новой каюте на главной палубе. Раньше в ней жили два офицера. На верфи, во время ремонта, капитан лично руководил переделкой каюты. Теперь там осталась одна койка, зато появились широкий стол, кресло, диван, большой сейф, несколько переговорных трубок и телефонных аппаратов внутрикорабельной системы связи. Капитан брился и, читая приказ, ронял на него мыльную пену.

— Значит, Кваджалейн? — небрежно бросил он. — Ладно. Оставьте его у меня. Никому ничего не говорите, даже Марику.

— Да, сэр.

Когда Вилли начал разбирать и регистрировать почту, его ждал пренеприятный сюрприз. Кифер оставил ему несколько гроссбухов и ключи от сейфа, где хранилась секретная документация. Он ненавязчиво подбросил Вилли еще пару дюжин конвертов с красным штемпелем, которые лежали на дне его шкафа, под обувью и грязным бельем. Он уверил Вилли, что эти бумаги — «сплошной мусор».

— Я намеревался разобрать их со следующей партией почты, но вы справитесь с этим и сами. — Кифер зевнул и, улегшись на койку, углубился в чтение.

Вилли обнаружил, что в сейфе царит полный беспорядок. Если б Кифер засунул все документы в джутовый мешок, на их поиск ушло бы куда меньше времени. Идиотская система регистрации требовала для каждой бумаги четырех различных отметок. Вилли прикинул, что на разбор почты у него должно уйти пять, а то и шесть дней. Он прошел в канцелярию корабля, чтобы посмотреть, как Пузан расправляется с кипами несекретной корреспонденции. Писарь впечатывал основные данные на зеленые стандартные бланки и менее чем за час разобрал примерно столько же бумаг, сколько лежало в каюте Вилли.

— Откуда у вас эта система? — спросил Вилли писаря.

Тот недоуменно взглянул на него.

— Ниоткуда, сэр. Это флотская система.

— А это что такое? — Вилли сунул гроссбухи под нос писарю. — Вот это вы видели?

Пузан отпрянул от гроссбухов, как от прокаженного. — Сэр, это ваша работа, а не моя…

— Я это знаю.

— Мистер Кифер, он раз пять пытался заставить меня вести секретную документацию. Инструкции запрещают простому матросу…

— Я только хочу знать, эти гроссбухи утверждены официально или…

Писарь скорчил гримасу.

— Официально? Господи, да от такой системы любой писарь третьего класса наживет геморрой. Мистер Фанк придумал ее в сороковом году. Передал ее мистеру Андерсону, тот — мистеру Фергюсону, а последний — мистеру Киферу.

— Почему они отказались от обычной флотской системы? Она же намного проще.

— Сэр, — сухо ответствовал писарь, — не спрашивайте меня, почему офицеры делают то или другое. Вам может не понравиться мой ответ.

В следующие недели Вилли перетряхнул свое хозяйство. Он вернул стандартную флотскую систему регистрации и хранения документов. Шестьдесят устаревших бумаг сжег, а остальные разложил так, что в мгновение ока мог найти любую из них. Занимаясь этим делом, он не раз задумывался о Кифере. Не вызывало сомнений, что писатель тратил понапрасну чудовищно много времени. Вилли помнил, как некоторые письма или инструкции искали с утра до вечера, слушая едкие комментарии Кифера по поводу флотской неразберихи. А сколько часов просиживал он над гроссбухами! А ведь Кифер дорожил каждой лишней минутой, которую мог отдать чтению или написанию своей книги. И Вилли знал, что умнее Кифера на «Кайне» никого нет. Как же, каким образом этот человек не заметил, что сам себя завел в тупик и винил флот в собственных ошибках? Вилли начал смотреть на Кифера другими глазами. Писатель уже не казался ему таким умным.

Перед уходом к Кваджалейну капитан Квиг впал в апатию. Целые дни он проводил в каюте, валялся на койке или сидел у стола, решая кроссворды. Появлялся он лишь вечером, если они стояли в порту, чтобы посмотреть фильм на полубаке. В море, во время маневров, он не казал носа на мостик, отдавая приказы вахтенному офицеру по переговорной трубке. Треск звонка из капитанской каюты стал таким же привычным на мостике, как и пищание гидроакустика. Он перестал ходить в кают-компанию и не ел ничего, кроме огромных порций мороженого с кленовым сиропом, которыё ему приносили в каюту.

Офицеры полагали, что Квиг работает над планом предстоящей операции, но Вилли знал, что это не так. Он приносил раскодированные письма в капитанскую каюту и ни разу не застал Квига над схемой битвы или учебником по тактике морского боя. Тот спал, ел мороженое, листал журнал или просто лежал на спине, уставившись в потолок. Он напоминал человека, пытающегося забыть о тяжелой утрате. Энсин предположил, что Квиг, возможно, поссорился с женой на побывке или получил по почте плохие новости. Он и представить не мог, что плохими новостями явился приказ об участии в операции.

Сам Вилли в связи с предстоящей операцией испытывал и возбуждение, и легкую тревогу, и безмерное удовольствие от сознания своей причастности к тайне. Внушительный объем приказа об операции, длинный перечень задействованных в ней кораблей, многословные подробности, столь затруднявшие чтение, вселяли уверенность. Глубоко в душе он не сомневался, что флот гарантирует ему безопасность при любом столкновении с японцами.

Ясным теплым январским днем корабли покинули порты Гавайских островов и, образовав огромный круг, двинулись к Кваджалейну.

Армада двигалась вперед милю за милей, не останавливаясь ни на секунду. Враг не показывался, лишь волны, синие днем и черные ночью, катились по поверхности океана, и, насколько хватало глаз, дымы из труб боевых кораблей, идущих в строгом величественном строю, поднимались к звездам и солнцу. Радиолокатор, загадочный прибор, позволяющий измерять расстояния с точностью до нескольких ярдов, легко обеспечивал неизменность относительного расположения кораблей. Их строй, столь четкий и точный, тут же становился гибким и податливым при перемене курса или при перестроении. Это морское чудо, о котором не мог и мечтать адмирал Нельсон, создавалось сотнями вахтенных офицеров, из которых далеко не все были профессиональными моряками, но студентами, коммивояжерами, школьными учителями, адвокатами, служащими, писателями, аптекарями, инженерами, фермерами, пианистами, и эти молодые люди превзошли в морской искусности ветеранов флотов Нельсона.

Вилли Кейт считался уже полноправным вахтенным офицером и воспринимал как должное все приборы и механизмы, облегчавшие его труд. Свою работу он не считал легкой. Его все еще безмерно удивляла та быстрота, с которой он освоил морскую премудрость и новый статус боевого командира. Он вышагивал по рубке, сжав губы, подняв подбородок, озабоченно хмурясь, чуть ссутулившись, сжимая руками бинокль, который часто подносил к глазам, оглядывая горизонт. Не принимая во внимание некоторого внешнего позерства, он в полной мере справлялся со своими обязанностями. Вилли быстро развил в себе способность улавливать едва различимые импульсы, пронизывающие корабль с носа до кормы, способность, более всего характеризующую вахтенного офицера. За пять месяцев он научился «держать» корабль в общем строю, уяснил жаргон связи и донесений, разобрался в распорядке жизни на корабле. Он знал, когда приказать помощнику боцмана начать уборку, когда затемнять корабль, в какой момент поднимать коков и пекарей, когда будить капитана, а когда дать ему поспать. Чуть заметным движением руля или изменением режима работы двигателей он мог выдвинуть корабль на несколько сот ярдов вперед или отвести его назад, мог за десять секунд рассчитать курс и скорость при перестроении, начертив единственную линию на диаграмме маневрирования. Глубокой ночью его не пугала густая чернота дождевой пелены, во всяком случае, пока на экране радара светились зеленые точки соседних кораблей.

«Кайн» определили на правый фланг, в состав кораблей внутреннего противолодочного охранения. Две цепи эсминцев окружали войсковые транспорты, авианосцы, крейсера, линейные корабли, десантные суда. Каждый эсминец прослушивал гидролокатором узкий конус подводного царства, и конуса перекрывали друг друга. Ни одна из подлодок не могла приблизиться к кораблям, не оставив следа на экранах гидролокаторов. Одной их цепи вполне хватило бы для обеспечения безопасности. Двойная цепь символизировала привычку американцев добиваться повышенной надежности. «Кайн» занимал позицию позади траверза, где появление подлодки не представлялось возможным. Минный тральщик в такой позиции означал уже сверхбезопасность. Разумеется, в предстоящем сражении «Кайну» отводилась не столь активная роль, как «Благородному Ричарду»[13], атаковавшему «Серапион»[14]. Тем не менее американский боевой корабль плыл во вражеских водах, прощупывая глубины невидимым лучом. И если бы вместо Вилли Кейта вахту нес Джон Пол Джонс, едва ли тот смог бы лучше выполнить возложенные на него обязанности.

День переходил в ночь, ночь — в день, армада плыла по безбрежному океану, и на борту старого тральщика установился замкнутый цикл действий, повторяющихся каждые двадцать четыре часа. Размеренность сменила бурный водоворот, вызванный появлением нового командира.

Однажды утром в Пёрл-Харборе, накануне отплытия, Квиг обнаружил на палубе растоптанные окурки. Учинив разнос вахтенному офицеру, он прошествовал в канцелярию и продиктовал следующий документ:

«Постоянно действующий Приказ по кораблю № 6–44.

1. Главная палуба этого корабля должна содержаться в идеальной чистоте.

2. За невыполнение вышеуказанного будет наказываться вся команда.

Ф. Ф. Квиг».

Приказ тут же вывесили на всеобщее обозрение. Следующим утром капитан нашел окурок в проходе на полубаке и отменил увольнения на берег для всей команды. Потом палубная команда два дня постоянно мела палубу. Но едва «Кайн» отплыл к Кваджалейну, приказ положили на полку, и палуба стала такой же грязной, как и раньше, однако, один из матросов исправно подметал пятачок между каютой капитана, трапом на мостик и тамбуром над трапом, ведущим в кают-компанию.

Ситуация эта являлась типичной для нового порядка на корабле. Команда уже вычислила привычки и маршруты капитана. Теперь он находился в маленьком круге согласия, который перемещался вместе с ним, словно луч прожектора, вбирая в себя только то, что видел и слышал Квиг. Вне круга на «Кайне» все шло по-прежнему. Изредка капитан внезапно вырывался из круга. Поднимался крик, и возмущение Квига мгновенно оформлялось в новый корабельный закон. Его неукоснительно соблюдали, естественно, внутри круга согласия, и полностью игнорировали вне его. Такое отношение не являлось сознательным заговором. Матросы «Кайна» очень бы удивились, услышав подобную характеристику их корабельного быта. Возможно, они заявили бы, что все это — досужие выдумки. Большая часть команды относилась к Квигу с легким неодобрением, несколько человек, затаивших на капитана зло, его ненавидели. Были у Квига и сторонники. Вне круга согласия жизнь стала проще, грязнее и вольготнее, чем раньше. Анархия, по существу, сдерживалась лишь внутренней дисциплиной в среде матросов, да уважением к двум-трем офицерам, особенно к Марику. Те матросы, что обожали грязь да азартные игры и любили поспать, заявляли, что им не приходилось встречать шкипера лучше Квига, добавляя, «если только не попадаться ему на глаза».

Команда прекрасно знала, что Квиг терпеть не может Стилуэлла. Старшина-артиллерист не находил себе места из-за письма, отправленного Мариком через Красный Крест, в котором он справлялся о здоровье матери старшины. Стилуэлл становился все мрачнее по мере того, как неделя сменялась неделей, а он все ждал неминуемого удара. Каждая вахта у руля, в непосредственной близости от Квига, превращалась для него в пытку. Матросы, недолюбливающие капитана, старались подбодрить старшину, так что оппозиция естественным образом стала группироваться вокруг него. Остальная часть команды избегала Стилуэлла, они боялись, что капитанская немилость распространится и на дружков старшины.

В кают-компании сформировалось три партии. Одна состояла из самого Квига, который с каждым днем становился все более недоступным и замкнутым. Вторая — из молчальника Марика, стремившегося сохранить взаимопонимание между капитаном и его кораблем. Старший помощник видел, что вытворяет команда. Он осознавал, что обязан следить за соблюдением приказов капитана, но также понимал, что выполнить их или невозможно, или выполнение их слишком дорого обойдется для старого корабля. Его коробило существование круга согласия, но он ограничивался поддержанием нормальной работы всех служб вне этого круга.

Третья партия включала остальных офицеров, и их негласным лидером стал Кифер. Открытое недолюбливание Квига сплотило офицеров, и они часами высмеивали капитана. Новички, Йоргенсен и Дьюсели, быстро уловили настроение кают-компании и очень скоро присоединились к общему хору. Вилли Кейт считался любимчиком капитана, так что немало острот выпадало и на его долю. И действительно, Квиг относился к Вилли с куда большей теплотой, чем к остальным. Но и Кейт с жаром насмешничал над капитаном. Лишь Марик не принимал участия в состязании сатириков. Он или молчал, или пытался защищать Квига. Если же поток острот не иссякал, он уходил из кают-компании.

Такая вот ситуация сложилась на корабле ВМС США «Кайн», когда тот, спустя пять дней после отплытия из Пёрл-Харбора, пересек невидимую границу и вошел в японские воды.

20. Желтое пятно

В день, предшествующий прибытию флота к Кваджалейну, Вилли стоял вахту с восьми вечера до полуночи. Он ощущал растущее напряжение, охватывающее матросов на мостике. Несмотря на отсутствие капитана, в рубке повисла гнетущая тишина. Постоянная трепотня о сексе в темноте отсека радиолокационной станции, где лица операторов освещались лишь мертвенным отблеском зеленоватых экранов, не прекратилась, но едва теплилась, замкнувшись на венерических болезнях. Сигнальщики, склонившись над чашками прогорклого кофе, тихонько переговаривались между собой.

Официально не объявлялось, что корабль должен прибыть к Кваджалейну следующим утром, но команда получала нужную информацию от старшины штурманской группы, который каждую ночь вместе с Мариком определял по звездам положение «Кайна». Расстояние до цели они знали не хуже капитана.

Вилли не разделял всеобщего уныния. Наоборот, он был бодр, даже бесшабашен. В ближайшие двенадцать часов ему предстояло принять участие в сражении. В ближайшие двадцать четыре часа он станет человеком, рискнувшим жизнью ради своей страны. Он чувствовал себя неуязвимым. Он плыл навстречу опасности, но опасности, вызывающей чувство азарта, как у всадника, готовящегося взять препятствие. Он гордился отсутствием страха, и последнее еще больше взбадривало его.

Кроме капитана, он один знал о риске, сопряженном с заданием, которое на рассвете предстояло выполнить «Кайну». Одно из доставленных катером писем со штемпелем «Совершенно секретно» содержало новый приказ. Тральщику предписывалось вывести десантные средства от войскового транспорта на исходный рубеж в тысяче ярдов от берега, прямо под дула вражеских батарей; десантные средства сами не могли точно выйти в заданные точки. Вилли гордился тем, что пребывает в лучшем расположении духа, чем другие моряки, уже понюхавшие пороха, хотя, в отличие от всех, он знал, что уготовано «Кайну».

В действительности оптимизм Вилли (хотя и абсолютно подсознательно) основывался на точной оценке его положения. Он не высаживался на берег, следовательно, ему не грозила встреча со сверкающими штыками этих желтолицых солдат-коротышек. Чего ему следовало опасаться, так это попадания в «Кайн» снаряда или торпеды, столкновения с миной. И его шансы на спасение в ближайшие двадцать четыре часа могли упасть, скажем, с нормального соотношения десять тысяч против одного до меньшей, но достаточно обнадеживающей величины: семьдесят или восемьдесят против одного. Вилли чувствовал это нутром, и сигналы, поступающие в мозг, не несли с собой страха. Этим прежде всего и объяснялась смелость энсина.

Нервы команды выдали менее радостный прогноз по весьма простой причине. Многие повидали наяву, чем заканчиваются сражения: корабли, охваченные красно-желтым пламенем, идущие ко дну, люди, прыгающие за борт, облитые нефтью, истекающие кровью, убитые. Команда больше думала не о шансах на спасение, но о неблагоприятных последствиях.

— Вахтенный офицер! — раздался голос капитана из переговорной трубы штурманской рубки.

Вздрогнув, Вилли взглянул на фосфоресцирующий циферблат часов. Десять тридцать, капитану давно пора в каюту. Он склонился над медным раструбом переговорной трубы.

— Кейт слушает.

— Идите сюда, Вилли.

Капитан, одетый по форме, в спасательном жилете, лежал на парусиновой койке, подвешенной над штурманским столиком. Такая картина предстала Вилли, когда он закрыл за собой дверь, и этим включил единственную красную лампочку в переборке. Воздух в штурманской рубке пропитался сигаретным дымом.

— Как идут дела, Вилли?

— Все нормально, сэр.

Капитан повернулся на бок и всмотрелся в энсина. В красном свете лампочки его лицо исказилось, стало жестким.

— Вы читали вечерний приказ?

— Да, сэр.

— Зовите меня, если произойдет что-то чрезвычайное, понимаете? Сразу же будите.

— Есть, сэр.

Но вахта продолжалась с обычными пищанием гидролокатора, зигзагообразным курсом, сохранением позиции в общем строю. Без четверти двенадцать на мостик с правого борта поднялся Хардинг.

— Готов тебя сменить. — От него пахло кофе.

— Осталось сорок миль, а противника так и нет.

Вилли решил было пристроиться где-нибудь в уголке на главной палубе, но, спустившись с мостика, обнаружил, что такая же мысль пришла в голову половине команды. На палубе не осталось ни свободных уголков, ни широких проходов. Вид спящих на ней лишь добавил Вилли храбрости. Он спустился к себе, разделся, скользнул под простыню. Но, несмотря на поздний час, ему все казалось, что он здесь случайно — словно заболел и улегся на койку днем. Засыпая, Вилли похвалил себя за выдержку и твердость духа.

Звонок боевой тревоги еще не затих, когда он выскочил на палубу в одном белье, прижимая к груди башмаки, носки, рубашку, брюки. Он увидел спокойное море, черное звездное небо, перестраивающиеся корабли. Матросы разбегались по темным проходам, спускались или поднимались по трапам. На этот раз они без напоминания надели каски и спасательные жилеты. Пока Вилли натягивал брюки, с лязгом закрылся люк в кают-компанию, и матросы носовой аварийной команды тут же задраили его. Энсин сунул голые ноги в башмаки и поспешил к трапу, ведущему на мостик. Часы в рубке показывали половину четвертого. В маленьком помещении толпились люди. Сняв с крюка спасательный жилет и каску, Вилли протиснулся к Хардингу.

— Готов тебя сменить. Что происходит?

— Ничего. Мы у цели. — Хардинг мотнул головой влево и передал Вилли бинокль. На горизонте, на линии между небом и землей, тот увидел темное пятно величиной с ноготь.

— Рой-Намур, — пояснил Хардинг.

Возле пятна появились крошечные желтые вспышки.

— Что это? — спросил Вилли.

— Линкоры оторвались и вышли туда несколько часов тому назад. Наверное, это они. А может, самолеты. Во всяком случае, берег долбят как следует.

— Ясно. — Гулкое биение сердца чуть раздражало Вилли. — Если изменений нет, я сменяю тебя.

— Изменений нет.

Хардинг спустился с мостика. Теперь уже гул артиллерийского обстрела берега долетал до «Кайна», но на таком расстоянии не производил особого впечатления: подобные звуки доносились на мостик с полуюта, когда матросы выбивали там матрацы. Вилли напомнил себе, что маленькие вспышки — не что иное, как огненный смерч, обрушивающийся на японцев, и попытался хоть на секунду представить себе солдата с раскосыми глазами, сжавшегося в комок в объятых пламенем джунглях, но возникшая перед его мысленным взором картина была столь же далека от действительности, как газетный репортаж — от настоящего боя. Надо признать, что Вилли разочаровало увиденное. Сражение очень напоминало обычные ночные учебные стрельбы.

Небо посветлело, исчезли звезды, над морем занимался ясный день, когда флот замер на месте, в трех милях от берега. Десантные суда плюхались в воду со шлюпбалок войсковых транспортов и, словно пчелы, сбивались в рой.

Вот тут Вилли ощутил свою причастность к настоящей войне, пока односторонней, так как еще ни одного выстрела не прозвучало с берега, но тем не менее несущей смерть и разрушения. Зеленые острова, окаймленные лентой белого песка, уже горели и дымились во многих местах. Неуклюжие старые линкоры, объект журналистских насмешек в мирное время, доказывали необходимость их тридцатилетнего дорогостоящего содержания, осыпая тропическую растительность тоннами снарядов, каждые несколько секунд с оглушительным грохотом вылетавших из жерл орудий. Крейсеры и эсминцы выстроились позади, также обстреливая атолл. Временами артиллерийская канонада смолкала, и тогда барражирующие в вышине эскадрильи самолетов пикировали на острова, оставляя после себя облака белого дыма и огненные шары разрывов. Изредка на берегу вспухали гигантские черные грибы, свидетельствующие о попадании в нефтехранилище или склад боеприпасов, и тогда от отголосков взрыва содрогались палубы «Кайна». Все это время войсковые транспорты исторгали из своего чрева все новые и новые десантные суда, ровными рядами выстраивающиеся на серой, бурлящей воде. Встало солнце, белое и жаркое.

Артиллерия и самолеты еще не изуродовали атолл. Вспыхивающие тут и там оранжевые шары лишь оттеняли спокойную зелень островов, равно как и распускающиеся бутоны белых и черных дымов. Плывущий по воздуху запах пороха усугубил охватившее Вилли ощущение праздничности и веселья. Он и сам не мог бы объяснить, чем вызвано это ощущение. Просто запах пороха в сочетании с непрекращающимся грохотом орудий напоминал ему фейерверки Четвертого июля.

С левого борта на мостик поднялся Кифер. Пряди черных волос торчали из-под серой каски. Блестели глубоко запавшие глаза.

— Нравится зрелище, Вилли? Похоже, победа за нами.

Вилли обвел рукой гигантскую армаду, нацелившуюся на крохотные островки, залитые жемчужными лучами солнца.

— «Толпы, толпы в долине суда». Что ты думаешь сейчас о флоте, Том?

Кифер усмехнулся, дернулся уголок его рта.

— О Боже, должны же налогоплательщики что-то получить за свою сотню миллиардов долларов. — И он поспешил к трапу, ведущему на крыло ходового мостика.

Появился Квиг. Втянув голову в плечи, он беспрестанно вертел ею во все стороны над толстым воротником спасательного жилета. Глаза капитана превратились в щелочки, но, похоже, он улыбался.

— Доброе утро, мистер вахтенный офицер. Так где эти ПГТ[15], которые мы должны вывести к берегу?

— Полагаю, сэр, вон та группа, около ВДТ-17[16]. — Вилли указал на громадный серый транспорт милях в двух слева по носу.

— ВДТ-17? Вы уверены, что это те десантные суда?

— Так записано в приказе, сэр. Четвертая группа «Джейкоб» с ВДТ-17.

— Хорошо. Подойдем к ВДТ-17. Скорость эскадренная. Кораблем управляете вы.

Капитан скрылся за рубкой. Вилли, переполненный гордостью, прошествовал в ходовую рубку и отрывистым голосом стал отдавать команды. «Кайн» вышел из цепи охранения и направился к транспортам. Грохот залпового огня линкоров нарастал с каждой пройденной сотней ярдов. Кровь ударила энсину в голову, словно он одним глотком осушил бокал шампанского.

Он переходил с одного крыла мостика на другое, запрашивал дистанцию по радару, брал пеленг на ВДТ, с пьянящей уверенностью подавал команды рулевому.

Длинная цепочка десантных судов отделилась от ВДТ и взяла курс на старый тральщик. Вилли отправился искать капитана и нашел его сидящим на ящике для флагов, откуда транспорты и берег были не видны. Капитан мирно покуривал и беседовал с Энгстрендом.

— Сэр, группа четыре «Джейкоб» направляется к нам.

— Хорошо, — Квиг глянул на море и глубоко затянулся сигаретой.

— Что я должен делать, сэр? — не отставал Вилли.

— Что хочешь, — ответил капитан и хихикнул.

Энсин в недоумении уставился на Квига, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал рассказывать сигнальщику о высадке в Атту. Энгстренд на мгновение перевел взгляд на вахтенного офицера и пожал плечами.

Вилли вернулся в ходовую рубку. Десантные суда спешили к «Кайну», поднимая фонтаны брызг. В бинокль Вилли мог разглядеть офицера, стоящего на корме первого ПГТ, с большим зеленым рупором под мышкой. Брызги окатывали его с головы до ног, сыпались на спины морских пехотинцев, сидящих перед ним. Вилли видел раскрытые рты что-то кричащих солдат, но не слышал ни звука. Словно смотрел немое кино. Он подумал, что корабль нужно остановить, но не решался отдать столь ответственный приказ.

В рубку вошел Марик.

— Где капитан? Мы же перетопим этих пташек.

Энсин указал на правую дверь. Марик пересек рубку, глянул на ящик для флагов.

— Хорошо, — кивнул он. — Стоп машины! — с гнезда под левым иллюминатором он снял красный мегафон и вышел на крыло мостика. «Кайн» сбавил скорость и закачался на волнах.

— На катере! Кто идет? — прокричал Марик.

— Группа четыре «Джейкоб» — донесся в ответ голос офицера, молодой, вибрирующий от волнения, с южным акцентом. — Готовы к выходу на исходный рубеж.

Квиг всунулся в ходовую рубку.

— Что происходит? — раздраженно воскликнул он. — Кто приказал остановиться? Что за вопли?

— Извините, сэр, — прокричал с другой стороны рубки старший помощник, — но мы чуть не потопили этих парней, поэтому я дал команду остановиться. Это группа четыре. Они готовы следовать за нами.

— Хорошо, — успокоился капитан. — Выполняйте приказ. Какой курс и расстояние до исходного рубежа?

— Курс 175, расстояние 4000, сэр.

— Хорошо, Стив. Берите командование на себя и доставьте их куда следует. — И голова капитана исчезла.

Марик повернулся к десантным судам, и офицер приложил мегафон к уху, чтобы услышать слова старшего помощника.

— Ложимся на курс — к — исходному — рубежу. Следуйте — за — нами. Удачи — вам.

Офицер махнул мегафоном, низко пригнулся, и маленькое суденышко двинулось вперед. Теперь оно находилось в пятидесяти ярдах от борта «Кайна». Это был ПГТ, одно из многочисленных земноводных механических чудовищ, вызванных к жизни второй мировой войной, металлическая лодка, оснащенная несуразными гусеницами. ПГТ мог ползти по суше и преодолевать небольшие расстояния по морю, и то и другое без особого блеска, но мог, поэтому и получил право на существование. Вилли жалел промокших насквозь морских пехотинцев, скрючившихся в утлой посудине, отданной на милость волн.

Марик взял курс на атолл. Лишь несколько тысяч ярдов беспокойного, с барашками, моря разделяли «Кайн» и японский остров Эннеубинг (американцы окрестили его Джейкобом). Вилли различал уже мельчайшие подробности: хижина, брошенная моторная лодка, железные бочки, сломанные пальмы. Он думал, что никогда еще не видел растительности столь сочного зеленого цвета, как на острове Джейкоб, и столь чистой белизны, какой светился песок его пляжей. В глубине острова полыхали два пожара — оранжевые языки пламени вздымались над деревьями, но берег не выказывал признаков жизни. Вилли оглянулся на цепочку ПГТ, поспешающих за «Кайном», и заметил, что матрос на первом из них отчаянно машет семафорными флажками. Энсин подал руками знак «прием».

Флажки быстро отстучали: «Р-А-Д-И Б-О-Г-А С-Б-А-В-Ь-Т-Е Х-О-Д». Несколько раз матрос падал с сигнальной площадки, когда ПГТ зарывался носом в пенные волны. Шквал брызг вновь и вновь окатывал легкое судно.

Из-за рубки показался Квиг и подскочил к Вилли.

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо бросил он. — Чего они хотят? Вы поняли, что им нужно?

— Они просят сбавить ход, капитан.

— Это плохо. Мы должны быть на исходном рубеже в час «Ч»[17]. Если они не поспеют за нами, мы сбросим в воду красящий маркер. Иного выхода нет. — Квиг всмотрелся в остров, затем бросился в ходовую рубку. — О Господи, Стив, ты хочешь врезаться в берег?

— Нет, сэр. До исходного рубежа еще тысяча пятьсот ярдов.

— Тысяча пятьсот? Ты сошел с ума. Отсюда тысяча пятьсот ярдов до берега…

— Капитан, точка маневра по пеленгу на Рой-Айленд — 045. Сейчас пеленг — 065.

Урбан, дежурящий у левого пеленгатора, выкрикнул:

— Слева на Рой — 064.

Капитан метнулся к Урбану и оттолкнул его от прибора.

— Ты, должно быть, ослеп, — он приник к пеленгатору. — Я так и думал! 054, и у нас практически нет места для разворота. Мы прошли исходный рубеж. Право на борт! Право на борт! — заорал Квиг. — Всем двигателям полный ход! Сбросить красящий маркер!

Из труб повалил черный дым. «Кайн» накренился на правый борт и, взрезав в море белый полукруг, лег на обратный курс. Минуту спустя ПГТ группы четыре «Джейкоб» превратились в цепочку оставшихся далеко за кормой точек. Рядом с ними на поверхности расплывалось яркое желтое пятно.

Однако тем же днем «Кайн» гордо прошел по проливу между островами Джейкоб и Айвэн среди сотни других кораблей победоносной армады. Американский флаг развевался над обоими островами. «Кайн» бросил якорь в лагуне. Квиг приказал выставить вооруженную охрану, чтобы обезопасить корабль от налета японских диверсантов и разрешил команде покинуть боевые посты. Другого не оставалось. Зажатый войсковыми транспортами, грузовыми судами и эсминцами, «Кайн» при всем желании не мог вести огонь по берегу. Матросы с радостью покинули боевые посты, где провели почти четырнадцать часов, и большинство из них тут же отправились спать. Чувствуя приближение опасности не хуже кошек, они знали, что на Кваджалейне им уже ничего не угрожает. Глаза Вилли слипались от усталости, но он поднялся на крыло мостика, чтобы наблюдать за завершением операции.

Эта странная битва, битва за Кваджалейн, стала для молодого человека первым уроком современной войны. Другого такого сражения, возможно, и не было. Его выиграли в тысячах миль от атолла, за месяцы до первого выстрела. Адмиралы правильно предположили, что «непотопляемым авианосцам» микадо не достает важного компонента: самолетов. Японская авиация понесла жестокие потери в воздушных схватках у Соломоновых островов. Что же касается боевых кораблей, то империя очень дорожила оставшимися на плаву. А тщательно оберегаемое средство ведения войны становится, по существу, бесполезным. И прибытие американской армады само по себе решило исход сражения. Что могли противопоставить ей несколько тысяч японских солдат на Кваджалейне? Особенно после обрушившейся на них многочасовой лавины бомб и снарядов.

Логика войны требовала от японцев выкинуть белый флаг еще на рассвете, но те не привыкли сдаваться, поэтому штурмовая авиация продолжала утюжить берег.

Вилли наслаждался упоительным зрелищем, не задумываясь над тем, необходимо ли все это. Бомбардировка продолжалась под розово-синим вечерним небом. Во многих местах цвет сочной зелени сменился красными сполохами пожаров. Трассирующие пули летели над темной водой. Языки пламени, при каждом выстреле вырывающиеся из орудий главного калибра, в сумерках становились более яркими, разрывы сотрясали воздух, запах пороха смешался с терпким ароматом горящей тропической растительности. Вилли облокотился на фальшборт, спасательный жилет лежал у его ног, каску он сдвинул на затылок. Он курил, насвистывая мелодии Кола Портера, иногда зевал, уставший, но довольный представлением зритель.

Подобное хладнокровие, достойное конного воина Чингиз-хана, вызывало немалое удивление в таком приятном молодом человеке, как энсин Кейт. С военной точки зрения эта особенность характера являлась бесценной. Как и большинство моряков, участвующих в захвате Кваджалейна, Вилли, пожалуй, относился к врагам, как к насекомым-паразитам, которых следовало уничтожить. А то отчаянное смирение, с которым умирали японцы, казалось, говорило, что они рады нашествию больших бронированных муравьев. Обе стороны начисто забывали, что им противостоят человеческие существа, и в этом, возможно, нужно искать разгадку кровопролития, присущего многим сражениям тихоокеанского театра военных действий. Вторжение на Кваджалейн, первое из них, стало классическим примером морской войны, уроком для будущих поколений. Ни одна из последующих операций не могла сравниться с ним по глубине замысла и точности его исполнения. Но для молодого человека, впервые попавшего на войну, сражение это казалось слишком пышным, слишком легким, слишком фантастичным, слишком совершенным.

Над трапом на крыле мостика показалась голова Уиттекера.

— Кушать, миста Кейт.

В небе уже мерцали звезды. Вилли спустился в кают-компанию. На обед подали отличные бифштексы. Когда убрали посуду, за столом с чашечками кофе остались Вилли, Кифер, Марик и Хардинг.

— Ну, — Кифер, закурив, взглянул на Марика, — как, по-твоему, вел себя сегодня наш Желтопятный?[18]

— Перестань, Том, — попытался остановить его Марик.

— Это надо же, повернуть назад, не дойдя до исходного рубежа, и бросить этих бедолаг в ПГТ на произвол судьбы.

— Том, тебя не было в рубке, — сухо заметил старший помощник. — Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Я был на крыле мостика, дружище, и все видел и слышал.

— Мы сбросили маркер. Они знали, где находятся.

— Мы сбросили маркер, не дойдя до точки маневра почти на двадцать градусов.

— На десять. Капитан сказал, пятьдесят четыре, а не шестьдесят четыре.

— Неужели ты в это поверил?

— …И по инерции мы до разворота прошли еще шестьсот-семьсот ярдов. Так что красящий маркер мы, скорее всего, сбросили где нужно.

Кифер повернулся к Вилли.

— А что скажешь ты? Удрали мы, как испуганный кролик, или нет?

Вилли замялся.

— Ну, я не был у пеленгатора. Урбан тоже мог ошибиться.

— Вилли, ты был в рубке весь день. Появлялся Квиг на половине мостика, обращенной к берегу?

Вопрос, как удар молнии, поразил Вилли, и ему словно открылась истина. Мало того что капитан не выходил на указанную сторону мостика, он то и дело исчезал из рубки, хотя на всех маневрах не покидал ее ни на секунду, чтобы слушать ВРС[19] и контролировать действия рулевого. Но предположение Кифера выглядело столь чудовищным, что Вилли потерял дар речи.

— Так что, Вилли? Видел ты капитана на той стороне мостика или нет?

— Достаточно, Том, — сердито бросил Марик.

— Пусть Вилли ответит, Стив.

— Том, я… я следил за сражением. И не видел, что делает капитан. Я не знаю…

— Ты знаешь и лжешь, как благовоспитанная девица, — отрезал Кифер. — Ладно. Позволь вынести тебе благодарность за спасение чести «Кайна» и военно-морского флота. — Он встал и с чашкой на блюдце направился к кофеварке. — Все это хорошо, но мы должны думать о безопасности корабля, не говоря уже о собственной шкуре, поэтому нужно быть реалистами, — он налил себе дымящегося светло-коричневого кофе. — Факты — упрямая вещь, господа, и мы не имеем права не замечать их. Квиг — трус.

Открылась дверь и вошел Квиг. Свежевыбритый, с каской на голове, со спасательным жилетом под мышкой.

— Я бы тоже выпил кофе, Том, если вы не возражаете.

— Отнюдь, капитан.

Квиг опустился на стул во главе стола, бросил спасательный жилет на палубу, положил ногу на ногу. Смотрел он прямо перед собой. Под глазами набрякли тяжелые зеленоватые мешки, лицо прорезали глубокие морщины. Кифер положил в чашку кофе три ложечки сахара и поставил ее перед капитаном.

— Благодарю. Гм-м. Наконец-то хоть пахнет кофе. — Следующие десять минут все молчали. Квиг время от времени поглядывал на офицеров, не спеша пил кофе. Затем откашлялся. — Ну, Вилли, поскольку у вас сейчас нет неотложных дел, давайте займемся кодировкой. Мы проработали еще не все.

— Есть, сэр. — Энсин открыл сейф и достал кодировочную машину.

— Том. — Квиг не отрывал глаз от пустой чашки. — У меня записано, что сегодня Дьюсели должен сдать двенадцатое задание квалификационного курса на присвоение очередного офицерского звания.

— Сэр, мы с трех утра на боевых постах!

— Боевая тревога отменена два часа тому назад.

— Дьюсели должен поесть, привести себя в порядок, отдохнуть, сэр…

— Отдыхать нужно после того, как закончены все дела. Сегодня вечером задание должно лежать у меня на столе. До того, как Дьюсели ляжет спать. А вас я попрошу предварительно проверить и выправить его. Ясно?

— Да, сэр.

— И, мистер Кифер. — Капитан встал, разглядывая стену. — Служебная аттестация офицера включает такие понятия, как усердие и субординация. — И вышел из кают-компании.

— Думаете, он слышал? — прошептал Вилли.

— Волноваться не о чем, — ровным голосом ответил Кифер. — Обычная усталость да небось приступ язвы.

— Ты бы придержал язык, — фыркнул Марик.

Писатель рассмеялся.

— Капитан знает свое дело. Идет бой или нет, Дьюсели должен получить очередное звание. Нет более бесстрашного защитника плана мероприятий, чем наш старина Желтопятный.

Марик встал и направился к двери, надевая на ходу фуражку.

— Мистер Кифер, этим кораблем командует капитан Квиг. Я — его старший помощник. И не хочу слышать никаких прозвищ, понятно? Никаких Желтопятных и прочего, только капитан Квиг!

— Заложите меня, мистер Марик. — Глаза Кифера весело блеснули. — Скажите Квигу, что я о нем думаю. Пусть он отдаст меня под трибунал за оскорбление старшего офицера.

Марик коротко выругался и скрылся за дверью.

— Что ж, пойду искать Дьюсели и выжимать из него задание, — вздохнул Кифер.

— А мне нужно провести ревизию корабельных запасов. — Хардинг зевнул и отложил журнал. — Займусь-ка я этим прямо сейчас. В прошлый раз он послал за мной в час ночи и потребовал доложить результаты.

— Превосходный администратор наш капитан, — бросил Кифер, выходя из кают-компании.

Хардинг и Кейт переглянулись. Хардинг почесал затылок.

— Вилли, — вкрадчиво спросил он, — капитан действительно терся на закрытой от берега стороне мостика? — Тон его призывал к откровенности, подчеркивал, что за три месяца совместного пребывания на корабле зеленые энсины стали близки, как братья, и он имел право узнать правду.

— Харди, полной уверенности у меня нет, — Вилли непроизвольно понизил голос. — Но мне кажется, что в рубке я его видел гораздо реже, чем обычно. Но, черт побери, ты же знаешь, как Кифер ненавидит капитана. — И он опустил глаза.

Хардинг встал.

— Может, он ошибается.

— А что будет, если этот корабль попадет в передрягу? — Губы Хардинга плотно сжались. — Обязанности капитана состоят в том, чтобы находить правильное решение в критической ситуации, а не в контроле даты выполнения заданий или поступления докладных. Господи, до чего же нелепо проводить ревизию на таком корабле! Я — дипломированный аудитор, я проводил ревизию «Онондага Карбайд». Я и представить не могу, что сказал бы мой босс, застав меня за пересчетом кусков мыла и тюбиков зубной пасты! Впрочем, это все ерунда. Я добровольно пошел на флот, теперь я на «Кайне», и если «Кайну» пойдет на пользу профессионально проведенная ревизия, я ее проведу. Но взамен военно-морской флот должен дать мне корабль, который не тонет, и капитана, который не боится драки… А что я должен думать об этом пакостнике?

— Послушай, все уже в прошлом. Ну, попали мы на эту развалюху. Ничего не поделаешь, превратности войны. Но мы же не в японском концлагере. Надо относиться к происходящему философски. Вот и все…

— Вилли, ты хороший парень, но еще холостой. Так что нам трудно понять друг друга. Я тревожусь за пять человек: себя, жену и троих детей. За одного из них в особенности. Шестилетнего мальчика с милой улыбкой. Напомни, чтобы я показал тебе как-нибудь его фотографию.

21. Смерть и мороженое

На заре следующего дня Северное ударное соединение организовало новый спектакль для энсина Кейта.

Сигналы боевой тревоги сдернули его с койки, и, полуодетый, он взлетел на мостик в туманной предрассветной синеве, разрываемой зигзагами, параболами и шарами красно-оранжевого огня. Грохот орудий рвал барабанные перепонки. Вилли торопливо пожевал два кусочка туалетной бумаги, которые специально для таких случаев держал в спасательном жилете, и сунул влажные комочки в уши. Тут же гром выстрелов превратился в глухие удары. Такое применение туалетной бумаги он изобрел сам, когда на артиллерийских стрельбах кончилась вата.

Трехдюймовые пушечки «Кайна» не участвовали в артобстреле. Квиг продержал команду на боевых постах до восхода солнца, затем всех распустил. Вилли остался на мостике, чтобы насладиться шумным, сверкающим зрелищем. В половине восьмого выстроившиеся широким полукругом десантные суда двинулись к острову Рой-Намур, главной северной твердыне атолла. Острова уже сменили цвет, из зеленых превратившись в песочно-серые, с частыми черными проплешинами. Тут и там пылали пожары, в слепяще-белом свете солнца языки пламени заметно поблекли. Листва обгорела или облетела, оставив голые, изломанные стволы деревьев, сквозь которые виднелись руины приземистых строений, разрушенные стены. Вилли не отрывал от глаз бинокля. Танки и морская пехота накатились на белый песок. Над островом поднялись клубы дыма, блеснули оранжевые точки выстрелов. Несколько морских пехотинцев упали. Увиденное захватывало дух, но и навевало грусть. Нечто похожее испытывал он, наблюдая за падением сбитого самолета.

Вилли включил коротковолновый радиоприемник, SBD-640, жадно вслушиваясь в переговоры участников боя. Его удивило, что они совсем забыли о кодовых словах. Говорили они между собой и с кораблями, поддерживающими их огнем, короткими, отрывистыми, сердитыми фразами, щедро пересыпанными ругательствами. Как разнился ровный, извиняющийся тон тех, кто находился на кораблях, с ожесточенной горячностью людей на берегу. Захваченный перипетиями сражения, Вилли чуть ли не два часа слушал радиоприемник. Однажды разговор оборвался на полуслове. Вилли предположил, что говорившего убило, потому что тот просил подавить корабельной артиллерией дот, пулеметы которого не давали поднять голову, и внезапно исчез из эфира. Вилли даже стало стыдно. Пока он собирал истории, чтобы после окончания войны было о чем рассказать дома, другие люди гибли на берегу. Но он не мог заставить себя выключить радио.

За ленчем его вновь охватил стыд. Он наливал шоколадный соус на мороженое, когда от чудовищного взрыва подпрыгнула стоящая на столе посуда, и волна горячего воздуха мягко шлепнула его по лицу. Он вскочил и вместе с Йоргенсеном и Кифером подбежал к иллюминатору правого борта. Колоссальное черное облако поднималось над Намуром. У его основания длинными языками плясало пламя.

— Несомненно, главный склад боеприпасов, — прокомментировал Кифер.

— Надеюсь, этот взрыв отправил в мир иной и несколько тысяч япошек. — Энсин Йоргенсен поправил очки.

— Я в этом сомневаюсь. — Кифер вернулся к столу. — Те, что еще живы, сидят в глубоких норах. А вот кое-кто из наших ребят наверняка погиб в этом взрыве.

Вилли минуту или две всматривался в черное облако, Йоргенсен шумно дышал ему в шею. Сев за стол, Вилли поковырял ложкой в белой горке мороженого, залитого сверху коричневым соусом. Он вот сидит за столом, думал Вилли, ест мороженое, а в нескольких тысячах ярдах от него, на Намуре, гибнут морские пехотинцы. Мысль эта, как заноза, торчала в его голове, и, наконец, он высказал ее вслух.

Другие офицеры недовольно посмотрели на него. Ни один не отодвинул от себя тарелку с мороженым, лишь Дьюсели, обычно заливавший мороженое столь толстым слоем соуса, что всем становилось не по себе, помедлил перед тем, как потянуться за кувшином. Затем на белой горке в его тарелке появилась узенькая коричневая спираль, и со вздохом он поставил кувшин на стол.

— Вилли, не валяйте дурака. — Кифер покончил с мороженым и отодвинул от себя тарелку. — Война и состоит в том, что множество людей наблюдает, как гибнет несколько человек, и чертовски рады, что не вошли в их число. — Он закурил. — Завтра нас могут послать тралить мины в лагуне. Бои на островах уже прекратятся. И морские пехотинцы будут греть задницы на песке, закусывать и, возможно, даже увидят, как мы взлетим к небу. Никто из них даже не поперхнется.

— По крайней мере, они будут есть НЗ, а не мороженое с шоколадным соусом, — упорствовал Вилли. — По-моему, это излишество.

— Послушай, никто не отдаст тебя под трибунал, если ты откажешься от мороженого, — резонно заметил Кифер.

— Однажды ночью в Гвадале мы перевозили морских пехотинцев, — вмешался Марик. — В спокойную ночь, но от качки их всех вывернуло наизнанку. На этой самой кушетке лежал капитан морской пехоты и говорил: «Мне чертовски не нравится Гвадалканал, но лучше провести год там, чем неделю на этом корыте». Он сказал, что прыгнет за борт, если узнает, что мы идем на траление мин. «На войне, — говорил он, — есть малоприятные занятия, но хуже всего — траление мин. Я не представляю, как вы можете спать по ночам, зная, что служите на тральщике».

— Наш корабль действительно может тралить мины? — спросил Дьюсели. — Мне это кажется невероятным, честное слово.

— Ты же только что отдал мне задание, в котором на семи листах расписал, как мы будем это делать, — воскликнул Кифер.

— О, вы об этом. Знаете ли, я все переписал из «Руководства по тралению мин». Я даже не понимаю значений некоторых слов. Что такое параван, который там часто поминают?

— Мистер Кейт, — Марик тяжело вздохнул, — возьмите вашего помощника за руку, сразу после ленча, и покажите ему этот чертов параван.

— Есть, сэр. — Вилли сощурился от сигаретного дыма, чувствуя себя бывалым морским волком.

Со стола еще убирали грязную посуду, когда радист принес очередной приказ. Вилли торопливо раскодировал его. «Кайну» предписывалось следующим днем выйти к атоллу Фунафути в составе охранения ТДК[20]. Фунафути находился далеко к югу, вне сферы боевых действий. Вилли опечалился, ему не хотелось покидать победоносную армаду.

Он задержался у поручней, рядом с каютой капитана, чтобы посмотреть, как идет штурм Намура, но сражение уже затихало. Изредка на берег летели снаряды, массированный обстрел закончился. Флот в лагуне терял боевой облик. Голые матросы ныряли со стоящих на якоре кораблей, плескались в воде, превратившейся из синей в желто-коричневую. На поверхности плавал мусор. Кое-где проветривали одеяла и матрацы, развесив их на натянутых штормовых леерах.

— Значит, Фунафути? — Капитан, сидя за столом, одной рукой ел мороженое из тарелки для супа, а другой складывал кусочки картинки-головоломки. — Хорошо. Попроси Марика зайти ко мне. И скажи Уиттекеру, чтобы он прислал мне большую тарелку мороженого и кофе.

В дверь постучали робким стуком рядового. Вошел радист Смит, заискивающе улыбаясь.

— Извините, капитан. Мне сказали, что мистер Кейт здесь… Большой день, мистер Кейт. Еще один приказ.

— Дай его сюда.

Радист положил сообщение на стол и выскользнул из каюты. Квиг взглянул на заголовок, привстал с кресла и снова сел.

— Это же надо! Из Управления личного состава. Не иначе, кого-то переводят.

Вилли протянул руку.

— Давайте я раскодирую ее, сэр, прямо сейчас.

— Хорошо, Вилли, не теряйте времени. Возможно, речь идет обо мне. Я уже перерос старый добрый «Кайн». — Капитан протянул ему депешу, но, прежде чем Вилли повернулся к выходу, добавил: — Только помните, все приказы — секретная военная информация.

— Есть, сэр.

Вилли настраивал кодировочную машину, когда в кают-компанию вошел капитан.

— Как дела, Вилли? — Он налил себе чашечку кофе.

— Заканчиваю, сэр.

Квиг стоял над ним, пока он раскодировал депешу. Она касалась лейтенанта Рэббита, которого переводили на строящийся в Сан-Франциско эскадренный миноносец-тральщик «Оукс».

— Рэббит, значит! На новый корабль? Превосходно. Я возьму приказ к себе, Вилли. — Квиг вытащил сообщение из машины. — И учтите, я и только я решаю, когда мистеру Рэббиту следует узнать о его существовании.

— Но, капитан, разве приказ адресован не ему?

— Черт побери, Вилли, вы превращаетесь в паршивого адвокатишку. К вашему сведению, приказ адресован «Кайну», капитаном которого являюсь я, и в моей власти отправить мистера Рэббита в Сан-Франциско, когда я сочту это нужным, тем более что теперь мне известно желание Управления. Я не уверен, что Хардинг сможет заменить Рэббита, и до тех пор, пока Хардинг не наберется опыта, Рэббит будет плавать на «Кайне», как и все мы. Это ясно?

Вилли шумно глотнул.

— Абсолютно ясно, сэр.

Вилли мучился тем, что не может сказать Рэббиту о полученном приказе. За столом он сидел напротив лейтенанта, украдкой бросая взгляд на бледное озабоченное лицо с челкой прямых каштановых волос, падающих на левый глаз. Вилли чувствовал себя соучастником преступления.

Теперь-то энсин осознал, что проникся уважением к Рэббиту. Это ему он буквально угодил в объятия, впервые ступив на палубу «Кайна», и он все еще помнил приветствие лейтенанта: «Привет, не стоит так торопиться. Вы еще не знаете, куда попали». А сначала Вилли посчитал Рэббита за деревенского тупицу. Но со временем стал замечать в нем многие вызывающие уважение и симпатию черты. Рэббит никогда не опаздывал на вахту. Не отказывал в просьбах, причем выполнял их, словно приказы капитана. Его командам матросы подчинялись без промедления, хотя отдавал он их веселым, даже шутливым тоном. Вахтенный журнал он всегда заполнял в урочное время и часто вызывался помочь Вилли с раскодировкой секретной почты, когда тот зашивался. От Рэббита Вилли не слышал о ком-либо ни одного плохого слова, лишь, может быть, в кают-компании, когда все дружно высмеивали капитана.

Но Вилли так боялся Квига, что не решался даже шепотом поделиться с Рэббитом радостной для того новостью. Лейтенант в ту ночь отстоял вахту с ноля до четырех часов и на туманной заре улегся на койку, не подозревая, что его пропуск в лучшую жизнь лежит на столе у капитана. Не знал он и об угрызениях совести, мучивших офицера-связиста. Кейт в ту ночь долго не мог заснуть.

После завтрака, когда Вилли разбирал утреннюю корреспонденцию, в кают-компанию вошел Квиг в сопровождении незнакомого коммандера, вероятно только что получившего новое звание, ибо яркая желтизна листьев на кокарде еще не успела потускнеть. Вилли вскочил.

— Коммандер Фрейзер, это мой офицер-связист, энсин Кейт.

Вилли пожал руку высокому, загорелому коммандеру, лет тридцати с небольшим, с ясными синими глазами, коротко остриженными светлыми волосами, в идеально выглаженной форме. Квиг рядом с ним казался помятым и серым, как мышь.

— Можете продолжать, Вилли.

— Есть, сэр. — Вилли передвинулся на дальний конец стола.

Уиттекер внес дымящийся кофейник и налил кофе Квигу и его гостю. Из разговора Вилли вскоре понял, что Фрейзер, капитан эсминца, получил приказ вернуться в Штаты и принять под свою команду новый миноносец-тральщик, новый, в смысле вновь построенный, а не переделанный в тральщик из эсминца времен первой мировой войны. На «Кайн» он пришел, можно сказать, как на экскурсию, потому что ничего не знал о тралении мин.

— Сейчас строят целую эскадру, — пояснил Фрейзер. — Командир моей эскадры, капитан Вур, думает, что я скорее всего получу дивизион, а то и всю эскадру. Пока это, естественно, лишь разговоры. Но, во всяком случае, мне необходимо разобраться в том, что мне предстоит делать. — И он принялся раскуривать трубку.

— Я с радостью покажу вам «Кайн», сэр, и поделюсь тем малым, что знаю. Какой вам дали корабль?

— «Оукс».

У Вилли екнуло сердце. Он заметил брошенный на него короткий взгляд Квига и еще ниже склонился над бумагами.

— «Оукс», значит? Водоизмещением тысяча шестьсот пятьдесят тонн. Я год плавал на таком лейтенантом. Отличные корабли.

— Управление личного состава любезно предоставило мне список офицеров моей кают-компании. — Фрейзер достал из нагрудного кармана бланк радиограммы. — Похоже, одного из них мне предстоит похитить у вас. Как же его фамилия? А, вот. Рэббит.

Квиг маленькими глотками пил кофе.

— Приказ о его переводе уже поступил к вам?

— Да, мы его получили, — кивнул Квиг.

— Прекрасно. Я так и думал. Он — старший лейтенант, я не ошибаюсь? Полагаю, он хорошо разбирается в тралении?

— Компетентный офицер.

— Ну, хоть с этим мне повезло. У меня есть возможность договориться с летчиками. Может, Рэббит полетит вместе со мной и по дороге объяснит мне, что к чему?

— Мы сегодня снимаемся с якоря, идем на юг.

— Ничего страшного. Посылайте его на мой корабль. Койка у нас найдется. А через пару дней мы улетим в Штаты. Мой сменщик уже на борту и готов взять командование на себя.

— Видите ли, еще не решен вопрос с заменой Рэббита, — Квиг хохотнул.

— Что вы имеете в виду, капитан? Разве для Рэббита не найдется квалифицированной замены?

— Все зависит от того, что считать под квалифицированной… Еще кофе, коммандер?

— Нет, благодарю… Разве ваш экипаж недоукомплектован, коммандер Квиг? Как давно на борту помощник Рэббита?

— Хардинг? Месяцев пять-шесть.

— Неужели он ни на что не годен?

— Ну, этого сказать нельзя.

— Знаете, капитан, на моем корабле нет офицера, за исключением старшего помощника, которого я не мог бы отпустить в двадцать четыре часа. Я полагаю, что командир обязан обеспечивать такой уровень подготовки.

— Все зависит от того, с какой меркой подходить, — гнул свое Квиг. — Посмею сказать, что на многих кораблях подготовка энсина Хардинга показалась бы безупречной. Но суть в том, что на моем корабле такой меркой является совершенство, и я не уверен, достиг ли его Хардинг.

— Пожалуй, я выпью еще кофе, — вздохнул Фрейзер.

— Вилли, будь добр.

Энсин вскочил и налил кофе старшим офицерам.

— Коммандер Квиг, — нахмурился Фрейзер, — мне понятна ваша точка зрения, и я ценю ваши высокие требования. С другой стороны, «Оуксу» нужен старший лейтенант, чтобы готовить корабль к выходу в море, а мне необходим офицер, знающий траление. Все-таки идет война. Люди должны быстрее набираться опыта и выполнять свои обязанности наилучшим образом…

— Ну, не знаю, что и сказать, — Квиг многозначительно улыбнулся. — Мне-то казалось, что во время войны требования к подготовке офицера должны возрастать. Он же несет ответственность за жизнь людей.

Фрейзер добавил в кофе консервированного молока и размешивал его ложечкой, не сводя сузившихся глаз с лица Квига. Тот развалился на стуле и, все еще улыбаясь, разглядывал стену. В свисающей руке пальцы, как обычно, перекатывали стальные шарики.

— Капитан Квиг, — прервал молчание светловолосый коммандер, — ваша позиция мне ясна. Все дело в том, что я не могу задержать ввод «Оукса» в строй до тех пор, пока сменщик Рэббита выйдет на уровень ваших требований. Придется ехать в Вашингтон и подавать рапорт в Управление личного состава. Я сообщу, что у вас возникли трудности с подготовкой замены Рэббиту и попрошу дать мне другого офицера…

— Никаких трудностей у меня нет, подготовка офицеров на «Кайне» ведется не хуже, чем на других кораблях, — быстро возразил Квиг и поставил пустую чашку на стол. — Как я уже говорил, любому капитану, кроме меня, подготовка Хардинга покажется безупречной, я и сам считаю уровень его готовности высоким. Если Рэббит сегодня покинет корабль, это никак не отразится на боеготовности «Кайна», я лишь хотел подчеркнуть…

— Рад это слышать, капитан Квиг, я не сомневаюсь, что так оно и есть, — расплылся в улыбке Фрейзер. — Значит, вы можете отпустить Рэббита уже сегодня днем?

— Ну, сэр… — Голова Квига качнулась и вжалась в плечи. — Раз «Оуксу» будет причинен непоправимый урон, если я задержу Рэббита еще на пару-тройку дней, я рассчитывал, что их ему хватит, чтобы завершить подготовку Хардинга, в таком случае… Разумеется, я понимаю, что «Кайн» — устаревший корабль, и его боевая мощь не идет ни в какое сравнение с «Оуксом», но именно поэтому я рассматриваю подготовку офицеров как одну из главных своих задач и думаю, что ни вы, ни Управление личного состава не должны винить меня за, возможно, слишком высокие требования.

— Наоборот, вы достойны всяческих похвал. — Фрейзер встал, взял со стола фуражку. — Так я присылаю катер за Рэббитом, скажем, в шестнадцать ноль-ноль? Вам нет нужды гонять свой. Вас это устраивает?

— Конечно. Если у вас есть друзья в Управлении, при случае скажите им, что Квиг, Филип, выпуска 1936 года, тоже достоин повышения. Я провожу вас до трапа, сэр.

— Благодарю, — Фрейзер повернулся к Вилли. — Рад был познакомиться с вами, Кейт.

— И я тоже, будьте уверены. — Вилли не удалось скрыть радости, и Квиг стрельнул в него злобным взглядом.

Обычно, когда откомандированный офицер покидал «Кайн», об этом знал лишь вахтенный, заносивший в журнал время отбытия. Но Вилли, стоящий на вахте в тот день, уже в половине четвертого понял, что грядут события неординарные. У трапа кучковались матросы, один за другим на ют поднимались офицеры. Одни наблюдали за передвижением солдат и машин на серых, израненных островах, другие посмеивались над пловцами, плещущимися у стоящего по соседству эсминца, или глазели на палубную команду, красящую трубу в синий цвет. Сладкий запах масляной краски плыл в теплом воздухе.

— Идет, — выкрикнул кто-то.

Из-за носа транспорта показался юркий катер и, рассекая мутную воду, направился к «Кайну». Легкий вздох прошелестел по палубе. Уиттекер и вестовой кают-компании вынесли деревянный ящик с двумя синими брезентовыми саквояжами. Следом за ними появился Рэббит. При виде такого количества провожающих он изумленно вскинул брови. Офицеры пожимали ему руку, матросы стояли не вынимая рук из карманов или засунув большие пальцы за пояс. «Счастливого пути, мистер Рэббит», — попрощались с ним некоторые из них.

Катер замер у забортного трапа. Рэббит подошел к Вилли и отдал ему честь. Его губы плотно сжались, глаза блестели.

— Прошу разрешения покинуть корабль, сэр.

— Покинуть корабль разрешаю, — ответил Вилли и тут же добавил: — Вы не представляете, как вам повезло.

Рэббит улыбнулся, пожал ему руку и сошел по трапу. Катер отвалил от «Кайна». Провожающие выстроились вдоль борта. Их печальные спины напомнили Вилли зевак, не приглашенных на свадьбу. Катер исчез за транспортом, оставив лишь пенистый след.

Не прошло и часа, как капитан Квиг закатил жуткий скандал. Пейнтер принес ему сводку о наличии топлива и воды, в которой отмечалось, что за время операции по захвату Кваджалейна потребление командой воды возросло на десять процентов.

— Значит, они забыли цену воде? Ладно, мистер Пейнтер, — бушевал капитан. — На ближайшие сорок восемь часов запрещаю использование воды в личных целях. Может, тогда они поймут, что война — не пикник!

Еще через полчаса «Кайн» снялся с якоря и, выйдя из лагуны Кваджалейна, взял курс на Фунафути.

22. Водяной голод

Во времена парусников попутный ветер почитался за благо, в дни пароходов все изменилось.

Двести миль от Кваджалейна до Фунафути «Кайн» прошел со скоростью десять узлов под грудами облаков, наваливающимися на палубу, словно грязные серые подушки. Корабль окутывали собственные испарения, избавиться от которых не было никакой возможности. Ветер дул в корму со скоростью тех же десяти узлов, и относительно «Кайна» воздух, казалось, совсем не двигался. Тральщик как бы завис в дымном кошмаре. Топочный газ растекался по палубам, маслянистый, тяжелый, чуть ли не видимый глазом. Дурно пахло, язык и гортань покрывались какой-то мерзкой пленкой, резало глаза. Кроме жары досаждала влажность. А запах капусты, ящики с которой лежали позади камбуза, по вони успешно соперничал с топочным газом. Матросы и офицеры «Кайна», потные, грязные, не имеющие права даже умыться, грустно переглядывались и зажимали носы.

«Кайн» и эсминец сопровождали шесть ТДК, тучные корпуса которых длиной в триста футов и по форме похожие на сабо переваливались по волнам со скоростью восемь узлов. Из-за зигзагообразного курса охранение двигалось чуть быстрее.

Запрет Квига на использование воды «не по назначению» действовал уже двадцать четыре часа, когда Марик зашел в каюту капитана. Командир «Кайна», голый, лежал на койке. Жужжали два вентилятора, гоня на него волны воздуха, но тем не менее на белой груди Квига от жары выступили капли пота.

— В чем дело, Стив?

— Капитан, учитывая необычные погодные условия, не могли бы вы разрешить команде пользование водой для личных нужд через одни сутки, а не через двое? Пейнтер заверил меня, что до Фунафути воды нам хватит с лихвой…

— Не в этом дело, — воскликнул Квиг. — Ну почему на этом корабле собрались одни тупицы? Неужели вы думаете, что я не знаю, сколько у нас воды? Суть в том, что команда расходовала воду попусту и должна получить хороший урок, вот и все.

— Капитан, урок они уже получили. Один такой день стоит целой недели без воды.

Квиг нахмурился.

— Нет, Стив. Я сказал сорок восемь часов, и это значит сорок восемь часов. Если люди подумают, что я из тех болтунов, у которых слово расходится с делом, они совсем выйдут из-под контроля. Черт, я сам бы с удовольствием принял бы душ, Стив. Я вас прекрасно понимаю. Но мы должны мириться с этими неудобствами ради наших подчиненных.

— Я не прошу за себя, сэр. Но команда…

— Хватит об этом. — Капитан приподнялся на локте, грозно взглянул на старшего помощника. — Я тоже заинтересован в благополучии моих людей, так что не стройте из себя героя. Перерасходовали они воду или нет? Перерасходовали. Так чего вы хотите? Чтобы я наградил их за доблесть?

— Сэр, потребление воды возросло лишь на десять процентов. И только в день вторжения. Это нельзя назвать перерасходом.

— Хорошо, хорошо, мистер Марик. — Квиг откинулся на спину. — Вижу, вам хочется спорить ради спора. Извините, что не смогу составить вам компанию. Сейчас слишком жарко и душно. На сегодня все.

Марик тяжело вздохнул.

— Сэр, нельзя ли разрешить хоть бы пятнадцатиминутный душ после уборки?

— Нет, черт побери! Они получают воду в супе и кофе, так что обезвоживание им не грозит. Это главное. В следующий раз все подумают, прежде чем разбазаривать воду на моем корабле! Вы свободны, Стив.

Попутный ветер не покидал «Кайн» всю ночь и следующий день. Вентиляторы гнали под палубы не воздух, а топочный газ. Матросы спали за рубкой или на главной палубе, подальше от труб. Кое-кто притащил матрац, но большинство просто сворачивались калачиком на ржавых листах палубы, положив под голову спасательный жилет. На мостике все задыхались. Иногда ветер дул под небольшим углом, а не прямо в корму. Тогда, перегнувшись через фальшборт, удавалось глотнуть теплого, свежего, невероятно сладкого воздуха.

Горячее солнце встало из-за моря и красным оком уставилось на словно пораженный чумой корабль. Грязные полуобнаженные тела распластались на всех палубах. Дудка боцмана, сыгравшая подъем, вызвала лишь легкое шевеление. Матросы переворачивались, поднимались, едва переставляли ставшие свинцовыми ноги. «Кайн» находился в пятидесяти милях от экватора, держа курс на юг. Солнце ползло к зениту, становилось жарче, увеличивалась влажность. Корабль рассекал сверкающее море, окутанный вонью топочного газа и гниющей капусты.

Около полудня человеческая природа взбунтовалась. Мотористы начали воровать воду в кормовом машинном отделении, где стояли опреснители, без подачи в магистрали, чтобы капитан ничего не обнаружил. Весть об этом облетела корабль, как телеграмма. Два стальных трапа, ведущих в жаркое, клокочущее машинное отделение, заполонили матросы. Пейнтер быстро понял, что происходит, и доложил Марику, которого нашел в штурманской рубке. Старший помощник пожал плечами.

— Не разберу ни слова из того, что вы говорите. От этого газа у меня звенит в ушах.

Обрести блаженство могли только матросы. О возможности насладиться прохладной водой офицеры узнали сразу же, но, несмотря на ненависть к Квигу, чувство солидарности удерживало их от походов на корму.

В три часа пополудни Дьюсели уронил голову на сложенные на столе руки у шифровальной машины и проблеял, что больше не может и идет в машинное отделение выпить стакан воды. Вилли пронзил его взглядом. Энсин Кейт в тот момент ничем не напоминал розовощекого пианиста, каким вошел в Ферналд-Холл четырнадцать месяцев тому назад. У рта залегли жесткие складки, нос заострился, глаза глубоко запали, лицо покрывала сажа, каштановые волосы слиплись в пряди. Ручейки пота по шее стекали за воротник, пачкая рубашку коричневой грязью.

— Если ты пойдешь на корму, коротышка (Дьюсели был выше его на три дюйма), привыкай жить в спасательном жилете. Клянусь Богом, я выброшу тебя за борт!

Дьюсели застонал, поднял голову и снова принялся за работу.

Лишь в одном изоляция Квига от офицеров не была такой полной, как хотелось. Не имея личного туалета, ему приходилось спускаться в офицерский, расположенный в коридорчике за кают-компанией. Периодические появления капитана в самые непредсказуемые моменты иногда приводили к неприятностям. И офицеры инстинктивно прислушивались к хлопанью двери капитанской каюты, чтобы тут же принять деловой вид. Кто-то хватал с кушетки документы, другой склонялся над шифровальной машиной, третий начинал что-то писать, четвертый листал вахтенный журнал.

Так как Вилли и Дьюсели действительно занимались делом, стук капитанской двери не вызвал у них тревоги. Квиг появился несколько секунд спустя и в стоптанных шлепанцах пересек кают-компанию, по обыкновению глядя в никуда. Оба офицера не отрывались от бумаг. Наступила тишина, внезапно сменившаяся страшными воплями в коридорчике. Вилли подпрыгнул, думая, даже надеясь, что капитан случайно коснулся оголенного провода и его ударило током. Они бросились в коридорчик. С капитаном ничего не случилось. Он лишь выкрикивал что-то нечленораздельное, распахнув дверь офицерской душевой. Энсин Йоргенсен, голый, с мокрыми плечами, стоял под душем. Капли воды блестели и на железном листе вокруг его ног. Одной рукой он держался за вентиль подачи воды, другой механически поправлял очки, которые снял перед тем, как раздеться. На его лице застыла идиотская улыбка. Наконец рев, вырывавшийся из груди капитана, распался на отдельные слова, которые они смогли разобрать.

— …Как ты посмел нарушить мой приказ, мой абсолютно ясный приказ?! Как ты посмел?!

— Вода оставалась в трубах, сэр… только в трубах, — мямлил Йоргенсен. — Клянусь, я воспользовался только водой в трубах.

— Значит, водой в трубах? Очень хорошо. Теперь ею могут пользоваться все офицеры этого корабля. Для команды запрет на воду кончается в пять пополудни. Для офицеров он сохраняется еще на сорок восемь часов. Вы сообщите мистеру Марику о своем проступке и представите мне письменный рапорт с объяснениями, почему я не могу отметить в служебной аттестации, что вы не достойны офицерского звания (слово «аттестация» он выплюнул, как ругательство).

— Вода была в трубах, — простонал Йоргенсен, но Квиг уже захлопнул за собой дверь туалета. Кейт и Дьюсели с ненавистью смотрели на Йоргенсена.

— Ребята, я должен был принять душ, чтобы остаться человеком, — оправдывался Йоргенсен, не желая быть виноватым. — Я воспользовался водой, оставшейся в трубах.

— Йоргенсен, — процедил Вилли, — вода для девяти человек, умирающих от жажды, утекла, ополоснув твою задницу. Наверное, туда ей и дорога, потому что там сосредоточена твоя сущность. Надеюсь, ты в полной мере насладился душем.

Офицеры «Кайна» лишились воды еще на двое суток. Они поочередно ругали Йоргенсена, а затем простили его. Ветер переменился и унес топочные газы и запах капусты, хотя становилось все жарче и влажнее. Не оставалось ничего другого, как страдать да костерить капитана. Офицеры отдали должное и тому, и другому.

Атолл Фунафути представлял собой цепочку едва выступающих из океана ярко-зеленых островков. «Кайн» подошел к атоллу вскоре после рассвета, малым ходом пройдя по полоске синей воды между длинными, подернутыми белыми бурунами рифами. Получасом позже тральщик ошвартовался с левого борта «Плутона», плавучей базы эскадренных миноносцев. Между ними стояли еще два эсминца. Водяные и паровые магистрали и электрокабели соединили корабли, и Квиг отдал приказ загасить котлы. Плавбаза с размещенным на ней госпиталем мерно покачивалась на толстой якорной цепи в полутора тысячах ярдах от берега. Теперь «Кайн» кормился от ее щедрот.

Вилли одним из первых сбежал по сходням. Визит в узел связи плавбазы мог освободить его от долгих дней кодирования. В обязанности узла входили раскодировка и размножение флотских документов, бесконечных приказов и распоряжений, рассылаемых по флотам, эскадрам, военно-морским базам, над которыми гнули спины офицеры-связисты на кораблях.

Мелкая зыбь покрывала лагуну. По хлипким мосткам Вилли перескакивал через черные пугающие прогалы между бортами. Лишь «Плутон» и ошвартованный к нему эсминец соединялись добротными сходнями. Вилли поднялся по ним и сразу попал в ревущий цех. Он нырнул в чрево плавучей базы, петляя по зигзагообразным коридорам, поднимаясь и спускаясь по трапам, миновал кузницу, парикмахерскую, столярню, прачечную, сверкающий нержавейкой камбуз, где жарились сотни цыплят, пекарню… Толпы матросов слонялись по чистой, свежевыкрашенной плавбазе, многие ели мороженое из бумажных стаканчиков. Как отличались они от команды «Кайна», постарше возрастом, пополнее телом, повеселее душой. Травоядные матросы, можно сказать, если принимать их собратьев с «Кайна» за койотов.

Наконец Кейт добрался до огромной кают-компании. Кушетки, обитые коричневой кожей, тянулись вдоль переборок, на них удобно разлеглись офицеры в хаки. Вилли насчитал пятнадцать распростертых тел. Он тронул одного за плечо. Офицер что-то пробурчал, повернулся и сел, моргая. Посмотрел на Вилли и улыбнулся.

— Будь я проклят, король порока курсант Кейт!

В щекастом лице угадывались знакомые черты. Вилли вгляделся в офицера и протянул руку.

— Совершенно верно, — тут он узнал собеседника. — Неужели энсин Экрс?

— Ставлю тебе отлично. Только уже лейтенант, — Экрс хохотнул. — Меня узнают далеко не все. Кофе?

— Да, — продолжил он несколько минут спустя, размешивая сахар. — Я набрал по меньшей мере сорок фунтов. Черт бы побрал эти плавбазы. Здесь всего вдосталь. А ты неплохо выглядишь. Похудел. Повзрослел. Служится хорошо?

— Все нормально. — Вилли старался не смотреть на Экрса. Когда-то поджарый, симпатичный инструктор превратился в кусок сала.

— Трудно отказаться от такой жизни, — философствовал Экрс. — Взгляни на этих парней. — Он презрительно обвел рукою спящих. — Спроси их, и половина будет кричать о том, как им обрыдло на этой плавбазе, задвинутой на забытый Богом атолл. Они, мол, хотят действовать, участвовать в великих битвах. Когда же, когда придет приказ об их переводе на боевой корабль… Сплошное вранье! Через меня проходит вся корреспонденция. Я знаю, кто подает рапорт о переводе, а кто нет. Я знаю, как они возмущаются, когда приходится сопровождать командующего в зону боевых операций. Им всем тут нравится. И мне тоже, я это признаю. Хочешь сэндвич с сыром? У нас потрясающий рокфор.

— Не откажусь.

Рокфор был выше всех похвал, так же, как и свежий белый хлеб.

— Дело в том, Кейт, что мы, вроде бы ленивые бездельники, выполняем важную и нужную работу. Ты даже не представляешь наших возможностей. На эсминцах мечтают о том, чтобы провести пару дней рядом с «Плутоном». Мы — плавучая мастерская. У нас все отлично организовано, мы не теряем времени даром, не ходим туда-сюда, не бороздим моря, у нас нет БТ[21] и прочих военных штучек, мешающих работать. — Экрс взял еще ломоть хлеба, положил на него сыр. — Ты женат, Кейт?

— Нет.

— А я — да. Женился в училище, аккурат после твоего выпуска. Ты закончил в декабре сорок второго, да? Я вечно путаю даты. Ну, в общем, встретил я эту девушку, блондинку, секретаршу с кафедры английского в Колумбийском университете. Поженились мы через три недели. — Экрс улыбнулся, вздохнул и налил еще кофе. — Ну, ты же помнишь, Кейт, что нам, инструкторам, жилось отлично. Имели все, что хотели. Я почему-то думал, что, проучив курсантов год, попаду в подводный флот. Прочитал все, что мог о подводной войне. Это было еще до свадьбы. Потом я изучил все классы кораблей военно-морского флота, Кейт, и выбрал плавучую базу эсминцев. Сообразил правильно. Почта приходит сюда регулярно, ради нее я и живу, Кейт. У меня двухмесячный ребенок, которого я еще не видел. Девочка… Я — офицер-связист этой посудины. Да, мне следовало бы раньше спросить, что я могу для тебя сделать?

Экрс отвел Вилли в узел связи «Плутона», просторное помещение на главной палубе с новенькими металлическими, покрытыми зеленой эмалью столами и стульями, булькающими кофеварками и несколькими чистенькими, ухоженными делопроизводителями в выглаженной синей форме. Не успел Экрс вымолвить и слово, как они повскакали с мест и через несколько минут положили перед Вилли все нужные ему кодировки и пачки новых приказов, еще не поступивших на «Кайн». Получи он их у себя, ему пришлось бы корпеть над раскодированием не одну неделю. Вилли оглядывал полки с книгами, расставленными в алфавитном порядке, проволочные корзинки с минимумом неразобранной документации, аккуратные плексигласовые коробки для оповещений по флоту и шифров и поражался царящему здесь безупречному порядку. Он покосился на Экрса, живот которого, перерезанный ремнем, двумя толстыми, обтянутыми хаки округлостями выпирал из-под него. Связист «Плутона», проглядывая приказы «по всем флотам», взглянул на петлицы Вилли.

— Полоски у тебя золотые или серебряные?

— Золотые.

— Пора менять на серебряные, Кейт. Приказом по флоту ты произведен в лейтенанты. Поздравляю.

— Благодарю. — Вилли пожал протянутую руку. — Но требуется еще согласие моего шкипера.

— О, черт, это же пустая формальность. Купи себе новые знаки отличия, пока ты здесь. Пойдем, я покажу тебе, где они продаются. Тут ты получил все, что хотел?

— Заходи ко мне почаще, — предложил Экрс, когда они прощались. — На ленч. Или на обед. Поболтаем. У нас тут всегда мороженое с клубникой.

— Обязательно, — пообещал Вилли. — Спасибо за все.

Вернувшись на «Кайн» и едва ступив на ржавую, грязную палубу, он вытянулся во весь рост и молодецки отдал честь несущему вахту Хардингу, вызвав недоуменную улыбку на лице лейтенанта.

— Докладываю о возвращении на корабль, сэр!

— Вилли, ты свихнулся? Если так отдавать честь, можно сломать руку.

Вилли улыбался вымазанным сажей, оборванным матрос им, занятым обычными повседневными делами. Маккензи, Пузан, Лэнгхорн с унылым лицом, прыщавый Страшила, Урбан, Стилуэлл, главный старшина Бадж — один за другим проходили они мимо него, и Вилли вдруг осознал, что нет у него родственников или друзей, кого бы он знал так хорошо и поведение которых мог бы предсказать с такой точностью, как эти матросы с «Кайна».

— Пузан, — позвал он делопроизводителя, — на плавбазе дня нас приготовлено шесть мешков с почтой. Четыре — со служебной, два — с личной.

— Есть, сэр. Немедленно пошлю за ними.

На шкафуте несколько матросов весело делили и тут же ели большую головку сыра, украденную с «Плутона». Крошки падали на палубу. Рыжеволосый еврей Капилян протянул кусок Вилли, и тот положил его в рот.

В каюте Вилли вставил в петлицы воротника купленной на «Плутоне» новой рубашки цвета хаки знаки отличия лейтенант. Задернул зеленую занавеску, надел рубашку и оглядел себя в зеркале. Никаких признаков живота, худое лицо, усталые, с черными кругами глаза. Уголки губ чуть опущены.

Вилли покачал головой. И со вздохом отказался от плана, который вынашивал всю неделю. На «Плутоне» был капеллан. Он проходил мимо двери с такой табличкой. Но теперь Вилли понял, что не пойдет к нему, чтобы рассказать о водном голоде.

— Ты, возможно, и не герой, — обратился он вслух к своему изображению в зеркале, — но, во всяком случае, не побежишь на «Плутон» плакаться кому-то в жилетку. Ты — лейтенант Кейт с «Кайна».

23. Суд над Стилуэллом

— Миста Кейт, вас хочет видеть старпом, саа.

— Хорошо, Расселас. — Вилли неохотно положил на стол девять писем, доставленных с «Плутона», и пошел в каюту старпома.

— Дело движется к развязке, Вилли. — Марик протянул ему длинное письмо, напечатанное на бланке Красного Креста.

Вилли прочитал письмо, присел на комингс двери. У него засосало под ложечкой.

— Капитан видел письмо?

Марик кивнул.

— Дисциплинарный суд над Стилуэллом назначен на послезавтра. Ты будешь секретарем.

— Кем?

— Секретарем. Будешь вести суд.

— Как это?

Старший помощник покачал головой и улыбнулся.

— Разве ты не знаешь Морской устав? Возьми «Суды и комиссии» и ознакомься с соответствующими статьями, в которых идет речь о дисциплинарном суде.

— Как вы думаете, что ждет Стилуэлла?

— Ну, это зависит от Кифера, Хардинга и Пейнтера. Судить будут они.

— Тогда ему нечего ждать неприятностей.

— Будем надеяться, — сухо ответил Марик.

Пару часов спустя Расселас, облазив весь корабль в поисках офицера связи, обнаружил его на крыле мостика, спящим на солнце. Рядом на палубе лежал экземпляр «Судов и комиссий», взятый Вилли у Пузана. Легкий ветерок шелестел страницами.

— Саа, миста Кейт, саа, вас зовет капитан.

— О Боже, спасибо, Расселас.

Квиг оторвался от картинки-головоломки и встретил Вилли удивительно юной, приятной улыбкой. И Вилли поневоле вспомнил, как ему понравился Квиг, когда они впервые, уже давным-давно, пожали друг другу руки.

— Ну, мистер Кейт, у меня для вас новости. — Квиг взял со стола несколько скрепленных листков и протянул их офицеру связи. В них говорилось о присвоении Вилли звания лейтенанта. Квиг встал и протянул руку. — Поздравляю вас, лейтенант.

Уже не один месяц Вилли успокаивал себя мыслью о том, что, возникни такая ситуация, он откажется пожать протянутую руку Квига. Тем самым он намеревался показать капитану, как порядочные люди, которых олицетворял Кейт, относятся к таким, как Квиг. А когда такая возможность действительно представилась, Вилли Кейт пожал протянутую руку и ответил:

— Благодарю вас, сэр.

— Пустяки, Вилли. У нас есть разногласия, не без этого, но в целом вы служите отлично, выше всяких похвал. Теперь вот что, вы готовы быть секретарем на суде?

— Да, сэр, я пролистал «Суды и комиссии». Похоже, я должен представлять в одном лице прокурора и защитника…

— Да, конечно, но не стоит забивать голову этой юридической галиматьей. Я пять или шесть раз выполнял обязанности секретаря суда, и меньше всего меня заботили законы. Главное — проследить, чтобы писарь все записал, а затем напечатал по установленной форме. Поставил все точки над «i» и черточки в «t». Стилуэлла следует уволить с флота за недостойное поведение, и я не хочу, чтобы у кого-то возникли сомнения в правильности приговора.

— Откуда вам известен приговор? — изумился Вилли.

— Черт, он виновен, не так ли? Подобный обман требует самого сурового наказания, какое может назначить дисциплинарный суд. То есть — УНП[22].

— Сэр, но… вроде бы Стилуэлл и виновен… однако… юридически доказать это несколько сложнее, чем…

— Доказать! Вот его признание. — Квиг выхватил из проволочной корзинки для бумаг лист с напечатанным на нем текстом и через стол кинул его Вилли. — Оно все и решает. Суд — не более чем формальность. Неужели вы, четыре невежды вроде тебя, Кифера и двух других, попытаетесь оправдать его? Вы наделаете миллион ошибок. Признание захватите с собой.

— Есть, сэр. — Вилли аккуратно сложил бумагу.

— Если же возникнут какие-то вопросы, затруднения, с которыми вы с Пузаном не сможете справиться сами, несите протокол ко мне. Я не хочу, чтобы наверху не утвердили приговор из-за технической ошибки. Все должно быть по форме, ясно?

Вилли унес признание к себе в каюту и там прочитал его. Поначалу он подумал, что Стилуэлла уже ничто не спасет. Потом открыл статью о признаниях в «Судах и комиссиях» и внимательно изучил ее, подчеркнув несколько предложений. И послал за Стилуэллом. Несколько минут спустя матрос возник на пороге. В чистой форме, с новой белой шапочкой в руках.

— Вы меня звали, мистер Кейт?

— Заходи. Задерни занавеску и садись на койку.

Матрос задернул занавеску, встал к ней спиной.

— Плохо дело, Стилуэлл.

— Я знаю, сэр. И готов к тому, что меня ждет. Каким бы суровым ни был приговор. Если…

— Почему ты признался?

— Черт, капитан держал меня за горло с этим письмом из Красного Креста.

— О, так он показал тебе письмо?

— Он сказал: «Выбирай сам. Признаешься, будет дисциплинарный суд на корабле. Будешь отпираться, можешь угодить под суд в Штатах, где тебе влепят до десяти лет». Как бы вы поступили на моем месте, сэр?

— Стилуэлл, почему капитан затаил на тебя зло?

— Святый Боже! Откуда мне знать, сэр?

Лейтенант Кейт пододвинул к себе «Суды и комиссии» и зачитал матросу статью о признаниях. Лицо Стилуэлла осветилось надеждой, но затем он вновь погрустнел.

— Какая только от этого польза, сэр? Слишком поздно. Я ничего не знал об этой книге.

Закурив, Вилли откинулся на спинку стула и с минуту вглядывался в потолок.

— Стилуэлл, если ты вздумаешь сказать капитану, что слышал от меня эти слова, я заявлю, что ты лжешь. Но если ты хочешь, чтобы я спас тебя с помощью этой книги, я попытаюсь. Улавливаешь разницу? Я хочу отметить два положения, о которых ты можешь подумать ночью.

— Да, сэр?

— Во-первых, если ты откажешься от признания, его не смогут использовать против тебя на суде. В этом я тебе могу поклясться. Второе, и не вздумай говорить капитану, что ты слышал это от меня, — если ты не признаешь себя виновным, я почти уверен, что дисциплинарный суд на этом корабле тебя оправдает.

— Сэр, это письмо из Красного Креста…

— Оно ничего не доказывает. Твой брат послал ту телеграмму. Суд должен доказать, что ты побудил его к этому. Без твоих свидетельских показаний, а они не могут заставить тебя свидетельствовать против себя, как они это докажут? Где твой брат? Где запись вашего разговора?

Стилуэлл подозрительно смотрел на него.

— Почему вы советуете мне не признавать своей вины?

— Послушай, мне все равно, признаешь ты себя виновным или нет. Моя обязанность как секретаря суда разъяснить тебе, насколько я на это способен, какой способ защиты, по моему разумению, является для тебя наилучшим. Ты можешь мне не верить. Поговори с капелланом или военным юристом на «Плутоне». Спроси у них о «Судах и комиссиях». Статья 174.

Матрос механически повторил:

— «Суды и комиссии», статья 174–174–174. Хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр. — И он вышел из каюты.

Вилли подавил раздражение. Вполне естественно, напомнил он себе, что у команды все офицеры ассоциируются с Квигом.

На следующее утро Стилуэлл заглянул к Вилли с новеньким томиком «Судов и комиссий» под мышкой.

— Мистер Кейт, ваша правда. Я не собираюсь признавать своей вины.

— О? Кто же убедил тебя?

— Видите ли, у Энгстренда есть кузен на «Болджере», эсминце, что стоит вторым от нас. Так этот кузен большой приятель корабельного писаря первого класса с того корабля. А делопроизводитель, толстый, лысый ирландец, на гражданке был политиком. Говорят, он не получил офицерского звания только потому, что не учился в колледже. Ну, он продал мне эту книгу. Сказал, что в ней нет ничего секретного, ее может купить кто угодно в государственном магазине за пару долларов. Это правда?

Вилли помялся, открыл титульный лист. В самом низу он обнаружил несколько строк, напечатанных мелким шрифтом, на которые не обратил внимания раньше: «Разрешено для продажи начальникам отдела документации, государственная типография Соединенных Штатов, Вашингтон 25, округ Колумбия».

— Совершенно верно, Стилуэлл, — в голосе Вилли слышалось удивление. Он полагал, непонятно по какой причине, что эта книга предназначается лишь для служебного пользования.

— Я не понимаю, почему ее нет у каждого матроса, — продолжал старшина-артиллерист. — Я читал ее всю ночь. Я и понятия не имел о своих правах. Ну а потом этот Каллеган, писарь, сказал, что я ни за что не должен признавать себя виновным. Он сказал, что тогда меня наверняка оправдают.

— Он не офицер, поэтому ему можно верить.

— Я тоже так подумал, сэр, — серьезно ответил старшина.

— Хорошо, Стилуэлл… Ладно. Тогда у нас возникают новые проблемы. Тебе нужен адвокат, я должен подготовить вещественные доказательства, найти свидетелей, чтобы у нас действительно был суд, как в кино.

— Вы думаете, я поступаю правильно, не так ли, сэр?

— Я бы, естественно, хотел, чтобы тебя оправдали, если есть такая возможность. Пойду переговорю с капитаном. Подожди меня здесь.

Вилли пару минут постоял перед дверью капитанской каюты, репетируя ответы на возможные вопли Квига, затем постучал.

— Входите.

В каюте было темно. Черная маскирующая штора закрывала иллюминатор. Вилли едва различил на койке очертания фигуры капитана.

— Кто вы и что вам надо? — глухо спросил Квиг. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку.

— Сэр, это Кейт. Я насчет дисциплинарного суда. Стилуэлл хочет заявить, что он не виновен.

Капитан выпростал руку из-под подушки, потянулся к настольной лампе. Зажег ее, сел, прищурившись, почесал голую грудь.

— Это еще что? Значит, не виновен? Опять бунтовать, а? Ну ничего, мы с ним разберемся. Который час?

— Одиннадцать, сэр.

Квиг скатился с койки, подошел к раковине, плеснул водой в лицо.

— А как же его признание? Какого черта, признавшись, он вдруг заявляет, что невиновен? Вы спрашивали его об этом?

— Он намерен отказаться от признания, сэр.

— Отказаться, значит? Вот что он задумал… Подай мне, пожалуйста, зубную пасту, Вилли.

Новоиспеченный лейтенант подождал, пока рот капитана наполнился пеной.

— Похоже, он посоветовался с каким-то умником-писарем на другом корабле, сэр. Тот дал ему экземпляр «Судов и комиссий»…

— Я покажу ему «Суды и комиссии», — пробурчал капитан, не вынимая изо рта зубной щетки.

— Он говорит, доказательств того, что он послал ложную радиограмму, нет, и его принудили написать признание, поэтому оно не имеет юридической силы.

Капитан выплюнул воду.

— Принудили, значит? Кто же его принуждал?

— Он говорит, что вы намекали на суд в Соединенных Штатах…

— Жаль, что нельзя сечь бестолковых матросов, которые начинают читать уставы. Принуждение! Я пытался помочь ему избежать трибунала. Меня, наверное, следует наказать за проявленную мягкотелость. А он еще вякает о принуждении… Дай мне полотенце.

Квиг промакнул лицо и руки.

— Ладно. — Он отбросил полотенце и сдернул рубашку со спинки стула. — Где же наш несчастный, ни в чем не повинный Стилуэлл?

— В моей каюте. Он только сказал мне…

— Пошли его сюда.

Стилуэлл пробыл в каюте капитана час. Вилли примостился на шкафуте и, изнывая от прямых лучей полуденного солнца, не отрывал глаз от двери капитанской каюты. Наконец старшина-артиллерист вышел на палубу. В одной руке он держал «Суды и комиссии», в другой — лист белой бумаги. Лицо его, свинцово-серое, блестело от пота. Вилли подбежал к нему.

— Что случилось, Стилуэлл?

— Знаете, мистер Кейт, — прохрипел матрос, — может, намерения у вас добрые, но, не знаю почему, каждый раз, имея с вами дело, я попадаю в передрягу. Отстаньте от меня. Капитан сказал, чтобы я передал вам вот эту бумагу. Держите.

Вилли с трудом разобрал корявый почерк.

«Я заявляю, что мое признание от 13 февраля 1944 года сделано добровольно, без принуждения. Я рад, что мне дали шанс чистосердечно признаться в совершенном проступке, меня не побуждали к этому и не обещали, что признание смягчит приговор. Я повторю эти слова и под присягой».

Далее следовала роспись Стилуэлла и число. Ярко-синие чернила и широкое перо указывали, что писал он ручкой капитана Квига.

— Стилуэлл, это не конец, — попытался подбодрить матроса Вилли. — И этой бумаги он добился принуждением. Если ты хочешь, чтобы я…

— Пожалуйста, мистер Кейт! — глаза матроса сверкнули отчаянием. — Вы видите эту бумагу? Я сам написал ее, тут только правда, и покончим с этим. Меня никто не принуждал, ясно? Принуждение! — Стилуэлл швырнул «Суды и комиссии» за борт. — Я понятия не имею, что такое принуждение! Не суйте свой чертов нос в мои дела!

И он исчез в коридоре. Вилли перегнулся через поручень. «Суды и комиссии» лежали под водой, среди щепок и мусора. Корабли, покачиваясь, вскоре превратили книгу в бесформенную кашу.

Ледяное, золотистое, мягкое, приятное на вкус пиво с бульканьем выливалось из треугольных отверстий запотевших банок. Кифер, Марик, Хардинг и Вилли лежали на ветерке в тени пальмы. Первые две банки каждый осушил мгновенно, утоляя жажду. Местечко на берегу они выбрали укромное. Лишь песок да пальмы. Вдалеке, на зелено-синей глади лагуны покачивался на якорной цепи «Плутон» с шестью ошвартованными к нему эсминцами.

Вилли решил было не заводить разговор о Стилуэлле. Обсуждение предстоящего суда судьями и прокурором казалось ему неэтичным. Но после нескольких банок пива его решимость растаяла как дым. И он рассказал о неудачной попытке Стилуэлла не признавать своей вины и документах, полученных Квигом от матроса.

Какое-то время офицеры переваривали услышанное. Хардинг поднялся и продырявил еще три банки пива. Кифер курил трубку, привалившись к стволу пальмы, Марик лежал на животе, положив голову на руки.

Писатель взял у Хардинга полную банку и жадно выпил.

— Стив, — Марик повернулся к нему лицом. — Ты не задумывался над тем, что Квиг — сумасшедший?

Старпом сел, скрестив ноги.

— Не порть хороший день, Том.

— Я не шучу, Стив.

— Не о чем тут говорить, — Марик покачал головой.

— Послушай, Стив, я не психиатр, но прочитал немало. Я могу диагностировать болезнь Квига. Мне не встречалась более психопатизированная личность. Он — параноик с синдромом навязчивости. Держу пари, медицинская комиссия полностью подтвердит мой диагноз. Я покажу тебе описание точно таких же случаев в книгах.

— Меня это не интересует, — старпом потянулся. — Он не дурнее тебя.

— Тебе грозят серьезные неприятности, Стив.

— Ничего мне не грозит.

— Я давно уже вижу, что происходит. — Кифер отбросил пустую банку. — Знаешь, Стив, через неделю после появления Квига на корабле я понял, что он — психопат. Эти маленькие стальные шарики, которые он постоянно перекатывает пальцами, неспособность смотреть собеседнику в глаза, услышанные от кого-то фразы и лозунги, которыми пересыпана его речь, невероятное количество мороженого, которое он поглощает, замкнутость. Да Фрейд прыгал бы от радости, заполучив такого пациента. Он нафарширован бессознательными влечениями. Но не в этом дело. Некоторые из моих лучших друзей — психопаты. Возможно, я сам отношусь к их числу. Но Квиг — предельный случай, он находится в пограничном состоянии между эксцентричностью и настоящим психозом. Кроме того, он трус, и я думаю, что пребывание в зоне боевых действий вытолкнуло его за красную черту. Не знаю, то ли он сломается сразу, то ли…

— Том, всем известно, что ты читаешь гораздо больше меня, и не мне состязаться с тобой в красноречии. Но суть в том, что здравый смысл всегда перевешивал и красноречие, и все книги мира. — Марик закурил и выпустил струю дыма. — У тебя только громкие слова — параноик, психопат, и все такое. Капитан Квиг не более чем строгий командир, который любит, чтобы все делалось так, как он считает нужным, и тут он ничем не отличается от тысяч других шкиперов. Хорошо, он перекатывает эти шарики. А ты сидишь в своей каюте перед побудкой и наполняешь ящики стола исписанными листами. У каждого свои причуды. Это не значит, что все мы — психи.

Вилли и Хардинг переводили взгляд с одного говорящего на другого, словно дети, наблюдавшие семейную сцену.

— Ты просто сотрясаешь воздух, — упорствовал Кифер. — Будь капитан в здравом уме, стал бы он так грубо подтасовывать факты перед дисциплинарным судом, как это делает Квиг?

— Такое случается каждый день. Да и что такое дисциплинарный суд как не фарс? Никто на кораблях и понятия не имеет о законах. Черт, да возьми хотя бы Де Врисса с Беллисоном… и Кроу.

— Это другое дело. Де Врисс устроил суд, чтобы снять их с крючка. Он пошел на это, потому что оклендская полиция требовала наказать участников дебоша. Но плутовать, чтобы осудить человека… Не говоря уж о нормах морали, это нарушение всех флотских традиций. Поэтому я и думаю, что он свихнулся. Он чертовски хорошо знает, что на флоте матрос — царь и Бог. По двум причинам. Во-первых, потому что он и есть флот, а во-вторых, потому что его родственники дома оплачивают содержание флота. Конечно, третирование офицеров — обычное развлечение шкиперов. Но матроса?! Устав четко определяет его права. Квиг играет с огнем в пороховом погребе и при этом весело хихикает.

— Если уж говорить о деле, то Стилуэлл виновен, — сухо заметил Марик.

— В чем? О Господи, Стив! В желании повидаться с женой, когда из дома начали поступать анонимные письма, обвиняющие ее в неверности?

— Слушай, обожди до завтрашнего суда. Дай мне пива, Хардинг. И хватит об этом. Ни слова о Стилуэлле, а не то я вызову катер.

Пиво они допили молча.

Распорядок дня гласил:

«14.00. Дисциплинарный суд над Стилуэллом Джоном, старшиной-артиллеристом второго класса, в кают-компании».

Вскоре после ленча Квиг вызвал Хардинга. Затем наступил черед Пейнтера. Еще через полчаса Пейнтер пришел за Кифером. Романист поднялся.

— Никакого давления на присяжных перед началом суда. Подобные подозрения просто оскорбительны.

Вилли сидел в канцелярии корабля, погрузившись в изучение формальностей ритуалов и фразеологии судопроизводства. Пузан, в туго обтягивающей белой форме, помогал готовить необходимые документы. Когда Беллисон, старшина корабельной полиции, свежевыбритый, наглаженный, в начищенных ботинках, объявил: «Четырнадцать ноль-ноль, лейтенант Кейт. К суду все готово», — Вилли охватила паника. Ему казалось, что он совершенно не готов к исполнению возложенных на него обязанностей. Ничего не видя перед собой, он последовал за Пузаном и старшиной в кают-компанию, где трое офицеров восседали за покрытым зеленым сукном столом, в парадных формах и при галстуках, суровые и злые. Вошел Стилуэлл с бессмысленной полуулыбкой на лице. Суд начался.

Вилли сел, раскрыв перед собой «Суды и комиссии», и приступил к делу, шаг за шагом следуя за инструкциями. Пузан подсказывал ему, а он — обвиняемому и членам суда. Происходящее живо напомнило Вилли вступление в школьное общество, когда все они, запинаясь, зачитывали текст заранее разработанного сценария, то ли смеясь, то ли сохраняя серьезность, в полутемной комнате у дымящегося черепа.

В наипростейшей ситуации с чистосердечным признанием вины подсудимым, приобщенным к протоколу, время тратилось на приходы и уходы, на освобождение зала суда, на споры о значении тех или иных слов в «Судах и комиссиях», на поиски разъяснений в уставе флота и руководстве по ведению военного суда.

После полутора часов этой тягомотины, когда Кифер объявил суд закрытым, Стилуэлл стряхнул охватившую его апатию и попросил слова. Просьба его вызвала бурную дискуссию, но ему все же разрешили говорить.

— Капитан лишил меня увольнения на берег на шесть месяцев за чтение на вахте, поэтому мне пришлось послать ту радиограмму. Я хотел увидеться с женой, иначе моя семья могла развалиться. Я не думаю, что чтение комиксов на шканцах — достаточная причина для того, чтобы загубить мою жизнь. Но я виновен. Только я думаю, что суд должен помнить, почему я это сделал.

Вилли постарался как можно точнее записать речь Стилуэлла, а затем прочитал текст старшине.

— Я правильно передал суть?

— Да, мистер Кейт. Благодарю.

— Хорошо, — кивнул Кифер. — Попрошу всех выйти.

Вилли вместе с писарем, обвиняемым и вестовым покинули кают-компанию. Он прождал в канцелярии сорок минут, а затем Беллисон пригласил его и делопроизводителя на вынесение приговора.

— Суд считает вину доказанной, — провозгласил Кифер. — Приговор — лишение шести увольнений на берег.

Вилли недоуменно смотрел на трех офицеров. Пейнтер застыл, как изваяние. Хардинг пытался сохранить серьезность, но сквозь нее прорывалась улыбка. Кифер то ли злился, то ли развлекался.

— Вот и все. Таков наш приговор. Занесите его в протокол.

— Есть, сэр. — Вилли охватил ужас. Приговор являл собою прямое оскорбление Квига. Стилуэлла уже лишили увольнений на полгода, получилось, что наказание бессмысленное. Скорее, оно означало оправдание. Он повернулся к Пузану.

— Вы записали?

— Да, сэр.

Офицеры заканчивали ужин, когда писарь, вспотевший и сердитый, принес на подпись отпечатанный текст протокола.

— Хорошо, Пузан, — Кифер расписался последним. — Теперь отнеси протокол ему.

— Есть, сэр, — рявкнул тот и вышел из кают-компании.

— Думаю, у нас есть еще время выпить по чашечке кофе, — заметил Кифер.

— Перед чем? — насторожился Марик.

— Сейчас увидим, — мрачно пообещал Вилли. — Держитесь за фуражку.

В кают-компании воцарилась тишина, нарушаемая лишь позвякиванием ложечек о фаянс кофейных чашек.

И тут затрещал телефон. Марик потянулся и снял трубку с рычага.

— Марик слушает… да, сэр… Есть, капитан. Когда… Да, сэр… Как насчет вахтенного офицера?.. Есть, сэр. — Он положил трубку и вздохнул. — Через пять минут собрание всех офицеров в кают-компании. Кто-то что-то натворил.

Квиг вошел, опустив голову, сгорбившись, с посеревшим от ярости лицом. Объявил, что теперь окончательно убедился в отсутствии верности присутствующих в кают-компании. Поэтому офицеры не должны теперь рассчитывать на мягкое отношение с его стороны. И обнародовал несколько новых указов. Отныне каждая ошибка в вахтенном журнале каралась пятью штрафными баллами в служебной аттестации. Еще пять баллов добавлялось за каждый просроченный час в подаче рапорта или докладной. Офицер автоматически признавался несоответствующим должности, если его заставали спящим с восьми утра до восьми вечера.

— Сэр, — поинтересовался Кифер, — а как насчет офицеров, отстоявших ночную вахту? Они не смогут выспаться до утренней вахты…

— Мистер Кифер, ночная вахта ничем не отличается от любой другой, и отстоявший ее не заслуживает какого-либо особого поощрения. Как я уже говорил, если бы вы, господа, ладили со мной, у меня не было бы к вам претензий. Но вы, господа, сделали выбор, так что пеняйте на себя. Что же касается детской мстительности, проявленной вами сегодня днем и особенно последнего, насквозь лживого заявления Стилуэлла, высказанного лишь для того, чтобы позлить меня, я не знаю, чья это идея, но могу догадаться… Так вот, теперь в этой кают-компании начнется новая жизнь, и я рассчитываю на лучшие результаты.

И дверь с треском захлопнулась.

Кифер, в трусах, сидел на койке и читал поэмы Эллиота.

— Том! — донесся с другой стороны коридора голос Марика. — Тебя не затруднит подойти ко мне, если ты не занят?

— Иду.

Марик, тоже в трусах, перекладывал на столе какие-то бумаги.

— Задерни занавеску, Том… Вот что я хотел бы узнать, из чистого любопытства. Тебе известно, почему капитан взъелся на Стилуэлла?

— Разумеется, Стив, но, если ты собрался меня переубеждать…

— Нет, нет.

— Тогда слушай. Он ненавидит Стилуэлла, потому что тот красив, здоров, умен, к нему тянутся люди, то есть он обладает всем тем, чего нет у Квига. Ты не читал «Билли Бэдда» Мелвилла? Прочитай. Там все написано. Стилуэлл символизирует собой все то, что раздражает капитана, все то, что он хотел бы уничтожить, потому что он этого лишен, точно так же, как ребенок безотчетно хочет поломать игрушки другого. В нашем капитане еще силен инфантилизм. Возможно, хотя и не обязательно, немаловажную роль играет сексуальный фактор… — Марик брезгливо скривился. — Я знаю, что мы вляпываемся в грязь. Но подавляемое желание может обратиться в ненависть. Объяснение всех причуд капитана, возможно, кроется в подсознательном, яростно подавляемом стремлении к извращениям…

— Хорошо, Том, я тебя понял. Благодарю. — Старпом пересел на койку. — А теперь ты хотел бы услышать, почему капитан прицепился к Стилуэллу?

— Конечно, — кивнул Кифер. — Без сомнения, твоя версия более проработана…

— Нет у меня никаких версий. Я читаю только комиксы, а в колледже мне не ставили оценок выше тройки. Но мне известны один или два достоверных факта, а тебе — нет. Капитан зол на Стилуэлла за тот случай, когда мы перерубили свой буксирный трос. Он думает, что Стилуэлл сознательно не предупредил его, чтобы доставить ему неприятности.

— Откуда ты знаешь? Я не уверен, известно ли ему, что мы перерубили трос…

— Известно. Он сказал мне в Сан-Франциско то, что я сейчас говорю тебе.

— Будь я проклят!

— И капитан чувствует, что его нелады с командующим силами обслуживания Тихоокеанского флота и с офицерами и матросами «Кайна» начались с этого инцидента. Он знает, что выглядел в том эпизоде круглым идиотом. Не стоит недооценивать капитана, Том.

Кифер изумленно покачал головой.

— Ты знаешь, впервые мне удалось взглянуть на то, что творится у него в голове как бы изнутри. Это же надо, обвинить во всем Стилуэлла! Когда он сам…

— Так как выглядят теперь твои теории, Том? Фрустрация, Билли Бэдд, инфантилизм, извращенность и все такое…

— Ты думаешь, что поймал меня? — Кифер не желал признавать поражения. — Не обязательно. Его слова — это внешнее проявление симптомов диагностированного мною заболевания…

— Хорошо, Том. Вот что я тебе предлагаю. Давай завтра утром сходим к медикам на «Плутон», и ты расскажешь главному врачу госпиталя о своих подозрениях.

Кифер долго молчал.

— Я не пойду. Ты можешь сходить. Это твое дело, а не мое.

— Я не знаком с психиатрией. Ты же тут дока.

— Ты когда-нибудь слышал, что такое сговор с целью дискредитации вышестоящего офицера?

— А если он сумасшедший…

— Я этого не говорил. Я сказал, что он достиг предельной черты. Признать больными таких людей практически невозможно. Стоит им намекнуть на болезнь, они начинают вести себя так, что не придерешься. Они невероятно хитры и изворотливы. Доказать, что Квиг — сумасшедший, можно лишь уложив его в специализированную клинику. Иначе мы просто подставимся.

— Я тебя понял, Том. — Марик соскочил с койки и посмотрел Киферу прямо в глаза. — Тебе предлагали выбор, продолжать или прекратить. Продолжать ты не захотел. Так что прекращай эти разговоры о безумии капитана. Скорее, ты, а не он, бегаешь по пороховому складу с зажженным факелом. Ясно? Клянусь Богом, я доложу капитану, если услышу от тебя хоть одно слово на эту тему. И не посмотрю на нашу дружбу. Поблажек не жди.

Кифер слушал старпома с непроницаемым лицом. Лишь изредка иронические искорки вспыхивали в его глазах.

— Есть, Стив. — И он вышел из каюты, задернув за собой занавеску.

Марик забрался на койку. Вытащил из-под подушки книгу в красной обложке с вытисненным золотом названием «Психические расстройства». Синий овальный штамп в верху каждой страницы сообщал, что книга является собственностью главврача госпиталя «Плутона». Марик открыл ее на странице, заложенной обгорелой спичкой.

24. Секретный журнал Марика

Вскоре после выхода из Фунафути в составе конвоя к Нумеа офицерам стало известно, что Стив Марик засиживается допоздна и что-то пишет. Он задергивал занавеску, но сквозь открывающиеся при качке щелочки они видели, как он склонялся над блокнотом, пожевывал кончик ручки. Если кто-нибудь входил, он торопливо закрывал блокнот.

В небогатой событиями кают-компании «Кайна» подобные новости вызывали неизменное оживление. Марика тут же обвинили в сочинении романа, от чего тот открещивался, краснея и улыбаясь. Но и не признавался, что же он пишет. «Я должен это сделать», — неизменно ответствовал Марик, вызывая новые шутки и смешки. Как-то за обедом Вилли и Кифер завели речь о возможных названиях и сюжете романа Марика. Кифер окрестил его «На Желтопятном фронте без перемен» и начал придумывать главы, характеры и эпизоды, вовлекая в сюжет капитана, девушку с бородавками из Новой Зеландии и Марика. Офицеры подхватили идею и охотно включились в игру. Смеялись так громко, что позвонил Квиг и поинтересовался, чем вызвано столь бурное веселье. Этим закончилось в тот вечер обсуждение романа Марика. Но еще долго попытки импровизировать на эту тему скрашивали послеобеденные беседы. Тем более что Марик продолжал писать и не желал делиться ни с кем своим секретом.

На самом деле старший помощник вел учет причудам и немотивированно жестким решениям капитана, заведя «Медицинский журнал лейтенант-коммандера Квига». Марик держал его в сейфе. Зная, что шифр известен капитану, старпом как-то ночью открыл сейф и изменил комбинацию цифр. Запечатанный конверт с новой комбинацией от отдал Вилли Кейту, приказав вскрыть конверт только в случае его смерти или исчезновения.

За последующие месяцы в «журнале» появилось немало записей. Оказавшись на Фунафути, «Кайн» попал в лапы командования юго-западного сектора Тихого океана, в Седьмой флот. Не успевал «Кайн» отвести один караван, как его тут же направляли на сопровождение другого. Походы эти отнимали силы и трепали нервы. Тральщики, переделанные из старых эсминцев, эти пасынки флота, не имея постоянного командования, становились рабами любого адмирала, в акваторию которого забрасывала их судьба. Случилось так, что командующему Седьмым флотом требовались корабли сопровождения для охраны десантных транспортов, бороздящих просторы Тихого океана. Когда конвой из Фунафути прибыл в Нумеа, «Кайн» задержали и послали в Гвадалканал с группой ПДК[23], жалких посудин, ползущих со скоростью семь узлов. Пробыв в Гвадалканале неделю, «Кайн» вернулся в Нумеа, отправился на запад, к Новой Гвинее, вновь попал в Нумеа, оттуда — Гвадалканал, снова в Нумеа, наконец, на восток, к Фунафути, где поблаженствовал у борта «Плутона», оттуда взял курс на запад к Гвадалканалу и замкнул круг на юге, в Нумеа.

Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Время, казалось, остановилось. Жизнь превратилась в череду вахт, заполнения бортовой документации, жгучего солнца, ярких звезд, сверкающей синевы воды, жарких ночей, жарких дней, внезапных ливней, записей в вахтенном журнале. Ежемесячные отчеты, ежемесячные ревизии сменяли одна другую и казалось, что месяцы проходили со скоростью дней, а дни растягивались на целые месяцы, и время слилось и стало бесформенным, как размякшие от жары плитки шоколада в корабельной лавке или масло в масленках.

За эти подневольные месяцы капитан Квиг стал еще более раздражительным, замкнутым, странноватым. Появляясь из каюты, он обязательно учинял кому-нибудь яростный разнос, суть которого затем Марик заносил в свой «журнал». Квиг сажал матросов в карцер, а офицеров — под арест. Он запрещал пользоваться водой, пить кофе, а когда киномеханик забыл известить его о начале просмотра, на полгода отменил показ фильмов для всей команды. Он требовал бесконечные рапорты и объяснительные. Однажды он продержал офицеров в кают-компании сорок восемь часов, пытаясь выяснить, кто из вестовых сжег кофеварку (виновного так и не нашли, и капитан влепил каждому офицеру по двадцать штрафных баллов). Он завел привычку среди ночи вызывать к себе офицеров на совещания. Состояние войны между ним и кают-компанией, объявленное после суда над Стилуэллом, стало нормой жизни. Каждому из офицеров удавалось поспать не более четырех-пяти часов в сутки. Серый туман усталости застилал им глаза. Они стали нервными, заводились с полоборота и с каждой неделей все больше страшились телефонного звонка в кают-компанию, за которым следовали слова: «Капитан ждет вас в своей каюте». И все это время Марик упорно заполнял «журнал».

В начале июня наступило облегчение. Пришел приказ о нападении на Сайпан. «Кайну» поручалась охрана десантных транспортов. Искренняя радость царила среди офицеров и матросов, когда старый корабль взял курс на Эниветок, где базировалось ударное соединение. Выбирая между сражением и рабской долей под тяжелой десницей командующего Седьмым флотом, чуть ли не все они проголосовали бы за битву. Лучше умереть, чем гнить заживо.

В первый день операции по захвату Сайпана Марик внес в «журнал» одну из самых коротких, но самых важных записей: эпизод с участием Вилли Кейта.

За час до рассвета в день вторжения, когда ночь посветлела, и Сайпан черной глыбой начал вырисовываться на горизонте, Вилли неожиданно для себя испугался. Он стыдился возникшего чувства страха, все возрастающего с приближением к месту второго в его жизни сражения, потому что не испытывал ничего похожего, участвуя в первом бою. Он как бы лишился невинности. Пламя, грохот, руины и падающие фигурки людей на Кваджалейне запали в его душу и оставили неизгладимый след, хотя в то время он и насвистывал веселенький мотив.

Но, едва встало солнце, Вилли моментально забыл о страхе, потрясенный красотой Сайпана. Весь в террасах и садах, он словно сошел с вышитых японских ширм или фарфоровых ваз. Большой остров, с пологими зелеными холмами, утыканными маленькими домиками, поднимался над серым морем. Наполненный цветочными ароматами ветер обдувал палубу. Взглянув на грязный полубак, где расчет первого орудия выстроился синей фалангой, в обтрепанной форме, спасательных жилетах, касках, Вилли на мгновение даже ощутил симпатию к японцам. Он представил, каково быть низкорослым, желтолицым, преданным лубочному императору и смотреть в лицо смерти, которую несли орды белых людей, возникающих отовсюду в изрыгающих пламя машинах. Хотя корабельный обстрел и бомбардировка с воздуха расцветили буколическую красоту Сайпана огненными языками и грибами пыли и дыма, зелени оставалось куда больше, чем на Кваджалейне. Шеренги десантных судов двинулись к зеленеющему парку отдыха, а не грозящему смертью форту.

«Кайн» направили в противолодочное патрулирование, как только началась высадка десанта, и корабль выписывал бесконечные восьмерки длиной в несколько тысяч ярдов. Двенадцать других эсминцев двигались в унисон с «Кайном», вперед и назад, со скоростью десять узлов, защищая от подлодок стоящие ближе к берегу транспорты. Создавалось впечатление, что «Кайн» в безопасности, и настроение Вилли улучшалось с каждым часом. Кто его нервировал, так это капитан Квиг, мечущийся с одной стороны мостика на другую, лишь бы не оказаться на борту, обращенному к берегу. На этот раз ошибки быть не могло, ибо каждые несколько минут корабль ложился на обратный курс, поочередно подставляя Сайпану то левый, то правый борт, а капитан с той же периодичностью переходил на сторону мостика, защищенную от берега рубкой. Тут уж Вилли получил долгожданную возможность выразить свое презрение капитану: при его появлении он уходил на противоположную сторону мостика. Вилли чувствовал, что и матросы обратили внимание на поведение Квига. Они переглядывались и шушукались между собой. А Квиг и не замечал, что его и Вилли все время разделяет рубка.

Ничто не нарушало спокойствия в секторе патрулирования, и в полдень капитан отпустил команду с боевых постов, а сам спустился с мостика в свою каюту. Вилли сдал вахту. Он ужасно устал, не сомкнув глаз на протяжении более тридцати часов, но капитанский указ запрещал спать в дневное время, и он не решался улечься на койку. Он знал, что Квиг сейчас крепко спит, но в любой момент физиологическая потребность могла заставить капитана прошествовать через кают-компанию. Поэтому Вилли поднялся на верхний мостик, улегся на горячую железную палубу и четыре часа, как кот, спал под палящим солнцем. На вахту он заступил куда более посвежевшим.

Вскоре после того как он взял бинокль у Кифера, над северными холмами по направлению к «Кайну» пролетал «корсар»[24]. Внезапно самолет охватило пламя, и по крутой дуге он упал в море между «Кайном» и другим патрульным кораблем, недавно построенным эсминцем «Стэнфилд». Вилли позвонил капитану.

— Хорошо, идем туда, ход двадцать узлов, — последовал ответ.

Квиг явился на мостик в шортах и шлепанцах, позевывая, когда «Кайн» и «Стэнфилд» разделяло не более тысячи ярдов. От самолета осталось лишь радужное пятно бензина на поверхности воды.

— Прощай, «корсар», — пробурчал Квиг.

— Пошел ко дну, как камень, — пробормотал Вилли. Он взглянул на маленького, с заметным брюшком, капитана и почувствовал укол стыда. Куда девалось его чувство меры, думал Вилли, если Квиг, этот злодей из дешевой оперетки, мог так раздражать и расстраивать его. Только что на его глазах погиб человек. Судя по переговорам между кораблями, на берегу умирали сейчас тысячи морских пехотинцев. Он еще не видел, чтобы на «Кайне» пролилась кровь, за исключением случаев неосторожного обращения с инструментами. Как бы не стать жалующимся на судьбу нытиком, которых терпеть не могут в армии…

Столбы белой воды внезапно выросли рядом с бортами «Стэнфилда». Вилли было решил, что видит какой-то тропический феномен, но тут же понял, в чем дело.

— Капитан! «Стэнфилд» берут в вилку!

Капитан взглянул на оседающие водяные столбы.

— Машины полный вперед! — приказал он. — Право на борт!

— Смотрите, капитан! — Вилли указал на оранжевую вспышку, сменившуюся облаком черного дыма. — На северном хребте! Там батарея, сэр. — Он выбежал на крыло мостика. — Орудия к бою!

Над фальшбортом появилась голова Йоргенсена.

— Да, мистер Кейт!

— Береговая батарея, целик 045, дистанция 4000, на хребте. Видишь вспышку? Навести орудия.

— Есть, сэр! Всем орудиям, береговая батарея, целик 045, место цели 10, дистанция 4000.

«Стэнфилд», круто разворачиваясь, дал залп из пятидюймовок. Вилли видел, как орудийные расчеты «Кайна» побежали к боевым постам. Дула трехдюймовок нацелились на берег.

— Прямо руль! Скорость не снижать! — услышал Вилли команду Квига.

Тральщик на всех парах уходил от береговой батареи. Вилли вбежал в рубку.

— Сэр, орудия главного калибра наведены на цель. — Квиг, казалось, не слышал. Он стоял у иллюминатора и улыбался. — Капитан, прошу разрешения повернуться бортом и обстрелять береговую батарею. Орудия наведены на цель, сэр! — Вновь прогремел залп «Стэнфилда». Квиг не обратил на выстрелы ни малейшего внимания. Даже не повернул головы. — Сэр, — в отчаянии выкрикнул Вилли, — прошу разрешения открыть огонь из орудия номер четыре! Цель за кормой, сэр!

Квиг молчал. Вахтенный офицер выскочил на мостик и увидел, как орудия эсминца вновь выплюнули длинные языки пламени. На хребте, где находилась батарея, поднялось облако пыли. Там что-то сверкнуло и опять вскинулась вода вокруг «Стэнфилда». Эсминец ответил четырьмя быстрыми залпами. Больше по нему не стреляли. По крайней мере, рядом с ним не вскипали водяные столбы. Но «Кайн» был уже так далеко, что Вилли мог и ошибиться.

После обеда Вилли шепотом пересказал всю историю Марику. Старпом хмыкнул, но ничего не сказал. Вечером он записал в «журнал» следующее:

«19 июня. Сайпан. Сам я при этом не присутствовал, но мне доложил вахтенный офицер. Он заявляет, что „Кайн“ вместе с эсминцем подошли к месту падения самолета. Эсминец в 1000 ярдов по нашему траверзу попал под огонь береговой батареи.

Капитан приказал лечь на обратный курс и покинул место падения самолета без единого выстрела, хотя батарея находилась в пределах досягаемости наших орудий, уже наведенных на нее».

Вторжение на Сайпан еще продолжалось, когда «Кайн» вывели из ударного соединения, поручив сопровождение поврежденного линкора в Маджуро. На этом закончилось участие тральщика в Марианской битве. Без него прошла операция «Тэрки Шут», без него взвился американский флаг над островом Гуам. Во время этих блистательных сражений «Кайн» сопровождал корабли. Из Маджуро в составе охранения авианосца он попал на Кваджалейн, тусклый, обжитой Кваджалейн, застроенный куонсетскими хижинами[25]. Желтоватая зелень начала пробиваться вдоль песчаных аэродромных полос. По берегу сновали джипы, ползали бульдозеры. Вилли не без удивления отметил, что с приходом американцев когда-то очаровательные тропические острова обретали облик пустырей Лос-Анджелеса.

Старый тральщик сопровождал авианосец до Эниветока, вернулся на Кваджалейн с группой ТДК, вновь прибыл к Эниветоку, на этот раз с танкером. Начался август, а «Кайн» все сновал между атоллами центральной части Тихого океана, выполняя приказы командования Пятого флота.

Постоянная усталость сковала корабельную жизнь. Скандалы прекратились, перестал пополняться «журнал» Марика. Все знали друг друга как облупленные. Ни у кого не оставалось тайн, — и даже сюрпризы Квига, казалось, иссякли. Что случилось вчера, происходило сегодня и неизбежно повторялось на следующий день: жара, зигзагообразный курс, короткие стычки между офицерами, ведение документации, вахты, поломки оборудования и непрекращающиеся мелкие придирки капитана.

Те загубленные дни ассоциировались у Вилли с мелодиями «Оклахомы»[26]. Йоргенсен купил пластинку в Маджуро и проигрывал день и ночь в кают-компании. Если же он стоял вахту, пластинку забирали радисты, и тогда «Оклахома» лилась из динамиков громкой связи. До конца жизни Вилли не мог слышать эти мелодии, не вспоминая жару, скуку и нервное переутомление.

В дополнение ко всему на долю Вилли выпали новые неприятности. Когда-то капитанский любимчик, он внезапно превратился в козла отпущения в кают-компании. Перемена, похоже, произошла сразу же после инцидента со «Стэнфилдом» у Сайпана. До этого главной мишенью для Квига служил Кифер, но затем команда заметила, что капитан уделяет все более пристальное внимание лейтенанту Кейту. Как-то за обедом Кифер торжественно преподнес Вилли картонную голову козла, вырезанную из рекламы пива. Передача фамильной реликвии «Кайна» сопровождалась всеобщим весельем, так что пришлось улыбнуться и Вилли. По меньшей мере дважды в день из динамиков громкой связи по всему кораблю разносилось: «Мистер Кейт, зайдите в каюту капитана». И редко Вилли удавалось поспать несколько часов между вахтами, потому что едва он ложился, рядом появлялся вестовой: «Кэп’н хочет поговорить с вами, саа».

При этих встречах Квиг жаловался на медленную кодировку, на задержку почты, на исправления в документах, на запах кофе, идущий из радиорубки, на ошибку сигнальщика при приеме сообщения, суть жалобы не имела значения. Глухая ненависть к Квигу поднималась в Вилли. Ненависть, не имеющая ничего общего с тем мальчишечьим раздражением, которое вызывал у него капитан Де Врисс. Такую ненависть испытывает муж к больной жене, выношенную, основательную, обусловленную неразрывной связью с вызывающей отвращение личностью и существующую не в самооправдание, а как тайный лучик, доставляющий радость в беспросветной тьме.

Благодаря этой ненависти Вилли достиг невероятного совершенства и аккуратности в работе. Подразнить капитана, предугадать жалобу и не дать ему раскрыть рот стало единственной радостью офицера-связиста. Но в его обороне оставалась постоянная брешь: Дьюсели. Когда капитан победно выговаривал Вилли за ошибку или пропуск в документе, след чуть ли не всегда вел к его помощнику. Вилли перепробовал все: ярость, презрение, мольбу, даже разнос в присутствии Марика. Сначала Дьюсели, краснея, давал обещания исправиться. Но оставался таким же рассеянным, как и раньше. И в конце концов смирился с тем, что толку от него нет и не будет, так что у Вилли не было выхода, кроме как доложить Квигу о служебном несоответствии энсина с последующим военным судом и увольнением. Но Вилли из гордости никогда, ни словом, ни намеком, не жаловался капитану на своего помощника. Безупречная служебная характеристика Дьюсели выглядела в его глазах местью Квигу.

Август тянулся и тянулся, пока незаметно не перешел в сентябрь, который «Кайн» встретил на пути с Кваджалейна к Эниветоку в компании десяти едва ползущих зеленых ПДК.

В первые две недели сентября напряжение нарастало, офицеров охватило ожидание перемен. Минуло двенадцать месяцев с тех пор, как Квиг появился на «Кайне», и они знали, что редко кто из капитанов оставался на одном корабле больше года. Вилли стал чаще заглядывать в радиорубку и просматривать «оповещения по флоту», выползающие из пишущей машинки радиста, но приказ о переводе Квига не поступал. Нетерпение проявлял и сам капитан. Несколько раз Вилли сталкивался с ним в радиорубке.

Но не зря говорят, что чайник, за которым следят, никогда не закипает. Долгожданного приказа так и не было. Неопределенность усиливала раздражение офицеров, а через них оно передавалось и команде. Чудачества, плоды скуки и одиночества, пышно расцвели на «Кайне». Матросы отращивали бороды необычной формы, выдумывали прически, выстригая волосы в форме сердец, крестов или звезд. Пейнтер поймал на Кваджалейне краба величиной с пирожок с одной огромной многоцветной клешней. Он притащил краба на корабль и держал в своей каюте, выгуливая его каждый вечер на поводке, словно собаку. Это уродливое создание он назвал Хейфицем. Пейнтер и Кифер вдрызг разругались — краб, удрав, заполз в каюту писателя, когда тот сидел за столом, и ухватил его за палец ноги большой клешней. Вопящий от боли Кифер влетел в кают-компанию. Он попытался казнить Хейфица с помощью абордажной корабельной сабли, но Пейнтер грудью защитил краба от разъяренного голого Кифера. Потом они еще долго злились друг на друга.

Энсин Дьюсели сходил с ума по-своему — он страстно влюбился в манекенщицу с рекламы корсетов в журнале «Нью-Йоркер». Для Вилли эта безымянная девица ничем не отличалась от тысяч других, которых он видел в журналах: те же изогнутые брови, большие глаза, высокие скулы, рот бантиком, разумеется превосходная фигура и негодующе-изумленный взгляд, будто его обладательнице только что предложили подержать в руках медузу. Но Дьюсели клялся, что именно эту женщину он искал всю жизнь. Он писал в журнал и в фирму по изготовлению корсетов, спрашивал ее имя и адрес, писал своим друзьям, работающим в трех рекламных агентствах Нью-Йорка, умоляя отыскать эту манекенщицу. Если качество его работы раньше составляло двадцать пять процентов от нормы, то теперь оно упало до нуля. День и ночь он лежал на койке, вздыхал и любовался рекламой корсетов.

С тяжелым чувством наблюдал Вилли за происходящим. В такую же историю попадали герои прочитанных им романов о длительных морских путешествиях, и он не видел ничего хорошего в том, что теперь эти классические симптомы проявились у его товарищей по плаванию. Но и ему не удалось избежать всеобщей заразы. Как-то на вахте, прихлебывая кофе из большой фаянсовой кружки, Вилли подумал, что на ней не хватает элегантной монограммы. В самой мысли не было ничего необычного, в отличие от реакции Вилли. В несколько минут кружка с монограммой стала для него самой желанной вещью на свете. Он не мог управлять кораблем, потому что думал только о кружке, она стояла у него перед глазами. Сдав вахту, Вилли поспешил в корабельную мастерскую, взял маленький напильник и провел несколько часов, с точностью и осторожностью ювелира гравируя на фаянсе буквы «В» и «К». Он пропустил обед и даже не заметил наступления ночи. Выгравированные буквы он заполнил синей краской и поставил кружку сохнуть на полку, обложив ее носками и бельем. Когда Вилли разбудили в четыре утра — начиналась его вахта, — он прежде всего подумал о кружке. Снял ее с полки и долго не мог оторвать глаз от своих инициалов, словно девушка от любовного письма. На вахту он опоздал на десять минут и получил нагоняй от Кифера. Следующим днем Вилли принес кружку на мостик, небрежно протянул ее сигнальщику Урбану и попросил налить кофе. Завистливо-восхищенные взгляды матросов доставили Вилли истинное наслаждение.

Наутро, вновь появившись на мостике со своей изумительной кружкой, он пришел в ярость, увидев, что Урбан пьет кофе из кружки с монограммой «ЛУ». Поступок сигнальщика Вилли воспринял как личное оскорбление. Но скоро заметил, что его идея, как вихрь, пронеслась по «Кайну». Младший боцман Уинстон выгравировал свои инициалы староанглийским шрифтом с геральдическими завитушками. Монограмма Вилли не шла с ними ни в какое сравнение. В ту же ночь он выбросил свою кружку за борт.

В нескончаемом кошмаре тех месяцев Вилли провел сотни, а то и тысячи часов, грезя о Мэй Уинн, глядя на ее фотографию, читая и перечитывая ее письма. Только она связывала его с прошлым. Жизнь на гражданке казалась Вилли благоухающим, покрытым глянцем вымыслом, этаким голливудским фильмом о высшем свете. Реальностью же стал тральщик, переваливающийся с волны на волну, обтрепанная форма, бинокль и постоянные придирки капитана. Он писал девушке страстные письма, лишь невероятным усилием воли удерживаясь от того, чтобы не сделать ей предложение. Чувство вины и неловкости охватывало Вилли, когда он отправлял эти письма, ибо со временем он все с большей ясностью осознавал, что не женится на Мэй. Если уж ему суждено вернуться живым, думал Вилли, он захочет покоя и безбедной жизни, но не нелепого брачного союза с вульгарной певичкой. Об этом твердил ему здравый смысл, но Вилли не мог рассуждать здраво, пребывая в царстве романтических фантазий, куда он ускользал на долгие часы, чтобы обмануть скуку и заглушить обиду от капитанских придирок. Он знал, что его письма уклончивы и противоречивы, но отправлял их такими как есть. В ответ, в редкие встречи тральщика с почтовым отделением флота, он получал кипы теплых писем от Мэй, которые возбуждали и тревожили его. В письмах она отдавалась ему вся, без остатка, и, следуя его молчаливому желанию, обходила вопрос о женитьбе. В этом странном бумажном романе Вилли все больше привязывался к Мэй, одновременно осознавая, что неискренен по отношению к девушке. Но мир грез помогал забыть горечь повседневности. Вилли боялся разрушить его и продолжал посылать пылкие и бесцельные любовные письма.

25. Медаль Роланда Кифера

Первого октября, все еще под командованием капитана Квига, старый тральщик вошел в атолл Улити, разомкнутое кольцо островков и рифов с зеленой лагуной посередине, на полпути между Гуамом и недавно захваченными островами Палау, ничем не отличающийся от других атоллов Тихого океана. Пока капитан маневрировал, заводя корабль на якорное место, Вилли позевывал на правом крыле мостика. Чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся.

— Вилли, дорогой, — Кифер указал направо, — посмотри туда и скажи, что у меня галлюцинации.

В тысяче ярдов от «Кайна» стоял на якоре ТДК в коричнево-зеленом тропическом камуфляже. Рядом, ошвартованные к открытой рампе у носа, покачивались три шестидесятитонные баржи-мишени.

— О Боже, нет, — простонал Вилли.

— Так что ты видишь? — настаивал Кифер.

— Баржи-мишени. Так вот почему нас загнали в эту дыру.

«Кайн» получил приказ на всех парах идти из Эниветока к Улити, и причина такой спешки шумно обсуждалась в кают-компании.

— Я иду вниз, чтобы броситься на свой меч, — заявил писатель.

Старый, видавший виды «Кайн» вернулся к привычной работе, буксируя мишени в открытом море для проведения учебных стрельб флота. День за днем, на заре, «Кайн» выходил из пролива с баржей-мишенью и возвращался назад лишь в лиловых сумерках. Новое задание удручающе подействовало на Квига. Поначалу он стал еще раздражительнее и сварливее, чем раньше. Рубка дрожала от его воплей и проклятий. Потом он впал в коматозное состояние. Передал командование Марику, даже при поднятии якоря и маневрировании при заходе в лагуну по вечерам. Иногда, в туман или дождь, Квиг выходил все же на мостик и брал командование на себя. В основном же он день и ночь лежал на койке, составлял картинку-головоломку или просто смотрел в потолок.

«Лично. Лейтенантам Киферу и Кейту. Приветствую вас, тральщики. Как насчет того, чтобы заглянуть ко мне сегодня вечером. Я дежурю по кораблю. Роланд».

«Кайн» вернулся на Улити на закате и получил это световое сообщение с авианосца, стоящего на другой стороне лагуны, одного из тех, что пришли днем и теперь занимали всю северную половину якорной стоянки. Их удлиненные корпуса чернели на фоне багряного неба. Вилли, стоящий на вахте, послал младшего боцмана за Кифером. Писатель появился в рубке, когда якорь «Кайна» плюхнулся в воду.

— Что этот счастливый клоун делает на «Монтауке»? — спросил Кифер, разглядывая авианосцы в бинокль. — По моим сведениям, он служил на «Беллью Вуд».

— Когда это было?

— Не знаю. Пять-шесть месяцев тому назад. Он мне не пишет.

— Похоже, он порхает с авианосца на авианосец.

Кифер усмехнулся. Вечерний бриз ерошил его жидкие черные волосы.

— Я почти поверил, что Управление личного состава сознательно и систематически оскорбляет меня. Я направил им тринадцать запросов с просьбой перевести меня на авианосец… Вот так-то. Рискнем ответить, не беспокоя Квига? Он-то все равно не разрешит, так что нечего и спрашивать. Я с удовольствием посещу пещеру чудес. О Господи, я виделся с Ролло в Пёрл год тому назад.

— Похоже, что так. А кажется, так давно.

— Еще бы. У меня такое впечатление, что этот круиз под командой Квига тянется так же долго, как эпоха Возрождения. Ну, будем надеяться, что сегодня он не жаждет крови.

Квиг лежал на койке и листал старый номер «Эсквайра».

— Подожди, Том, мне помнится, что к первому октября вы должны были провести инвентаризацию секретных документов. Вы с этим закончили?

— Нет, сэр. Как вам известно, мы каждый день выходили в море и…

— Но по вечерам-то мы стояли на якоре. Позволю заметить, что за это время вы успели написать немало страниц вашего романа.

— Сэр, я обещаю провести инвентаризацию сегодня ночью, как только вернусь, даже если мне не придется лечь спать…

Квиг покачал головой.

— Я следую своим правилам, Том, и выработаны они в результате долгих наблюдений за поведением людей. Более того, у меня мягкое сердце, хотя, возможно, вы придерживаетесь иного мнения, и, однажды сделав исключение, я не смогу остановиться, и вся моя система рухнет, как карточный домик. Что бы вы ни думали о моем стиле командования кораблем, на «Кайне» поддерживается полный порядок, и я еще не допустил ни одной ошибки. Я ничего не имею против вас лично, но, к сожалению, не могу отпустить с корабля до тех пор, пока не получу докладной о завершении инвентаризации.

Кифер и Вилли всю ночь составляли список секретных документов под аккомпанемент ругательств артиллериста. Квиг так и не разрешил ему передать Вилли учет поступающей секретной документации. В Пёрл-Харборе капитан велел Киферу забрать книгу учета у Вилли вроде бы на неделю или две, пока тот не войдет в курс дела. А потом, месяц за месяцем, тянул с передачей учета офицеру по связи.

— Я уже отказался от мысли убедить этого лунатика снять меня с крючка, — бубнил Кифер. — Я понял, что он никогда не откажется от вожделенного для него момента, когда я должен о чем-то его просить. Он будет относиться ко мне, как к библиотекарю «Кайна», даже если я дослужусь до адмирала, при условии, конечно, что он будет старше меня по званию. Это же классический психопат. Анализ его психики вошел бы во все учебники, — он ворчал и ворчал, Вилли изредка вставлял сочувственную фразу, чтобы скрыть улыбку или подавить смех, ибо происходящее в немалой степени забавляло его.

Следующим утром Кифер принес докладную о проведенной инвентаризации и с виноватой улыбкой протянул ее капитану.

— Прошу разрешения взять катер для визита на «Монтаук», сэр.

— Разрешаю. Спасибо, Том. — Квиг небрежно просмотрел докладную. — Хорошего вам отдыха.

— Вилли Кейт хотел бы сопровождать меня, сэр.

Капитан нахмурился.

— А почему он сам не обратился ко мне… Ладно, я рад, что не придется лишний раз видеть его глупую физиономию. Заодно он сможет забрать там расшифровки приказов, с которыми вечно запаздывает.

Когда Кифер вышел на шкафут, его уже ждал опечаленный Вилли.

— Том, авианосцы уходят…

— О Боже, нет…

— Два из них уже снялись с якоря. «Монтаук» еще стоит.

— Давай посмотрим. — Романист взбежал по трапу на мостик и, насупившись, застыл у фальшборта. Четыре авианосца направлялись к «Кайну».

— Может, они переходят на южную стоянку, — робко предположил Вилли.

Кифер не ответил.

Возвышаясь над их головами, первый авианосец, громада серого металла, прошел в сотне ярдов от «Кайна». Тральщик закачался на поднятых им волнах.

— Пошли на верхний мостик, — решил Кифер.

Несмотря на раннее время, часы показывали только восемь утра, солнце уже раскалило не защищенный навесом мостик. Кифер прищурился. Семь авианосцев медленно двигались в кильватер друг другу, рассекая сверкающую под яркими лучами воду. «Монтаук» шел шестым. Выйдя из канала, первый авианосец повернул налево и лег курсом в открытое море.

— Южная стоянка в другой стороне, — с горечью бросил Кифер.

— Они не задерживаются подолгу, — вздохнул Вилли. Хотя от него ничего не зависело, он чувствовал себя виноватым в том, что Киферу не удалось повидаться с братом. Несколько минут офицеры молча наблюдали за движением кораблей.

— Наверное, идут на Филиппины. — Кифер пожевал нижнюю губу. — Упреждающий удар. А может, должны встретиться с транспортами. Такие вот дела, Вилли. Наступление по всему фронту.

— Знаешь, Том, я не против того, чтобы оставаться здесь и буксировать баржи-мишени. Я как Рузвельт. Ненавижу войну.

Еще два авианосца проследовали мимо. «Кайн» поднимался и опускался на волнах, натягивая якорную цепь.

— А мне так хотелось служить на авианосце. — Кифер с завистью оглядывал самолеты, сгрудившиеся на носовой части «Арнольда Бея». Мимо проплыл четвертый авианосец, за ним — пятый.

— Кажется, я его вижу, — воскликнул Вилли. — Смотри, там, на ангарной палубе, сразу за клюзом. Да, это он. Машет мегафоном.

Кифер кивнул. Снял зеленый мегафон с кронштейна на фальшборте и поднял его над головой. Когда «Монтаук» сблизился с «Кайном», Вилли навел бинокль на Роланда Кифера. Его сосед по комнате в училище, в лиловой бейсбольной шапочке на голове, как и прежде, добродушно улыбался, но лицо его заметно осунулось. Он стал еще больше походить на брата. С первого взгляда Вилли показалось, что на ангарной палубе стоит сам Том Кифер.

Роланд что-то крикнул, но шум бурлящей между бортами кораблей воды заглушил слова.

— Громче, громче, — проорал Кифер и приставил рупор к уху. Роланд находился теперь в двадцати ярдах прямо над ними.

— …удачи… — донеслось до Вилли. — …В следующий раз наверняка… Шинола… Счастливо, Том.

— Удачи тебе, Роланд! — проревел Кифер. — Расскажешь о войне, когда увидимся!

Роланд рассмеялся и кивнул. Авианосец удалялся с каждой секундой. Роланд крикнул что-то еще, но они разобрали только одно слово: «…брат…»

«Монтаук» вошел в пролив Мугаи и, набирая скорость, последовал за ушедшими вперед кораблями.

Жители Соединенных Штатов знали о великом сражении в заливе Лейте больше, чем участвующие в нем матросы, и гораздо больше, чем экипаж прозябающего на Улити «Кайна». До старого тральщика отзвуки битвы долетали в виде зашифрованных радиограмм, главным образом депеш о поврежденных кораблях, пересыпанных странными названиями: Суригао, Самар, Бернардино. Утром 26 октября, когда Вилли кодировал очередную радиограмму, ему бросилось в глаза название «Монтаук». Какое-то время он продолжал работу, а затем, потемнев лицом, отнес не до конца расшифрованное сообщение Киферу. Писатель сидел за столом и красивым карандашом правил рукопись.

— Привет, Вилли. Как идут дела?

Вилли протянул ему депешу.

— «Монтаук»? — Кифер сразу все понял.

— Четвертый абзац.

Артиллерист покачал головой, посмотрел на Вилли, пожал плечами, усмехнулся.

— Мой брат — счастливчик, Вилли. Можешь не волноваться, с ним ничего не случилось. Возможно, конгресс наградит его Орденом почета[27]. Роланд неуничтожим.

— Надеюсь, что с ним все в порядке.

— Ты же знаешь об автокатастрофе, в которую он попал? Четверо погибли, а он лишь растянул связки ноги. Наши судьбы предопределены. Ему выпал счастливый билет.

— Через пару дней мы все узнаем, Том. Они возвращаются сюда.

— Камикадзе, а? Господи, им действительно не повезло…

— Как продвигается роман, Том? — спросил Вилли.

Кифер отодвинул рукопись.

— Так себе. Старина Желтопятный сумел-таки замедлить прогресс американской литературы. За год я написал меньше, чем за два месяца при Де Вриссе.

— Когда я смогу почитать его?

— В ближайшем будущем. — Такой же неопределенный ответ Вилли получал и раньше.

Двумя днями позже, ближе к вечеру, Кифер пил кофе в кают-компании, когда зазвонил телефон.

— Том, это Вилли. Я на мостике, «Монтаук» входит.

— Сейчас иду. Как он?

— Весь разбит.

Кифер поднялся на мостик с бланком сигнального сообщения, подписанным Квигом.

— Пусть кто-нибудь из мальчиков передаст его, Вилли. Босс разрешил.

Энгстренд просемафорил «Монтауку», заходившему на якорную стоянку. Тут же с почерневшего от гари мостика авианосца поступил ответ:

«Шлюпка подойдет к „Кайну“, как только мы станем на якорь».

Кифер повернулся к Вилли.

— Что это значит? — раздраженно спросил он.

— Том, у них же все кувырком. Не надо волноваться.

Увидев вельбот, отваливший от авианосца и направляющийся к тральщику, офицеры спустились с мостика и подошли к трапу.

— Вон он, на корме, — Кифер разглядывал вельбот в бинокль. — Потерял свою адмиральскую фуражку, и все, — он передал бинокль Вилли. — Он же, не так ли?

— Конечно, он, Том. — Офицер на корме ничем не напоминал Роланда. Низкорослый, сутуловатый и, как показалось Вилли, с усами.

— Это не Роланд, — минуту спустя признал Кифер.

Подошел Хардинг, дежурный по кораблю Трое офицеров молча ждали. Вельбот с «Монтаука» замер у борта. Юный, испуганный энсин со светлыми усиками поднялся по трапу. На левой руке у него была толстая повязка, сквозь которую проступали желтые пятна. Он представился как энсин Уайтли.

— Так где мой брат? — спросил романист.

— О, вы — лейтенант Кифер, — повернулся к нему вновь прибывший. — Ну, сэр, — он взглянул на остальных, вновь на Кифера. — Сэр, к сожалению, я должен сообщить вам печальную весть. Вчера ваш брат умер от ожогов. Мы похоронили его в море.

Кифер кивнул, его лицо осталось бесстрастным.

— Пойдемте вниз, мистер Уайтли, вы расскажете нам обо всем. Это Кейт, давний друг Ролло.

В кают-компании он настоял на том, чтобы разлить кофе, хотя Вилли пытался отобрать у него кофейник.

— Позвольте сказать вам, мистер Кифер, ваш брат спас «Монтаук». — Уайтли нервным глотком выпил половину чашки. — Он получит Военно-морской крест[28]. Его фамилии уже внесена в список. Я понимаю, это ничего не значит… Я хочу сказать, для вас и вашей семьи, по сравнению с утратой… но, все равно, он его заслужил…

— Отец будет гордиться его наградой, — устало ответил Кифер. — Что же случилось?

И энсин Уайтли рассказал о внезапной встрече эскорта авианосцев адмирала Спрэгью с главными силами японского флота около острова Самар, о хаосе тропических ливней и дымовых завес. Ход сражения он изложил путано, отрывочно, но рассказ о спасении «Монтаука» получился у него вполне связным.

— От прямых попаданий снарядов загорелись корма. Хуже того, был разрушен запасной командный пункт и погиб старпом, а обычно он руководил тушением пожаров, на учениях, знаете ли. Чертовски толковый мужик. Коммандер Гривзе. Ну, Роланд командовал дивизионом живучести, и он взялся за дело. На ангарной палубе загорелся бензин, но Роланд успел сбросить за борт торпеды и бомбы. Он сохранял хладнокровие, и пожарные команды уверенно наступали на огонь. Казалось, худшее уже позади. Остался один очаг пожара, посередине корабля, с левого борта, на ангарной палубе. И тут этот чертов камикадзе прорвался сквозь дымовую завесу и дождь и врезался и рубку. Самолет, похоже, был набит взрывчаткой, потому что разверзся ад. Ужасный взрыв, всюду огонь, ревущее пламя, корабль, кренящийся на правый борт. С мостиком связаться невозможно, командир погиб, все смешалось, люди метались, как муравьи, а некоторые даже попрыгали за борт. Я руководил аварийной командой левого борта, поэтому и остался жив. Основной удар пришелся на правый борт. Система громкой связи тоже вышла из строя, потому что порвались силовые кабели. Корабль крутился, распугивая эсминцы охранения, везде огонь, дым, да еще заревела сирена газовой атаки, без всякой на то причины, о Господи…

— Ну, Роланд и тут не сплоховал. На ангарной палубе с левого борта был аварийный бензиновый генератор системы связи. Роланд запустил его и начал руководить борьбой с огнем через громкоговорители. По его приказу затопили погреба боеприпасов, включили все спринклеры, углекислые огнетушители и все такое, потом к нему по безбатареечному телефону пробились из отделения рулевой машины и доложили, что не получают никаких приказов, поэтому Роланд взял на себя управление кораблем, отдавая команды через те же громкоговорители, выбегая на продольный переходной мостик, чтобы посмотреть, что делается впереди.

— Там его и накрыл горящий обломок, свалившийся неизвестно откуда. Никто так и не знает, что на него упало. Роланда придавило к палубе. Затем матросы вызволили его, сбросив обломок за борт, но ему крепко досталось. Он, однако, продолжал руководить тушением пожара и управлять кораблем. Двое матросов поддерживали его, перевязывали, давали морфий…

— А потом появился командир авиационной части, лейтенант-коммандер Вольк. В момент атаки камикадзе он находился в рубке и чудом остался жив. Его контузило, но он был в лучшем состоянии, чем Роланд, и старше по званию, так что он взял командование на себя, а Роланд потерял сознание, и его унесли в лазарет. К тому времени он уже распределил людей, и каждый занимался привычным делом, как на учениях, поэтому мы и спасли корабль. Так что коммандер Вольк представил его к Военно-морскому кресту, и Роланда обязательно наградят.

— Вы видели его после этого? — Глаза Кифера покраснели.

— Конечно. Я просидел рядом с ним не один час. Видите ли, я принял командование его дивизионом, и он рассказывал мне, что надо делать, говоря сквозь дыру в повязке на лице. Он был слаб, но бодр. Заставил меня прочитать рапорт о повреждениях и подсказал, что нужно исправить. Доктор говорил, что не теряет надежды на спасение. Но началось воспаление легких и… Он просил меня повидать вас, если… — Уайтли помолчал, взял со стола фуражку. — Он умер во сне. Не мучился. Морфий…

— Благодарю. — Кифер встал. — Я ценю ваше участие.

— Я… я привез его вещи… — Уайтли тоже поднялся. — Их немного. Если вы хотите оставить их у себя…

— Я думаю, лучше отправить их матери, — ответил Кифер. — Она тоже ближайшая родственница, не так ли?

Уайтли кивнул. Романист протянул руку, и юный офицер с «Монтаука» пожал ее. Разгладил указательным пальцем усы.

— Мне очень жаль, мистер Кифер. Он был отличным парнем…

— Благодарю, мистер Уайтли. Позвольте проводить вас до трапа.

Вилли сидел, уставившись в переборку, перед его мысленным взором бушевал пожар на «Монтауке». Спустя несколько минут вернулся Кифер.

— Том, — Вилли встал, едва открылась дверь, — я понимаю, как тебе тяжело…

Уголок рта у Кифера дернулся.

— Ролло держался хорошо, не так ли?

— Чертовски хорошо.

— Дай мне сигарету. Тут поневоле задумаешься. Может, военная подготовка что-то да значит, Вилли? Мог бы ты сделать то же, что и он?

— Нет. Я одним из первых бросился бы за борт, сразу же после взрыва самолета. Ролло и в училище был одним из лучших. Ему там нравилось.

Кифер глубоко затянулся.

— Не знаю, как бы я поступил на его месте. Решения в таких случаях принимаются подсознательно. Человеком руководит инстинкт. У Ролло были хорошие инстинкты. А проверить это можно лишь в экстремальной ситуации… Ладно. — Он повернулся, чтобы уйти в свою каюту. — Не зря мне хотелось повидаться с ним.

Вилли коснулся его руки.

— Я сочувствую тебе, Том. Очень жаль Роланда.

Писатель помолчал. Потер глаза.

— Мы не были близки, знаешь ли. Жили в разных городах. Но он мне нравился. В колледже мы могли бы узнать друг друга лучше… но мне казалось, что он глуповат. Отец больше любил Ролло. Возможно, он смотрел глубже. — И Кифер ушел к себе, задернув занавеску.

Вилли поднялся на полубак и не меньше часа мерял его шагами, поглядывая на искореженный корпус «Монтаука». Село ярко-красное солнце, холодный бриз поднял легкую волну. А Вилли все пытался представить себе озорного, сыплющего ругательствами ленивого, толстого Роланда Кифера в геройской роли, сыгранной им у острова Лейте. И не мог. Одинокая звезда засветилась над пальмами Улити, вслед за ней из-за горизонта всплыл узенький серпик луны. Вилли подумал, что Роланд Кифер уже никогда этого не увидит, и немного всплакнул.

Вилли сдал вахту в полночь и плюхнулся на койку. Ему снилась Мэй Уинн, когда чья-то рука грубо встряхнула его. Вилли застонал, уткнувшись лицом в подушку.

— Вам нужен Дьюсели. Он на другой койке. Я только что с вахты.

— Мне нужны вы, — раздался над ухом голос Квига. — Вставайте!

Вилли, голый, выпрыгнул из постели.

— Да, капитан.

Квиг держал в руке радиограмму.

— Депеша Управления личного состава. Поступила две минуты тому назад. — Вилли потянулся за одеждой. — Потом оденетесь, в кают-компании не холодно. Надо поскорее раскодировать ее.

Кожаная обивка стула холодила голые ноги Вилли. Квиг стоял над ним, наблюдая, как буквы одна за другой появлялись из кодировочной машины. Сообщение было коротким.

«О переводе энсина Альфреда Питера Дьюсели. Прибыть самолетом в Управление личного состава, Вашингтон, за новым назначением. Категория срочности четыре».

— Это все? — прохрипел капитан.

— Так точно, сэр.

— Сколько служит у нас Дьюсели?

— С января, сэр… Девять, десять месяцев.

— Черт, значит у нас остается семь офицеров. Они там, похоже, свихнулись.

— К нам направляются два новых офицера, сэр. Фаррингтон и Воулз. Если они доберутся до нас, сэр.

— Мистер Дьюсели может и подождать, пока они не прибудут. Наверное, я перестарался с его служебной характеристикой.

Капитан направился к трапу на палубу.

— Его матери принадлежит судоверфь, сэр, — бросил вслед Вилли.

— Судоверфь, значит? — И Квиг вышел, громко хлопнув дверью.

26. Галлон клубники

«У меня Желтопятная грусть,

Старины Желтопятного грусть,

Если где-то вдруг выстрел гремит,

Там меня ты уже не найдешь,

У меня Желтопятная грусть…»

Вилли Кейт играл на вконец расстроенном пианино в офицерском баре на острове Могмог, восстанавливая былой дар импровизации. Он прилично выпил, так же как и Кифер, Хардинг и Пейнтер, сгрудившиеся вокруг него с высокими бокалами в руках, то смеющиеся, то подпевающие.

— Следующий куплет мой, — воскликнул артиллерист.

И завернул такое, что Вилли от смеха свалился со стула. Пейнтер наклонился, чтобы помочь ему встать, и выплеснул на него содержимое бокала. Громовые раскаты хохота офицеров с «Кайна» привлекли взгляды других, не столь разгулявшихся посетителей бара.

Подошел Йоргенсен в обнимку с высоким, располневшим энсином, с выступающими вперед зубами, в веснушках, похожим на школьника-переростка.

— Друзья, любит ли кто из вас мороженое с клубникой? — ухмыльнулся Йоргенсен. Пьяный рев подтвердил, что от клубники никто бы не отказался. — Это хорошо, — продолжал Йоргенсен, — потому бы не отказался. — Это хорошо, — продолжил Йоргенсен, — потому что перед вами мой бывший сосед по комнате в Эббот-Холл Бобби Пинкни, и знаете, где он служит помощником командира дивизиона живучести? На старом добром корабле ВМС США «Бридж», где жратвы, хоть…

Офицеры «Кайна» бросились пожимать руку Пинкни. Тот улыбался всеми тридцатью двумя зубами.

— Ну, так уж получилось, что в столовую нашей кают-компании принесли из морозильника пять галлонов клубники, и я знаю, как нелегко живется вам, парни, на этих «четырехтрубниках». Я сейчас казначей кают-компании, так что… в любой момент, когда Джорджи или кто-то из вас заглянет ко мне, завтра или послезавтра…

Кифер взглянул на часы.

— Вилли, вызывай катер. Мы идем за клубникой.

— Есть, сэр. — После нескольких бравурных тактов Вилли захлопнул крышку пианино и выскочил из бара.

В кают-компании офицеры быстро смолотили обед, с нетерпением ожидая десерта. Наконец вестовые торжественно внесли вазочки с мороженым и розово-красной клубникой. Первую порцию проглотили мгновенно и потребовали вторую. Внезапно в кают-компанию вошел Квиг в купальном халате. Разговоры и смех разом стихли, и в молчании офицеры, один за другим, встали.

— Сидите, сидите, — добродушно улыбнулся капитан. — Кого я должен поблагодарить за клубнику? Уиттекер только что принес мне целую тарелку.

— Йоргенсен добыл ее на «Бридже», сэр, — ответил Марик.

— Отлично, Йоргенсен, отлично. Сколько у нас клубники?

— Галлон, сэр.

— Целый галлон? Превосходно. Побольше бы такой деловой сметки. Скажите Уиттекеру, что я хочу еще одну порцию, и побольше клубники.

Капитан вновь и вновь посылал за добавкой, последний раз в одиннадцать часов, когда офицеры уже сидели тесной компанией, обмениваясь впечатлениями о девушках, курили и пили кофе. В тот вечер, впервые за много недель, Вилли улегся спать в прекрасном расположении духа.

Его трясли, трясли, трясли…

— В чем дело? — пробормотал он, приоткрыв глаза. Над ним стоял Йоргенсен. — У меня нет вахты…

— Собрание всех офицеров в кают-компании, немедленно. — Йоргенсен повернулся к другой койке. — Дьюсели, просыпайся.

Вилли посмотрел на часы.

— Святый Боже, три часа утра. О чем собрание?

— Клубника, — ответил Йоргенсен. — Поднимайся, Дьюсели. А я пойду будить остальных.

Офицеры сползались в кают-компанию, полуодетые, с всклокоченными волосами, заспанными физиономиями. Квиг сидел во главе стола, все в том же халате, по привычке уставившись в никуда, перекатывая шарики в руке. Он никак не отреагировал на приход Вилли. Следом появился Дьюсели, Йоргенсен, наконец Хардинг, в поясе дежурного по кораблю.

— Все в сборе, сэр, — тихим вкрадчивым тоном доложил Йоргенсен.

Квиг молчал. Лишь постукивали перекатываемые шарики. Минута шла за минутой. Открылась дверь, и вошел буфетчик Уиттекер с жестяной банкой в руках. Когда он сел, Вилли заметил, что банка наполнена песком. Глаза негра округлились от страха, по впалым щекам катился пот, он то и дело облизывал пересохшие губы.

— Ты уверен, что в этой банке галлон? — спросил Квиг.

— Да, саа. Ровно галлон, саа.

— Ладно. Карандаш и бумагу, пожалуйста. — Йоргенсен вскочил и подал капитану ручку и блокнот. — Мистер Марик, сколько порций мороженого с клубникой вы съели вечером?

— Две, сэр.

— Мистер Кифер?

— Три, капитан.

Квиг опросил всех офицеров, записывая на листок их ответы.

— Теперь ты, Уиттекер. Твои люди ели клубнику?

— Да, саа. По одной порции, саа. Миста Йоргенсен разрешил, саа.

— Я разрешил, сэр, — подтвердил Йоргенсен.

— По одной порции каждый. Ты в этом уверен? — Квиг прищурился. — Это официальное расследование, Уиттекер. Наказание за ложь — увольнение со службы и, быть может, годы в арестантской.

— Чтобы мне умереть, саа. Я сам накладывал им клубнику, кэп’н, а то, что осталось, запер. По одной порции, саа, я клянусь.

— Ладно. Прибавим три порции. И я съел четыре, — капитан что-то бормотал себе под нос, подводя итог. — Уиттекер, принеси супницу и ложку, которой ты накладывал клубнику.

— Есть, саа. — Негр метнулся в кладовую и принес требуемые предметы.

— А теперь насыпь в супницу количество песка, равное количеству клубники, которое ты клал в каждую порцию мороженого.

Уиттекер уставился на банку с песком, супницу и ложку, словно перед ним лежали составные части бомбы, которые, собранные воедино, могли бы разорвать его на куски.

— Саа, я не помню точно.

— Сыпь с запасом, не стесняйся.

С неохотой негр набрал ложку с верхом песку и высыпал его в супницу.

— Передай супницу по кругу. Посмотрите, господа… Значит, так. Вы, надеюсь, согласны, что количество песка по объему соответствует количеству клубники, которое вы получали с каждой порцией мороженого? Прекрасно. Уиттекер, повтори то же самое двадцать четыре раза. — Песок убывал из банки и прибавлялся в супнице. Вилли потер глаза, чтобы отогнать сон. — Ладно. Добавь еще три ложки… Достаточно. Мистер Марик, возьмите банку и посмотрите, сколько осталось песка?

Марик заглянул в банку.

— С кварту или чуть меньше.

— Ладно. — Капитан неторопливо закурил. — Господи, за десять минут до того, как собрать вас в кают-компании, я попросил принести мне мороженого с клубникой. Уиттекер принес мне только мороженое, заявив, что клубники больше нет. Может, кто-нибудь из вас объяснит, куда подевалась кварта клубники? — Офицеры молча переглянулись. — Ладно. — Капитан встал. — Я представляю себе, что произошло. Однако, господа, вам поручено поддерживать порядок на этом корабле и пресекать такие преступления, как разграбление запасов кают-компании. Вы все включены в комиссию по расследованию, председателем будет Марик. Ваша задача — немедленно разобраться, почему исчезла клубника.

— Вы хотите сказать, утром? — подал голос Марик.

— Я сказал немедленно, мистер Марик. Сейчас, по моим часам, не утро, а три сорок семь. Если вы ничего не выясните до восьми часов, придется мне самому взяться за дело, отметив для занесения в служебную аттестацию, что ваша комиссия не справилась с поставленной задачей.

После ухода капитана Марик приступил к допросу Уиттекера. Какое-то время спустя он послал за вестовыми. Трое юношей-негров стояли бок о бок, почтительно отвечая на вопросы офицеров. По их словам, в контейнере, который в половине двенадцатого поставили в морозильник, кто именно поставил, они не помнили, оставалась клубника, немного, но оставалась. Уиттекер сразу же запер морозильник на ключ. В три часа ночи буфетчика разбудил дежурный по кораблю. Капитан решил подкрепиться. Уиттекер открыл морозильник и увидел, что контейнер пуст, если не считать нескольких капель сока на дне. Офицеры допрашивали негров до зари, но ничего не добились. Наконец Марик отпустил вестовых и буфетчика.

— Я бы их не винил, — вмешался Хардинг. — Остатка все равно не хватило бы на всех.

— Не затыкай рот вестовому, — зевнул Вилли, — когда он разносит клубнику.

— Стив и я можем не волноваться из-за служебной аттестации. — Кифер уронил голову на лежащие на столе руки. — Дрожать надо вам, мелкой сошке. Один из нас все равно заменит Квига. Мы — старшие офицеры, как бы то ни было. Я могу обругать его прямо в лицо… что я практически сделал…

Дьюсели всхрапнул, откинувшись на спинку стула. Марик поморщился.

— Том, полагаю, ты напишешь заключение нашей комиссии, перед тем как лечь спать. Заседание я закрываю.

— Заключение будет на твоем столе через сто двадцать секунд. — Писатель, волоча ноги, вышел из кают-компании, и тут же застучала пишущая машинка.

Телефон в кают-компании зазвонил ровно в восемь часов утра. Квиг приглашал старпома к себе. Марик с грустным вздохом положил вилку с оладьей, допил кофе и вышел из-за стола. Офицеры подбадривали его.

— Операция «Клубника», второе действие.

— Напусти дыма.

— Не подставляйся.

— Если станет совсем худо, бросай красящий маркер.

— Кому сообщить из родственников?

Квиг восседал за столом, в форме, выбритый и напудренный. Перемену в облике капитана Марик расценил как дурной знак. Он положил перед Квигом подготовленный документ: «О пропаже клубники. Заключение комиссии по расследованию».

Квиг, катая шарики, внимательно прочел обе машинописные странички. И отодвинул их в сторону.

— Неудовлетворительно!

— Извините, капитан. Вестовые, возможно, врут, но вывести их на чистую воду не удается. У них все сходится…

— А если они говорят правду? Ваша комиссия рассмотрела такой вариант?

Марик почесал затылок, переминаясь с ноги на ногу.

— Сэр, это означало бы, что кто-то забрался в морозильник кают-компании. Во-первых, Уиттекер не показал, что замок пытались открыть…

— А вам не пришло в голову, что у кого-то на корабле есть дубликат ключа от морозильника?

— Нет, сэр?

— Почему же?

— Ну, дело в том, сэр, — мямлил Марик, — что замок я покупал сам. Ключей только два. У меня и у Уиттекера.

— А не стащил ли кто-нибудь ключ у Уиттекера, пока тот спал, и изготовил дубликат? Вы это учитывали?

— Сэр, я… Уиттекер должен был бы спать очень крепко, чтобы не заметить, как у него вытаскивают ключ. Думаю, такое невозможно.

— Думаете, значит? А вдруг он действительно спит как убитый? Вы его спросили?

— Нет, сэр…

— Почему же?

Старпом посмотрел в маленький иллюминатор. В нем виделся нос легкого крейсера «Каламазу». В сражении у острова Лейте в корабль врезался камикадзе. Нос сбился набок, вздыбились почерневшие от копоти листы палубы, торчал вырванный из гнезда вентилятор.

— Сэр, я полагаю, существуют различные версии, но у нас не было времени обдумать их прошлой ночью.

— Не было, значит? Но вы до сих пор занимаетесь этим?

— Кажется, в заключении отмечено, что я закрыл заседание комиссии в десять минут шестого.

— Вы могли бы узнать много интересного за те три часа, что провели на койках. Раз вы не предложили ничего вразумительного, я беру расследование на себя, как и обещал. Если я открою тайну исчезновения клубники, а я в этом не сомневаюсь, члены комиссии будут наказаны за то, что заставили командира выполнять их работу… Уиттекера ко мне!

Вслед за буфетчиком в каюте капитана побывали и вестовые. Вилли, дежуривший по кораблю, все утро наблюдал за этой скорбной процессией. В десять часов его отвлекло от клубничного кризиса появление двух новых энсинов, Фаррингтона и Воулза, прибывших с берега на десантном катере. Разглядывая рекрутов, ожидающих на шканцах, пока матросы выгрузят из катера их вещи, Вилли решил, что Фаррингтон ему нравится, а Воулз — нет. Последний отличался круглыми плечами, зеленоватым цветом кожи и пронзительным голосом. Выглядел он старше Фаррингтона, словно сошедшего с рекламы сигарет, розовощекого, симпатичного, синеглазого. Усталость от долгого путешествия и иронический взгляд оживляли его лицо. Вилли пришлось по душе его мятая серая рубашка и озорная улыбка. Рубашка Воулза, наоборот, от крахмала стояла колом.

— Постойте здесь, господа, — попросил их Вилли и, подойдя к капитанской каюте, постучал.

— Что еще? — послышался раздраженный голос Квига.

Капитан сидел на вращающемся стуле, шарики перекатывались в его свисающей до пола руке. У перегородки стоял негр Расселас, заложив руки за спину, испуганно улыбаясь, пот капал с его носа.

— Извините, сэр. Прибыли Воулз и Фаррингтон.

— Кто?

— Новые офицеры, сэр.

— Хорошо. Давно пора. Ладно. Сейчас у меня нет для них времени. Пошли их к Марику. Пусть найдет им койки и все такое.

— Есть, сэр, — поворачиваясь, Вилли встретился взглядом с Расселасом. Тот смотрел на него глазами теленка, которого тащили на веревке на бойню. Вилли пожал плечами и вышел.

В полдень капитан послал за Мариком.

— Значит так, Стив. — Квиг привалился к спинке кушетки. — Все идет, как я и предполагал. Вестовые говорят правду. Я знаю, как нужно говорить с этими черномазыми, научился, когда был казначеем кают-компании. Можешь вычеркнуть их из списка подозреваемых.

— Хорошо, сэр.

— Напугал их до смерти, скажу я тебе, но им от этого только польза, — капитан хохотнул. Допросы вестовых вернули ему хорошее настроение. — Мы можем быть уверены, что никто ключа у Уиттекера не брал. Он спит, не раздеваясь, а ключ приклепан к цепочке на его поясе. Спит он очень чутко, я это проверил, — Квиг торжествующе взглянул на старпома. — Это сужает круг вариантов, требующих проверки, так?

Марик уважительно ел глазами капитана, вытянувшись по стойке «смирно». Он решил не произносить ни слова без крайней на то надобности.

— Расскажу тебе коротенькую историю, Стив. Произошла она в мирные времена. Точно такая же кража имела место на эсминце «Барзун» в тридцать седьмом году, я служил там энсином и был казначеем кают-компании. У кока обнаружилась недостача пяти фунтов сыра. Его не оказалось в холодильнике, его не использовали в пищу, не резали на сэндвичи. Я это доказал. Сыр просто исчез, как наша клубника. Ну, старпом махнул на это рукой. «Забудь об этом, Квиг», — посоветовал он мне, но ты знаешь, что упрямства мне не занимать. Тщательным дознанием и подкупом мне удалось выяснить, что матрос по фамилии Вагнер, толстобрюхий лентяй, ничтожество, как-то ночью сделал восковой слепок ключа кока, пока тот спал, изготовил дубликат и частенько наведывался на камбуз в предрассветные часы. Я заставил его признаться, и дисциплинарным судом Вагнера уволили с флота. А я получил рекомендательное письмо, которое помогло мне в продвижении по службе. В те годы получить очередное звание было куда сложнее, чем нынче… Вот так-то. Понятно?

Марик молча улыбнулся.

— Теперь мы должны выяснить, — продолжил Квиг, — кто из умников на «Кайне» изготовил дубликат ключа от морозильника кают-компании. Это не составит для нас труда.

— Вы предполагаете, что все произошло именно так? — после долгой паузы спросил Марик.

— Я ничего не предполагаю, — сердито рявкнул капитан. — Предположениям нет места на флоте! Я знаю, что кто-то сделал дубликат ключа. Остальные версии мы исключили, не так ли? Или вы другого мнения? Клубника, по-вашему, испарилась?

— Ну, не знаю, что и думать…

— Черт побери, Стив, морской офицер обязан рассуждать логично. Я уже потратил немало сил, чтобы доказать вам, что другого решения просто нет, — и капитан вновь изложил Марику всю логическую цепочку. — Вы меня понимаете, Стив?

— Да, сэр.

— Ну и слава Богу. Ладно… Теперь наш следующий ход. Всех матросов отправить по кубрикам. Пусть каждый напишет, что он делал с одиннадцати вечера вчерашнего дня до трех утра, и назовет двух человек, которые могут подтвердить его показания. А потом, когда они будут отдавать показания, пусть поклянутся, что все написанное — правда. Все заявления к 17.00 должны лежать у меня на столе.

Постучал и вошел Урбан с исписанным карандашом бланком депеши.

— Просигналили с берега, сэр, — он нервно поправил рубашку.

Капитан прочел депешу и передал ее Марику, «Кайну» предписывалось в полдень покинуть Улити и сопровождать «Монтаук», «Каламазу» и два поврежденных эсминца на Гуам.

— Ладно, — кивнул Квиг. — Приготовиться к отплытию. Скучать нам не придется. Чтобы распутать нашу детективную историю, потребуется время.

— Да, сэр, — согласился Марик.

— Вот где, Том, нам пригодится ваше писательское красноречие. — Капитан сидел за столом, перед ним беспорядочной стопкой лежали объяснительные записки команды. Кифер стоял, привалившись спиной к двери. Было девять утра следующего дня, и «Кайн» рассекал ровную, как стекло, океанскую гладь. — Присядьте, Том, присядьте. Устраивайтесь на моей койке. Да, как я и рассчитывал, тайны больше не существует. Я почти наверняка уверен, что вычислил вора. Все сходится. Мотив, возможность, метод — одно к одному.

— Кто же это, сэр? — Кифер примостился на краешке койки.

— Гм-м. Это мой маленький секрет. Пока. Я хочу, чтобы вы сделали сообщение. По громкой связи. Вы скажете, Том, своими словами, естественно, у вас это получается куда лучше, чем у меня, что капитан знает, у кого дубликат ключа от морозильника кают-компании. Виновного с головой выдала его объяснительная, она одна не стыкуется с остальными. Добавьте, что до двенадцати ноль-ноль он может явиться с повинной в мою каюту. Этим он облегчит свою участь, а иначе мне придется арестовать его. Вы ничего не забудете?

— Думаю, что нет, сэр, — в голосе Кифера слышалось сомнение. — Я скажу… — и он повторил суть сказанного Квигом. — Так, сэр?

— Великолепно. Если можно, не меняйте ни одного слова. Поторопитесь. — Капитан светился радостным возбуждением.

Вилли Кейт, несший вахту в то утро, с биноклем на шее мерял шагами правое крыло мостика, подозрительно приглядываясь к небу. Сильно пахло топочным газом. Кифер подошел к Вилли.

— Прошу разрешения воспользоваться громкой связью. Приказ капитана.

— Конечно, — кивнул Вилли, — но сначала взгляни-ка сюда. — Он подвел Кифера к барометру, висевшему на кормовой переборке рубки. Стрелка на сером диске завалилась налево к цифрам 29.55.— И это в тихий, ясный, солнечный день.

Кифер выпятил губы.

— Не поступало предупреждений о тайфуне?

— Стив нанес их на карту в штурманской рубке. Давай поглядим.

Офицеры развернули большую сине-желтую карту центральной части Тихого океана. Красными точками старпом нанес на нее три штормовых фронта, но ни один не находился ближе чем в сотне миль от «Кайна».

— Ну, я не знаю, — покачал головой Кифер. — Может, где-то рядом формируется новый тайфун. Сейчас как раз сезон. Ты предупредил капитана? — Вилли кивнул. — И что он?

— Ничего. У него другие заботы.

Кифер вернулся в рубку, подключил к сети микрофон громкой связи.

— Прошу внимания. Следующее сообщение делается по приказу капитана, — и, отчетливо выговаривая каждое слово, Кифер передал послание Квига. Матросы в рубке молча обменялись короткими взглядами.

Квиг ждал в каюте все утро. Никто не пришел. В четверть первого капитан начал вызывать к себе членов команды, иногда поодиночке, иногда по двое или трое. Каждые пятнадцать-двадцать минут по громкой связи выкликались новые фамилии. Допрос продолжался до четырех часов. Затем Квиг послал за Мариком и Кифером. Когда офицеры вошли в каюту, капитан беседовал с Пузаном. Толстая физиономия писаря не выражала никаких чувств.

— Я бы сказал вам, если б знал, — бубнил он. — Но я ничего не знаю. Я спал.

— Я пришел к заключению, — Квиг сгорбился на стуле, перекатывая шарики в обеих руках, — что для писаря тайн на корабле нет. Он может узнать обо всем. Я не утверждаю, что тебе известно, кто украл клубнику. Я не прошу тебя шпионить за кем-то. Я лишь говорю, что с радостью поддержал бы ходатайство о зачислении тебя в училище главных старшин-писарей в Сан-Франциско. Выясним, куда подевалась клубника, накажем преступника, отпечатаем протокол дисциплинарного суда, и я тут же тебя отпущу. Вот так-то.

Искорка интереса блеснула в тусклых глазах Пузана.

— Есть, сэр, — он повернулся и вышел из каюты.

— Дело движется, парни, — капитан повернулся к офицерам. — Мы уже у цели.

— Собираетесь кого-то арестовать? — почтительно осведомился Кифер.

— Обязательно, — кивнул Квиг. — Как только у нас в руках будет еще одна улика. Поэтому я вас и вызвал.

— Команда ожидала, что в полдень вы назовете преступника, — заметил старпом.

— Пусть помучаются. Следующий наш шаг, вернее, последний шаг — поиски дубликата ключа. Как нам это сделать? Ваши предложения, господа, — Квиг, ухмыляясь, переводил взгляд с одного офицера на другого. — Думаете, непростое дело, так? Ладно, я вам разъясню. Поиск разобьем на три этапа. Этап первый. Соберем все ключи, имеющиеся на борту, и повесим на каждый бирку с фамилией владельца. Этап второй. Проведем тщательный осмотр всех помещений и личный обыск матросов, чтобы убедиться, что сданы все ключи. Этап третий. Проверим, какой ключ подходит к замку морозильника кают-компании. Ключ откроет замок, а бирка укажет фамилию виновного.

Кифер и Марик остолбенели.

— Ну, есть вопросы? — продолжал капитан. — Или вы согласны, что другого пути просто нет?

— Капитан, — осторожно начал Кифер, — кажется, утром вы сказали, что знаете, кто украл клубнику?

— Разумеется, знаю. Я говорил с этим человеком сегодня днем. Он лгал мне прямо в глаза, но я вывел его на чистую воду.

— Так почему же не арестовать его?

— Чтобы вынести обвинительный приговор, нужны улики, — с ехидцей ответил Квиг.

— Вы же сказали, что объяснительная выдает его с головой?

— Разумеется, выдает. Логически. А теперь нам нужен сам ключ.

— Сэр, вы понимаете, что на корабле не меньше двух тысяч ключей? — подал голос Марик.

— Да хоть пять тысяч. Рассортируем их, на это уйдет час, и останется лишь пара сотен тех, что могут подойти к замку. На проверку каждого ключа уйдет секунда, шестидесяти ключей — минута, тысячи восьмисот — полчаса. Это ли повод для волнений?

Старпом провел ладонью по волосам, глубоко вздохнул.

— Сэр, извините, но я думаю, что из вашего плана ничего не выйдет. Вы только настроите против себя команду.

— А почему не выйдет? — Квиг смотрел на перекатывающиеся шарики.

— Том, как по-твоему? — Марик повернулся к артиллеристу.

Кифер искоса взглянул на Квига, затем подмигнул старпому и покачал головой.

— А почему, собственно, не попробовать, Стив?

— Я хотел бы услышать ваши возражения, мистер Марик, — Квиг посуровел.

— Капитан, я не знаю, с чего начать. Мне кажется, вы не продумали все до конца. И прежде всего, мы не знаем, существует ли этот ключ…

— Позволь мне тебя прервать. Я сказал, что ключ существует, так что исходите из этого.

— Хорошо, сэр. Допустим, вы правы. Допустим, поиски начались. Да на корабле сто миллионов дыр, труб, щелей, ящиков, где можно спрятать ключ. Еще проще выкинуть его за борт. Наши шансы найти его равны нулю. А насчет того, что кто-то передаст ключ вам, да еще напишет на бирке свою фамилию… Неужели вы думаете, что найдется такой псих?

— Мир полон психов, — ответствовал Квиг. — Сказать по правде, раз уж вы говорите со мной так, словно я круглый идиот, я и сам не думаю, что вор отдаст ключ. Но уверен, что он спрячет ключ, а мы его найдем, то есть докажем мою правоту. А за борт он его не выбросит, можете не сомневаться, ключ стоил ему немалых трудов…

— Сэр, ключ можно спрятать в носовом котельном отделении. Мы будем искать его там месяц и не найдем. А это лишь малая часть корабля.

— Вы хотите сказать, что не сможете организовать тщательный поиск, и, полагаю, совершенно правы. Организацию я возьму на себя.

— Капитан, вы упомянули о личном обыске команды. Значит, матросы должны раздеться догола…

— Тут теплый климат, никто не простудится, — хохотнул Квиг.

— Сэр, позвольте спросить, стоит ли так унижать людей из-за кварты клубники?

— Мистер Марик, на корабле вор. Вы предлагаете, чтобы я позволил ему воровать и дальше, а может, еще и поблагодарить его?

— Капитан, кто он? — вмешался Кифер.

Квиг принял важный вид, долго молчал.

— Разумеется, это останется между нами… Урбан.

— Урбан? — изумленно вскричали оба офицера.

— Да. Невинный маленький Урбан. Меня это тоже удивило, пока я не разобрался в его психологии. По своей природе он — вор, вот и все.

— Потрясающе, капитан. Вот уж кого я заподозрил бы в самую последнюю очередь, — проворковал Кифер.

Марик бросил на артиллериста короткий взгляд, не понимая, чем вызван его почтительный, успокаивающий тон.

— Да, пришлось пораскинуть мозгами, не без этого, Том, — капитан улыбнулся, довольный собой, — но клубнику украл он… Ладно, теперь за работу. Объявите, что осмотр корабля начнется завтра, в десять утра. Скажите им, что каждый, у кого обнаружится ключ, предстанет перед дисциплинарным судом. Руководить поисками я буду лично.

Офицеры вышли из каюты, молча спустились в кают-компанию. Кифер последовал за Мариком в его каюту и задернул занавеску.

— Ну, Стив, псих он или не псих? — спросил артиллерист, понизив голос.

Марик упал на стул, потер щеки ладонями.

— Прекрати, Том…

— Я уже прекратил, не так ли, Стив? После суда над Стилуэллом. А это уже что-то новое. Он перешел красную черту.

Марик закурил, выпустил облако сизого дыма.

— Допустим. Почему?

— Это же систематизированное интерпретативное фантазирование. Я могу объяснить тебе, что произошло. Причина — в приказе о переводе Дьюсели. Приказ потряс капитана. Ты же помнишь, он был в ступоре. И вот следующий шаг. Он пытается восстановить пошатнувшуюся уверенность в себе. Проигрывает вновь величайший триумф в его карьере морского офицера — розыск пропавшего сыра на «Барзуне». Клубника только предлог. Но при сложившихся обстоятельствах он может доказать себе, что хватка у него осталась такой же, как и в 1937 году. Он выдумал дубликат ключа от нашего морозильника, потому что ему нужно, чтобы этот дубликат существовал, а не потому, что это логично. Наоборот, логикой тут и не пахнет. Это безумие…

— А что, по-твоему, случилось с клубникой?

— О господи, естественно, ее съели вестовые. Ты это знаешь. Что же еще?

— Но вчера он допрашивал их все утро. Напугал до смерти. И он уверен, что они…

— Хотел бы я послушать эти допросы. Он заставил их врать. Он стремился к тому, чтобы они не признали своей вины. Иначе он не смог бы разыграть великую драму поисков ключа. Неужели ты этого не понимаешь?

— У тебя нет фактов, Том. Ты вновь витаешь в облаках.

— У меня есть капитан-параноик, или паранойи, как таковой, не существует, — возразил Кифер.

Марик нетерпеливо схватил со стола донесение вахтенного и углубился в чтение.

— Стив, — продолжал Кифер, — ты знаком со статьями 184, 185 и 186 Морского устава?

Старпом вздрогнул.

— Ради Бога, Том, — пробормотал он, подскочил к занавеске, выглянул в коридор. — Говори тише.

— Значит, знаком?

— Я знаю, о чем ты говоришь, — старпом глубоко вздохнул. — Псих у нас ты, а не капитан.

— Хорошо.

Их взгляды встретились. Затем Кифер повернулся и вышел.

В тот вечер старпом долго писал в «медицинском журнале». Затем запер его в сейф и снял с полки пухлый, в синей обложке, том Морского устава. Открыл книгу, покосился на занавеску, поднялся из-за стола и задвинул стальную дверь, которой никогда не пользовались в тропиках. Статью 184 он прочел вслух, сдавленным шепотом:

«Допускается возможность возникновения непредвиденных и экстраординарных обстоятельств, когда нижестоящий по чину офицер будет вынужден отстранить от должности командира, поместив его под арест или объявив больным; однако такие действия не должны предприниматься без ведома и согласия Военно-морского министерства или другой высшей инстанции, за исключением случаев, когда обращение к такой высшей инстанции безусловно невозможно, так как связано со слишком большой потерей времени или по другим не менее очевидным и не вызывающим сомнения причинам…»

27. Поиски ключа

Плоские серые облака сомкнулись над головой. Сильный западный ветер очистил мостик от топочного газа. Белая пена появилась на почерневшей, вздыбившейся поверхности моря. Матросы бродили по палубе, собирая ключи, раздавая бирки, занимая друг у друга ручки и карандаши, шепотом кляня капитана.

К семи вечера Вилли допросил всех своих подчиненных. В картонной коробке на его койке скопилось более четырех сотен ключей. Подняв коробку, он пересек кают-компанию, поднялся по трапу и под моросящим дождем прошел к капитанской каюте. Стукнул ногой в дверь.

— Откройте, пожалуйста, сэр. У меня заняты руки.

Дверь открылась, автоматически отключив свет в каюте. Вилли шагнул в темноту, закрылась дверь, тут же ярко вспыхнули лампы.

В каюте находились четверо: капитан, энсин Воулз, Пузан и главный старшина Беллисон. На капитанской койке навалом лежали ключи, казалось, их не меньше ста тысяч: бронзовые, стальные, железные, всех форм и размеров, и с каждого свисала бирка с указанием фамилии владельца. На полу рядком выстроились картонные коробки. Пузан и Беллисон раскладывали ключи на две кучки. Из меньшей Воулз по одному подавал ключи капитану. Квиг, сидя за столом, с побледневшим лицом и красными от напряжения глазами, но полный энтузиазма, вставлял каждый ключ в замок, пытаясь повернуть его, а затем бросал в коробку, стоящую между его ног.

— Не стой столбом, — рявкнул он, глянув на Вилли. — Оставь ключи и уходи. — И тут же вставил в замок очередной ключ, затем еще и еще. Вилли перестал для него существовать. В каюте было душно, накурено. Вилли вывалил ключи в общую кучу и поспешил на палубу.

Косые струи дождя секли нос корабля. Ветер трепал штанины, брызги летели в лицо. Вилли укрылся с подветренной стороны средней надстройки. «Кайн» плюхнулся носом в подошву волны, разрезав ее на два черных пенящихся потока, начал подниматься на следующую волну. Фонтан брызг пролетел мимо Вилли, окатив палубу и мостик.

Он любил стоять в одиночестве на баке в любую погоду. Безбрежный океан и свежий ветер успокаивали, помогали забыть жизненные неприятности. В сгущающихся сумерках он различал темные силуэты «Монтаука», «Каламазу», ближайших к «Кайну» эсминцев охранения — маленькие черные щепочки на фоне серо-черного океана. Внутри каждой такой щепочки горел свет, было тепло и шумно, свято выполнялись бесчисленные флотские ритуалы и, насколько он представлял, разыгрывались драмы, по накалу страстей не уступающие клубничной эпопее «Кайна». Кто из вахтенных, стоящих на мостике этих судов, мог догадаться, взглянув на старый тральщик, что его команда бурлит от негодования, а капитан, с горящими глазами, безвылазно сидит в каюте, примеряя к замку один ключ за другим?

Но море занимало в душе Вилли куда большее место, чем Квиг. В его сознании капитан олицетворял гигантское зло, непреходящей угрозой нависшее над ним, но, когда Вилли видел перед собой только воду и небо, он мог, хотя и на короткое время, представить себе Квига самым обычным, даже больным человеком, взявшимся за работу, которая ему не по плечу. Постоянная суета, срочность всяких заданий, расследования, невразумительные приказы, скандалы, все это по сравнению с морем казалось не более чем картинками из комиксов, хотя бы на несколько мгновений. Едва Вилли спускался с палубы, образ моря исчезал. Дребезжание телефона в кают-компании, капитанские окрики, клочки бумаги с наскоро написанными карандашом распоряжениями возвращали Вилли к лихорадке будней. Но море, пока он любовался им, придавало сил. Вилли простоял на баке с полчаса, полной грудью вдыхая влажный воздух.

Дождь продолжался и следующим утром, когда «Кайн» вошел в бухту Апра на Гуаме. Песчаные холмы острова прятались в сером тумане. Они ошвартовались рядом с новым эсминцем «Харт», водоизмещением 2200 тонн. Едва матросы успели закрепить швартовы, как Квиг выставил часовых вдоль левого борта, чтобы никто не смог незаметно передать ключ на «Харт». Он также послал Йоргенсена на эсминец к старшему цензору с просьбой уведомить капитана «Кайна» в случае обнаружения ключа в почтовых отправлениях на «Харте». Цензор, худющий лейтенант с черными кругами вокруг глубоко посаженных глаз, заподозрил, что Йоргенсен свихнулся и заставил того дважды повторить просьбу. Затем неохотно кивнул.

А в это время Вилли помогал сияющему Дьюсели паковать вещи. Квиг наконец-то соблаговолил отпустить энсина, и тот договорился, что шлюпка с «Харта» в десять часов доставит его на берег.

— Почему бы тебе не остаться и не принять участие в розыске?

Дьюсели хихикнул, щелкнул замками роскошного кожаного чемодана. Он надел парадную форму, левую грудь украшала новая желтая лента и две звездочки за участие в бою.

— Вилли, я сматываюсь с этого чертова корабля и безмерно этому рад. Будь проклята каждая проведенная здесь секунда, а их уже набралось немало. Что же касается розысков, то ключа вам не найти. Его не существует.

— Я тоже так думаю, но спектакль получится…

— Речь не о том, что я думаю, Вилли. Я знаю, что никакого ключа нет. — Энсин повернулся к зеркалу и расчесал длинные светлые волосы.

— Что же ты знаешь? — после короткой паузы спросил Вилли.

— Тебе я этого не скажу. Я больше не хочу связываться с этим толстопузым маньяком, особенно на пороге свободы. — Дьюсели вытряс несколько капель розового масла для волос на щетку и прошелся ей по локонам.

Вилли схватил его за плечо и развернул к себе.

— Дьюс, черт бы тебя побрал, что тебе известно? Говори, а не то я скажу Квигу, что ты скрываешь важную информацию, и…

Энсин рассмеялся.

— Нет, Вилли, ты ничего не скажешь старшине Желтопятному. Я тебя давно раскусил. Я пользовался твоей слабостью десять месяцев. Извини, что я мало помогал тебе. Я же сразу предупредил, что толку от меня не будет. Такой уж я есть. Другое дело в Нью-Йорке, там бы я мог…

— Что тебе известно об этой чертовой клубнике, Дьюс?

Энсин помялся.

— Жаль, конечно, держать тебя в неведении, но… Предлагаю сделку. Ты никому ничего не скажешь, пока не пройдет двадцать минут после моего отъезда?

— Хорошо, хорошо. Так что ты знаешь?

— Это вестовые. Я видел, как они вылизывали контейнер. Я стоял ночную вахту и спустился в туалет. Они так увлеклись клубникой, что даже не заметили меня.

— Почему ты не сказал об этом в ту ночь?

— Вилли, разве у тебя нет сердца? Неужели ты не помнишь лицо Уиттекера? Да раскаленные иголки под ногтями не вырвали бы у меня ни слова. — Дьюсели подхватил с койки чемодан. — О Боже, подумать только, я обретаю свободу, вырываюсь из этого сумасшедшего дома…

— Счастливчик, — бросил Вилли. — Ты взял с собой рекламу корсетов?

Дьюсели насупился, затем рассмеялся, покраснел.

— Я думаю, ты сможешь шантажировать меня этой рекламой после войны, Вилли. Десять дней я смотрел на нее, как на икону. Не знаю почему. Если бы я еще немного пробыл на этом корабле, то стал бы утверждать, что я — адмирал Нельсон, — он протянул руку. — Вилли, у меня много недостатков, но я уважаю героев. Пожмем друг другу руки.

— Иди ты к черту, — пробурчал Вилли, но пожал протянутую руку.

В дверном проеме возник Уиттекер.

— Собрание всех офицеров, маета Кейт, саа…

В кают-компании толпились офицеры, главные старшины, старшины первого класса. Почти все стояли. Квиг же сидел во главе стола, перекатывал шарики, курил, молча изучая лежащие перед ним схемы. Дьюсели протиснулся сквозь толпу и исчез за дверью. Квиг начал излагать план поисков ключа. Он предлагал собрать всех матросов на палубе, раздевать и обыскивать их группами, а затем препровождать в уже осмотренные помещения внизу. Суть плана состояла в том, что ключ никоим образом не мог попасть в осмотренное помещение из неосмотренного. В этом смысле план показался Вилли разумным и эффективным. Он невольно пожалел Квига. Капитан преобразился. Впервые за много месяцев он так и светился счастьем. Оставалось лишь пожалеть, что столько энергии тратилось попусту. Когда совещание закончилось, Вилли тронул Марика за плечо.

— Надо поговорить, Стив.

Они прошли в каюту старпома, и Вилли пересказал услышанное от Дьюсели.

— Святый Боже, — выдохнул Марик. — Значит, вестовые…

— Скажете капитану?

— Да, конечно, немедленно. Зачем переворачивать корабль сверху донизу. Мне жаль вестовых, но отвечать им придется. Они не имели права есть эту чертову клубнику.

Марик поднялся в капитанскую каюту. Там все еще стояли коробки с тысячами ключей. Капитан вертел в руках висячий замок от морозильника. В новой форме, свежевыбритый, в начищенных до блеска ботинках.

— Привет, Стив. Пора начинать? Как…

— Капитан, есть новости, — Марик повторил слова Вилли. Пока он говорил, голова Квига уползала в плечи, в глазах появился привычный злой огонек.

— Давай разберемся. Дьюсели сказал об этом Кейту, а тот — тебе. Единственный свидетель — Дьюсели, и он покинул корабль. Так?

— Да, сэр.

— И как мы узнаем, что Дьюсели и Кейт говорят правду?

— Сэр, они оба — офицеры флота…

— Вот этого не надо. — Квиг взял из чаши на столе пару стальных шариков. — Дьюсели может сказать все что угодно, он совершенно безответственный тип, и мы даже не знаем, что он говорил, а что — нет. Кейт выбрал весьма удобный момент для того, чтобы ввести вас в курс дела… после убытия Дьюсели…

— Сэр, Дьюсели заставил его пообещать…

— Я помню, помню. Я мог бы заняться Дьюсели, если б не ловил другую рыбку. Он думает, что уже вне моей досягаемости, так? А мне совсем не трудно вызвать его с берега как свидетеля, его самолет еще не улетел, и задержать здесь до скончания века. Но я считаю, что Кейт мог все выдумать, поэтому…

— Сэр, но зачем Вилли выдумывать…

— Откуда мы знаем, кого он пытается прикрыть? — прервал старпома Квиг. — Его верность начальству равна нулю, в этом я уверен. Может, к кому-то из матросов он относится иначе. Во всяком случае, я не собираюсь сидеть здесь, отвлекаясь на психоанализ мистера Кейта, у меня есть дела поважнее.

— Сэр, вы все-таки хотите искать ключ? — помолчав, спросил Марик.

— Почему бы и нет. Ни мистер Дьюсели, ни мистер Кейт не принесли ключа, а их россказни меня не заинтересовали.

— Капитан… Капитан, если клубнику съели вестовые, никакого ключа нет. Неужели вы можете допустить, что вам лгут два ваших офицера?

— Я ничего не собираюсь допускать, поэтому мы будем искать ключ! — взревел Квиг. — И никто не убедит меня, что ключа не существует. А теперь — за работу!

Тяжелые волны бушующего в открытом море шторма накатывались на бухту. «Кайн» и «Харт» поднимались и опускались, терлись друг о друга, размалывая в щепки причальные брусы. Вилли, развалившись в капитанском кресле в пустой рубке, наблюдал, как Беллисон и трое матросов, чертыхаясь и скользя по мокрому настилу под сильным дождем, заводили на баке дополнительные швартовы. Вошел Марик в черном блестящем дождевике и включил микрофон громкой связи.

— Внимание! Общий досмотр. Общий досмотр. Всей команде подняться наверх. Очистить помещения. Личный обыск будет проводиться на шкафуте под тентом и на корме, в душевой.

Вилли подпрыгнул.

— Стив, разве ты не сказал капитану о том, что видел Дьюсели?

— Он говорит, что мы все равно должны искать…

— Но это же бессмысленно… нет, это… это безумие…

— Не теряй времени, Вилли. Что тебе поручено?

— Личный обыск команды на корме. О Господи, в такую-то погоду.

— Фаррингтон и Воулз пока ничем не заняты. Если хочешь, возьми одного из них.

Вилли пошел на корму. Палуба то и дело уходила из-под ног. Матросы в промокшей одежде сгрудились на шкафуте вокруг Хардинга и Пейнтера. Двое матросов стояли голые — два розово-белых пятна на сером фоне. Офицеры ощупывали их снятую одежду. По правому борту часовые, опершись на ружья, перебрасывались шутками с матросами. Энсин Фаррингтон застыл у трапа в кают-компанию, в его взгляде удивление смешивалось с ужасом.

— Фаррингтон, — окликнул энсина Вилли, — пойдемте со мной. Будете мне помогать.

— Есть, сэр. — Энсин последовал за Вилли.

— Вам кажется, что это полный идиотизм? — оглянувшись, спросил тот.

— Ну, мистер Кейт, я же тут новичок и еще ничего не знаю. Я рад, что могу хоть чем-то помочь.

Вилли не видел лица энсина, но тон узнал безошибочно. Точно так же он сам обращался к лейтенанту Марику или лейтенанту Гортону пятнадцать месяцев тому назад, когда они казались ему бывалыми, насквозь просоленными боевыми офицерами. На мгновение ему польстило такое отношение к собственной персоне, и он подумал, что «Кайн», возможно, сам по себе столь удивил и озадачил Фаррингтона, что тот не находил в происходящем ничего особенного. Вилли уже не мог представить себе, какое впечатление производит «Кайн» на вновь прибывших или что должен чувствовать энсин, впервые ступив на палубу старого тральщика.

Они подошли к толпе мокрых, нахохлившихся матросов, собравшихся на корме. Вилли загнал всех под навесы и определил очередность обыска. В душевую матросы входили парами и там раздевались. Фаррингтон помогал Вилли осматривать их одежду.

Одним из первых в душевую вошел боцман по прозвищу Фрикаделька. Голый, волосатый, квадратный, он стоял, ухмыляясь, пока Вилли лазил по карманам его брюк и заглядывал в башмаки, кривясь от их крепкого запаха.

— Все, Фрикаделька, одевайся.

— Неужели, мистер Кейт? — пробормотал боцман. — Разве вы не желаете посмотреть, не спрятал ли я его в своей заднице?

Тон был добродушный, и Вилли решил, что обижаться не стоит.

— Нет, благодарю. Мне не нужна медаль за героизм.

— Старик совсем свихнулся, не так ли, сэр? — боцман натянул брюки.

— Не твое дело, — рявкнул Вилли. — Капитана надо уважать.

— Господи, сэр, я лишь повторил то, что сказал нам мистер Кифер.

— Меня это не интересует. Я не потерплю оскорблений в адрес капитана, понятно?

— Да, сэр. — Боцман сжался и выглядел таким испуганным, что Вилли стало стыдно за резкость.

Обыск с раздеванием матросов действовал на нервы. В этом попрании человеческих прав было нечто нацистское. А покорность матросов свидетельствовала о том, что Квиг сумел раздавить душу команды. Они позволили себе лишь ругаться да мрачно шутить. Но сердитым окриком Вилли лишил боцмана даже этой маленькой радости.

Голова Квига просунулась в душевую.

— Так, так, так. Все нормально?

— Да, сэр, — отрапортовал Вилли.

— Отлично, отлично. И Фаррингтон при деле? Превосходно, — Квиг улыбнулся, кивнул и исчез.

— У кого есть сигареты? — Голос Вилли дрожал.

— Пожалуйста, сэр, — боцман протянул пачку, поднес спичку к сигарете и добавил, когда Вилли выпустил струю дыма — От него мурашки по коже бегают, не так ли, сэр?

Капитан Квиг летал по палубе, игнорируя злобные взгляды матросов, забившихся под тенты. Капли дождя барабанили по его желтому плащу. Заметив Марика, поднявшегося по трапу носового машинного отделения, капитан направился к нему.

— Ну, ну, Стив? Как там дела?

— Все нормально, сэр. — Старпом раскраснелся и вспотел. — Только начали, разумеется… нам потребуется примерно четыре часа, но они стараются…

— Отлично, отлично. На Баджа можно положиться. Да, сэр. Знаете, Стив, я думаю, что все наши старшины, и главные, и первого класса, могут гордиться собой, и офицеры тоже. Даже Кейт…

— Извините, сэр. — Подошедший писарь отдал честь.

— Да?

— Вы… просили меня кое-что выяснить, сэр. Я готов доложить.

— О, да, да. Извини, Стив. Присматривай за ними. Пусть пошевеливаются. Пошли, — кивнул он Пузану.

Пропустив его вперед, Квиг закрыл за собой дверь капитанской каюты.

— Ну?

— Сэр, вы не шутили насчет училища во Фриско?

— Разумеется, нет, какие тут шутки. Если твои сведения подтвердятся…

— Это вестовые, сэр, — прошептал Пузан.

— О черт, нет. Ты только зря отнимаешь у меня время.

— Сэр, их видел главный старшина Беллисон. Около часа ночи. В носовом кубрике как раз закончили играть в карты. Он проходил мимо кладовой. Потом рассказал двум-трем старшинам и…

— Ты пытаешься убедить меня, что мой главный старшина корабельной полиции видел воров и не арестовал их? Даже не доложил мне? — Квиг достал из кармана стальные шарики и начал их перекатывать. Счастливое выражение сползло с его лица, щеки прорезали морщины.

— Сэр, он не подумал ничего плохого, потому что вестовые… ну, они вечно подъедают остатки за офицерами. А когда поднялся шум, он их пожалел, подумал, что их уволят с флота, и промолчал. Но сейчас об этом знает весь корабль, сэр, это легко доказать…

Квиг тяжело упал на стул, оглядел груду ключей на столе. Его рот чуть приоткрылся, нижняя губа запала.

— Этот разговор должен остаться между нами, — наконец выговорил он.

Писарь понимающе ухмыльнулся.

— Да, сэр.

— Напечатай прошение о направлении в училище с одобрительной резолюцией, и я подпишу его.

— Благодарю вас, сэр.

— Можешь идти.

Полчаса спустя Марик заметил, что капитана нет. Намеченный план предполагал, что Квиг будет руководить осмотром верхней палубы и носовой части, в то время как старпом займется лабиринтом подпалубных помещений, но улыбающегося командира корабля как ветром сдуло. Марик прошел к каюте Квига и постучал.

— Войдите, — хрипло ответили изнутри. Капитан лежал на койке в нижнем белье, уставившись в потолок, перекатывая шарики в обеих руках. — В чем дело, мистер Марик?

— Извините, сэр… я думал, вы будете руководить осмотром верхней палубы…

— У меня болит голова. Возьмите это на себя.

— Есть, сэр, — в голосе старпома слышалась неуверенность. — Я не знаю, смогу ли я провести осмотр столь досконально, как хотелось бы вам…

— Тогда пусть кто-нибудь поможет.

— Есть, сэр. Я хотел спросить, как по-вашему, стоит нам передвигать свинцовый балласт в трюме и смотреть, нет ли чего под грузами? Это тяжелая работа, сэр…

— Делайте, что хотите. Отстаньте от меня. Меня тошнит от всеобщей глупости. Что я вам, нянька? Хоть что-то вы можете? Разумеется, вы ничего не найдете, другого от вас не дождешься. Я уже свыкся с тем, что на этом корабле ко всему относятся спустя рукава. Толку от вашего осмотра ни на грош, но уж доведите его до конца. Только я участвовать в ваших играх не буду.

— Сэр, — в замешательстве промямлил старпом, — вы хотите, чтобы мы продолжили поиски ключа?

— Разумеется, хочу. Почему бы и нет? — взревел капитан, приподнявшись на локте. — Я хочу, чтобы вы осмотрели весь корабль, с носа до кормы, каждый проклятый дюйм! А теперь, пожалуйста, уходите, у меня болит голова.

Хотя поиски ключа продолжались, команда быстро почувствовала изменение настроения начальства. Исчезновение капитана, и нерешительность старпома выразились во все возрастающей небрежности ведущих осмотр офицеров и старшин и в едких матросских шутках. К полудню поиски больше напоминали фарс, раздражавший офицеров, но доставлявший немалую радость матросам. Точно так же вели бы розыск контрабанды подкупленные таможенники. В час дня Марик прекратил это безобразие, командиры групп доложили об отсутствии результатов. Дождь перестал, но влага густо насытила воздух. Старпом вновь вошел в каюту капитана. Квиг по-прежнему лежал на койке.

— Ну, вы нашли ключ? — спросил он.

— Нет, сэр.

— Так я и думал. Зато я теперь знаю, на что способны мои офицеры, — капитан отвернулся к переборке. — Ладно. Возьмите эти ключи и раздайте команде.

— Да, сэр.

— И скажите всем, пусть не думают, что я проиграл. В должное время я арестую вора.

— Есть, сэр.

Старпом приказал нескольким матросам вытащить коробки с ключами на шкафут и поручил Вилли Кейту, Воулзу и Фаррингтону раздать ключи. Небольшое пространство между мостиком и камбузом запрудила толпа, матросы смеялись, кричали, толкали друг друга. Офицеры выкрикивали фамилии на бирках, передавали ключи владельцам. Веселье нарастало с каждой минутой. Чопорные матросы «Харта», выстроившись вдоль борта, изумлялись гримасам и ужимкам, хождению на руках, похабным песням и танцам команды «Кайна». Энгстренд принес гитару. Боцман Фрикаделька появился в гигантских розовых женских трико, с пояса которых свешивался здоровенный черный ключ. Офицеры, занятые раздачей ключей, не вмешивались. Все это происходило в пяти-десяти футах от капитанской каюты. Радостные вопли не могли не проникать в ее душную темноту, но Квиг никак не выражал своего неудовольствия.

Марик тем временем спустился к себе. Разделся, раскурил длинную сигару и вытащил из сейфа «медицинский журнал». Усевшись на койке, он раскрыл «журнал» на первой странице. Сигара уменьшилась наполовину, когда он закончил чтение и положил «журнал» рядом с собой. Потом Марик курил, уставившись в зеленую переборку. От сигары остался лишь окурок, когда он нажал кнопку звонка. Мгновение спустя в дверном проеме возник Уиттекер.

— Саа?

Марик сухо улыбнулся перепуганному негру.

— Успокойся, Уиттекер. Я хочу, чтобы ты нашел мистера Кифера. Попроси его прийти ко мне, если он не занят.

— Есть, саа, — Уиттекер блеснул белозубой улыбкой и убежал.

— Закрой дверь, Том, — сказал Марик писателю, когда тот переступил порог. — Не занавеску. Дверь.

— Хорошо, Стив. — Дверь, скрипнув, закрылась.

— Отлично. Прочти-ка вот это, — он передал Киферу «медицинский журнал». — Устраивайся поудобнее. Читать придется долго.

Кифер сел на стул. Пробежав первые абзацы, вопросительно взглянул на старпома.

— О черт, я уже многое забыл, — пробормотал он пару минут спустя.

— Не говори ничего, пока не закончишь…

— Так вот что за таинственный роман ты писал эти месяцы, Стив?

— Писатель у нас ты, а не я. Не теряй времени.

Кифер читал, а старпом не сводил глаз с его лица.

— Ну, что скажешь? — спросил он, когда Кифер закрыл журнал и положил его на стол.

— Ты держишь его за горло, Стив.

— Ты в этом уверен?

— Я поздравляю тебя. Это же клиническая картина паранойи, полная история болезни, вне всякого сомнения. Он у тебя в руках, Стив. Потрясающая работа!

— Ладно, Том. — Марик наклонился вперед. — Я готов пойти к командующему Пятым флотом, благо он на Гуаме, и потребовать отставки Квига согласно статье 184. Ты пойдешь со мной?

Кифер забарабанил пальцами по столу. Вытащил сигарету из пачки, лежащей в нагрудном кармане.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Да.

— Почему?

— Том, я тебе все объяснил, когда мы стояли рядом с «Плутоном». В психиатрии разбираешься ты. Я буду выглядеть круглым идиотом, если заведу этот разговор, и все испорчу…

— Говорить тебе и не нужно. Журнал все расскажет сам.

— Я же пойду к адмиралу, тот вызовет врачей, а объясниться с ним я не смогу. И потом, я не писатель. Ты думаешь, что достаточно принести журнал. Много ли почерпнет из него посторонний человек? Ты знаешь, что все эти эпизоды имели место, но если читать о них с холодным сердцем… Нет, лучше тебе пойти со мной, Том.

Последовала долгая пауза.

— Этот сукин сын не позволил мне повидаться с братом, — голос Кифера дрогнул. Глаза гневно блеснули.

— Не об этом речь, Том. Если старик тронулся умом, стоит ли его винить?

— Пожалуй, что так… я… я пойду с тобой, Стив.

— Хорошо, Том. — Старпом встал и протянул руку, глядя Киферу в глаза. Коренастый, с бочкообразной грудью рыбак и стройный писатель пожали друг другу руки.

— Надень новую форму, если она у тебя есть, — добавил Марик.

Кифер взглянул на запачканную маслом одежду.

— Вот что получается, когда лазаешь по погребам в поисках несуществующего ключа.

Марик только успел намылить лицо и взяться за бритву, как вошел радист.

— Радиограмма, сэр. Я постучал в каюту капитана, заглянул в нее, но он, похоже, глубоко спит…

— Давай ее сюда.

«Всем судам в бухте Апра выйти в море не позднее 17.00. Оперативному отряду взять курс на юго-запад, чтобы избежать встречи с тайфуном „Чарли“, приближающимся к Гуаму».

Вытерев пену влажным полотенцем, Марик снял трубку и несколько раз звонил капитану, пока тот, наконец, не ответил и не приказал старпому подготовить корабль к выходу в море.

Марик понес радиограмму Киферу. Тот чистил ботинки. Прочитав ее, он рассмеялся и отложил щетку.

— Полный назад.

— Ненадолго. Вернувшись на Гуам, мы займемся этим в первую очередь.

— Конечно, Стив, конечно. Я с тобой. Но я к этому не стремлюсь…

— Я тоже.

28. Визит и Хэлси

Два дня «Кайн» продирался сквозь ливни, порывистый ветер и огромные волны в компании кораблей, спешно покинувших бухту Апра. Тайфун бушевал в ста пятидесяти милях к северу. На третий день море притихло, ветер спал, но все еще моросил серый дождь. Эскадра разбилась на две группы: одна возвратилась в Гуам, другая проследовала к Улити. «Кайн» вошел в охранение второй группы.

Старому тральщику и команде порядком досталось от шторма. Бортовая качка и нырки разбивали посуду, стулья, бутылки, мелкие инструменты. Припасы сваливались с полок на палубу, по коридорам текла вода, оставляя за собой грязные потеки, проржавевший корпус дал течь во многих местах. Рухнули антенны, погнулись шлюпбалка и оба бомбосбрасывателя. Двое суток не было горячей пищи. Немытым, заросшим матросам удавалось поспать лишь несколько минут. Улити, зеленый, залитый солнцем, с лазурным зеркалом лагуны, на этот раз показался экипажу «Кайна» настоящим раем. Раньше они называли атолл не иначе как дырой, с добавлением крепких эпитетов.

— Хэлси здесь, на «Нью-Джерси», — Марик и Кифер стояли на левом крыле мостика, когда «Кайн» вошел в пролив Мугаи. — Вон его флаг с четырьмя звездами.

Кифер разглядывал в бинокль новый, серый линкор, стоящий на якоре у входа в пролив.

— Мы приписаны к Пятому флоту, не так ли? — прошептал он. — Мы упустили наш шанс на Гуаме. Если мы вернемся туда…

На другом крыле мостика Квиг орал на рулевого.

— Так держать! Так держать, черт побери! А не то врежемся в буй ограждения!

— Хэлси тоже адмирал. Это чрезвычайное происшествие. Мы пойдем к нему, как только встанем на якорь.

— Мистер Марик, — позвал Квиг, — будьте добры, дайте мне пеленг якорного места…

Оба офицера сидели на корме моторного катера, глядя на мириады серых медуз, кишащих под сверкающей поверхностью лагуны. Кифер курил. Марик постукивал о борт коричневой кожаной папкой, в которой лежал «медицинский журнал». Катер плавно скользил к громадине «Нью-Джерси», застывшей в двух милях от «Кайна».

— Чертовски жарко, — Кифер бросил окурок в воду. — Пошли под тент. Ну до чего же не везет, — добавил он полушепотом, когда они перешли в тень. — На прошлой неделе он вел себя как нормальный человек.

— Ну, так оно бывало и раньше, — заметил старпом. В шуме мотора команда катера не могла разобрать его слов. — Безумная выходка, затем нормальный промежуток, и новый фортель.

— Я знаю, Стив, ты думаешь, что мы сможем встретиться с самим Хэлси?

— Да. Не каждый же день возникает необходимость применения 184 статьи.

— Не хотелось бы смотреть Хэлси в глаза и говорить, что у меня сумасшедший капитан.

— Мне тоже.

— Дело в том, Стив, что во время шторма старина Желтопятный управлял кораблем как и должно капитану, от этого никуда не уйдешь. Я не собираюсь защищать его, но что правда, то правда…

— Послушай, для больного человека он держался превосходно, — ответил старпом. — Только я не могу спать спокойно, ожидая, пока он вновь свихнется.

— Просто удивительно, — Кифер закурил новую сигарету, — как этим параноикам удается идти по узкой полосе, отделяющей безумие от поступков, которым можно дать логическое толкование. Это их характерная черта. Более того, если принять их основной тезис, который может не совпадать с реальностью градусов на тридцать или около этого, а не на все сто восемьдесят, многое становится объяснимым. Вот старина Желтопятный. Каков его основной тезис? На «Кайне» собрались одни лжецы, предатели и бездельники, так что корабль можно держать в руках лишь постоянными окриками, понуканиями, угрозами, драконовскими мерами. А как доказать, что его тезис — ложный?

— Этого не докажешь даже ему, — ответил Марик. — В этом его болезнь, так? Но любой посторонний человек знает, что нет кораблей, команда которых состоит из одних подонков.

— Ну, будем надеяться, что посторонний по фамилии Хэлси придерживается того же мнения.

— Вот твой журнал, — продолжил Кифер пару минут спустя. — По отдельности Квиг объяснит каждый эпизод. Запретить показ кинофильмов на шесть месяцев? Почему бы и нет? Оскорбление командира — одно из тягчайших преступлений на флоте. Устроить скандал из-за рубашек навыпуск? Можно только похвалить за следование уставу, что нечасто встречается на тральщиках. Запрет на воду? Мудрая предосторожность, может, чуть жестковатая, но и не выходящая за рамки, позволившая избежать нехватки воды. Как ты можешь доказать, что он мстил команде за Рэббита, который так легко выскользнул из его когтей? К счастью, когда ты собрал все воедино, дело стало предельно ясным, но…

Катер замедлил ход.

— Подходим к трапу «Нью-Джерси», мистер Марик! — крикнул боцман Фрикаделька.

Офицеры поднялись на планширь. Гигантская стена линкора встала перед ними. Она уходила в небо и в обе стороны, заслоняя атолл. Марик, а затем Кифер спрыгнули на решетчатую площадку круто уходящего вверх трапа.

— Будьте недалеко и ждите нас, — приказал Марик боцману.

Они поднялись по трапу. Их встретил дежурный по кораблю, невысокий, круглолицый лейтенант-коммандер, с тронутыми сединой висками, в чистой отутюженной форме. Марик спросил, как найти командующего. И получил четкий ответ. Со шканцев офицеры «Кайна» пошли к корме, поражаясь размерам верхней палубы «Нью-Джерси».

Они словно попали в другой мир, но мир этот странным образом походил на «Кайн». На баке они увидели и якорные цепи, и шпили, и глаголь-гаки, и кнехты, вентиляционные раструбы и леера. Но глаголь-гак «Нью-Джерси» по размерам не уступал орудиям главного калибра «Кайна», а одно звено якорной цепи линкора заняло бы весь нос тральщика. А главная артиллерия с длиннющими орудийными стволами в башнях казалась больше, чем весь «Кайн». По палубе шли матросы и офицеры, в том же синем и хаки, но матросы чистенькие, словно ученики воскресной школы, а офицеры больше всего напоминали их учителей. Цитадель из рубок и дымовые трубы вздымались к небу, пирамида металла, начиненная зенитками и радиолокаторами. А палуба тянулась к корме еще добрые сотни футов. «Нью-Джерси» казался необъятным.

— Я думаю, мы пришли, — заметил Марик. — Третья дверь по правому борту, под спаренными пятидюймовками…

— Да. — Кифер не отрывал глаз от громадной рубки линкора.

Прохладные, безупречно чистые коридоры вывели их к двери с надписью «Флаг-адъютант» на черной пластмассовой табличке.

— Нам сюда. — Марик взялся за ручку.

— Стив, а может, надо начинать не с этого…

— Ну, здесь нам посоветуют, что делать дальше. — Он открыл дверь.

В длинной, узкой, заставленной столами каюте лишь одинокий матрос в белой форме, усевшись за самым дальним из них, при свете флюоресцентной лампы проглядывал яркий юмористический журнал.

— Где флаг-адъютант, матрос? — спросил Марик.

— Кушает. — Тот не поднял головы.

— Когда он вернется?

— Не знаю.

— Какой номер его каюты?

Писарь изумленно взглянул на них. Бледное лицо, как у большинства писарей, и зевать он мог так же широко, как они все. И это умение он продемонстрировал офицерам «Кайна».

— Вы по какому делу?

— По служебному.

— Можете изложить его мне. Я ему все передам.

— Нет, благодарим. Скажите нам номер его каюты.

— Три восемьдесят четыре. — Писарь вновь зевнул и уткнулся в журнал, добавив: — Он не любит, когда его беспокоят в каюте. Едва ли вы добьетесь сочувствия таким путем.

— Спасибо за совет. — Марик закрыл дверь, оглядел длинный коридор и двинулся к корме. — В какой стороне 384-я?

— Стив.

— Да.

— Я думаю, нам надо поговорить.

Марик остановился, повернулся к Киферу. Тот стоял, прислонившись к двери флаг-адъютанта.

— О чем?

— Выйдем на палубу.

— У нас не так много времени.

— Выйдем. — Кифер поспешил к дальнему концу коридора, на солнечный свет. Марик с неохотой последовал за ним. Завернув за угол, Кифер чуть не столкнулся с морским пехотинцем, охранявшим завешенную зелеными портьерами дверь. Пехотинец отсалютовал карабином, глядя прямо перед собой. Над дверью висела табличка, украшенная четырьмя серебряными звездами: «Адмирал Уильям Ф. Хэлси, ВМС США».

Марик схватил Кифера за локоть.

— Каюта командующего! Давай пойдем прямо к нему. Чего нам объясняться с подчиненными. Если он здесь, он нас выслушает.

Кифер вырвался.

— Выйдем на палубу, — повторил он и отвел старпома к поручням ограждения. Они стояли в тени рубки, глядя на синюю лагуну. С залитого солнцем бака дул жаркий ветерок. — Стив, я выхожу из игры.

Марик уставился на него.

— И ты сделал бы то же самое, будь у тебя побольше воображения. Неужели ты не чувствуешь разницы между «Нью-Джерси» и «Кайном»? Тут же флот, настоящий флотский порядок. А наш корабль — плавающая гауптвахта. На «Кайне» все психи, а мы с тобой дурнее других, потому что решили, что сможем скинуть Квига с помощью 184-й статьи. Стив, они нас растерзают. Наши шансы равны нулю. Уйдем отсюда.

— Какого черта, Том! Я тебя не понимаю. При чем тут «Нью-Джерси»? Чокнулся наш капитан или нет?

— Он чокнулся, с этим все ясно, но…

— Так чего же ты боишься? Мы должны обратиться в самую высокую инстанцию и…

— Ничего не выйдет, Стив. Собранного нами материала недостаточно. Когда война закончится, я вновь стану бумагомаракой, но ты-то хочешь остаться на флоте, не так ли? Ты разобьешь лоб о каменную стену, Стив. Флот поставит на тебе крест. А Квиг будет по-прежнему командовать «Кайном»…

— Том, ты же сам говорил, что мой журнал — приговор Квигу…

— Конечно, я сам так думал… на «Кайне». Из журнала следует, что Квиг — параноик. Для опытного психиатра это несомненно. Но нам придется иметь дело с флотом, а не с психиатром. Вот о чем я сейчас думаю. Разве ты не знаешь образ мыслей этих мерзавцев? Да, они могут управлять кораблями, сражаться с врагом, но по социальному развитию они феодалы. Что понимает Хэлси в паранойе? Он примет нас за бунтовщиков. Ты внимательно прочитал эти статьи? Применение этой статьи влечет за собой самые серьезные последствия… Обвинение в бунте, вот что оно влечет…

Марик прищурился, почесал затылок.

— Ну, я готов рискнуть. Я не могу плавать с капитаном, который, по моему разумению, свихнулся.

— Именно по твоему. А по разумению флота его, возможно, надо похвалить за строгое соблюдение дисциплины…

— О Господи, Том. Перевернуть весь корабль из-за несуществующего ключа! Лишить команду воды на экваторе! Убегать от береговой батареи!

— Все эти случаи можно трактовать двояко. Стив, ради Бога, прислушайся ко мне и подожди. Может через неделю или две он сдвинется окончательно. Начнет скакать голым по палубам или видеть чертиков, вот тогда ни у кого не останется никаких сомнений. Это может произойти в любую минуту.

— Мне кажется, и так все ясно…

— А мне — нет. Я передумал, Стив. Если ты считаешь, что я струсил, извини. В действительности я оказываю тебе большую услугу.

— Том, попытаемся поговорить с Хэлси…

— Я не пойду с тобой, Стив. Иди один.

Марик облизал губы, долго смотрел на писателя.

— Том, ты боишься? — наконец спросил он.

— Да, — кивнул Кифер. — Боюсь.

— Лучше б ты сказал об этом раньше. Я могу понять трусость… Ну, пошли за катером. — И он направился к носовой части линкора.

— Я хочу, чтобы ты признал, что в данный момент трусость — самая мудрая и логичная реакция. — Кифер не отставал ни на шаг. — Иногда испугаться и удрать — лучший выход из…

— Ладно, Том. Пусть будет так.

— Мы поторопились. Но успели остановиться. В этом нет ничего дурного. Надо радоваться…

— Не говори «мы». Я готов идти к Хэлси.

— О Господи! — в сердцах воскликнул Кифер. — Иди, рой себе могилу.

— Одному мне там делать нечего.

— Это отговорка. Ты бы отлично с этим справился. Просто я честно признал, что боюсь, только этим мы с тобой и отличаемся.

Марик остановился.

— Послушай, Том, с самого начала эта идея — твоя. Слово «паранойя» я узнал от тебя. Я до сих пор не уверен в том, что понимаю его значение. Но думаю, что ты прав, и у капитана не в порядке с головой. Я думаю, что молчать об этом нельзя. Твоя беда в том, что при появлении трудностей ты сразу даешь задний ход, да еще хочешь, чтобы тебя за это хвалили. Нельзя сидеть на двух стульях, Том… Я вижу катер. — Марик подошел к леерному ограждению и руками подал сигнал. — Возвращаемся на «Кайн».

29. Тайфун

Гигант за гигантом, новые линкоры и авианосцы выстраивались в лагуне атолла Улити, организованное стадо плавающих железных небоскребов, окруженных узеньким колечком пальм. Военно-морской флот готовился к атаке на Лусон, и планета еще не видела столь могучей армады. Вилли Кейт часами сидел на юте проржавевшего «Кайна», любуясь великолепием военной мощи. Боевые порядки вызывали у него благоговейный трепет, притупляя увиденное на войне. Вся жестокость человеческой истории, казалось ему, собралась и обрела видимые очертания на Улити. Ему вспоминались довоенные прогулки по Риверсайд Драйв, рядом с военно-морской базой Нью-Йорка, и размышления о том — он тогда учился на втором курсе колледжа, — что боевые корабли всего лишь большие игрушки, а государства мыслят, как дети, оценивая друг друга по числу и размерам их игрушек. С тех пор он повидал эти игрушки в действии, когда они решали вопрос жизни и смерти, свободы или рабства. Он стал мудрее по сравнению с годами учебы и теперь относился к кораблям военно-морского флота с должным почтением.

И тем не менее он оставался пусть повзрослевшим, но второкурсником, ибо что, в конце концов, являл собой атолл Улити? Крошечный коралловый круг в бесконечно пустом океане. Атолл оставался незамеченным с корабля, проплывавшего в десяти милях от него. И даже великий Третий флот, разом пойдя ко дну, не поднял бы уровень моря даже на тысячную долю толщины человеческого волоса. Мировая сцена в тот час оставалась слишком большой для самых честолюбивых замыслов человека. Даже тайфун — маленькая, бегущая по ничтожной части океана круговерть воздуха могла в корне их изменить.

Марик, склонившись над генеральной картой Тихого океана, наносил на нее данные штормовых предупреждений, снимая широту и долготу центров тайфунов с полученных и раскодированных депеш.

В штурманскую рубку зашел Вилли, заглянул старпому через плечо.

— Стив, как ты думаешь, смогу я стать помощником штурмана?

— Конечно. — Марик тут же протянул ему циркуль и параллельные линейки. — Можешь начать прямо сейчас с нанесения координат центров тайфунов.

— Благодарю. — И минуту спустя Вилли нанес на карту первый красный квадрат.

— Когда утром мы выйдем в море, ты будешь определять положение по солнцу, — предложил старпом. — Энгстренду поручим засекать время по секундомеру. Если мы не вернемся к вечеру, возьмешь высоту звезд, а потом мы сравним твои замеры с моими.

— Хорошо. Я уже пробовал определяться по солнцу, забавы ради.

— Вилли, ты нарываешься на неприятности, — старпом улыбнулся. — Разве у тебя мало своих дел?

— О, полным-полно. Но у нашего капитана я до самой смерти буду раскодировать радиограммы. А океан кишит тайфунами.

— Ну, такое уж время года…

Марик раскурил сигару и вышел на мостик. Облокотился на фальшборт, радуясь внезапно выпавшей минуте отдыха от рутинной работы. Он знал, что Вилли Кейт правильно нанесет линии движения тайфунов. Желание младшего офицера брать на себя больше ответственности вызывало у него приятное чувство удовлетворенности. Он помнил Вилли, когда тот только появился на «Кайне», круглолицый, ершистый энсин, обижающийся на замечания капитана Де Врисса, словно отшлепанный ребенок. «Впрочем, Де Врисс раскусил Вилли, — думал Марик. — Он же говорил мне, что из него получится отличный офицер, после того как его задницу высекут до крови».

Вилли возник за его спиной.

— Все нанесено.

— Хорошо. — Марик глубоко затянулся.

Офицер-связист оглядел якорную стоянку.

— Красивое зрелище, не правда ли? Не устаю смотреть на них. Какая сила!

Следующим утром большие корабли вышли в море. «Кайн» следовал параллельным курсом, таща за собой баржу-мишень, и день и ночь Третий флот, дивизион за дивизионом, по очереди проводили учебные стрельбы, держа курс на запад. Затем тральщик повернул назад, а ударное соединение направилось к Филиппинам. Улити казался заброшенным и унылым, словно трибуна после парада или танцевальный зал по окончании бала. В лагуне остались только вспомогательные суда: танкеры, тральщики, транспортные баржи с железобетонными корпусами и уродливые десантные корабли.

Якорь «Кайна» плюхнулся в воду, и потекли тоскливые дни. Вилли следил за успехами армады Хэлси по поступающим радиограммам. И продолжал вычерчивать карту движения тайфунов.

Он попадал в шторма, катящиеся по периферии тайфунов, но никогда тайфун не проносился прямо над «Кайном». Знания Вилли о воздушной круговерти основывались на полузабытых страницах романов Конрада и недавно прочитанных разделах «Американского штурманского практикума». С одной стороны, в его памяти навсегда отложились образы скулящих китайцев, перекатывающихся из конца в конец черного трюма при свете единственной лампы под позвякивание выпавших из карманов серебряных долларов. С другой — он знал, что тайфуны зарождаются в результате столкновения теплых и холодных воздушных масс: теплый воздух поднимался вверх, как пузырек в ванне, холодный врывался в образующуюся пустоту. Вращение земли изгибало направление движения холодного воздуха, давая начало закрученному вихрю. Вилли, правда, понятия не имел, почему тайфуны вращаются в разные стороны к югу и северу от экватора, почему возникают главным образом осенью, почему движутся по широкой параболе на северо-запад. Но и в «Практикуме», вместо ответов на эти вопросы, он нашел лишь скромное признание того, что некоторые особенности тайфунов еще не изучены. Последнее дало ему основание не ломать голову над научными проблемами. Он заучил методы определения направления движения центра тайфуна и расстояния до него, правила расхождения с тайфуном в левом и правом полукругах. Правила эти ставили его в тупик до тех пор, пока он досконально в них не разобрался. И почитал себя крупным специалистом во всем, что связано с тайфунами.

И действительно, он знал о них все, что можно почерпнуть из книг, не увидя ни одного наяву. Точно так же невинный студент-богослов, находя необходимым узнать что-либо о грехе, чтобы потом бороться с ним, мог бы почитать «Улисса» или стихи Бодлера.

Монотонность будней нарушила полученная с берега депеша: на этот раз «Кайну» предписывалась не буксировка баржи-мишени, но сопровождение танкеров к месту встречи с кораблями Третьего флота для дозаправки последних. Перспектива участия в псевдобоевых действиях чуть расшевелила совсем уже павшую духом команду. Оживились и офицеры. В тот вечер после обеда кают-компания превратилась в класс хорового пения.

Группа танкеров вышла из пролива Мугаи в спокойный океан под жаркими лучами сияющего в чистом небе солнца. «Кайн» занял позицию на правом краю, в пяти тысячах ярдов от центра группы. Шли привычным зигзагом. Приземистые грузные танкеры неторопливо рассекали воду, а эсминцы рыскали в авангарде, прощупывая глубины длинными звуковыми пальцами. Предосторожность стала для экипажей кораблей сопровождения второй натурой. От предстоящего похода веяло сонной скукой.

Ни одного красного квадратика не нанес Вилли на синее пространство между Улити и Филиппинами. Исходя из этого, он полагал, что встреча с тайфуном им не грозит, и отправился в путь со спокойной душой. Однако, как часто указывал капитан Квиг, на флоте ничего нельзя принимать на веру. Особенно, если дело касается тайфунов.

В ночь на шестнадцатое декабря началась сильная качка. Впрочем, никто не усмотрел в этом ничего необычного. Вилли частенько хватался за стойку, когда кренометр на мостике показывал сорок пять градусов, а зеленая, с белыми бурунами вода заглядывала в иллюминаторы. Вилли еще почитал, но вскоре у него заболела голова, предвещая тошноту, которая накатывала при чтении во время шторма. Он положил книгу на полку и залез на койку, упершись коленями в потолок, а подошвами — в переборку, так что качка совсем не мешала ему спать.

Разбудил его младший боцман. Как всегда, первым делом Вилли взглянул на часы.

— Какого черта… только половина третьего…

— Капитан хочет видеть вас на мостике, сэр.

Вилли удивился. Нет, не вызову. Квиг выдергивал его из постели два-три раза в неделю, чтобы обсудить какую-нибудь мелочь бухгалтерского учета или процесса кодировки. Но, как правило, ночные беседы происходили в каюте капитана. Натягивая брюки, Вилли сонно вспоминал счета, которые он проверял в последнее время. И решил, что на этот раз речь пойдет о прачечной. На палубе его встретил теплый, влажный ветер, дующий в правый борт, достаточно сильный, чтобы подвывать в леерах и в такелажных тросах. Вокруг вздымались черные волны. Небо заволокло облаками.

— Он в штурманской рубке, — предупредил Хардинг.

— Готов меня разорвать?

— Едва ли. Его лишь трясет от злости.

— Ну хорошо… Качает.

— Есть немного.

Красная лампа вспыхнула в штурманской рубке, когда Вилли затворил за собой дверь, осветив Квига и Марика, склонившихся над картой. Капитан искоса взглянул на Вилли, прищурив один глаз.

— Вилли, вы вычерчивали карту тайфунов, так?

— Да, сэр.

— Ну, раз мистер Марик не может объяснить, почему без моего разрешения и одобрения вы взялись за столь серьезное дело, я полагаю, что такого объяснения просто нет, так?

— Сэр, мне казалось, что повышение профессионального уровня можно только приветствовать.

— Тут, вы, разумеется, правы, совершенствоваться необходимо… но… откуда же такая небрежность, а?

— Сэр!

— Что, сэр! Где предупреждения о тайфунах между Филиппинами и Улити? Или вы хотите сказать, что их тут нет? В такое-то время года?

— Нет, сэр. Необычно, я знаю, но эта зона свободна от тайфунов.

— Если только радисты не переврали сообщение, или не пропустили мимо ушей штормовое предупреждение, или не отправили его в архив вместо того, чтобы раскодировать и нанести на карту.

— Такого не может быть, сэр…

Квиг постучал по карте указательным пальцем.

— За ночь барометр упал на четырнадцать делений, направление ветра каждые четыре часа смещается вправо, и его сила уже достигла семи баллов. Я хочу, чтобы вы проверили все радиограммы, полученные за последние сорок восемь часов, а штормовые предупреждения должны расшифровываться незамедлительно и направляться мне. Карту тайфунов будет вести мистер Марик.

— Есть, сэр. — Корабль резко качнуло, Вилли не устоял на ногах, упал на Квига и тут же отпрянул. — Извините, сэр.

— Ладно. Можете идти.

Вилли прошел в радиорубку, просмотрел все поступившие сообщения, но ничего не нашел. Выпил кофе с радистами и спустился к себе. Но едва успел задремать, как тот самый радист, что наливал ему кофе, растолкал его.

— Штормовое предупреждение, сэр. Всем кораблям от ГВСРТО[29]. Только что получили.

Вилли раскодировал депешу и пошел в штурманскую рубку. Квиг лежал на койке, курил. Марик устроился на стуле.

— А, что-то нашел? Я так и думал, — капитан взял оповещение и внимательно прочитал его.

— Сэр, я ничего не нашел. Она поступила десять минут тому назад.

— Понятно. Еще одно забавное совпадение, которые так часто случаются с вами, Вилли. Ну, я рад, что вы проверили ранее поступившие предупреждения, хотя это, естественно, получено только что. Нанесите его на карту, Стив.

— Есть, сэр. — Старпом просмотрел указанные в оповещении цифры и потянулся за циркулем. — Должно быть, он, сэр. К юго-востоку от нас… триста миль… Если точнее… Триста семнадцать. Хотя они называют происходящее легким атмосферным возмущением.

— Вот и хорошо. Чем оно будет легче, тем лучше.

— Сэр, — подал голос Вилли, — если вы думаете, что я лгу, можете проверить в радиорубке…

— Но, Вилли, разве вас обвиняют во лжи? — капитан сухо улыбнулся, в красном свете морщины черными полосами прорезали его лицо. Он затянулся, кончик его сигареты ярко вспыхнул.

— Сэр, когда вы заговорили о забавном совпадении…

— Ах, Вилли, не ищите в словах того, чего в них нет. Это признак нечистой совести. Вы можете идти.

Вилли покраснел, гулко забилось сердце, в который раз он чувствовал себя как оплеванный.

— Есть, сэр.

Выйдя на мостик, он стал лицом к свежему ветру. Корабль качнуло влево, и Вилли прижало грудью к фальшборту. В следующий момент ему пришлось схватиться за фальшборт обеими руками, чтобы не упасть. Он оставался на мостике, пока Пейнтер не заступил на вахту. Вниз Вилли спустился вместе с Хардингом. В темной кают-компании офицеры выпили по чашке кофе, держась за стойки, глядя на раскаленную докрасна спираль кофеварки.

— Качает все сильнее, — заметил Хардинг.

— Но не так, как в прошлом году около Фриско.

— Нет… Рядом тайфун?

— Нет. Атмосферные возмущения на юго-востоке. От них-то нам и достается.

— Моя жена боится тайфунов. Ей все время снится, будто мы попали в один из них.

— А что в этом особенного? Выполним нужный маневр, бейдевинд или полный бакштаг, в зависимости от того, где будем находиться, и удерем к чертовой матери. Я надеюсь, что хуже, чем сейчас, уже не будет.

Они втиснули чашки и блюдца в пазы на боковом столике и разошлись по каютам. Вилли хотел было принять снотворное, но передумал. Включил лампу, раскрыл Диккенса и минуту спустя заснул с зажженным светом.

— Как же они собираются заправляться в такую погоду?

Вилли и Марик стояли на кренящемся левом крыле мостика. В неприятном желто-сером дневном свете море волновалось и кипело, словно черная грязь. Белые ошметки пены слетали во впадины между волнами. Ветер дул в лицо. Вокруг не было ничего, кроме водяных валов и глубоких расселин между ними. Когда же старый тральщик взлетал на гребень, отовсюду возникали корабли: линкоры, авианосцы, танкеры, эсминцы. Волны бились об их носовую часть, окатывая палубы пенными фонтанами. Несколько дюймов воды постоянно покрывали бак «Кайна». Якоря то и дело исчезали под черными волнами, пена катилась по палубе, громоздилась у рубки и скатывалась за борт. Дождь кончился, но было душно и влажно, как в бане. Темно-серые облака повисли над головой. Бортовая качка ослабела, килевая — резко усилилась, палуба поднималась и падала, словно кабина лифта.

— Не знаю, но все эти чертовы танкеры подняли сигнал «В». Они готовы к перекачке топлива.

— Вахтенный офицер, — донесся из рубки голос капитана. — Показания барометра, пожалуйста.

Вилли покачал головой, посмотрел на прибор.

— По-прежнему 29.42, сэр.

— Почему я должен постоянно интересоваться показаниями барометра? Докладывайте сами каждые десять минут.

— О Господи, — прошептал Вилли на ухо старпому, — стрелка барометра не шевелится уже семь часов.

Марик поднес к глазам бинокль. «Кайн», подрожав три-четыре секунды на гребне, плюхнулся в яму между волнами.

— Кто-то хочет заправиться от «Нью-Джерси»… Прямо по носу… Кажется, лопнул шланг.

Вилли подождал, пока «Кайн» взлетит на волну. В бинокль он увидел, как с эсминца пытались перекинуть шланг с топливозаборником на палубу линкора.

— Едва ли они смогут заправиться в такую погоду.

Вилли доложил о случившемся Квигу. Капитан, сидя в кресле, почесал подбородок.

— Ну, это их трудности, а не наши. Я выпил бы кофе.

Попытки заправиться продолжались до полудня. Рвались шланги, топливо выливалось в море. На разных кораблях младшие офицеры вроде Вилли едко острили по поводу умственных способностей командующего. Они, разумеется, не могли знать, что адмирал получил приказ нанести бомбовой удар по Миндаро, предваряющий высадку десанта генерала Мак-Артура. Если он не пополнит запасы топлива, армия останется без прикрытия с воздуха. В половине первого ударное соединение двинулось на юго-запад, уходя от шторма.

Вилли стоял вахту с восьми вечера до полуночи. Тут-то он и начал осознавать, что погода исключительно плоха, что им действительно грозит опасность. Пару раз, когда «Кайн» качнуло особенно крепко, Вилли охватывала паника. Но он черпал уверенность в спокойствии рулевого и матросов штурвальной группы, несших вахту у штурвала и машинного телеграфа, устало переругивающихся между собой, пока затемненная рубка поднималась, падала, качалась, дрожала, а дождь барабанил по иллюминаторам. Другие корабли растворились во мгле. Вилли вел «Кайн» по показаниям радиолокатора и пеленгу ближайшего танкера.

В половине двенадцатого в рубку ввалился насквозь промокший радист со штормовым предупреждением. Прочитав его, Вилли разбудил Марика, задремавшего в капитанском кресле. Вдвоем они прошли в штурманскую рубку. Квиг, крепко спавший на койке над столом, не пошевельнулся.

— Сто пятьдесят миль к востоку он нас, — пробормотал Марик, установив на карте циркуль.

— Ну, мы находимся в безопасной половине циклона. К утру мы выйдем из него.

— Возможно.

— Буду рад увидеть солнце.

— Я тоже.

Когда Вилли, сдав вахту, спустился в каюту, на душе у него полегчало. В каюте царил полный порядок. Вещи лежали на положенных местах, любимые книги стояли на полке, ярко горела настольная лампа. Зеленая занавеска и грязные форменные брюки, висящие на крюке, мерно покачивались в такт движениям корабля. Вилли захотелось крепко уснуть, чтобы открыть глаза навстречу улыбающемуся дню и не вспоминать о плохой погоде. Он проглотил таблетку фенобарбитала и вскоре провалился в глубокий сон.

Его разбудили треск и грохот, донесшиеся из кают-компании. Вилли вздрогнул, спрыгнул с койки и только тут заметил, что палуба круто накренилась вправо. Так круто, что он не мог стоять. С ужасом, сквозь сковывающий туман сна, Вилли понял, что дело не в качке. Палуба застыла в наклонном положении.

Нагишом он бросился в тускло освещенную красной лампой кают-компанию, держась обеими руками за правую переборку коридора. Палуба медленно возвращалась к горизонтали. Все стулья кают-компании громоздились на правой переборке — в переплетении ножек, спинок, сидений. Едва Вилли вошел, они с грохотом рухнули на палубу. Открылась дверь кладовой. Распахнулись створки буфета, вывалив стоящую в нем посуду. Теперь она превратилась в груду осколков.

Корабль выправился и качнулся на левый борт. Стулья больше не двигались. Вилли, с трудом подавив желание выскочить наверх, вернулся в каюту и быстро натянул брюки.

Палуба еще раз поднялась и завалилась направо. Вилли бросило на койку и прижало к железной переборке. На мгновение он подумал, что корабль сейчас перевернется, и ему так и суждено погибнуть в его чреве. Но медленно, очень медленно старый тральщик выровнялся. Вилли не приходилось попадать в такие передряги. То была не качка, но сама смерть. Он схватил рубашку и ботинки, метнулся к трапу и ударился головой о закрытый люк. Почувствовал горячую, обжигающую боль, перед глазами заплясали искры. Он-то думал, что чернота на вершине трапа — ночное небо. Вилли взглянул на часы. Семь утра.

Какое-то время он пытался выломать люк, но затем пришел в себя и вспомнил об аварийном лазе. Дрожащими руками повернул стопорную планку. Крышка лаза откинулась. Вилли выбросил на палубу рубашку, ботинки, вылез сам. Его встретил серый свет. Острые, как иголки, брызги воды впились в кожу. Он видел матросов в коридорах камбуза, с побелевшими от страха глазами. Забыв про одежду, Вилли босиком кинулся к трапу на мостик и на полпути едва не погиб, потому что «Кайн» вновь резко накренился на правый борт. Вилли свалился бы в кипящую серо-зеленую воду, не ухватись он за леер. Повиснув на нем, Вилли услышал голос Квига, пронзительный и испуганный, усиленный динамиками громкой связи.

— Носовому машинному отделению! Мне нужна максимальная мощность на этом чертовом правом двигателе, слышите меня, МАКСИМАЛЬНАЯ, если не хотите, чтобы этот чертов корабль пошел ко дну.

Вилли, перехватывая леера руками, добрался до трапа, взбежал на мостик, «Кайн» поднимался и падал с гигантских валов, кренясь на правый борт. На мостике толпились офицеры и матросы, ухватившиеся за тросы, фальшборты, стойки. Вилли схватил Кифера за руку. Длинное лицо писателя посерело.

— Что происходит?

— Где ты был? — удивился тот. — Лучше надень спасательный жилет.

— Начинает слушаться, сэр, — услышал Вилли голос рулевого. — Курс 087.

— Очень хорошо. Возьми лево на борт! — фальцетом выкрикнул Квиг.

— Ноль восемьдесят шесть, сэр! Ноль восемьдесят пять! Поворачиваемся!

— Слава Богу, — выдохнул Кифер.

Корабль начал разворачиваться, и свирепый шквал ветра с левого борта ударил Вилли в лицо, разметав волосы.

— Том, что тут творится? Что происходит?

— Чертов адмирал решил заправиться в самом центре тайфуна, вот что происходит…

— Заправиться? Сейчас?

Серые, подернутые белой пеной волны окружали «Кайн». Вилли не доводилось видеть таких волн, Высокие, как многоэтажные дома, они ровной чередой шествовали друг за другом, а тральщик казался среди них маленьким затерявшимся такси. Они уже не раскачивали корабль, но поднимали и опускали его, словно щепку. Воздух пропитался влагой. По соленому вкусу Вилли понял, что это не дождь, а водяная пыль.

— На некоторых кораблях осталось десять процентов топлива, — добавил Кифер. — Если они не заправятся, тайфуна им не пережить…

— Господи, а как у нас с топливом?

— Сорок процентов, — подал голос Пейнтер. Командир механической боевой части прижимался спиной к рубке, вцепившись в кронштейн, на котором висел огнетушитель.

— Поворачиваемся быстро, капитан! — возвестил рулевой. — Курс 061… Курс 061…

— Отводи! Чуть право руля! Теперь лево!

Корабль накренился на правый борт, выпрямился. Только тут Вилли обратил внимание на странный звук, глушащий голоса в рубке. Словно густой печальный стон исходил отовсюду и пронизывал все, вбирая в себя удары волн, скрип корпуса судна, рев вырывающегося из труб черного дыма.

— «ОооооооИИИИИИИиииииии», — стонали вода и воздух.

Вилли наклонился к барометру. И ахнул. Стрелка дрожала на 29.28. Он повернулся к Киферу.

— Том, барометр… Когда это все началось?

— Давление начало падать, когда я заступил на вахту. Капитан и Стив в рубке с часу ночи. А ветер поднялся минут пятнадцать-двадцать тому назад. Должно быть, сто узлов…

— Курс 010, сэр!

— Так держать! Машины средний вперед!

— С какой стати мы идем на север? — удивился Вилли.

— Флот идет против ветра, чтобы заправиться…

— Они никогда не заправятся…

— Попытка — не пытка.

— А что случилось на тех огромных волнах? Заглохли двигатели?

— Мы шли бортом к ветру, и корабль не хотел разворачиваться. А с двигателями все в порядке… Пока…

Рев шторма усилился: «ОООООИИИИИ».

Капитан Квиг нетвердой походкой вышел из рубки. На его лице, сером, как спасательный жилет, чернела щетина, налитые кровью глаза опухли.

— Мистер Пейнтер, я хочу знать, почему машинное отделение не отвечало, когда я просил поднять мощность…

— Сэр, они отвечали…

— Черт побери, вы намерены назвать меня лжецом? Я говорю вам, что полторы минуты не мог добиться, чтобы они подняли обороты правого двигателя, пока не начал орать в микрофон громкой связи…

— Сэр, ветер…

(«Оооо-ииии-ООИИИИИ!»)

— Перестаньте оговариваться! Я хочу, чтобы вы спустились в машинное отделение, оставались там и проследили, чтобы все мои команды выполнялись точно и быстро…

— Сэр, сейчас я должен заступить на вахту…

— Нет, мистер Пейнтер! Вы вычеркнуты из списка дежурных по кораблю. Идите к двигателям и не смейте подниматься на палубу без моего приказа, даже если он придет через семьдесят два часа. Еще одна задержка с двигателями, и вы пойдете под трибунал!

Пейнтер кивнул и с непроницаемым лицом спустился по трапу.

С выходом на курс против ветра дела на «Кайне» пошли лучше. Страх, сковавший матросов и офицеров, прошел. Из камбуза на мостик принесли кружки свежесваренного кофе, и скоро настроение настолько поднялось, что послышались даже шутки. «Кайн» по-прежнему то поднимало к небу, то бросало в бездну, но к качке на корабле привыкли, а ревущие водяные валы уже не заливали палубу. Толпа на мостике поредела, оставшиеся уже смеялись над собственной трусостью.

Правда, ветер и барометр, упавший до 29.19, пригасили излишний оптимизм. Команда тральщика уже свыклась с мыслью о том, что вокруг бушует тайфун, но им хотелось верить, что они выйдут из него живыми. И верили, потому что кризис вроде бы миновал, и они, с охотой принимая желаемое за действительное, не уставали повторять: «Это счастливый корабль». «Нашу ржавую посудину не потопишь».

Вилли разделял настроение остальных. После горячего кофе казалось, что все трудности позади. Вернувшееся самообладание позволило ему оценить создавшуюся обстановку, опираясь на знания, почерпнутые из «Американского штурманского практикума». Он рассчитал, что центр тайфуна находится в сотне миль к востоку и приближается к ним со скоростью двадцать миль в час. Не без удовольствия думал он о том, что штилевое «око» тайфуна, возможно, пройдет над «Кайном», и гадал, увидят ли они круг синего неба в обрамлении черных облаков.

— Я слышал, что ты сменишь меня вместо Пейнтера, — увлекшись расчетами, Вилли не заметил подошедшего Хардинга.

— Конечно. Прямо сейчас?

— В таком-то виде?

Только тут Вилли заметил, что на нем лишь промокшие брюки, и улыбнулся.

— Одет не по форме, а?

— Я не уверен, что необходим парадный наряд с кортиком, но в рубашке и ботинках будет удобнее.

— Сейчас вернусь.

Вилли сбежал с мостика, протиснулся в лаз, отметив про себя, что матросов на палубе уже нет. Уиттекер и вестовые, в спасательных жилетах, суетились в кают-компании, застилали стол чистой скатертью, расставляли стулья, собирали с пола журналы.

— Саа, если не взять из матросской столовой жестяных подносов, я не знаю, как подать завтрак, — обратился к нему Уиттекер. — Фаянсовой посуды хватит только для двоих, саа.

— Уиттекер, сюда на завтрак никто не придет. Справься у мистера Марика. Я думаю, наверху все будут довольны, если получат сэндвичи и кофе.

— Благодарю вас, саа! — Лицо негра просветлело. Уиттекер повернулся к вестовым. — Расселас, не накрывай стол. Иди на мостик, как говорит миста Кейт…

Торопливо одеваясь в качающейся из стороны в сторону каюте, Вилли улыбался, думал о том, как быстро вопрос жизни и смерти может смениться банальной проблемой завтрака. Его подбодрили педантичность буфетчика и вестовых, не желавших отступать от заведенного порядка, и освещенный настольной лампой уют его каюты. Здесь он был Вилли Кейтом, бессмертным, неуничтожаемым Кейтом, который посылал страстные письма Мэй Уинн, кодировал радиограммы и проверял счета прачечной. Бушующий наверху тайфун казался отсюда приключенческим фильмом, будоражащим и полным мнимых опасностей, интересным и познавательным, если сохранять хладнокровие. Подумал он и о том, что когда-нибудь, возможно, напишет рассказ о тайфуне, не забыв упомянуть о вестовых, беспокоящихся о завтраке. На мостик он вернулся в сухой форме, веселый и сменил Хардинга. Он стоял в рубке, отделенный стеклом и железом от летящих брызг, ухватившись рукой за капитанское кресло, и улыбался в лицо тайфуну, ревущему все громче и громче: «ОООО! ИИИИИ!»

Барометр упал до 29.05.

30. Бунт

Пароход в отличие от парусника не раб ветра и готов потягаться с обычными штормами. Военный корабль — особый тип парохода, отличающийся не столько вместительностью или экономичностью, сколько мощью. Даже тральщик «Кайн» мог противопоставить непогоде тридцать тысяч лошадиных сил. Этой энергии хватило бы на перемещение полумиллиона тонн на расстояние в один фут за минуту. Сам корабль весил чуть больше тысячи тонн. Серый, старый, но полный сил маленький солдат.

Впрочем, необычные явления природы вроде тайфуна, когда ветер дует со скоростью сто пятьдесят и более миль в час, сопровождаются нарушениями привычных канонов. Руль, к примеру, становится совершенно бесполезным. Обычно он создает силу лобового сопротивления воде, которая обтекает его. Но если ветер дует в корму и достаточно сильно, вода течет столь быстро, что величина этой силы падает до нуля. Тогда корабль может отклониться от курса и даже повернуться бортом к волне. Или море может толкать корабль в одном направлении, ветер — в другом, руль — в третьем, и в результате ответная реакция на поворот руля будет меняться от минуты к минуте, от секунды к секунде.

Теоретически возможно представить ситуацию, когда, несмотря на желание капитана повернуть корабль в одну сторону, ветер дует с другой так сильно, что работающие на полную мощность двигатели не могут развернуть корабль. В этом случае судно будет качаться на волнах, боком к направлению их движения, что может плохо кончиться. Такое, правда, маловероятно. Современный военный корабль, с работающими двигателями и под мудрым командованием, может, скорее всего, противостоять любому тайфуну.

Изменение курса в шторм, необходимое для спасения корабля — давний морской кошмар. Скрипящий корпус, перекошенные страхом лица, волнение мешают капитану принять единственно верное решение в самые напряженные моменты. Если ветер сможет надолго развернуть корабль поперек волны, это приведет к повреждению и даже выходу машин из строя, и тогда стихия легко победит. Ибо основное условие существования парохода — работа его машин. По сравнению с деревянными парусниками у современных кораблей есть недостаток: железо не держится на плаву. В тайфун эсминец с остановившимися машинами обречен. Он или перевернется, или, залитый водой, пойдет ко дну.

В книгах указывается, что лучшим средством борьбы с разбушевавшимся морем является движение против ветра. Но даже здесь среди авторитетов нет единства. Никто из них не набрал достаточного фактического материала для категоричных выводов. Едва ли кто захочет лишний раз оказаться в зоне тайфуна.

Вилли пришлось прижаться ухом к динамику внутриэскадренной радиотелефонной связи, чтобы сквозь треск помех и рев ветра разобрать слова:

«Всем, всем, всем. Прекратить дозаправку. Следовать за мной. Новый курс 180. Легким кораблям — обеспечить прикрытие».

— Что? Что такое? — Квиг наклонился к Вилли.

— Прекращают заправку, сэр, и поворачивают на юг. Приказано следовать за ними.

— Выметаются, значит? Давно пора.

— Не знаю, сэр, сможем ли мы идти по ветру, — подал голос Марик. — Волна с кормы для нас — смерть.

— Главное — выбраться отсюда, — Квиг вглядывался в громадные волны. Облако водяной пыли висело над кораблем. В нескольких сотнях ярдов серые валы таяли в белом тумане. — Ладно, Вилли. Свяжись с Пейнтером и скажи, чтобы он был начеку. Стив, я буду командовать из радиолокационной рубки. Ты остаешься здесь.

Вновь заговорил динамик внутриэскадренной связи:

«Легким силам перестроить прикрытие. Двигаться как можно быстрее».

— Ясно. Машины полный вперед. Право руля. Курс 180,— и Квиг выбежал из рубки.

«Кайн» скатывался с гребня волны в пенящуюся прогалину.

— Господи, не чувствую руля, — воскликнул Стилуэлл, вращая штурвал.

— Может, он вышел из воды, — заметил Марик.

Нос корабля, зарывшийся в воду, медленно поднимался. Рубка дрожала.

— Руль направо, сэр, — доложил Стилуэлл. — Господи, как быстро поворачиваемся. Курс 010, сэр… 020… — как воздушный змей, подхваченный ветром, тральщик накренился, его потащило вправо. Руки и ноги Вилли похолодели от страха, когда его прижало к мокрым стеклам. — Курс 035, сэр… 040…

Опасно кренясь на правый борт, «Кайн» поднимался и опускался на волнах, напоминая плавающий обломок, а не управляемый корабль. Клубы брызг проносились над баком. Инстинктивно Вилли взглянул на Марика и облегченно вздохнул, увидев, что старпом, упершись руками в бимс, а спиной — в переборку, спокойно наблюдает за маневром.

— Эй, Вилли! — вырвался из переговорной трубы сердитый голос капитана. — Пришлите-ка сюда техника! Я ничего не могу разобрать на этом чертовом радаре.

— Есть, сэр! — крикнул Вилли в переговорную трубку и, связавшись с радиорубкой, отдал соответствующий приказ.

От бокового скольжения «Кайна», подъемов и спусков в наклонном положении к горлу подкатывала тошнота.

— Мистер Марик, — рулевой внезапно осип. — Поворот прекратился.

— Какой курс?

— Ноль девяносто три.

— Мы развернуты боком к волне. Мешает ветер. Просто замедлилась скорость поворота.

— По-прежнему 093,— минуту спустя выдохнул Стилуэлл.

Тяжелые валы накатывались на правый борт. Казалось, нос «Кайна» не режет воду, словно корабль несло боком. Если что и двигалось, то море и воздух. Тем не менее машины работали на двадцать узлов.

— Право на борт, — скомандовал Марик.

— Есть право на борт, сэр… Господи, сэр, такое ощущение, что лопнули штуртросы. Штурвал проворачивается…

Волосы на голове Вилли встали дыбом, испуг отразился на лицах матросов. Вилли почувствовал, как исказилась и его физиономия.

— Заткнись, Стилуэлл, со штуртросами все в порядке, — рявкнул Марик. — Не будь ребенком. Или тебе не приходилось стоять на руле во время…

— Черт побери, Стив, — донесся из переговорной трубки вопль Квига, — что у вас творится? Почему прекратили поворот?

— Мешают ветер и волна, сэр, — прокричал в ответ Марик. — Руль право на борту…

— Ну, поработай машинами. Разверни корабль. Святый Боже, неужели я все должен делать сам? Где этот техник? На радаре одни помехи.

Марик начал манипулировать машинами. Их работа левой полным вперед, а правой малым назад привела к тому, что нос корабля начал медленно поворачиваться к югу.

— На румбе 180, сэр, — доложил, наконец, Стилуэлл, повернувшись к старпому.

«Кайн» немилосердно качало с борта на борт. Но даже самый крутой крен не вызывал страха, будучи двухсторонним. Вилли скоро попривык к виду ржавых труб, ложащихся чуть ли не параллельно морю, так, что между ними виднелась только пенящаяся вода. Трубы, качающиеся вправо-влево, словно исполинские щетки на ветровом стекле, уже не пугали, даже веселили. Не то что тягучие, тягучие волны, наваливающиеся с одного борта.

Вошел Квиг, вытирая лицо платком.

— Чертовы брызги. Ну, все-таки развернулись? Полагаю, теперь все в порядке?

— Мы не выбились из общего строя?

— Наверное нет, точно не знаю. Техник говорит, что помехи — от водяной пыли. Полагаю, мы идем нормально, иначе нам дали бы знать по радио.

— Сэр, мне кажется, надо принять балласт, — предложил старпом. — Кораблю не хватает остойчивости, сэр. Осталось тридцать пять процентов топлива. Малая осадка затрудняет разворот.

— Ну, беспокоиться пока не о чем, мы еще не перевернулись.

— Но у нас повысится маневренность, сэр…

— Да, но мы загрязним цистерны морской водой, то есть усложним дозаправку. Командующий знает, сколько у нас топлива. Если б возникла такая необходимость, он бы отдал приказ о приеме балласта.

— Я также считаю, что нужно поставить на предохранитель глубинные бомбы.

— В чем дело, Стив, вы испугались плохой погоды?

— Нет, сэр…

— Помимо всего прочего, «Кайн» противолодочный корабль. Что мы будем делать с этими бомбами, если через пять минут обнаружим подлодку?

Марик искоса взглянул на гигантские клокочущие волны.

— Сэр, в такую погоду подлодок в море нет…

— Откуда это известно?

— Сэр, в нашей эскадре эсминец «Дич» попал в шторм у Алеутских островов и затонул после взрывов собственных глубинных бомб. Они разворотили корму. Капитан пошел под трибунал…

— Черт, если вам так не терпится поставить бомбы на предохранители, я спорить не стану. Только держите рядом человека, чтобы быть наготове, если появится под…

— Мистер Марик, — заговорил Стилуэлл, — глубинные бомбы поставлены на предохранитель, сэр.

— Поставлены?! — взревел Квиг. — Кем?

— Я… я поставил их сам, сэр, — голос матроса дрожал. Он стоял, широко расставив ноги, вцепившись в штурвал, не отрывая глаз от гирокомпаса.

— И кто велел тебе это сделать?

— Постоянно действующий приказ мистера Кифера. Когда корабль в опасности, я должен ставить бомбы на предохранитель.

— Кто же сказал, что корабль в опасности, а? — Квиг раскачивался взад-вперед, ухватившись за задрайку иллюминатора, буравя взглядом спину рулевого.

— Сэр, около семи часов началась сильная качка. Я… я поставил их на предохранитель. Всю корму заливало водой. Пришлось держаться за штормовые леера.

— Черт побери, мистер Марик, почему мне не докладывают о том, что происходит на корабле. Оказывается, мы уже столько времени тащим бесполезные глубинные бомбы, а я…

— Сэр, я сказал мистеру Киферу, — вставил Стилуэлл.

— Будешь говорить, когда тебе разрешат, чертов недоумок, и не иначе! — взбеленился Квиг. — Мистер Кейт, отметьте в вахтенном журнале дерзость рулевого и невыполнение им служебных обязанностей! Он сказал мистеру Киферу! Я разберусь с мистером Кифером! А теперь, Стив, я хочу, чтобы вы вызвали другого рулевого. Я не желаю видеть мерзкой хари этого идиота…

— Извините, сэр, — торопливо ввернул старпом, — но другой рулевой еще не отошел после вахты. Стилуэлл — наш лучший специалист, и он нам нужен именно…

— Когда вы прекратите перечить мне? — завопил Квиг. — Святый Боже, есть ли на этом корабле хоть один офицер, который будет выполнять мои приказы! Я сказал…

В раскачивающуюся рубку ввалился Энгстренд и ухватился за Вилли, чтобы не упасть.

— Извините, мистер Кейт. Капитан, барометр…

— Что с барометром?

— Двадцать восемь девяносто четыре, сэр… Двадцать восемь…

— Кто следит за барометром? Почему уже полчаса мне ничего не докладывают? — Квиг метнулся на мостик.

— Мистер Марик, — прохрипел рулевой, — я не могу держать курс 180. Корабль сносит влево.

— Положите больше руля…

— Руль до предела право на борту, сэр… курс 172, сэр… поворачиваемся все быстрее.

— Почему руль до предела право на борту? — прокричал Квиг, всовываясь в рубку. — Кто командует рулевым? Или на этом мостике все посходили с ума?

— Капитан, корабль уваливается, — ответил Марик. — Рулевой не может удержать его на заданном курсе.

— Один шесть ноль, сэр, — Стилуэлл бросил на Марика испуганный взгляд. Захваченный гигантским водоворотом, «Кайн» не слушался руля, став игрушкой ветра и волн. Нос корабля смотрел уже не на юг, а на восток.

Квиг подскочил к рулевому, уставился на компас. Отпрыгнул к машинному телеграфу, просигналил «Самый полный ход» одной рукояткой и «Стоп» другой. Машинное отделение отреагировало мгновенно. Одна машина набрала обороты, вторая — стихла.

— Сейчас вернемся на прежний курс, — возвестил капитан. — Что у тебя на компасе?

— По-прежнему разворачиваемся, сэр, 152… 148…

Вновь «Кайн» опасно накренился на правый борт. Волны накатывались слева, бились о корабль, словно о плавающее бревно. Едва палуба чуть выпрямлялась, как тонны воды валили ее на бок. Прижатый лицом к стеклу, Вилли видел в считанных ярдах от себя пенящуюся поверхность моря. При желании он мог бы пересчитать пузырьки воздуха. Стилуэлл повис на руле, мокрая палуба выскальзывала у него из-под ног.

— Разворачиваемся, сэр, курс 125…

— Капитан, нас развернуло лагом к волне, — впервые голос Марика утратил былую уверенность. — Дайте задний ход правой машиной. — Капитан, казалось, не слышал. — Сэр, сэр, задний ход правой машиной.

Квиг, уцепившись за машинный телеграф руками и ногами, глянул на старпома и послушно дернул ручку «Задний ход». Корабль содрогался в конвульсиях, продолжая дрейфовать бортом к ветру, поднимаясь и опускаясь на громадных, с многоэтажный дом волнах.

— Какой курс? — сдавленно выдохнул капитан.

— 117, сэр…

— Думаешь, выровняемся, Стив? — прошептал Вилли.

— Надеюсь.

— О, святая Матерь Божья, помоги этому кораблю выровняться! — от внезапного вопля по спине Вилли побежали мурашки. Сигнальщик Урбан упал на колени, закрыв глаза, запрокинув голову.

— Заткнись, Урбан, — рявкнул Марик. — Живо вставай!

— Сэр, курс 120,— воскликнул Стилуэлл. — Выправляемся, сэр.

— Хорошо, — кивнул Марик. — Отводи руль.

Не взглянув на капитана, Стилуэлл выполнил приказ. Несмотря на охвативший его ужас, Вилли заметил столь вопиющее нарушение субординации. Заметил он и то, что Квиг словно окаменел у стойки машинного телеграфа.

— Курс 124, сэр. — «Кайн» выпрямился перед тем, как вновь завалиться вправо под ударом очередной волны.

— Все образуется, — Марик попытался улыбнуться, Урбан поднялся с колен.

— Курс 128… 129… 130…

— Вилли, сходи в радиолокационную рубку, — попросил старпом. — Посмотри, где другие корабли.

— Есть, сэр. — Мимо капитана Вилли протиснулся на мостик. Ветер тут же прижал его к стене, брызги забарабанили по лицу, как мелкие мокрые камешки. Тут-то он понял, что за последние пятнадцать минут ветер куда как усилился и уже мог сдуть его за борт, находись он на палубе. Добравшись до радиолокационной рубки, Вилли попытался открыть дверь, но ветер держал ее крепко.

— Откройте! Откройте! Это вахтенный офицер! — заорал Вилли, барабаня по мокрой стали.

Между дверью и косяком появилась щелочка, расширилась. Вилли рванулся внутрь, едва не сбив с ног оператора радиолокационной станции. Дверь захлопнулась, словно прижатая сильной пружиной.

— Что за черт! — воскликнул Вилли.

В маленькую каморку набились чуть ли не двадцать матросов, все в спасательных жилетах, с водонепроницаемыми фонарями у пояса, со свистками на шее. Побелевшие лица, округлившиеся от страха глаза повернулись к нему.

— Как там дела, мистер Кейт? — прорезался сквозь рев ветра голос боцмана Фрикадельки.

— Все нормально.

— Мы не собираемся покинуть корабль?

Внезапно Вилли понял, что поразило его в радиолокационной рубке помимо толпы. Ярко горели лампы. Никто не обращал внимания на матово-зеленые экраны радаров. И он неожиданно для себя обрушил на матросов поток ругательств. Те даже попятились.

— Кто зажег свет? Кто стоит на вахте?

— Сэр, на экранах только отражения от морских волн, — пытался оправдаться оператор.

Вилли снова выругался.

— Погасить свет. Вахтенным смотреть на экраны и не отрываться от них.

— Хорошо, мистер Кейт, — ответил оператор, — но толку с этого не будет. — Лампы погасли и в наступившей темноте Вилли сразу понял, что матрос прав. Отраженного эха других кораблей не было, экраны заполняла россыпь пятнышек и черточек. — Видите ли, сэр, — продолжал оператор, — верхушка мачты почти все время находится ниже гребней волн, да и водяная пыль такой плотности отражает сигнал, как твердый предмет. Радары ослепли…

— Все равно, — упорствовал Вилли, — вахта есть вахта, и вы обязаны попытаться что-то увидеть. А те, кто здесь лишний… ладно, оставайтесь, но только не мешайте вахтенным…

— Сэр, у нас действительно все в порядке?

— Нам не придется покидать корабль?

— Я чуть не прыгнул в воду, когда нас положило на борт…

— Корабль не потонет, мистер Кейт?

— У нас все нормально! — рявкнул Вилли. — Нормально. Не теряйте головы. Через несколько часов мы вновь будем зачищать старую краску.

— Я готов зачищать краску до Судного дня, если мы переживем этот тайфун, — пробурчал кто-то. Матросы рассмеялись.

— Я останусь здесь под угрозой трибунала…

— Я тоже…

— Черт, с подветренной стороны рубки еще человек сорок…

— Мистер Кейт, — вновь подал голос Фрикаделька, — скажите честно, капитан знает, что надо делать? Это все, что нас интересует.

— Капитан делает все, что положено. А вы заткнитесь и не волнуйтесь зазря. Помогите-ка лучше открыть дверь.

Ветер и водяная пыль рванулись в раскрывшуюся щель. Вилли выбрался наружу, и дверь с гулким стуком закрылась. Ветер потащил его к рубке.

— Радары ослепли, Стив. Мы ничего не увидим, пока не осядет водяная пыль.

— Ясно.

Несмотря на завывания и рев шторма, Вилли поразила тишина в рубке. Квиг все так же обнимал машинный телеграф. Стилуэлл держался за штурвал, Урбан, зажавшись между нактоузом и передним иллюминатором, как Библию, сжимал навигационный журнал. Обычно в рубке находились другие матросы, телефонисты, сигнальщики, но сейчас они разбежались, словно из комнаты ракового больного. Марик стоял, упершись руками в спинку капитанского кресла. Вилли, шатаясь, пересек рубку и вышел на правое крыло мостика. Матросы и офицеры прижимались к рубке, держась друг за друга, Вилли увидел Кифера, Йоргенсена, Хардинга.

— Вилли, мы выкарабкаемся? — спросил Хардинг.

Дежурный по кораблю кивнул и вернулся в рубку. Его раздражало отсутствие фонаря и свистка, которыми запаслись остальные. «Угораздило же меня заступить на вахту в такой момент», — подумал он. Вилли, конечно, не верил, что корабль пойдет ко дну, но ему не нравилось, что он находится в худшем положении, чем другие. Его спасательное снаряжение осталось в каюте, и он стеснялся послать за ним кого-либо из матросов.

«Кайн» пару минут лежал на курсе 180. Затем налетевшая волна и ветер внезапно положили его на левый борт. Вилли бросило на Стилуэлла, он едва успел схватиться за штурвал.

— Капитан, — обратился к Квигу Марик, — я думаю, мы должны принять балласт, по меньшей мере залить кормовые цистерны, если мы собираемся идти по ветру.

Вилли взглянул на Квига. Лицо капитана перекосилось, будто на него направили яркую лампу. Он вроде бы и не слышал старпома.

— Я прошу разрешения принять балласт в кормовые цистерны, сэр, — повторил Марик.

Губы Квига шевельнулись.

— Не разрешаю, — едва слышно ответил он.

Стилуэлл крутанул штурвал, он вырвался из рук Вилли, и ему пришлось вцепиться в бимс.

— Теперь кренимся на правый борт. Курс 189… 190… 191…

— Капитан… лево на борт?

— Хорошо, — пробормотал Квиг.

— Есть лево на борт, сэр… Курс 200.

Марик несколько секунд пристально смотрел на капитана, а «Кайн», кренясь на левый борт, разворачивался к ветру.

— Капитан, нужно вновь использовать машины, корабль не слушается руля. Сэр, как насчет того, чтобы пойти против ветра? Если ветер с кормы, корабль становится неуправляемым.

Квиг дернул ручки машинного телеграфа.

— Заданный курс 180,— просипел он.

— Сэр, мы должны сманеврировать, чтобы спасти корабль…

— Командующему известны погодные условия. Мы не получили приказа менять курс. — Квиг смотрел прямо перед собой, крепко держась за тумбу машинного телеграфа.

— Курс 225… быстро уваливаемся, сэр.

Огромная серая волна вздыбилась над левым бортом, поднявшись выше мостика. И обрушилась вниз. Уровень воды в рубке поднялся до колен. Она была на удивление теплой и липкой, как кровь.

— Сэр, нас зальет водой! — вскричал Марик. — Мы должны развернуться носом к ветру.

— Курс 245, сэр, — всхлипнул Стилуэлл. — Корабль не слушается машин, сэр…

«Кайн» лег на левый борт. Море чуть ли не билось в стекла рубки.

— Мистер Марик, погасла подсветка компаса! — заорал Стилуэлл.

Ветер свистал в ушах Вилли. Резкий крен корабля сбросил его на палубу, и теперь он пытался ухватиться за какую-нибудь опору.

— О Боже, Боже, Боже… Святый Боже, спаси нас! — заверещал Урбан.

— Перекладывай руль, Стилуэлл! Право на борт! Право на борт! — хрипло крикнул старпом.

— Есть право на борт, сэр!

Марик на четвереньках добрался до машинного телеграфа, вырвал рукоятки из рук Квига, отдал команду в машину изменить вращение гребных валов.

— Извините, капитан… — Что-то загрохотало в дымовых трубах. — Какой курс? — крикнул Марик.

— Два семьдесят пять, сэр!

— Держать право на борту!

— Есть, сэр!

Старый тральщик начал выпрямляться.

Вилли не представлял себе, что задумал старпом, хотя маневр был довольно прост. Ветер разворачивал корабль с юга на восток. Квиг пытался повернуть его носом на юг. Марик, наоборот, используя момент вращения корабля и помогая ему машинами и рулем, разворачивал «Кайн» к северу, навстречу ветру и волнам. В более спокойной ситуации Вилли сразу бы оценил логичность замысла Марика, но в тот момент выдержка изменила ему. Он сидел на палубе в луже воды, ухватившись за телефонный аппарат, и смотрел на старпома, как на колдуна или ангела Божьего, решившего спасти тральщик с помощью волшебных заклинаний. Сам Вилли уже потерял веру в корабль. Он убедил себя, что находится в жестяной банке посреди разъяренного моря. И не мог думать ни о чем, кроме собственного спасения. Тайфун, «Кайн», Квиг, океан, флот, долг, лейтенантские нашивки, все вмиг забылось. Вилли превратился в мокрого котенка, жалобно мяукающего на оставшемся на плаву обломке.

— Поворачиваемся? Какой курс? Докладывай курс! — орал Марик.

— Поворачиваемся, сэр, быстро поворачиваемся. Курс 310… курс 315… курс 320…

— Отводи!

— Отводить, сэр?

— Да, да, отводи помаленьку!

— Есть, сэр…

— Хорошо.

«Отводи, отводи, отводи»… словно пронзило туман, застилавший сознание Вилли. Он встал, огляделся. «Кайн» шел ровно, переваливаясь с одного борта на другой. Плотная пелена водяной пыли висела за иллюминаторами рубки. Он не видел моря, не видел бака.

— Все нормально, Вилли? Я думал, ты отключился, — Марик, держась за капитанское кресло, искоса взглянул на вахтенного офицера.

— Нормально. Что… что происходит, Стив?

— Как видишь, плывем, не перевернулись. Как на румбе? — крикнул он Стилуэллу.

— Три двадцать пять, сэр… Разворот замедлился…

— Естественно, ветер мешает, но мы развернемся… На румб — 000.

— Есть, сэр.

— Нет, — подал голос Квиг.

Вилли напрочь забыл о существовании капитана. Марик казался ему отцом, вождем, спасителем. Он смотрел на маленького, бледнолицего человечка, обхватившего руками и ногами тумбу машинного телеграфа, и видел перед собой незнакомца. Капитан мигнул, потряс головой, словно сбрасывал с себя остатки сна.

— Лево руля. Курс 180.

— Сэр, мы не можем идти по ветру и оставаться на плаву.

— Рулевой, курс 180,— настаивал Квиг.

— Не спеши, Стилуэлл, — остановил рулевого старпом.

— Мистер Марик, курс флота — 180,— капитан говорил чуть ли не шепотом. Глаза его остекленели.

— Капитан, мы оторвались от эскадры… Радары ослепли…

— Значит, будем искать эскадру. Я не намерен ослушаться приказа из-за плохой погоды…

— На румбе 000, — крикнул рулевой.

— Сэр, откуда нам знать, какой сейчас приказ? Вдруг наши антенны вышли из строя. Давайте свяжемся с командующим и сообщим ему о нашем бедственном положении.

Ныряя между волнами и поднимаясь на их гребни, «Кайн» вновь откликался на каждое движение руля. Под ногами привычно вибрировали двигатели, палуба ритмично раскачивалась из стороны в сторону. Рубку окутывала белесая пелена водяной пыли, надрывно завывал ветер.

— Никакого бедственного положения нет, — гнул свор Квиг. — Лево руля, лечь на курс 180.

— Так держать! — тут же крикнул Марик. Рулевой переводил взгляд с одного офицера на другого. Его глаза буквально вылезли из орбит. — Делай, что я сказал! — Старпом повернулся к вахтенному офицеру. — Вилли, отметь время. — Он подошел к Книгу и отдал честь. — Капитан, извините, сэр, вы больны. Я временно отстраняю вас от командования кораблем, руководствуясь статьей 184 Морского устава.

— Не понимаю, о чем речь, — пробормотал Квиг. — Лево руля.

— Мистер Кейт, вы — вахтенный офицер, что мне делать?? — взмолился Стилуэлл.

Вилли машинально посмотрел на часы. Без пятнадцати десять. На вахте он стоял меньше двух часов. Медленно, очень медленно дошла до него суть перепалки между Мариком и Квигом. Он не верил своим ушам. Происходящее казалось ему столь же невероятным, как собственная смерть.

— Обойдемся без мистера Кейта, — сварливо ответил Квиг. Таким же тоном он обычно выговаривал дежурному по кораблю, если находил на палубе обертку от жевательной резинки. — Я сказал, лево руля. Это приказ. А теперь, лево руля, да поживее.

— Коммандер Квиг, на этом мостике ваши приказы утратили силу, — возразил Марик. — Я освободил вас от командования, сэр. Вы больны. Я беру ответственность на себя. Я знаю, что меня могут отдать под трибунал. Теперь командую я…

— Вы арестованы, мистер Марик. Спускайтесь в каюту, — огрызнулся Квиг. — Я сказал, лево руля!

— О Господи, мистер Кейт! — в панике воскликнул Стилуэлл, не сводя глаз с Вилли. Урбан забился в дальний конец рубки, переводя взгляд со старпома на Вилли, открыв от изумления рот. Вилли посмотрел на Квига, на тумбу машинного телеграфа, на Марика. И почувствовал, как поднимается в нем волна пьянящей удали.

— Держать курс 000, Стилуэлл! Мистер Марик взял командование на себя. Капитан Квиг болен.

— Вызовите вашего сменщика, мистер Кейт, — в голосе капитана слышалась злость. — Вы тоже арестованы.

— У вас нет права арестовать меня, мистер Квиг, — ответил Вилли.

Столь непривычное обращение к Квигу не осталось незамеченным Стилуэллом. С презрением взглянул он на смещенного капитана.

— На румбе 000, мистер Марик. — И повернулся спиной к офицерам.

Квиг оторвался от тумбы машинного телеграфа и нетвердым шагом двинулся к правому крылу мостика.

— Мистер Кифер! Мистер Хардинг! Есть тут офицеры? — крикнул он.

— Вилли, позвоните Пейнтеру. Пусть он немедленно зальет водой пустые цистерны, — приказал Марик.

— Есть, сэр. — Вилли схватил трубку и позвонил в котельное отделение. — Пейнт? Слушай, надо принять балласт. Немедленно заполни водой все пустые цистерны… Ты совершенно прав, давно пора.

— Мистер Кейт, я не давал приказа заливать цистерны, — просипел Квиг. — Позвоните в котельное отделение и…

Марик подошел к микрофону громкой связи.

— Всем офицерам явиться на мостик. Всем офицерам явиться на мостик, — он взглянул на Вилли. — Позвони Пейнтеру и скажи, что его это не касается.

— Есть, сэр. — Вилли снял трубку с рычага.

— Повторяю, вы оба арестованы, — не унимался Квиг. — Покиньте мостик, немедленно. Ваше поведение позорит флот.

Протесты Квига вызвали у Вилли радость и ощущение собственной силы. В полумраке промокшей насквозь рубки, в реве беснующегося тайфуна он, казалось, переживал счастливейший момент своей жизни. Все его страхи исчезли.

— Вилли, сможешь взглянуть на барометр? Только так, чтобы тебя не унесло ветром.

— Конечно, Стив, — он вышел на правое крыло мостика, крепко хватаясь за поручни.

Вилли уже добрался до штурманской рубки, когда открылась дверь и из нее, сцепившись руками, появились Хардинг, Кифер и Йоргенсен.

— В чем дело, Вилли? Что случилось? — крикнул Кифер.

— Стив сместил капитана.

— Что?

— Стив сместил капитана! Взял командование на себя! По причине болезни капитана.

Офицеры переглянулись и юркнули в рубку. Добравшись до кормовой переборки, Вилли вгляделся в барометр. Затем присел и на четвереньках вернулся в рубку.

— Барометр поднимается! 28.99! Почти 29.00!

— Хорошо, значит, худшее уже позади, — Марик стоял за спиной рулевого, глядя на корму. Остальные офицеры, исключая Пейнтера, толпились у переборки. Квиг вновь обнимал тумбу машинного телеграфа, уставившись на старпома. — Такая вот история, господа, — голос Марика с трудом прорывался сквозь рев ветра и барабанную дробь водяной пыли по стеклам. — Ответственность полностью ложится на меня. К капитану Квигу прошу относиться с прежним уважением, но приказы буду отдавать я.

— Ответственность вам придется разделить, — вмешался Квиг. — Юный мистер Кейт с самого начала участвовал в бунте и заплатит за это полной мерой. А вы, офицеры, — он угрожающе потряс пальцем, — если думаете о своем благе, должны посоветовать Марику и Кейту сесть под арест, возложив командование на меня. В сложившихся обстоятельствах я могу… не выносить случившееся на суд…

— Это невозможно, капитан, — покачал головой Марик. — Вы больны, сэр…

— Вы ничуть не здоровее меня, — раздраженно воскликнул Квиг. — Вас всех повесят за участие в бунте, и не думайте, что вам удастся отвертеться…

— Кроме меня, никого не повесят, — отрезал Марик. — Я действовал сам, без чьего-либо совета, в соответствии со статьей 184. Если я неправильно руководствовался этой статьей, то отвечу за это. Я взял командование на себя, я приказал заполнить цистерны, я веду корабль по заданному мною курсу…

— Мистер Марик! — крикнул Стилуэлл. — Что-то впереди, похоже на корабль, почти прямо по курсу, сэр.

Марик обернулся, всмотрелся в иллюминатор, отбросил капитана от стойки машинного телеграфа. Тот едва не упал, но успел опереться о переборку.

— Право на борт, — приказал старпом, одновременно давая команду «Полный назад» на обе машины.

Видимость улучшилась, белый туман водяной пыли отступил на пятьдесят ярдов от носа тральщика. Чуть левее по борту в черных волнах двигалось что-то красное.

Ветер тут же развернул «Кайн». Красное пятно, длинное и узкое, поднесло ближе. Волны перекатывались через него, вздымая пенные фонтаны.

— Святый Боже, это же днище корабля! — воскликнул Кифер.

В ужасе приникли они к иллюминаторам. Днище перевернувшегося корабля, бесконечно длинное, ярко-красное, медленно скользило мимо левого борта.

— Эсминец, — вздохнул Хардинг.

— Сделаем круг! — решил Марик. — Вилли, все машины полный вперед.

— Есть, сэр, — вахтенный офицер дернул ручки машинного телеграфа на нужные деления. В горле стоял комок.

Марик включил микрофон громкой связи.

— Всей команде! Начинаем поиск оставшихся в живых. Мы дважды обойдем перевернувшийся корабль. Смотрите в оба. Обо всем, что увидите, сообщайте на мостик. Сохраняйте хладнокровие. Следите, чтобы никого не смыло за борт, у нас и так хватает хлопот.

— Если вы так заботитесь о безопасности корабля, — подал голос Квиг, — как вы можете заниматься спасением утопающих.

— Сэр, мы не можем просто пройти мимо и…

— О, я не об этом. Разумеется, надо искать оставшихся в живых. Я даже приказываю вам начать поиски. Я просто указываю на непоследовательность ваших поступков.

— Лево руля, — скомандовал Марик.

— Я также отмечаю, — продолжал Квиг, — что за двадцать минут до того, как вы незаконно сместили меня с поста капитана, я приказал сменить рулевого, а вы ослушались меня. Стилуэлл — отъявленный смутьян. Выполняя ваши команды, а не мои, он стал соучастником бунта, и его за это повесят…

Ревущая волна обрушилась на «Кайн», завалив его на левый борт. Квига сбило с ног. Остальные офицеры успели ухватиться друг за друга. Вновь корабль тащило бортом по ветру. Марик манипулировал двигателями, одновременно отдавая команды рулевому. Повернув на юг, «Кайн» догнал перевернувшееся судно. Днище уже полностью ушло под воду. Лишь во впадинах между волнами оно показывалось на поверхности. Офицеры негромко переговаривались между собой. Квиг, держась за нактоуз компаса, смотрел в иллюминатор.

«Кайну» потребовалось сорок минут, чтобы сквозь ветер и волны описать полный круг, его болтало так же невыносимо, как и утром. Не раз корабль укладывало на борт. Каждый раз Вилли охватывал страх. Но теперь он мог отличить честный испуг от животного страха. Первый можно было перенести, осознать, он не лишал человека разума, второй действовал деморализующе. Вилли уже не впадал в панику, чувствовал, что ничего страшного не произойдет, даже если их корабль и пойдет ко дну, при условии, что рядом с ним будет Марик.

Старпом стоял на левой стороне мостика, обеими руками прикрыв глаза от летящих брызг, всматриваясь в тяжелые темные валы. Теперь «Кайн» шел курсом на север.

— Сделаем еще один круг, — объявил Марик. — Я думаю, он ушел под воду. Его больше не видно… Лево руля.

Вилли снова добрался до барометра. Тот поднялся до 29.10. Подойдя к Марику, вахтенный офицер прокричал тому на ухо показания барометра. Старпом кивнул. Вилли потер лицо, раскрасневшееся от уколов брызг.

— Почему не утихает шторм, Стив? Давление же растет.

— О Боже, Вилли, мы же в тридцати милях от центра тайфуна. Тут надо ждать чего угодно, — старпом усмехнулся. — Мы еще можем угодить в ад… Прямо руль! — крикнул он через открытую дверь Стилуэллу.

— Руль прямо, сэр! — отозвался тот.

— Устал, Стилуэлл?

— Нет, сэр. Если нужно, могу бороться с этим чертовым ураганом хоть целый день, сэр.

— Отлично.

Приоткрылась дверь радиолокационной рубки и в проеме показалась голова Грабнекера, телефониста.

— Что-то похожее на плот с правого борта. Позвонил Беллисон.

Марик в сопровождении Вилли через рубку прошел на другую сторону мостика, по пути отдав команду: «Право на борт!»

Поначалу за пеленой водяной пыли они не увидели ничего, кроме череды волн. Затем, когда «Кайн» взлетел на гребень, разглядели черную точку.

— Кажется, там три человека… — начал Вилли, но резкий порыв ветра бросил его на гнезда для флагов. Распластавшись на брезенте, он успел схватиться за сигнальные фалы, но ветер сорвал с него брюки и утащил в море. Вилли поднялся, не обращая внимания на непорядок в одежде.

В дверях появился Квиг.

— Ну, мистер Марик, чего же вы ждете? Начните спускать грузовую сеть с правого борта и приготовьте спасательные круги.

— Благодарю вас, сэр. Я сделаю это, как только вы позволите мне пройти.

Квиг отступил в сторону. Старпом подошел к микрофону громкой связи и отдал необходимые распоряжения. «Кайн» начал сближаться с плотиком. На нем сидело трое. Рядом над водой виднелись еще две головы.

— Вам будет интересно узнать, господа, — обратился Квиг к офицерам, пока Марик поднимал и опускал ручки машинного телеграфа и руководил действиями Стилуэлла, — что я собирался приказать залить цистерны и лечь на курс против ветра, когда мистер Марик перетрусил и совершил преступление. Я решил для себя, что буду действовать по своему усмотрению, если не получу приказа по флоту до 10.00.

— Правее, Стилуэлл. Право руля…

— У меня не было оснований посвящать в свои планы мистера Марика, который, как видно, принимает меня за слабоумного идиота. Я собираюсь заявить об этом перед трибуналом, и у меня есть свидетели, которые…

— Не раздави их, Стилуэлл! Прямо руль! — Марик застопорил машины и подошел к микрофону. — Бросайте круги! — приказал он палубной команде.

Спасенных подняли на борт. Беллисон привел на мостик бледного, с выпученными глазами, перепачканного мазутом матроса. На его щеке кровоточила глубокая царапина.

— Это Мортон, сэр, старшина-рулевой с «Джорджа Блэка». Остальные отправлены в лазарет, сэр.

Мортон рассказал короткую жуткую историю о том, что произошло. «Джордж Блэк» развернулся бортом к ветру. Ни сочетания режимов работы машин, ни повороты руля не привели к изменению курса. Вентиляторы, ящики с боезапасом, шлюпбалки срывало с палуб и уносило в море. Вода начала заливать машинные отделения, остановились машины, погас свет. Беспомощный корабль дрейфовал десять минут, все сильнее кренясь на правый борт, матросы кричали или молились, а затем огромная волна перевернула его. Мортон оказался под водой, вынырнул, доплыл до спасательного плотика.

— Будем искать еще. — Марик оглядел море. Видимость заметно улучшилась. — Уведи его вниз, Беллисон.

— Так я беру командование на себя, мистер Марик, — заявил Квиг, — и мы вернемся к этому вопросу после того, как утихнет шторм.

Марик повернулся к капитану.

— Нет, сэр. Командую теперь я. Я прошу вас спуститься с мостика в свою каюту. Противоречивые приказы угрожают безопасности корабля.

— Вы гоните меня с моего мостика, сэр?

— Да, капитан.

— Вы, господа, согласны с решением мистера Марика? — Квиг смотрел на офицеров. На их испуганные, мрачные лица. — Вот вы, мистер Кифер?

Писатель пожевал нижнюю губу, взглянул на Марика.

— Не надо их впутывать, — вмешался старпом. — Пожалуйста, уйдите с мостика, капитан… или прекратите командовать.

— Я останусь на мостике, — ответил Квиг, — потому что являюсь капитаном этого корабля. Бунт не освобождает меня от ответственности за него. Я буду молчать, если только ваши действия не покажутся мне опасными для корабля. В этом случае я заговорю даже под дулом пистолета.

— Никто не держит вас под дулом пистолета, сэр. Пусть будет по-вашему, — старпом кивнул офицерам. — Вы свободны. Мы все обсудим, как только позволит погода.

Офицеры потянулись из рубки, Кифер подошел к Вилли, отдал честь, улыбнулся.

— Готов сменить вас, сэр.

Вилли изумленно взглянул на часы. Без четверти двенадцать. Для него-то время давно остановилось.

— Хорошо, — слова, сопровождающие передачу вахты, привычно всплыли из подсознания. — Шли переменными курсами с разными скоростями, спасли оставшихся в живых после крушения «Джорджа Блэка». Под парами котлы один, два и три. Глубинные бомбы на предохранителях. Барометр поднялся до 29.10, когда я в последний раз смотрел на него. Курс флота 180, но мы потеряли контакт с эскадрой из-за ослепших радаров, и я не знаю, где мы сейчас находимся. Вероятно, в 150 милях к востоку от Улити. Точное местоположение определялось в 8.00. Капитан смещен со своего поста в соответствии со статьей 184, но находится на мостике. Командование взял на себя старший помощник. Вот, пожалуй, и все.

— Обычная вахта, — кивнул Кифер.

Вилли печально улыбнулся.

Кифер вновь отдал честь.

— Ладно, вахта принята, — он схватил Вилли за руку, крепко пожал ее и прошептал: — Отличная работа.

— Да поможет нам Бог, — вздохнул Вилли.

Часть VI. Военно-морской трибунал

31. Защитник

В это хмурое утро в Сан-Франциско бледный, водянистый луч солнца упал на стол капитана Теодора Брэкстона, юрисконсульта КОМ-12, и осветил толстую папку, лежавшую поверх беспорядочной груды бумаг. На папке крупными красными буквами было написано: «Кайн». Брэкстон, мужчина с мясистым лицом, большим шишковатым носом и стрижкой ежиком, сидел в своем вращающемся кресле и, повернувшись спиной к столу и бумагам, созерцал из окна вид на гавань. С тоской, смешанной с известной долей досады, он смотрел, как лениво покачивался на волнах прилива стоявший на якоре десантный транспорт.

Капитан Брэкстон всегда мечтал о море, и должность командира десантного транспорта была пределом его желаний. Сколько он себя помнил, он любил корабли, и в первую мировую ему посчастливилось, правда недолго, служить на эскадренном эсминце. Однако во всем дальнейшем ему помешала блестящая карьера юриста. Он стал ее пленником. Как он ни просил командование о зачислении на действующий флот, он неизменно получал отказ. Обида на несправедливость судьбы частенько находила у него выход в соленых морских словечках, нарочито грубоватых манерах и частом чертыхании.

На коленях у Брэкстона лежала стопка длинных белых листов бумаги с вертикальными голубыми полосками, отделяющими поля с обеих сторон: доклад следственной комиссии по делу о неправомочном отстранении от командования лейтенанта-коммандера Ф. Ф. Квига, командира тральщика «Кайн» ВМС США.

Через руки капитана Брэкстона за последние три года прошло немало следственных заключений. Обороты речи, оценки ситуаций, проблески эмоций среди нагромождений избитых казенных слов перестали удивлять его, стали привычными и знакомыми, как знакома старой уборщице каждая щербинка на ступеньках лестницы, которую она моет каждый день. Но случай на «Кайне» не на шутку обеспокоил его и даже испортил настроение. Следствие проведено из рук вон плохо, рекомендации комиссии бестолковые, а что касается фактов, ею обнаруженных, то в них царила путаница, вызывающая возмущение у опытного юриста. Брэкстон отвернулся от стола, даже не дочитав до конца материалы предварительного следствия, ибо почувствовал приступ сильной, до тошноты, головной боли — с ним бывало такое, когда он пытался читать в тряском вагоне поезда.

В дверь осторожно постучали. Стеклянная перегородка отделяла его крохотный кабинет, скорее каморку, от общей комнаты юридического отдела, большой, шумной, набитой до отказа канцелярскими столами, шкафами с картотекой и синеблузыми сотрудницами из добровольной женской организации обслуживания ВМС.

Брэкстон повернулся вместе с креслом, бросил доклад комиссии на стол и крикнул:

— Здорово, Челли, входите, входите!

— Я нашел того, кто нам нужен, сэр… — доложил лейтенант-коммандер Челли, входя в открытую дверь.

— Отлично. Кто он?

— Вы его не знаете, сэр. Барни Гринвальд…

— Кадровый?

— Резервист, сэр. Боевой офицер. Летчик, лейтенант…

— А какое, черт побери, отношение к закону имеет этот ваш летчик?

— Он вообще-то адвокат, сэр…

— Адвокат и боевой летчик?

— Отличный парень, сэр…

— Вы сказали, Гринвальд? Из голландцев, что ли?

— Он еврей, сэр…

Капитан Брэкстон сморщил свой большой нос. Прямая спина Челли выпрямилась еще больше. Он стоял, сунув одну руку в карман, а другой прижимая к себе черную папку. Всем своим видом он выражал некую смесь фамильярности и почтительности. У него были светлые волнистые волосы, а круглое лицо говорило о добродушном характере и живом уме.

— Говорю вам, сэр, он отличный парень.

— Ладно. Я ничего не имею против евреев, черт побери, сами понимаете… Но это непростое дело.

— Уверен, что именно он нам и нужен, сэр…

— Откуда такая уверенность?

— Я хорошо знаю его, сэр. Вместе учились на юридическом в Джорджтаунском университете. Он курсом старше, но мы подружились.

— Ну что ж, садитесь, садитесь. Что он делает у нас в КОМ-12?

Челли уселся на стул, продолжая так же прямо держать спину.

— Он недавно выписался из госпиталя. Ожоги третьей степени. Временное освобождение, ждет, когда врачи разрешат вернуться на авианосец, а пока, кажется, выдает разрешения на перевозки личного состава.

— Как это случилось? Был сбит?

— Нет, сэр. Врезался в ограждение. Самолет сгорел, его успели вытащить…

— Значит, ничего геройского…

— Что касается его боевых подвигов, сэр, то я ничего особенного не слышал, но, кажется, он сбил два японских самолета…

— Почему вы считаете, что именно он подходит для ведения этого дела?

— По всему видно, сэр, что Марику надеяться не на что. А Барни любит именно такие дела… — Челли умолк, как бы раздумывая. — Он может показаться немного чудаковатым, сэр. Впрочем, так оно и есть. Но я к этому привык. Он из Альбукерка. Заинтересовался в свое время положением индейцев. Можно сказать, это стало его пунктиком. Часто брал на себя их защиту в суде. Практически только этим и занимался первые годы после окончания университета. Немало дел успешно выиграл. У него в Вашингтоне была неплохая практика до того, как он ушел на военную службу.

— Куда же, в учебный центр подготовки резервистов?

— Нет, в В-7. Потом перешел в авиацию.

Брэкстон, захватив свой нос большим и указательным пальцами, потянул его вниз.

— Похоже, он розовый, а?

— Не думаю, сэр.

— Вы говорили с ним?

— Нет еще, сэр. Хотел прежде с вами посоветоваться.

Капитан Брэкстон сплел пальцы рук и хрустнул суставами, затем повернулся вместе со своим вращающимся креслом сначала в одну сторону, потом в другую.

— Черт, неужели нельзя найти военного юриста? Когда дело с душком, как вот это, нет ничего хуже, как ставить резервиста против кадровика. И без этого дело дрянь…

— Я поговорил с каждым из тех восьми, что были в вашем списке, сэр. Бесполезно. Боятся. Двое из них к тому же получили новые назначения и ушли в море.

— Вы говорили с Хоганом?

— Да, сэр. Он чуть не в слезы, просил его не трогать. Считает, что дело гиблое и защитник навсегда запятнает свою репутацию в глазах всего американского флота.

— Ерунда. Это не так.

— Я просто передаю его слова.

— Может, в чем-то он и прав, но… — Брэкстон снова потянул себя за нос. — Черт побери, кто-то же должен защищать этих парней! Когда вы сможете доставить сюда этого вашего Гринвальда?

— Думаю, сегодня после полудня, сэр.

— Давайте. Только не говорите, зачем его вызывают. Я прежде сам хочу с ним поговорить.

Лейтенант Гринвальд явился к Брэкстону ближе к вечеру. После короткого знакомства и нескольких вопросов, заданных ворчливым тоном, Брэкстон дал ему папку с делом тральщика «Кайн». Когда на следующее утро Брэкстон пришел на работу, его уже ждал этот тощий пилот, мешковато и расслабленно, совсем не по-военному, сидевший на стуле у дверей кабинета.

— Что ж, входите, Гринвальд. Так как, беретесь за это дело?

Брэкстон снял плащ и повесил его на вешалку. Он заметил что папка уже лежит на столе.

— Мне бы не хотелось, сэр.

Брэкстон оглянулся с выражением удивления и недовольства. Пилот смущенно стоял в дверях, опустив глаза на носки своих ботинок. Большеротый и бледный, с темными курчавыми волосами и длинными руками, неловко повисшими вдоль тела, он напоминал подростка.

«Похож скорее на желторотого юнца, чем на ретивого еврейского адвоката», — подумал Брэкстон. Впрочем он пришел к такому выводу еще вчера, когда впервые увидел Гринвальда.

— Почему? — спросил он.

— Причин несколько, сэр. — Гринвальд все так же смущенно смотрел на носки ботинок. — Если у вас есть какое-нибудь другое дело, то… В общем, мне не хотелось, чтобы вы думали, будто я отказываюсь помочь…

— И все же, почему? Или дело вам не по зубам?

— Мне не хотелось бы отнимать у вас время своими объяснениями, сэр…

— А я намерен просить вас об этом. Садитесь. — И тут Брэкстон увидел изуродованные руки пилота. Гринвальд, сев, держал их свободно опущенными меж колен, так что хорошо были видны мертвенно-белые лоскуты приживленной ткани, следы многочисленных пересадок кожи и сморщенные, похожие на спекшиеся сухожилия шрамы от ожогов. Брэкстон с трудом отвел глаза.

— Челли говорил мне, что вы всегда готовы встать на защиту несправедливо обиженных…

— Это не тот случай, сэр. Они заслуживают наказания.

— Вы так считаете? Впрочем, я с вами согласен. Но даже и в этом случае они имеют право на квалифицированную защиту.

— Я думаю, сэр, что их оправдают. Разумеется, если у них будет хороший адвокат…

Брэкстон поднял брови.

— Вы так считаете?

— Кейт и Стилуэлл будут наверняка оправданы. То же будет и с Мариком, если за дело возьмется мало-мальски соображающий адвокат. Я думаю, мне бы это удалось, сэр.

Брэкстона несколько озадачила самоуверенность застенчивого и нескладного лейтенанта.

— Каким образом, позвольте узнать?

— Ну, прежде всего, само обвинение абсурдно — бунт. Однако никакого насилия, принуждения или неуважения к личности не было. Марик вел себя чертовски осторожно и не преступил границ закона. Он неправильно применил статью 184, но такая статья существует и ее можно найти в уставе. Самое большее, в чем его можно обвинить, в действиях, наносящих ущерб установленному порядку и дисциплине. Так, по крайней мере, считаю я, хотя это не мое дело.

С этой минуты мнение Брэкстона о лейтенанте Гринвальде резко изменилось. Он тоже сразу же понял абсурдность выдвигаемого обвинения.

— Не забывайте, Гринвальд, что перед вами всего лишь рекомендации следственной комиссии, а не обвинение, предъявленное с соблюдением необходимых формальностей. Такое обвинение предстоит подготовить мне, и, если хотите знать, я тоже квалифицирую случившееся как поведение, наносящее ущерб установленному порядку. Обвинение в бунте выдвинуто капитаном, который, я думаю, до того как его направили на «Кайн», ни разу не держал в руках Морской устав. В этом наша беда, не хватает людей, а из тех, кого мы берем, мало кто знает законы. И если нам попадаются такие, как вы, да еще в увольнении… Мне кажется, ваш долг помочь нам…

Брэкстон нажал кнопку вызова и резким движением раскурил сигару.

В дверях появился Челли.

— Слушаю, сэр. А, здравствуй, Барни…

— Челли, ваш приятель, кажется, считает, что дело слишком простое для него. Такому адвокату, как он, ничего не стоит положить вас, как обвинителя, на обе лопатки, только ему просто неохота, или что-то в этом роде…

— Я очень сожалею, капитан Брэкстон, что согласился ознакомиться с делом, — заявил Гринвальд. — Просто Джек спросил, не могу ли я помочь, о подробностях он ничего не говорил, ну я и согласился. Выписывать бумажки в Управлении чертовски скучная работа. Если на то пошло, сэр, у меня нет желания выручать этих олухов с «Кайна». Капитан Квиг явно не сумасшедший. Экспертиза это подтвердила. Ребята с тральщика откопали в Морском уставе статью и решили с ее помощью проучить зловредного и не очень умного капитана, каких на флоте хоть пруд пруди. Теперь они в дурацком положении, а тральщик по их вине выведен из зоны военных действий. Я хороший адвокат и беру за ведение дела немалые деньги. Скажу прямо: да, мне неохота тратить свои знания и опыт на то, чтобы их оправдали. Если бы…

— Однако, вы чертовски самоуверенны, если считаете, что так просто добиться их оправдания, — сказал Брэкстон, жуя сигару.

— Это вполне возможно.

— Хотел бы я знать как! — воскликнул Челли. — Если я что-либо понимаю в так называемых простых делах, то это…

— Лейтенант Гринвальд, никто, разумеется, не может заставить вас брать на себя защиту этих парней с «Кайна», — заметил Брэкстон. — Послушаешь вас, так сразу видно, что вы горой за правду. Ведь вы фактически уже дали согласие защищать Марика. Восемь морских офицеров, включая опытных юристов, отказались от его защиты. А вы даете Марику шанс. Хорошего адвоката сразу видно — он верит в успех. Вы, кажется, руководствуетесь принципом — чем серьезней вина обвиняемого, тем лучшей защиты он заслуживает?

Гринвальд внимательно изучал свои ногти, его мальчишеский рот был полуоткрыт, глаза полны печали.

— Это может занять немало времени. А что, если врачи вдруг дадут мне свое «добро» на полеты…

— Война от вас не уйдет, ее и на вашу долю хватит. Успеете еще надраить свои медали, — сказал Брэкстон.

— Судить будут троих?

— Пока только Марика. Дела Кейта и Стилуэлла мы попридержим. Посмотрим по обстоятельствам. Во всяком случае, я так рекомендовал адмиралу, а он обычно прислушивается к моим словам.

— Когда суд?

Брэкстон вопросительно посмотрел на своего помощника.

— Думаю, недели через две, сэр, как только освободится капитан Блэкли, чтобы председательствовать в трибунале. Он обещал мне уточнить все сегодня.

— Где сейчас тральщик «Кайн»? — спросил Гринвальд.

— В сухих доках в Хантерс-Пойнт, — ответил Челли.

— Прежде чем дать согласие, я хотел бы встретиться с Мариком.

Брэкстон утвердительно кивнул.

— Челли, позаботьтесь о доставке лейтенанта Гринвальда в Хантерс-Пойнт.

— Слушаюсь, сэр.

Гринвальд поднялся со стула.

— Тогда, пожалуй, я пойду.

— Через десять минут джип будет ждать тебя у главного входа, Барни, — сказал ему Челли.

— Хорошо. — Гринвальд натянул свою белую фуражку с пожухлым позументом на околыше. Он напоминал бедного студента, который по вечерам работает официантом и весь свой жалкий заработок тратит отнюдь не на пропитание, а на грамзаписи любимых звезд эстрады. Гринвальд вышел; его длинные в шрамах руки болтались вдоль тощего тела.

— Он возьмется за это дело, сэр, — сказал Челли.

— Он и вправду с чудинкой, ваш приятель, — помолчав, заметил юрист. — С виду жалкий и беспомощный, а на самом деле ого-го как уверен в себе.

— Он хороший адвокат, — повторил Челли. — Но ему едва ли удастся вытащить Марика.

Лейтенант Гринвальд привык к авианосцам, и тральщик «Кайн», стоявший на кильблоках в ржавом тесном доке, показался ему речным суденышком. Он сошел по длинным дощатым сходням, круто спускавшимся с причала на палубу тральщика. На заваленной всякой всячиной главной палубе первое, что он увидел, была огромная пробоина с рваными краями, фута четыре в диаметре, огороженная тросом, протянутым от шлюпбалки до вельбота. Из пробоины торчали, словно вывалившиеся внутренности, покореженные ржавые трубы и концы разорванного кабеля.

— Мне нужен старший лейтенант Марик, — сказал он низкорослому круглолицему вахтенному матросу в белой форме, стоявшему у входа на тральщик.

— Его нет на корабле, сэр.

— Где же он?

— Наверно, на «Хризантеме», сэр. Там временно расквартирована вся команда. У шестого причала.

— А где ваш капитан?

— Капитан Уайт, сэр, будет не раньше шести вечера.

— Кто? Капитан Уайт?

— Да, сэр.

— А вас как зовут?

— Урбан, сэр.

— А, Урбан. — Гринвальд понял, что перед ним матрос, на которого помощник юрисконсульта Челли сделал ставку как на главного свидетеля.

— А где сейчас капитан Квиг, Урбан?

— На тральщике «Кайн» сейчас командиром капитан Уайт. — На лице вахтенного появилась угрюмая настороженность.

— Но вам известно, где сейчас находится капитан Квиг?

— Я ничего не знаю о капитане Квиге, сэр.

— А что это за дыра на палубе?

— В нас угодил камикадзе, сэр. Это случилось в проливе Лингайен.

— Были жертвы?

— Нет, никто не пострадал. Камикадзе отрикошетил от палубы и свалился за борт.

— Кто в это время командовал кораблем? Капитан Уайт?

— Нет, сэр. — Урбан недоверчиво сжал губы и отвернулся к вахтенному журналу, лежавшему рядом на столике.

— Кто же? Мистер Марик тогда еще не сложил своих полномочий?

Урбан, пробормотав что-то невразумительное, открыл вахтенный журнал и сделал вид, будто что-то записывает в него.

Гринвальд поднялся на причал и отправился на «Хризантему».

Первая встреча с Мариком озадачила адвоката. На основании материалов следствия он уже мысленно нарисовал его портрет: худой, нервный, с болезненным самолюбием мелкого интеллигентишки… По правде сказать, он ожидал увидеть кого-нибудь вроде Билла Пелэма, горластого марксиста из студенческих лет, только в морской форме. Перед ним же на краешке неубранной койки сидел высокий детина с крепкой, круглой головой и, часто моргая, будто спросонья, потирал ладонями рук широкую голую грудь. Вид его в корне изменил всю концепцию Гринвальда по делу тральщика «Кайн».

— Мне все равно, кого они назначат, — безразлично ответил на его вопросы Марик. — Я никого здесь не знаю, да мне и плевать. Охота вам ввязываться в это дело, сэр…

— Что вы намерены говорить на суде?

— Не знаю.

— Почему вы отстранили капитана?

— Я думал, он сумасшедший.

— Вы и сейчас так думаете?

— Я и сам не знаю, что теперь думаю.

— Где вы набрались всех этих словечек о паранойе, которыми так заморочили головы следственной комиссии?

— Вычитал из книги, — недовольно буркнул Марик.

— Простите, Марик, но вы же ни черта не смыслите в этом!

— А я и не говорил, что смыслю. Но следователя не интересовали ни тайфун, ни наш капитан. Он целый час тянул из меня все, что я знаю о паранойе. Я в этом ни бум-бум, и знал, что выгляжу идиотом. Таким идиотом я буду и на суде. — Он поднял глаза на Гринвальда, и брови его обиженно сошлись над глубоко посаженными глазами. — Вот что я скажу вам — одно дело там, в самый разгар тайфуна, и другое здесь, в шести тысячах миль от того места, да еще когда приходится рассказывать все это перед трибуналом…

Дверь отворилась, и вошел Кифер, аккуратный, как картинка, в синей свежеотутюженной форме, с шеренгой ленточек и звездочек на нагрудном кармане — свидетельством боевых наград. Нижние золотые галуны на рукаве несколько потускнели, но верхние вовсю сверкали новизной. В руках у него была небольшая кожаная сумка.

— Стив, я отбываю. Пообедаешь со мной?

— Боюсь, что нет, Том. Знакомьтесь, лейтенант Гринвальд — лейтенант Кифер, наш артиллерист. Удалось все же получить место на самолет?

— В последнюю минуту. Пришлось пустить в ход все, пока уговорил эту старую овцу из транспортного отдела. Думал, придется жениться на ней, чтобы улететь.

Марик кисло улыбнулся.

— Ну что ж, желаю удачи.

Артиллерийский офицер похлопал по сумке.

— Догадываешься, что здесь?

— Роман?

— Первая половина. Постараюсь пристроить в Штатах.

— Желаю заработать на этом не меньше миллиона, парень.

Кифер взглянул на Гринвальда и, несколько помедлив, снова посмотрел на Марика, а затем промолвил с широкой улыбкой:

— Ну, я пошел.

Дверь громко захлопнулась за ним.

— Послушайте, — сказал Гринвальд, опустив плечи и снова уставившись на носки ботинок. — Я неплохой адвокат, если на то пошло.

— Надо быть очень хорошим адвокатом, сэр, чтобы вытянуть меня из этой истории.

— Почему вы так говорите?

— Потому что как только дело попадет в трибунал, я уже буду считаться виновным. Как ни верти, я виноват со всех сторон. Заставь дурака Богу молиться… Перестарался.

— Я голоден, — сказал вдруг адвокат. — Где тут поблизости можно перекусить? Там и поговорим.

— Есть недалеко кафетерий, на восьмом причале.

— Пошли туда.

Марик посмотрел на адвоката и пожал плечами.

— Ладно. — Рука его потянулась за скомканными синими брюками, лежавшими на койке.

— Если вы собираетесь признать себя виновным, — громко говорил Гринвальд, пытаясь перекричать стук ножей и вилок, металлических подносов и гомон набившихся в кафетерий портовых рабочих и служащих, торопливо поглощавших пищу среди запахов томатного супа, тушеной капусты и разгоряченных человеческих тел, — в этом случае суд превратится в пустую формальность. Но даже и тогда нельзя просто встать и сказать: «Признаю себя виновным». Следует еще поторговаться с Челли. Дело непростое, а он, будучи уверенным в победе, думаю, не будет слишком свирепствовать…

Марик вяло поддел вилкой кусок омлета, отправил его в рот и запил кофе.

— Я торговаться не мастер…

— Это сделает за вас адвокат.

— Послушайте, Гринвальд, может, по форме я и виноват, но мне чертовски не хочется признавать себя виновным. Я не собирался захватывать командование тральщиком, я пытался спасти его. Если я и ошибся, что Квиг псих, это одно дело, просто моя ошибка. Но я действовал так, как считал нужным в тех обстоятельствах…

Гринвальд кивнул и облизнул языком нижнюю губу.

— Без злого умысла…

— Так точно. Без всякого злого умысла.

— Тогда надо отрицать свою вину. Пусть докажут ее… А что ваш приятель Кифер думает о капитане Квиге?

Глаза старпома сузились, и он скосил их куда-то в сторону.

— Во всем виноват один я, и я один буду отвечать. Так, и только так…

— Кифер тоже считает Квига параноиком?

— Не знаю. Не впутывайте его в это…

Гринвальд разглядывал свои ногти.

— Он мне напомнил одного парня, которого я знал, когда учился. Его звали Пелэм.

На хмуром лице Марика появилось какое-то горестное выражение, взгляд стал отсутствующим. Он допил кофе.

— Порядочные помои здесь подают, — проворчал он.

— Послушайте, Марик. Я готов защищать вас, если вы согласны.

Старпом кивнул и посмотрел в глаза Гринвальду. Его хмурое лицо просветлело.

— Спасибо… Мне действительно нужен совет…

— А вас не интересует, хороший ли я адвокат?

— Ну, здесь, думаю, все в порядке, раз наш юридический отдел прислал вас…

— И все же. Так вот, Марик, я мастак по гражданским делам. Зарабатывал немало, до двадцати тысяч в год, уже в первые четыре года практики, после окончания университета. — На мальчишеском лице Гринвальда мелькнула тень странной внутренней улыбки, которая пряталась где-то в уголках глаз. Он, словно застеснявшись, склонил голову набок и следил за тем, как его рука выводит ложкой узоры в лужице кофейной гущи на столе. — И это еще не все. На третий год адвокатской практики мне удалось выбить из правительства сто тысяч долларов в пользу индейцев чероки за землю, которую у них обманом отняли лет сорок назад.

— Черт побери! Может, вам удастся и меня вытащить? — Марик скептически окинул взглядом Гринвальда.

— Вот что я вам скажу, если на то пошло. Мне больше было бы по душе взять на себя обвинение, а не защиту, Марик. Я еще не разобрался, какова степень вашей вины. Одно из двух: или вы бунтовщик, или же самый большой болван на всем американском флоте. Третьего варианта нет.

Марик, удивленно моргая, смотрел на адвоката. Тот продолжал.

— Если вы намерены выложить все начистоту, тогда валяйте, и мы обдумаем вашу защиту. Если же собираетесь молчать, потому что, дескать, мы такие гордые, такие благородные и нас так несправедливо обидели, так и скажите, и я вернусь туда, откуда приехал.

— Что я должен вам рассказать? — спросил Марик после недолгой паузы, наполненной гомоном кафетерия.

— Все, как есть. О себе, о Кифере и Кейте. Что толкнуло вас на эту глупую затею…

— Конечно, для вас всех это глупость, — с жаром воскликнул Марик. — Теперь, когда все живы и все дома!.. А если бы Квиг, я и вся команда вместе с тральщиком пошли ко дну, вот тогда считалось бы, что старпом поступил по правилам. Значит, не следовало отстранять Квига от командования, пусть бы судно перевернулось, как это чуть было не произошло… Ведь три корабля потопил-таки этот проклятый тайфун, вам это известно?

— Известно. Но около сорока удержались на плаву и ни на одном из них подчиненные не смещали капитанов.

Марик застыл от изумления. Он вынул сигару, задумчиво посмотрел на нее и с хрустом сорвал обертку. Он действительно был удивлен. Этот Гринвальд все-таки разгадал его тайную мысль, в которой он искал оправдание и которой тешил свою гордость. Она помогала ему в тяжелые и горькие дни допросов и судебных формальностей. Марик не замечал сарказма, звучавшего в словах адвоката. Его полностью поглотили мысли о собственном геройском поступке, о предательстве Кифера и той злой шутке, которую сыграла с ним судьба.

— Откуда вы родом? — неожиданно спросил он адвоката.

Гринвальда, казалось, не удивил вопрос, не имевший отношения к сути их разговора.

— Из Альбукерка.

— О, а я думал, вы из Нью-Йорка, хотя по акценту, пожалуй, вы не ньюйоркец, скорее…

— Я еврей, если вы это хотели сказать, — ответил адвокат с еле заметной улыбкой, разглядывая носки ботинок.

Марик рассмеялся.

— Ну ладно, я расскажу вам все, что вас интересует. Давайте вернемся на «Хризантему».

Они сидели на кожаном диване в салоне экскурсионного парохода «Хризантема», и Марик в течение часа рассказывал адвокату, что и как заставило его поверить в то, что капитан Квиг сумасшедший. Наконец он умолк, исчерпав весь запас слов. Он молча глядел в окно на шумный, ощетинившийся кранами, трубами, мачтами док. Адвокат раскурил сигару, предложенную старпомом, и, неумело затягиваясь, часто моргал от дыма. После короткой паузы он спросил:

— Вы читали роман, который пишет ваш приятель Кифер?

Марик взглянул на него с недоумением человека, которого внезапно разбудили.

— Он его никому не показывал. Чертовски длинный, должно быть, выйдет роман. Он всегда держал рукопись в сумке, в той самой, которую вы видели.

— Не иначе, как будет бестселлер.

— Да, Том умница. Этого у него не отнимешь…

— Интересно бы почитать. Наверное, про ужасы войны, напрасные жертвы и разрушения. Командование, разумеется, сплошь болваны, садисты с фашистскими замашками. Проваливают одну операцию за другой, не дорожа жизнями готовых на смерть веселых и славных парней. Немало любовных сцен, написанных живо, неплохой ритмизованной прозой, особенно когда герой укладывает девицу в постель.

Гринвальд, увидев на лице Марика недоуменную и недоверчивую улыбку, пожал плечами.

— Я говорю так, потому что знаю. Романы выходят уже сейчас, хотя война еще не закончилась. Я перечитал их все, какие только вышли. Мне нравятся те, в которых автор ругает военных и показывает, насколько выше их мыслящие и тонко чувствующие люди гражданских профессий. И я им верю, потому что сам такой же, мыслящий и впечатлительный гражданский человек. — Он снова попробовал затянуться сигарой, но скривился от отвращения и швырнул ее в большую медную пепельницу, наполненную до половины песком.

— Как вы курите такую гадость? Ну так вот что я вам скажу, Марик. За всем этим делом стоит ваш чувствительный друг писатель. Он главный зачинщик, это бесспорно, но нам от этого не легче…

— Я не хочу его вмешивать, — упрямо повторил Марик.

— Придется. Что до меня, то я сделаю все, чтобы его не вызывали даже в качестве свидетеля. То, что вы сделали — вы сделали. От этого не уйдешь. Лучше, если это будет вашей собственной ошибкой, сделанной из лучших побуждений, а не по подсказке и наущению вашего друга, писателя, а заодно и психолога. О намерении вовремя уйти от ответственности он, кажется, предупредил вас еще на «Нью-Джерси», не так ли? Он проницательный человек, ваш друг писатель. Распускать слухи о струсившем капитане за его спиной и придумывать разные прозвища, правда, удачные, ничего не скажешь, — это одно, а вот в открытую — это уже другое дело… Он знал, чем это может кончиться.

— После всего, что я вам рассказал, — как-то просительно, по-детски сказал Марик, — вы, значит, тоже не считаете Квига психом?

— Нет, не считаю.

— Значит, мое дело дрянь, — дрогнувшим голосом произнес он.

— Не обязательно. Скажите мне вот еще что. Как получилось, что вам все же разрешили провести тральщик в пролив Лингайен?

Марик облизнул губы и снова отвел глаза в сторону.

— Это важно?

— Не могу сказать, пока не услышу ответа на свой вопрос.

— Во всяком случае, все это было чертовски странным. — Марик вынул из нагрудного кармана новую сигару. — После тайфуна, когда мы вернулись в Улити, выяснилось, что тральщик порядком потрепало. Повреждена труба, потеряны два трала, пострадало кое-что из оборудования и приборов на главной палубе. Но тральщик не потерял ход, мы могли тралить. — Адвокат поднес ему зажженную спичку, и старпом раскурил сигару. — Спасибо… Когда мы ошвартовались, я тут же сошел на берег, чтобы доложить коммодору, кажется, из Пятой эскадры судов обслуживания. Я рассказал ему все, как было. Он заволновался и в то же утро вызвал на берег Квига и направил его к главному врачу. Ну а результат был такой — этот толстый старикан с четырьмя нашивками и красным носом заявил, что не считает Квига психом. По его мнению, он нормальный и неглупый офицер, может, только несколько переутомился. Но он все же не дал Квигу разрешения вернуться на тральщик. Сказал, что, поскольку он сам не психиатр, а Квиг четыре года в море, его лучше отправить в Штаты на полное освидетельствование специалистами. Коммодор чертовски на меня обозлился — я был у него, когда доктор все это докладывал. Коммодор заявил, что адмирал мечет гром и молнии, требует срочной посылки как можно большего числа тральщиков в пролив Лингайен, что тайфун порядком потрепал флотилию, и никто не позволит «Кайну» прохлаждаться в гавани в такое время. После долгих препирательств с врачом он вновь вызвал Квига и долго объяснял ему, как нужны сейчас адмиралу тральщики, а потом вдруг спрашивает, можно ли доверить мне командование тральщиком, чтобы я повел его в пролив Лингайен. Он просил Квига поставить интересы флота выше личных чувств и обид, а что касается меня, то я свое получу сполна, как только вернусь из похода. И тут капитан прямо-таки удивил меня. Держался он тихо, спокойно, а коммодору ответил, что за те одиннадцать месяцев, что я был у него помощником, он так натаскал меня, что, несмотря на нарушение присяги и мой паршивый характер, он может рекомендовать меня, и я с заданием справлюсь. Вот как все это было.

Гринвальд закончил вертеть в руках канцелярскую скрепку, из которой успел смастерить что-то похожее на вопросительный знак, и запустил ее в открытый иллюминатор салона.

— Где сейчас Квиг?

— У себя дома, в Фениксе. Медицинская комиссия признала его годным к службе. Пока временно он в распоряжении КОМ-12. Сидит и ждет трибунала.

— Он допустил ошибку, дав вам рекомендацию. Для себя ошибку, если он хочет, чтобы вас засудили.

— Да, верно. Как вы думаете, почему он это сделал?

Адвокат встал, потянулся, и стало видно, как далеко в рукава уходят шрамы, изуродовавшие кисти его рук.

— Может, он решил последовать совету коммодора и поставил интересы флота выше своих. Я, пожалуй, сейчас вернусь в КОМ-12. Надо прочистить мозги Джеку Челли.

— А что мы будем говорить на суде? — Марик с тревогой посмотрел на адвоката.

— Вы не признаете себя виновным. Ведь вы почти герой на нашем флоте. Ну, до скорой встречи.

32. Вилли Кейт получает отпуск

Вилли Кейт летел в Нью-Йорк. Капитан Брэкстон рекомендовал новому капитану тральщика «Кайн» лейтенанту Уайту отпустить Вилли домой.

— У парня есть десять дней до начала судебных заседаний, — сказал юрисконсульт. — Пусть бедняга слетает домой, пока можно. Кто знает, когда ему это еще удастся.

Вилли нужен был отпуск лишь для одного: он решил объясниться с Мэй и разорвать их отношения.

В последние, полные бурных событий месяцы он настолько преуспел в критической переоценке собственных поступков и мыслей, что стал понимать, насколько отвратительно вел себя по отношению к Мэй даже в письмах. Его чувства к ней оставались прежними. Если любовь означает то, что о ней пишут в романах и стихах, то он, должно быть, любит Мэй. И вместе с тем где-то в подсознании таилась мысль, что ему не удастся побороть с детства впитанные предрассудки и он не отважится жениться на Мэй. Конфликт, тоже хорошо знакомый из литературы, и ему было грустно и досадно, что в реальной жизни он угодил именно в эту ловушку. Однако он прекрасно понимал, что жертвой создавшихся обстоятельств будет Мэй, а не он, и потому решил дать ей полную свободу, до того как начнется суд, а за ним новые и непредвиденные повороты в его судьбе. Он мог бы написать ей письмо, или же, наоборот, совсем перестать писать ей, но теперь это казалось уже невозможным. Он непременно сам должен увидеться с Мэй и мужественно выслушать все, что она скажет, какую бы боль это ему ни причинило. С тяжелым сердцем летел он домой.

Он попытался отвлечься и завел разговор с соседом, лысым толстым литературным агентом, сидевшим в кресле рядом. Но тот оказался из тех путешественников, которые предпочитают преодолевать воздушные пространства во сне. Поначалу он, правда, откликнулся и стал выяснять у Вилли, много ли японцев он лично убил, был ли ранен, имеет ли награды, но вскоре потерял интерес и стал рыться в своем портфеле. В это время самолет попал в болтанку над Скалистыми горами, и агент вынул флакончик с таблетками, проглотил сразу три и выключился. Вилли пожалел, что не захватил с собой фенобарбитал. Наконец, ему ничего не оставалось делать, как последовать примеру соседа. Он задернул шторки иллюминатора, опустил пониже спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в безрадостные мысли о том, что произошло на тральщике «Кайн».

Из снов, которые снились ему в детстве, лишь немногие он помнил, но один хорошо запомнился ему навсегда: Господь Бог, огромный и страшный, выскочил неизвестно откуда, поднялся выше деревьев на лужайке перед домом, а потом опустился вниз и стал разглядывать Вилли, словно букашку. Посещение следователя юридического отдела осталось в памяти Вилли как нечто столь же нереальное и пугающее, как страшный сон детства. Закрыв глаза, он видел зеленые тесные стены, шкафы, набитые толстыми сводами законов в коричневых с красным переплетах, резкий свет одинокой люминесцентной лампы под потолком, пепельницу у своего локтя, полную неприятно пахнущих окурков, и «следственную комиссию» в лице худого, невзрачного на вид, но полного самоуверенности капитана. Голос его был сух и насмешлив, а выражение лица — как у почтового клерка, которому пытаются всучить для отправки плохо упакованную бандероль.

Как все это было непохоже на то, чего мысленно ждал и на что надеялся Вилли. Как несправедливо, неожиданно и быстро все произошло, а главное, каким мелким и ничтожным все обернулось.

Вилли представлял себя актером великой драмы. Лежа в одиночестве на койке в своей каюте, сколько раз он повторял про себя: «бунт на „Кайне“, бунт на „Кайне“», пробуя эти слова на слух и на вкус! Он видел уже большую статью под этим заголовком в еженедельнике «Тайм», в похвальных тонах рассказывающую о геройском поведении Марика и Кейта. Он даже попытался представить обложку журнала с портретом Марика, а себя перед сонмом генералов и адмиралов за столом, покрытым зеленым сукном. С завидной выдержкой и спокойствием он доказывает им правомерность своих действий, подкрепляя свою речь неопровержимыми фактами. Одно из таких «сновидений наяву» заставляло его теперь корчиться от стыда. Он якобы главное действующее лицо бунта, его вызывают в Вашингтон к самому президенту Рузвельту для личной беседы, и он убеждает президента, что бунт на «Кайне» — это исключительный случай, и отнюдь не говорит о падении дисциплины на флоте. Он даже решает про себя, что если президент великодушно предложит восстановить его на службе в любой должности, он с достоинством ответит: «Господин президент, разрешите мне вернуться на мой корабль».

Все эти фантастические нелепости не раз рождались в его голове во время кампании в проливе Лингайен и потом, когда они вернулись в Пёрл-Харбор.

Атака японского камикадзе на тральщик была неожиданной (Вилли даже не успел заметить самолет, пока он не врезался в палубу), но не нанесла судну особого ущерба. Это событие еще больше подогрело воображение — Марик, он сам и весь офицерский состав корабля представлялись храбрецами, людьми исключительной выдержки и самообладания.

Радужность картин несколько поблекла во время пребывания в Пёрл-Харборе, с приходом на тральщик нового командира Уайта: красавчик, блестящий кадровый офицер и, по всему видно, мастер улаживать конфликтные ситуации. Марик за один день слинял и превратился в послушного и не очень смекалистого старпома. Настроение отваги и романтики в кают-компании угасло, офицеры попритихли и прикусили языки. Капитан Уайт был сдержан, спокоен и дело свое знал. Он вел себя так, будто случая с отстранением Квига не было. Он сразу же показал, что способен командовать тральщиком не хуже Марика, и сумел расположить к себе команду. Представление о бунте, как о победе героического Резерва над неврастеническим самодурством Академии, дало трещину в сознании Вилли. Командиром тральщика и хозяином положения снова был выученик Академии.

И, несмотря на все эти перемены, Вилли все же не был готов к тому, как стали развиваться события в Сан-Франциско. Он не ожидал, что исторический мятеж на «Кайне» будет отнесен к разряду досадных, но не таких уж серьезных юридических казусов. Для юридического отдела этот случай был не важнее пропажи груза свиной тушенки.

Шли дни, тральщик стоял в доке, рапорт капитана Уайта оставался без ответа. И когда наконец началось следствие, не было ни адмиралов, ни стола, покрытого зеленым сукном, ни вызова к президенту. Допрос вел маленький человечек в своем крошечном служебном кабинете.

Неужели подобная переоценка, так искажающая значение всего происшедшего, думал Вилли, может превратить неопровержимые факты в ряд дешевых и сомнительных анекдотов, которые дискредитируют не Квига, а его, Вилли, и тем больше, чем чаще он будет об этом говорить. Возможно, следователь предубежден против него? Факты, которые Вилли приводил, вместо того чтобы свидетельствовать против Квига, каким-то образом говорили о его собственной нелояльности и некомпетентности. Даже рассказ о том, как Квиг распорядился резко урезать рацион пресной воды — самый бесчеловечный проступок Квига, — свидетельствовал, скорее, о предусмотрительности капитана, а попытка нарушить его членами команды в машинном отделении превращалась в акт неповиновения, поощряемый некомпетентными офицерами. Вилли не удалось передать того отчаяния, которое охватило тогда команду. Следователь недоверчиво смотрел на Вилли, когда тот говорил о нестерпимой жаре в машинном отделении, угарном газе, и вдруг, прервав его, сказал: «Я верю, мистер Кейт, что вам было нелегко. Однако почему вы все-таки не доложили капитану, что команда, вопреки запрету, расходует пресную воду не по назначению?»

Вилли понимал, что надо было ответить: «Потому что считал капитана трусом и маньяком…» Но вместо этого сказал: «Никто не сделал этого, почему же это должен был сделать я?»

Он помнил, как вышел от следователя, и недобрые предчувствия сжали сердце, он понял, под какой удар себя поставил. Предчувствия скоро сбылись. Прошло пять тревожных дней, и его вызвал к себе капитан Брэкстон. Ему вручили для ознакомления материалы следствия. Прохладные бумажные листки с полями, отчеркнутыми голубой тонкой линией, вызвали страх еще до того, как он стал их читать. Когда он дошел до того места, где говорилось о нем, Вилли показалось, что все это происходит в каком-то кошмаре и что он читает заключение врача о том, что он смертельно болен.

«Рекомендация (3): Лейтенанта Виллиса Севарда Кейта, ВМС США, привлечь к суду военного трибунала за участие в бунте».

Вилли умом сознавал жестокую неизбежность суда, но сердцем, как перепуганный кролик, молил о пощаде. Он считал, что он все тот же прежний Вилли Кейт и ни в чем не виноват, он добрый и хороший парень, которого всегда все любили и который умел восхищать публику, когда садился за рояль и играл «Если б знала антилопа…»

По воле рокового случая попавший на острие карающего меча Фемиды, Вилли почувствовал, как вся доблесть куда-то исчезла, как воздух из проткнутой шины. Он словно был отброшен назад, превратился в Вилли времен Принстонского университета и клуба «Таити». И мысль, казалось, давно ушедшая вместе с зеленой юностью: «мама что-нибудь придумает» — ожила и зашевелилась в подсознании.

Прижатый к креслу ремнями, впивавшимися в тело при каждом толчке, Вилли строил фантастические планы собственного спасения. Мама нанимает лучших адвокатов, а те обезоруживают членов суда своей эрудицией и отличным знанием законов. Мысленно сочиняя пространные свидетельские показания, он видел, как теряется Квиг под беспощадными, как удары хлыста, перекрестными вопросами защитника, очень похожего на Томаса Е. Дьюи. Мысли становились все более сумбурными, начали путаться. Откуда-то появилась Мэй Уинн, постаревшая и чужая, с лицом, покрытым безобразными пятнами. Вилли заснул.

Когда он проснулся, самолет уже летел над острыми пиками небоскребов Манхеттена в лиловой утренней дымке. Сердце радостно забилось. Взглянув вниз, Вилли увидел Нью-Йорк, самый прекрасный город в мире, райский сад, затерянный остров его золотой весны, место, где он встретил и полюбил Мэй. Самолет пошел на посадку. Золотисто-белое солнце поднялось над грядой облаков, и его косые лучи упали на землю. Вокруг все посветлело. Пока самолет снижался, Вилли еще раз успел увидеть стройные розовые силуэты небоскребов — Эмпайр, Стэйт-билдинг, Крайслер, Радио-сити. В памяти возникли песчаные пляжи Кваджалейна и широкие голубые просторы океана, оранжевые дымки взрывов снарядов береговых батарей на фоне зеленых гор Сайпана, непроглядная тьма, залитая водой рулевая рубка «Кайна», свист и вой тайфуна. В эту минуту он остро осознал, что такое война.

— Опоздали на полчаса, — недовольно ворчал литературный агент, с шумом застегивая молнию на портфеле.

Вилли вышел из самолета и ступил на ступеньки трапа. Холодный колючий ветер обжег лицо и легкие. Он забыл, что такое зима в Нью-Йорке. С воздуха город казался обманчиво весенним. Вилли поежился от холода и поплотнее обмотал шею белым шелковым шарфом. Спускаясь по трапу, он уже издалека увидел мать, радостно махавшую ему рукой за стеклянной стеной зала ожидания. Он побежал, пересекая взлетную полосу аэродрома. Еще мгновение — и он уже был в объятьях матери в жарко натопленном зале аэропорта.

— Вилли, Вилли, Вилли! Мой дорогой, как я рада, что ты снова дома!

«Как она поседела», — была первая мысль. Вилли не был уверен, произошло ли это за время его отсутствия, или мать стала седеть еще перед войной, только он не замечал этого, а сейчас вот увидел. Ее некогда каштановые волосы потускнели и приобрели неопределенный серо-коричневый цвет.

— Ты прекрасно выглядишь, мама.

— Спасибо, милый. Дай-ка я рассмотрю тебя получше, какой ты стал. — Она смотрела на него, и лицо ее светилось радостью. Ее удовлетворил, хотя и несколько встревожил вид Вилли. Море изменило ее сына. Загорелое похудевшее лицо с слишком выдававшимся носом, тяжелый подбородок показались почти чужими. Но это был, конечно, Вилли, ее Вилли — тот же изгиб губ, и все-таки…

— Ты стал настоящим мужчиной, Вилли…

— Не совсем, мама, — с усталой улыбкой ответил он.

— Ты аккуратен и подтянут. Надолго?

— В субботу утром улетаю.

Она снова обняла его.

— Пять дней! Ну ничего. Эти пять дней будут мне дороже любых пяти лет моей жизни.

Вилли мало рассказывал о себе, пока они ехали в машине. Он даже заметил, что преуменьшает опасности и излишне подчеркивает обыденность своей боевой жизни, как и положено настоящему, скупому на слова американцу, каких показывают в кино. Чем больше расспрашивала мать, тем неопределенней становились его ответы. Он понял, что ей хочется услышать, как он не раз подвергался смертельной опасности и чудом оставался жив, а он упорно утверждал, что, по сути, ему еще не довелось участвовать в серьезных боях. По правде говоря, теперь он и сам был несколько раздосадован тем, что в его фронтовой жизни не было случаев, от которых, если их порассказать, стыла бы кровь в жилах. Он остался жив и даже ни разу не был ранен. Ему не нравилось, что мать буквально засыпала его вопросами. Было бы естественным самому рассказать, приукрасив немного, об опасностях, которым он подвергался, но странное чувство стыда мешало сделать это.

Вилли казалось, что, увидев родной дом, он испытает взрыв ностальгических чувств, но вот машина свернула на аллею и, шурша шинами по хрустящему гравию, остановилась у подъезда, а он почти безразлично смотрел на пожухлую траву газона и голые сучья деревьев. В доме мало что изменилось, но почему-то он показался пустым и мертвым, и аппетитный запах поджаренного бекона не смог перебить запах нафталина. В доме стоял чужой незнакомый дух, и Вилли сразу понял почему. Здесь больше не пахло сигарами, их запах давно выветрился из оконных драпировок, ковров и мебельной обивки.

— Я приму душ, мама, а потом позавтракаем, хорошо?

— Конечно, Вилли! У меня еще не все готово.

В холле он прихватил свежую газету и, поднимаясь к себе наверх, успел пробежать заголовки: «Наступление Мак-Артура на Манилу». Вилли вошел в свою комнату, швырнул газету в сторону. В душе что-то медленно повернулось — прежний Вилли просыпался в нем. Ему уже не казалось все здесь странным, он не видел контрастов, не чувствовал ушедшего времени. Так, он не испытал удивления, увидев свои книги, фотографии на стенах, старые костюмы в шкафу. Лишь тугая тяжелая струя воды в ванной, упавшая на голову, вдруг показалась чудом. Он привык к жалкой, часто исчезающей струйке в душевой на «Кайне». И эта чудесная упругая струя, которая так легко становилась то горячей, то холодной, казалась ему сейчас самым дорогим подарком. На «Кайне» воду подогревали горячим паром из котла. Любая ошибка или оплошность могла грозить ожогами. Вилли помнил, как сам не раз орал благим матом, получив порцию вырвавшегося из трубы раскаленного пара.

Ему тут же захотелось надеть свой лучший костюм из светло-бежевого твида, купленный за двести долларов в магазине «Аберкромби и Фитц». Он придирчиво подбирал к нему галстук, пока не остановился на светло-голубом, из тонкой шерсти, а затем выбрал клетчатые носки и белую сорочку с воротничком на пуговках. Брюки оказались слишком просторными, подбитые ватой плечи пиджака торчали, а сам пиджак болтался на нем, как на вешалке. Но нелепей всего оказался галстук, когда он повязал его. По сравнению с обычным черным, к которому он так привык за эти два года службы на флоте, этот галстук казался чересчур ярким. Вилли посмотрел на себя в зеркало. Он с удивлением вгляделся в свое лицо, заметив в нем, должно быть, те же перемены, что увидела мать. Его обеспокоило еле заметное поредение волос на лбу. Но постепенно новый его облик стал тускнеть, и из зеркала на него снова глядел прежний Вилли, только немного усталый и, пожалуй, слишком франтовато одетый. Он спустился вниз, чувствуя, как тяжелые ватные плечи сковывают привычную легкость движений.

Он проголодался, и пока счастливая мать без умолку говорила о том, как ему идет костюм и какой у нее красивый сын, Вилли успел съесть целую тарелку яичницы с беконом и несколько булочек.

— Ты никогда прежде не пил так много кофе, — заметила миссис Кейт, наливая ему четвертую чашку.

— Теперь я кофеман.

— Все вы, моряки, невыносимы.

— Пойдем в библиотеку, мама, — попросил Вилли, допивая кофе.

Комната с рядами книг в кожаных переплетах хранила тени прошлого, и Вилли подавил чувство благоговейного трепета и печали. Он опустился в отцовское красное кожаное кресло, намеренно выбрав именно это место, несмотря на — печально-укоризненный, но полный нежности взгляд матери, и рассказал ей все о бунте на тральщике «Кайн». После первых испуганных возгласов она молча выслушала все до конца. Свет в комнате померк, утреннее небо затянули тяжелые серые тучи. Солнце спряталось, и его лучи больше не освещали пустой цветник перед домом. Когда Вилли наконец умолк и поднял глаза, мать спокойно смотрела на него, покуривая сигарету.

— Что ты об этом думаешь, мама?

Миссис Кейт ответила не сразу.

— Ты говорил об этом с Мэй?

— Она даже не знает, что я в Нью-Йорке, — ответил он раздраженно.

— Разве ты не собираешься увидеться с ней?

— Почему же? Я, пожалуй, встречусь с ней.

Мать вздохнула.

— Вот что я могу сказать, сынок. Судя по твоим рассказам, этот ваш трусливый капитан — порядочное чудовище. Ни ты, ни его помощник ни в чем не виноваты. Ты поступил правильно.

— Медики так не считают.

— Поживем увидим. Суд оправдает вашего помощника капитана. А тебя вообще не будут судить.

Слепая вера матери в его невиновность отнюдь не утешала Вилли. Напротив, она вызвала раздражение.

— Разумеется, не в упрек тебе, мама, но ты ничего не понимаешь в порядках на флоте.

— Может, ты и прав. Что ты решил с Мэй, Вилли?

Вилли не собирался отвечать на этот вопрос, но он был слишком зол и раздражен, а рассказ о бунте на тральщике снова выбил его из колеи, и он не удержался:

— Мой ответ должен тебя порадовать. Я решил, что у нас с Мэй ничего не получится. Я намерен все покончить.

Мать едва заметно кивнула и опустила голову, словно хотела скрыть улыбку.

— В таком случае, зачем тебе встречаться с ней? Лучше не делать этого, ради нее самой.

— Я не могу так поступить с ней, мама. Она не потаскушка, с которой я просто переспал одну ночь.

— Ты набрался морских словечек, Вилли.

— Ты еще не знаешь, мама, как говорят на флоте.

— А ты не боишься сцены, мучительной и ненужной?..

— Мэй имеет право на сцену, мама.

— Когда ты собираешься увидеться с нею?

— Сегодня вечером, если удастся. Пожалуй, надо позвонить ей сейчас…

— А знаешь, я не такая уж недогадливая! — с невеселым удивлением воскликнула миссис Кейт. — Я пригласила в гости родственников завтра, понимая, что сегодня вечером ты будешь занят.

— Только сегодня, мама. Остальные четыре дня твои.

— Дорогой, если ты думаешь, что я довольна всем этим, ты ошибаешься. Я разделяю твою боль…

— Хорошо, мама…

— Когда-нибудь, Вилли, я расскажу тебе о человеке, за которого я не вышла замуж, очень красивом, умном и никчемном… Он до сих пор жив. — Миссис Кейт слегка покраснела и отвернулась к окну.

— Я, пожалуй, пойду позвоню, — сказал Вилли и встал.

Миссис Кейт подошла к сыну, обняла его и положила голову ему на плечо. Вилли терпеливо ждал. За окном сквозь голые сучья деревьев сыпались редкие снежинки.

— Не волнуйся, дорогой, и не думай о суде. Я поговорю с дядей Ллойдом. Он посоветует, что делать. Никто не может наказать тебя за благородный поступок, за твою храбрость.

Вилли зашел в спальню матери, взял с ночного столика телефон и перенес его в свою комнату. Позвонив на переговорную, он попросил соединить его с кондитерской в Бронксе. Ожидая ответа, он ногой захлопнул дверь комнаты.

— Мэй Уинн нет дома, — ответил ему хриплый женский голос с иностранным акцентом. — Позвоните 6–3475.

Вилли набрал указанный номер.

— Отель «Вудли» слушает. Доброе утро, — ответила телефонистка.

Вилли знал этот дешевый отель на 47-й улице, где селились актеры.

— Пожалуйста, мне нужна Мэй Уинн.

— Мисс Уинн? Одну минутку. — Послышались звонки соединения, и голос ответил: — Алло? — Но это не был голос Мэй. Отвечал мужчина.

— Я разыскиваю мисс Мэй Уинн. Это ее комната? — спросил Вилли, и сердце его сжалось от недоброго предчувствия.

— Да, это ее комната. Кто ее спрашивает?

— Меня зовут Вилли Кейт.

— Вилли! Откуда ты, черт побери? Это Марти Рубин, как ты поживаешь, Вилли? Где ты находишься?

— Я дома.

— Дома? Где? В Сан-Франциско?

— Нет, на Лонг-Айленде. Где Мэй?

— Она здесь. Вот чудеса! Вилли, она знает, что ты приехал? Она мне ничего не говорила… Подожди, я сейчас ее позову…

Молчание в трубке длилось довольно долго. Наконец:

— Алло! Вилли!

— Здравствуй, Мэй. Прости, что я разбудил тебя.

— Не будь идиотом, милый. Я… я просто не могу поверить… Когда ты приехал?

Вилли терпеть не мог фамильярности обращения, столь распространенной в актерской среде. Тем неприятнее было замечать это в Мэй. Голос ее звучал высоко, по-детски, как спросонья.

— Прилетел час тому назад, — ответил он.

— Почему же ты не известил меня, дружок?

— Хотелось сделать тебе приятный сюрприз. Я до сих пор не могу опомниться. — Наступила пауза, которая показалась Вилли зловещей.

— Милый, когда я увижу тебя?

— Когда захочешь.

— О, дорогой, ты выбрал самый неудачный день для приезда. У меня грипп или что-то в этом роде… Однако мы могли бы позавтракать вместе… нет, погоди… Марти, когда мне записываться? Когда я буду свободна? Не раньше? О, Вилли, все так сложно… Радиоконцерт, и мне надо записываться… Именно в такой день!.. Мне пришлось наглотаться таблеток, чтобы не свалиться совсем… Марти, дорогой, нельзя ли отменить? Вилли, почему ты не предупредил меня о своем приезде!..

— Ладно, забудь об этом. Не огорчайся, — произнес Вилли, пялясь на свое отражение в зеркале. — Увидимся завтра, если захочешь…

— Нет, нет! Я освобожусь около трех. Когда, Марти? В половине четвертого, Вилли, слышишь! Встретимся в Брилл-билдинге, ты сможешь?

— Где находится этот Брилл-билдинг и что это такое?

— Ты не знаешь Брилл-билдинга? О, черт, я все забываю, что ты не имеешь отношения к шоу-бизнесу. Слушай, большое серое здание напротив «Риволи», это студия звукозаписи. Запомнил? Студия звукозаписи.

— Хорошо. В три тридцать я буду там. Ты больше не ходишь в колледж?

— О, — голос Мэй звучал виновато. — Я прогуливаю. Потом все объясню.

— До встречи.

— Да, милый.

Вилли с такой силой бросил трубку на рычаг, что телефон с грохотом свалился на пол. Он сорвал с себя бежевый костюм, скомкал его и швырнул на стул. Снова надел форму. Из двух Фуражек он взял ту, что носил на корабле, с позеленевшим позументом околыша, только сменил белый чехол, и теперь он еще резче оттенял потускневшую позолоту кокарды.

Куда девалась чарующая красота Манхеттена, которую Вилли видел сегодня утром с самолета? На перекрестке Бродвея и 50-й улицы, куда доставил его поезд подземки, ее не было и в помине. Это был знакомый, грязный, заполненный толпой перекресток — табачная лавка, киоск, торгующий лимонадом, парусиновый тент над входом в кино. И кругом спешащие люди с усталыми, угрюмыми лицами, подгоняемые холодным ветром, который играл брошенными на тротуар газетами и закручивал в маленькие вихри поземку. Все здесь было знакомо Вилли, как знакома каждая линия на собственной ладони.

Он вошел в приемную студии звукозаписи, семь шагов в длину, с покрытыми сухой штукатуркой стенами, такой же дверью, зеленым железным столом и восседавшей за ним некрасивой секретаршей с лицом цвета штукатурки. Она жевала резинку, большую и розовую, как он успел заметить.

— Я должен здесь встретиться с Мэй Уинн.

— Она еще записывается. Туда нельзя, микрофоны включены.

Вилли опустился на единственный желтый стул, расстегнул бушлат и освободил шею от шарфа. Секретарша взглянула на его нашивки, пересчитала звездочки и одарила его широкой улыбкой, от которой ему стало не по себе. За тонкой перегородкой слышался мужской голос: «Хорошо, повторим все сначала». Заиграл небольшой оркестр, и Вилли услышал голос Мэй. Непонятным образом этот голос вызвал в памяти кают-компанию на «Кайне», бессильную ненависть к капитану Квигу и нежность первого чувства к Мэй. Печаль все больше охватывала его, пока он слушал, как поет Мэй. Когда она умолкла, открылась дверь и в приемную вошел Марти Рубин.

— Привет, Вилли! Рад видеть тебя. Входи.

Он растолстел еще больше. Зеленый костюм подчеркивал нездоровую желтизну его кожи, за толстыми стеклами дымчатых очков его глаза казались далекими темными точками. Он пожал руку Вилли.

— Ты отлично выглядишь, сынок!

Мэй стояла у микрофона и беседовала с двумя мужчинами без пиджаков. Музыканты укладывали инструменты в футляры. В студии не было ничего, кроме оборудования и спутанных микрофонных шнуров на полу. Вилли в нерешительности остановился в дверях.

— Мэй! — крикнул Марти.

Она повернулась, подбежала к Вилли, обхватила его руками за шею и поцеловала в щеку.

— Еще несколько минут, и мы сможем уйти отсюда, милый, — шепнула она. Вилли стоял прижавшись спиной к двери, парясь в теплом плаще, но Мэй еще не менее десяти минут разговаривала с Марти и этими двумя, что ее записывали. Потом они сидели наверху в пустом кафе.

— Я хочу сначала выпить, — сказала Мэй, — а потом позавтракаем.

— Завтрак в такое время? Странный у тебя распорядок дня. Что это? — быстро спросил он, когда Мэй бросила в рот белую таблетку.

— Аспирин. Потрогай мой лоб. — Лоб был горячим. Вилли с тревогой посмотрел на девушку. Усталый вид, волосы небрежно сколоты на макушке, под глазами синие круги. Она грустно улыбнулась, но в улыбке был вызов.

— Я ужасно выгляжу, я знаю. Ты выбрал не лучшее время для свидания.

— Тебе нужно лечь в постель, Мэй.

— В постели лежит тот, кто может себе это позволить. Я же не могу. Расскажи лучше, как там, на войне.

Но вместо этого Вилли стал расспрашивать Мэй. Она поет в клубе на 52-й улице, это ее первая работа за много недель. Отец долго болел, почти год, и их дела в фруктовой лавке, оставленной на попечение матери, сильно пошатнулись. Они едва сводили концы с концами. Мэй пришлось искать работу и снять комнату в центре, ибо ее ночные возвращения домой чуть не закончились пневмонией.

— Я очень устала, Вилли. Учеба в школе и работа в ночном клубе плохо сочетаются. Не высыпаюсь. Клюю носом в вагоне метро, в классе на уроках, просто ужасно…

— Ты совсем решила бросить учебу?

— Нет, нет! Просто много пропускаю, вот и все. Ну и пусть. Я не собираюсь получать ученую степень. Мне просто нужно немножко знаний, хоть сколько-нибудь. Хочешь, поговорим по-французски? Я знаю французский. Avez-vous le crayon de ma tante?[30]

Она рассмеялась. Вилли заметил, как лихорадочно блестят ее глаза, выражение их было странным. Мэй допила свой кофе.

— Я узнала две вещи о себе — это касается моей профессии певицы. Первое — у меня маловато таланта, второе — у других, таких как я, его еще меньше. Но я знаю, что могу петь и зарабатывать этим на жизнь, пока не стану старой каргой. Судя по взятым темпам, я превращусь в нее уже к следующему четвергу. Знаешь, вот что мы сделаем! Мы пойдем ко мне, я прилягу, и мы продолжим разговор. Мне еще петь сегодня. Я тебе не говорила, что ты выглядишь отлично? В три раза лучше, чем раньше. Ты теперь похож на серого волка, а не на прежнего зайчонка.

— Когда-то тебе нравился этот зайчонок.

— Нет, скорее на зайчонка, который хочет походить на серого волка. Я уже заговариваюсь. Мартини на пустой желудок не очень удачная идея. Что ж, учтем на будущее. Ну, пойдем.

В такси она неожиданно крепко поцеловала его в губы. От нее пахло джином.

— Я тебе противна? — неожиданно спросила она.

— Что за дурацкий вопрос?

— Больна, плохо одета. Посмотри на это платье! Угораздило же меня надеть именно его, когда есть другие, получше. Вожу дружбу с какими-то нищими музыкантами в какой-то вшивой студии. Мы родились под злосчастной звездой, Вилли. Видишь, я недаром учусь читать и писать! Приди, святая любящая ночь, приди и приведи ко мне Вилли. Когда же он умрет, изрежь его на маленькие звезды, и все так влюбятся в ночную твердь[31]. Ты, случайно, не думаешь, что я сплю с Марти Рубином, а, дорогуша?

Лицо Вилли залилось краской.

— И все это после одной порции мартини?

— Прибавь сюда еще и температуру 38,8, не меньше. Придется измерить, как приду домой. На всякий случай. Да, везеньем это не назовешь. Объехать половину земного шара, вернуться, позвонить девушке, и чей же голос услышать? Мужской. Проклятые телефоны. Если тебе ответит Шекспир, бросай сразу трубку.

Такси резко свернуло на повороте, и Мэй прильнула к плечу Вилли. Знакомый чудесный и волнующий запах ее волос! Вилли крепко прижал ее к себе и почувствовал, какой худенькой и хрупкой она стала.

— Милый, скажи всем своим энсинам на «Кайне», чтобы никогда не устраивали таких сюрпризов своим девушкам. Скажи, чтобы предупреждали их заранее, задолго до своего приезда, чтобы девушка могла приготовиться, вовремя выставить из комнаты чужого мужчину, отдохнуть недельку, побывать в парикмахерской и вообще привести себя в порядок… Мало ли что еще нам, девушкам, нужно. Я прямо потрясена твоими боевыми отличиями, Вилли, твоими звездочками. Ты не был ранен, милый?

— Даже близко до этого не доходило.

— А знаешь, у меня есть послушный раб. Настоящий раб. Зовут его Марти Рубин. Он никогда не слышал о манифесте Линкольна об освобождении рабов. Видишь, как я преуспела в своем колледже! Обещай, что ты ему не расскажешь, что Линкольн освободил рабов. Дядя Том Рубин. Не знаю, что бы со мной было, если бы не он. Я бы просто погибла, а мои старики попали бы в приют для бедных. О, мы уже дома! Так скоро?

Она жила в бедной маленькой комнатке, окнами выходившей в темный вентиляционный колодец между домами. Покрывало на кровати, вытертый ковер, стулья, кресло, облупившаяся штукатурка на потолке… Мэй закрыла дверь и крепко поцеловала Вилли.

— Ты похож на огромного медведя в этом бушлате. Неплохая комнатка за три доллара в неделю, как ты считаешь? Только из уважения к Марти мне разрешили в ней поселиться. Мне очень жаль, но ванной нет. Все в конце коридора. Прежде всего надо измерить температуру. Может, совсем не обязательно ложиться в постель. Полистай книгу моей славы.

Она насмешливо, зажав термометр в губах, смотрела, как он перелистывает страницы альбома с вырезками. Вырезки были короткими, не более одного абзаца. Но на одной странице во всю ее длину под аркой из золотых звезд была наклеена довольно пространная заметка из нью-йоркской газеты «Дейли-ньюс» с фотографией Мэй. Заголовок гласил: «Мэй Уинн бросает вызов Дайне Шор».

— Не могу сказать, чего мне это стоило, — проговорила невнятно Мэй, придерживая термометр зубами. А затем добавила: — Совсем не то, о чем ты сейчас подумал.

Вилли поторопился придать своему лицу обычное выражение.

— Ну, посмотрим, что там на градуснике. Всего 38,2. Вполне можем отправиться на верховую прогулку в Центральный парк.

— Ложись в постель. Я вызову врача…

— Нет, милый, пожалуйста, без всяких грелок, чайников с горячей водой и прочей суеты. Я была у врача. Мне предписан отдых и аспирин. Вопрос в том, сколько времени в нашем распоряжении. Когда ты обещал маме быть дома?

— Весь вечер наш, — ответил Вилли. Судя по голосу, ее тон задел его.

— Чудесно. — Она обвила его шею руками. — Значит, ты не обидишься, если я лягу в постель? Мы поговорим, как прежде.

Я отдохну и вечером буду здоровой и красивой.

— Конечно, ложись.

— Ну тогда полюбуйся видом из окна. Он великолепен.

Вилли подчинился. За окном на перекладине, перекинутой через вентиляционный колодец, стояли две бутылки молока, лежал одинокий помидор и завернутое в бумагу масло, все это было припорошено мелким снежком. Стена колодца почернела от копоти. За его спиной слышалось торопливое шуршание снимаемой одежды.

— Все в порядке, милый. Я готова. Садись возле меня. — Платье и чулки Мэй висели на спинке стула, а она в сером махровом халатике полулежала на кровати, положив под спину подушку и натянув на себя одеяло.

— Хэди Ламар в сцене соблазнения, — сказала она, слабо улыбнувшись.

— Милая… — Вилли сел рядом и сжал ее холодную руку. — Мне жаль, что я приехал так неудачно, что не предупредил тебя…

— Вилли, если бы ты знал, как мне жаль! Гораздо больше, чем тебе. Но что случилось, то случилось, — она обеими руками сжала его руку. — Я понимаю, милый, ты представлял, что я жду тебя в тепле и уюте родительского дома, пишу тебе письма и тысячу раз перечитываю твои, мечтаю и жду. Но все получилось иначе. Отец заболел плевритом. Где тонко, там и рвется, кстати, к чулкам это тоже относится. Нужны были деньги. Мужчины, ты их знаешь, всегда пристают, а тогда, не работая, я даже не могла послать их к черту. Приходилось думать, как получить работу. Но я была паинькой все это время. — Она посмотрела на него застенчиво и устало. — В школе мне даже вывели балл за полугодие, а по литературе самый высший.

— Ты бы лучше уснула. Ты совсем замучила себя на этом прослушивании…

— И провалилась, потому что не могла дождаться, когда увижу тебя…

— Сегодня тебе обязательно быть на работе?

— Да, милый. Я должна быть там каждый вечер, кроме понедельника, так записано в контракте. Если папа, мама и Мэй хотят иметь кусок хлеба. Знал бы ты, сколько желающих на мое место.

— Почему ты не написала мне, что тебе так плохо? У меня есть деньги…

Тень испуга пробежала по лицу Мэй. Она сжала его руку.

— Вилли, я не объект для благотворительности. Может, я нарочно все это говорю, потому что нездорова и выгляжу ужасно. А что касается моего финансового положения, то здесь все благополучно, и в остальном тоже… Просто я больна. Разве ты никогда не болел? — И она заплакала, прижав его руку к мокрым глазам. Теплые слезы текли по его пальцам. Он прижал Мэй к себе и поцеловал ее волосы.

— Знаешь, мне лучше поспать немного. Я действительно устала, если так неприлично реву, — сказала она тихим чужим голосом, пряча лицо. Наконец она подняла на него глаза и улыбнулась. — Может, ты пока почитаешь? «Троил и Крессида», «Преступление Сильвестра Боннара» Анатоля Франса на французском, «История Англии» Тревельяна. Все там, на столе, вон в той стопке…

— Не беспокойся, спи.

— Может, ты хочешь пойти в кино? Все же лучше, чем сидеть в этой мышиной норе и слушать мой храп…

— Я останусь здесь. — Он поцеловал ее.

— Не целуй меня. Ты можешь заразиться.

— Спи.

— Ничего себе возвращение моряка домой. Плаксивая, подвыпившая подружка, несущая вздор, обманом затащила беднягу, в эту тараканью дыру, а сама, извольте, завалилась спать… — Мэй улеглась пониже на подушке и закрыла глаза, но продолжала тихим голосом: — У меня необыкновенная способность восстанавливать силы. Разбуди меня в половине восьмого. Разбуди во что бы то ни стало, даже если придется стащить меня с кровати. Вот увидишь, я проснусь совсем другой… Давай считать, что наша настоящая встреча произойдет в половине восьмого… — Через минуту она уже спала. Ее легкие темно-каштановые волосы казались рыжими на белой подушке. Вилли долго смотрел на бледное лицо и стершуюся помаду на губах. Затем, взяв в руки томик «Троила и Крессиды», открыл наугад и стал читать. Он не прочитал и полстраницы, как ему встретились слова героев о любви, и мысли его вернулись к собственным печалям и заботам.

Он твердо решил порвать с Мэй. И теперь, когда он увиделся с нею, это решение окрепло. Он уже не сомневался, что поступает так, как нужно. Беспощадно и честно, как только мог, он оценил свое поведение и отнюдь не гордился результатами. Вилли справедливо пришел к выводу, что он самый заурядный интеллигент из средних классов. Его желания не простирались дальше его возможностей — он хотел стать преподавателем в одном из престижных университетов и понимал, что жизненным комфортом он будет обязан своей матери или же деньгам будущей жены, а отнюдь не своему скромному профессорскому жалованию. О браке он думал как о чем-то отдаленном. Его избранницей станет девушка его круга, с хорошими манерами, недурна собой, получившая образование. Кроме того, она будет обладать массой пусть скромных, но необходимых достоинств, которые являются следствием воспитания и, разумеется, материального благополучия. Мэй Уинн умна, это бесспорно. Она потрясающе красива, правда, сегодня о ней этого не скажешь, но, увы, Мэй вульгарна, держит себя слишком свободно, не умеет пользоваться духами, как почти все артистки эстрады. Кроме того, в первое же их свидание она позволила ему зайти так далеко, что ее репутация несколько упала в его глазах. Она ни с какой стороны не подходила для жизни, которую он себе представлял. К тому же она католичка. Он не верил в искренность Мэй, когда она сказала, что способна отречься от веры ради любви. Он разделял общепринятое в его кругах убеждение, что католики никогда окончательно не порывают со своей верой и, когда возвращаются к ней, становятся еще большими фанатиками. Неразумно осложнять свою семейную жизнь и жизнь своих детей столь опасными несоответствиями.

Трудно сказать, что бы он подумал, если бы, вернувшись, увидел красивую и преуспевающую Мэй, звезду музыкальной эстрады. Но он сидел в убогой каморке в грязном отеле рядом с Мэй, которая была больна, плохо одета и отнюдь не преуспела в своей карьере. Учебники, лежавшие на столе, делали ее еще более жалкой в его глазах и отдаляли от нее. Мэй стремилась соответствовать его вкусам, хотела измениться ради него, но из этого ничего не получилось. Да, это конец.

Она спала, открыв рот, неровно и тяжело дыша. Ворот серого купального халатика чуть приоткрыл грудь, и Вилли почувствовал неловкость. Он встал и укрыл Мэй одеялом до самого подбородка. Затем тяжело плюхнулся на стул и вскоре погрузился в дремоту.

— Мне все это привиделось? — воскликнул Вилли, когда такси остановилось у входа в ночной клуб «Грот». — А где «Таити», где «Желтая дверь»? Разве не здесь…

— Да, когда-то здесь был бар «Желтая дверь», — пояснила Мэй. — А «Таити» давно уже нет, на том месте теперь стоит вон тот китайский ресторанчик. Ничто не вечно на этой Богом забытой улице.

— А что случилось с мистером Деннисом?

— Умер, — коротко ответила Мэй, выходя из такси навстречу холодному ночному ветру, поднимавшему пыль с тротуаров.

За ужином она больше молчала. А теперь, исчезая за занавеской своей гримерной, как-то устало махнула ему рукой. Через полчаса она вышла, чтобы подняться на сцену, и Вилли не узнал ее. Она сияла свежестью и красотой. Публика, набившаяся в подвал клуба, стиснутая со всех сторон серыми стенами из папье-маше и большими аквариумами с еле различимыми тенями плавающих рыб, слушала певицу в полном молчании, но громко аплодировала после каждого номера. Она с благодарностью раскланивалась, глаза ее сияли, и улыбалась она искренней девичьей незаученной улыбкой. На едином дыхании она исполнила пять песен, а затем, подобрав свою пышную зеленую юбку, покинула сцену упругой походкой гимнастки.

— Как это ей удается? — спросил Вилли у Рубина, который пришел в середине и втиснулся своим грузным телом вместе со стулом в узкое пространство между стеной и крохотным столиком.

— Что поделаешь, спектакль должен продолжаться несмотря ни на что. А Мэй профессиональная актриса. Клиенты платят не только за пиво, и в нашем баре с них не берут дешевле, если певица заболела и не может петь.

Мэй подошла к их столику, горло ее было укутано желтым газовым шарфом, на плечах черный бархатный жакетик. Рубин встал и поцеловал ее в щеку.

— Тебе надо почаще болеть, малютка. Ты сегодня бесподобна.

— Я чувствую себя хорошо… Тебе не кажется, Вилли?

— Ты великолепна, Мэй!..

— Не преувеличивай, я сразу чувствую, когда ты фальшивишь… Ты хочешь улизнуть, Марти?

— Меня ждут другие клиенты. Отвезешь ее домой сразу же после двух часов, Вилли. Она немедленно должна лечь в постель, слышишь?

Вилли уже пять часов сидел на маленьком твердом стуле, беседуя с Мэй в перерывах или слушая, как она поет. Публика менялась, но, казалось, уходившие прямо у дверей передают свое выражение лица вновь пришедшим, так все они были похожи друг на друга. В подвальчике становилось душно и все более шумно. Рыбы в аквариуме опустились на илистое дно и лежали неподвижно, разевая рты и тараща глаза. Шумная атмосфера ночного клуба утратила для Вилли прежнюю притягательность и всякий интерес. Зарабатывать на жизнь в этом нереальном бутафорском мире казалось ему теперь судьбой еще худшей, чем жариться в тропиках на «Кайне». Он ничего не сказал Мэй о бунте на корабле, хотя немало насмешил ее, рассказывая разные истории о капитане Квиге. Она действительно быстро приходила в себя, шутила, смеялась и в полутьме подвала, с умело наложенным гримом, казалась воплощением свежести и здоровья. Но Вилли был слишком напуган ее больным видом несколько часов тому назад, чтобы забыть это, и держался скованно. Вечер прошел в сдержанной и неопределенной, хотя и остроумной болтовне. Мэй переняла его тон и хорошо вела свою роль.

Они вернулись в ее убогую каморку в начале третьего утра. Вилли с трудом подавил зевоту и почувствовал, как болят глаза. Не говоря ни слова, они сняли пальто и легли на кровать. Несколько минут они молча жадно целовали друг друга. Вилли чувствовал, как горячи ее лоб и руки. Наконец, почти одновременно, они затихли и отстранились. Она прямо посмотрела ему в лицо. При слабом свете торшера он видел, как светятся ее глаза.

— Вилли, это конец, да?

Надо было что-то отвечать. Но Мэй прочла все на его лице.

— Тогда зачем все это? — спросила она.

— Ты права, как всегда. Я подлец. Хорошо, не будем.

— Нет, я по-прежнему люблю целовать тебя, к сожалению. — И она снова поцеловала его несколько раз. Но слова были сказаны, и все изменилось. Они поднялись и сели, а затем Вилли встал и пересел в кресло.

— О, зачем я заболела? — печально простонала Мэй.

— Мэй, Мэй! Твоя болезнь здесь не при чем. Все дело во мне…

— Нет, милый, ты не знаешь. Разве можно любить больную кошку? Ну ладно, все прошло. Да и бесполезно. Письма твои были ужасны…

— Что мне сказать тебе, Мэй? Ты самая чудесная девушка на свете. Если бы я знал…

— Как ни странно, это именно так. Для тебя я действительно самая лучшая девушка на свете. Но ты или слишком молод, или, может быть, слишком любишь свою мать, или еще что-то в этом роде. — Она встала и рассеянно расстегнула молнию на платье. Подойдя к платяному шкафу, она переоделась в свой серенький халатик. Ее тоненькая фигурка в нейлоновой комбинации казалась такой беззащитной, и это причиняло странную боль. Ему захотелось взять ее на руки. Это было так же необходимо, как глоток воздуха, чтобы не умереть, но он понимал — теперь это невозможно. Она остановилась перед ним, глубоко засунув руки в карманы халатика. Голос ее слегка дрожал, а в глазах и в уголках губ было страдание.

— Значит, все?

— Да, Мэй.

— Ты не любишь меня?

— Все так перепуталось, Мэй, все так плохо. Слова здесь не помогут.

— Возможно, но я хочу закончить это по всем правилам. Разобрать, а потом упаковать, завязать крепким узлом и засунуть куда-нибудь в самый дальний угол чердака. Ты не любишь меня, и этим все сказано. А вот твои поцелуи говорят совсем другое. Объясни, пожалуйста.

Разве мог Вилли признаться ей, что он любит ее губы, и все же не настолько, чтобы связать с ней всю жизнь? Хотя это было бы по крайней мере честным признанием.

— Я не знаю, что такое любовь, Мэй. Для меня это просто слова. Ты останешься всегда желанной, я говорю правду, но этого мало для жизни. Я не уверен, что мы будем счастливы. И не ты виновата в этом. Считай меня снобом, если хочешь. Все плохое между нами было по моей вине…

— Это потому, что я бедна, глупа, католичка. Ты это хочешь сказать? Ты можешь мне объяснить все простыми словами, чтобы я наконец поняла?

Выход из этого ужасного положения был для Вилли лишь один. Он молчал, уставившись в пол, а время шло, секунда за секундой, и каждая из них жгла, как огонь, была позором его беспомощности. Уважение к самому себе покидало его. Наконец Мэй нашла в себе силы и голосом, который был почти спокойным, лишь чуть дрожал, произнесла:

— Ну хорошо, Вилли. Совесть твоя наконец может быть спокойна.

Она выдвинула ящик обшарпанного комода и вынула флакон с таблетками аспирина.

— Пойду в ванную, надо лечиться. Я недолго. Подождешь?

— Мэй…

— Милый, не надо трагедий. Никакой мировой катастрофы. Мы оба остались живы и будем жить.

Вилли, плохо соображая, что он делает, почему-то схватил «Троила и Крессиду» и залпом прочел две страницы.

Когда Мэй вошла, он виновато посмотрел на нее и отложил книгу. Глаза ее покраснели, и лицо без косметики снова стало бледным. Она чуть улыбнулась.

— Читай, читай. Хотя, дай-ка мне сигарету. Я не решалась курить, боялась, что голос сядет. — Она взяла с собой пепельницу в кровать и со вздохом облегчения откинулась на подушки.

— О, какая вкусная сигарета. Кстати, температура упала. Всего лишь чуть больше 37-и. Воздух ночного бара — лучшее лекарство от болезней и неприятностей… Что ты собираешься делать после войны? Снова будешь играть на пианино в ночных клубах?

— Не думаю.

— Правильно, Вилли. Ты должен преподавать.

— «Те, кто могут — дерзают, кто не может — учат дерзать». Так что ли?

— Учитель — нужная людям профессия. И тебе она подходит. Я так и вижу тебя преподавателем в каком-нибудь университетском городке. Ты ведешь спокойный, размеренный образ жизни, погружен в чтение Диккенса, а годы идут, идут…

— Похоже на подвиг, не так ли?

— Вилли, милый, каждый должен делать то, что может, к чему у него призвание. Ты заставил меня полюбить книги. Поверь, это была нелегкая задача.

— Я тоже подумываю об этом, Мэй. Значит, еще один год учебы?

— Матушка как-нибудь прокормит тебя, как ты думаешь? Особенно теперь… — И Мэй громко зевнула. — Извини, дорогой…

Вилли встал.

— Я понимаю, что надоел тебе… и ты, должно быть, ужасно устала…

— О, сядь пожалуйста. Ты мне не надоел, и я не сержусь на тебя. — Она снова зевнула, прикрыв рот рукой, и вдруг рассмеялась. — Не глупо ли? Я должна была бы рвать на себе волосы, быть убитой горем, но, Вилли, милый, я давно готовила себя к этому. У меня была еще надежда там, в Сан-Франциско, но когда ты поговорил со своей матерью и отправил меня домой, что ж, надежда исчезла… Но я не жалею. Я была сама собой, я была искренней…

— Мэй, я знаю, как много значит для тебя то, что было… И для меня тоже…

— Не надо об этом, Вилли. Пусть совесть тебя не мучит. Ведь мы оба желали друг другу только хорошего. Может, я и пыталась расставить для тебя силки. Кто знает? Придется пройти курс психологии, чтобы научиться разбираться в самой себе…

— Мама ничего плохого не думает о тебе. Не вини ее. Мэй.

— Вилли, миленький, — в ее голосе послышалось раздражение, — я знаю, что думает обо мне твоя мама. Не надо об этом…

Они еще немного поговорили. Она проводила его до двери и нежно поцеловала.

— Ты очень-очень красивый, Вилли, несмотря ни на что, — прошептала она.

— Я позвоню тебе завтра, Мэй. Поправляйся. — Он нажал кнопку вызова лифта. Когда лифт поднялся и дверцу открыл негр-лифтер, Мэй неожиданно спросила:

— Я еще увижу тебя?

— Конечно. Я позвоню тебе завтра. Спокойной ночи.

— До свидания, Вилли.

Но он не позвонил ни завтра, ни на следующий день. Он сопровождал мать на дневные концерты, вечером ужинал с ней в ресторане и водил в варьете. Он ходил с ней в гости ко всем своим родственникам. Когда миссис Кейт предлагала ему пойти куда-нибудь одному, он хмуро отказывался. И все же однажды он побывал в родном Колумбийском и прогулялся один по Ферналд-Холлу.

Беспрестанные приветствия курсантов с детскими лицами сперва льстили, а потом стали угнетать. В вестибюле училища все осталось таким же, как два года назад. Стоял тот же кожаный диван, на котором отец с пониманием выслушал его исповедь, та же телефонная кабина, из которой он тысячу раз звонил Мэй, и возле нее по-прежнему кучка нетерпеливых юнцов ждала своей очереди, чтобы позвонить, а в кабине стриженый паренек то ворковал, то хихикал в трубку. Вилли вдруг охватило чувство безвозвратно ушедшего времени. Он поспешил уйти.

День был хмурый, ветреный, оставалось целых два часа до встречи с матерью в ресторане, и он завернул в один из невзрачных баров на Бродвее, полутемный и пустой, где одну за другой выпил четыре порции виски с содовой, отчего в голове лишь слегка зашумело.

В ресторане на двадцать первом этаже небоскреба к ним присоединился дядя Ллойд. Банкир в мирное время, теперь он имел чин майора и служил в информационном отделе армии. Он любил вспоминать о том, как он был артиллеристом в первую мировую войну. К рассказу о бунте на тральщике «Кайн» он отнесся серьезно. Он начал вспоминать всякие истории о своих бывших командирах в артиллерийском полку. Они были куда хуже, чем его капитан Квиг, но он, как солдат, всегда с честью выполнял свой долг и помнил о присяге. Не было сомнений, что дядя не одобрял поступка племянника и считал, что его ждут неприятности. Миссис Кейт заставила его пообещать, что он поможет сыну, но дядя Ллойд как-то неопределенно сказал, что попробует посоветоваться с кем-то на флоте, а там видно будет.

— В конце концов тебя, возможно, и не будут судить, Вилли, — сказал он. — Если этого вашего Марика оправдают, думаю, этим все и кончится. Надеюсь, это послужит тебе уроком.

Война вещь серьезная. Кто не научился достойно переносить превратности судьбы, тот не может быть надежной опорой своего отечества в трудную минуту. — С этими словами дядя Ллойд распрощался и отбыл в Вашингтон, где у него был постоянный номер в дорогом отеле.

В воскресенье вечером Вилли переодевался у себя в комнате, собираясь в оперу. Взглянув на стрелки часов, он вдруг с неумолимой реальностью понял, что через двенадцать часов будет уже в самолете, летящем туда, где его ждет тральщик «Кайн» и суд военного трибунала. Его рука почти автоматически потянулась к телефону. Он попросил соединить его с отелем «Вудли».

— Мэй? Как поживаешь? Это Вилли.

— Здравствуй, дорогой! Я уже не надеялась…

— Как простуда?

— Прошла. Я чувствую себя отлично.

— Я улетаю завтра утром и хотел бы поговорить с тобой.

— Я работаю вечером, Вилли…

— Можно я приду в клуб?

— Конечно.

— Я буду около двенадцати.

— Хорошо.

Вилли не представлял, что опера «Дон Жуан» может показаться такой скучной. Он всегда любил ее за прекрасную музыку, когда, казалось, останавливалось время, и весь мир растворялся в красоте. Но в этот вечер Лепорелло казался ему вульгарным клоуном, баритон был скрипучим и хриплым стариком, Церлина визжала, как на любительской сцене, и все казалось невыносимо скучным. Даже когда исполнялись его любимые арии, Вилли то и дело поглядывал на часы. Наконец занавес опустился.

— Мама, — сказал он, как только они очутились на мокром тротуаре у оперного подъезда. — Мне хочется прогуляться по городу. Разумеется, я прежде отвезу тебя домой.

По лицу матери было видно, что она все понимает и встревожена.

— Вилли, это последний вечер!..

— Я вернусь рано, мама.

Он почувствовал, что готов силой втолкнуть ее в первое попавшееся такси. И она, словно угадав его мысли, сама подняла руку и остановила машину.

— Желаю тебе хорошо провести время, дорогой.

Мэй пела, когда он появился в переполненном подвале ночного клуба «Грот». Он нашел место у стойки бара и, глядя на лица мужчин, обращенные к сцене, почувствовал, как в его душе поднимается злоба. Свободных столиков не было, и Мэй, взяв его за руку, повела к себе в гримерную. Слепящий свет в крохотной комнатушке заставил Вилли зажмуриться. Он стоял, прислонившись к гримерному столику, Мэй села на стул. Она подняла к нему свое лицо, светившееся какой-то внутренней красотой, которая не имела отношения ни к ее гриму, ни к белизне ее плеч и полуоткрытой груди.

— Я не успел тебе все рассказать в тот раз, Мэй, — сразу же начал Вилли. — Мне хочется знать, что ты скажешь по этому поводу. — И он рассказал ей во всех подробностях то, что произошло на тральщике «Кайн». Это напоминало исповедь, и, как ни странно, собственный рассказ воодушевил Вилли. Мэй спокойно слушала.

— Что же ты хочешь, чтобы я тебе сказала, Вилли? — спросила она, когда он умолк.

— Сам не знаю, Мэй. Что ты думаешь об этом? Что мне делать? Чем это может кончиться?

— Ты для этого пришел? — Она глубоко вздохнула.

— Я хотел, чтобы ты все знала…

— Вилли, я мало разбираюсь в делах американского флота. Но мне кажется, тебе ничего не надо делать. Американский флот сам разберется — это учреждение серьезное. Думаю, вас не станут наказывать за то, что вы пытались спасти свой корабль. Самое большее, вам скажут, что вы совершили ошибку, но без всякого умысла. А это не преступление…

— Это бунт, Мэй…

— О черт! Ты что, заковал Квига в кандалы, бросил в шлюпку и пустил в открытый океан? Ты угрожал ему ножом или пистолетом? Я лично уверена, что он псих, что бы ни говорили доктора. Просто псих, и все тут. Вилли, дорогой, ты не способен взбунтоваться даже против собственной мамочки, а уж тем более против своего командира…

И, не выдержав, они рассмеялись. Хотя Мэй почти повторила то, что говорила его мать, ее слова вселили в Вилли надежду, в то время как мнение миссис Кейт показалось глупым и продиктованным не разумом, а материнскими чувствами.

— Извини, Мэй. Сам не пойму, зачем я обременяю тебя своими заботами… Спасибо тебе.

— Когда ты улетаешь?

— В семь утра.

Мэй встала, подошла к двери и заперла ее на задвижку.

— Здесь работают самые шумные музыканты в мире. — Она подошла и обняла Вилли. Поцелуи их были жадны и полны отчаяния.

— Все, — наконец сказала Мэй, высвобождаясь из его объятий. — Запомни это на всю жизнь. А теперь уходи. Мне трудно, когда ты здесь.

Она открыла дверь. Вилли вышел и, протиснувшись через танцующие пары, покинул клуб.

Он и сам не мог себе объяснить, почему пришел к ней. Попытался неловко скрыть вновь вспыхнувшие чувства и сделал вид, будто ищет совета? Испокон веков мужчина искал совета у жены или любимой женщины, но Вилли еще не знал этого.

На следующий день в положенное время самолет покинул аэродром. Утро было солнечным, ясным. Миссис Кейт бодро махала сыну платком, а Вилли смотрел в иллюминатор и пытался найти отель «Вудли» среди тесно лепившихся друг к другу старых кварталов города.

33. Трибунал. День первый

Морской кодекс открывается наводящим уныние разделом «Обвинения и их определение». В нем всего сто двадцать три страницы, не более чем в дешевом полицейском романе, который можно купить за двадцать пять центов. Но на этом, казалось бы небольшом, количестве страниц военно-морское законодательство сумело дать определение почти всем порокам, нарушениям, проступкам и преступлениям, на которые только способен человек, — от подстрекательства к бунту до незаконного использования спиртоперегонных аппаратов. Между этими полюсами расположились прелюбодеяние, убийство, изнасилование, нанесение тяжких телесных повреждений и еще такие мерзкие человеческие грешки, как распространение порнографических открыток. Этот печальный и пугающий перечень тем более удручал, что был изложен сухим и бесстрастным языком официального документа.

Однако, несмотря на кажущуюся полноту списка недозволенных деяний и нарушений, в нем не содержалось ничего, что было бы аналогично проступку старшего лейтенанта Марика. Поэтому капитан Брэкстон сразу понял, что действия Марика скорее всего могут быть квалифицированы как бунт. Однако обращение Марика к статье 184 и последующие его действия не выходили за рамки закона и юридически не позволяли выдвинуть против него обвинение в бунте. Перед юрисконсультом Брэкстоном был тот случай, который в судебной практике определяется как неясный или спорный. И в конце концов он решил прибегнуть к такой всеобъемлющей формулировке, как «поведение, наносящее ущерб установленному порядку и дисциплине». Основываясь на этом, он с особой тщательностью подготовил обвинительное заключение:

«Нижеследующее составлено в том, что старший лейтенант Стивен Марик, РВМС США, 18 декабря 1944 года на борту корабля „Кайн“, ВМС США, самовольно, без каких-либо на то полномочий и не имея должных оснований, отстранил от командования указанным кораблем лейтенант-коммандера Филипа Фрэнсиса Квига, ВМС США, законно назначенного командира корабля, бывшего при исполнении служебных обязанностей в условиях, когда Соединенные Штаты находились в состоянии войны».

Назначенный прокурором предстоящего суда лейтенант-коммандер Челли считал, что такое формальное обвинение не вызовет никаких осложнений. Он был добросовестным, способным молодым офицером, достигшим за свою службу на флоте довольно высокого звания. И все же где-то в тайниках своего сознания он испытывал чувство вины. После нескольких лет службы на кораблях он подал прошение о переводе его в Сан-Франциско, в юридический отдел командования. У лейтенант-коммандера Челли была красавица жена, работавшая фотонатурщицей в одном из рекламных агентств. Его до сих пор мучило чувство стыда, что командование так просто удовлетворило его просьбу. Поэтому он выполнял обязанности юриста с особым рвением и в данном случае искренне верил, что обвинительный приговор Марику это его, Челли, личный вклад в военные усилия страны.

По мнению Челли, прокурор располагал достаточно серьезными доказательствами для возбуждения дела. Он понимал, что обвинение в бунте трудно доказать. Но смягченная юрисконсультом Брэкстоном формулировка достаточно точно излагала имевшие место факты, и защите придется с этим считаться, тем более что запись происшедшего в бортовом журнале скреплена собственноручной подписью Марика. Ключевыми для обвинительного заключения являлись слова: «самовольно, без каких-либо на то полномочий и не имея должных оснований». Чтобы подтвердить верность такого вывода, прокурору Челли стоило лишь доказать, что капитан Квиг не является сумасшедшим и никогда не страдал психическими расстройствами. В распоряжении Челли имелись письменные показания капитана Уэйланда, который имел беседу с капитаном Квигом сразу же после событий на тральщике «Кайн» по возвращении корабля в Улити. Три психиатра из госпиталя в Сан-Франциско, обследовавшие Квига в течение нескольких недель, готовы были подтвердить на суде, что капитан здоров и психически нормален. Двадцать человек из команды «Кайна», в том числе офицеры, дали показания, что не видели, чтобы капитан Квиг совершал какие-либо действия или поступки, внушавшие опасения относительно его психического состояния. Помимо того, никто из команды, кроме Кейта и Стилуэлла, не характеризовал капитана Квига отрицательно или плохо о нем отзывался. Челли принял меры, чтобы наиболее ответственные из свидетелей лично повторили свои показания в суде.

Всему этому умело выставленному ряду фактов и свидетельств противостоял со стороны защиты лишь так называемый «медицинский журнал», составленный Мариком. Следственная комиссия в свое время отвергла его как тенденциозный документ, «набор мелких придирок», говорящих о давней недоброжелательности и предубежденности Марика по отношению к капитану. Каждый офицер, в бытность свою младшим чином, испытал на себе гнет единоначальной власти командира. Таковы трудности службы в армии. Челли, любивший поострить на сей счет, нередко теперь прибегал к цитатам из «журнала» Марика.

Челли предвидел, что может оказаться самым сильным аргументом защитника Гринвальда и с какой стороны обвинению следует ждать подвоха. Бесспорно, это будет вопрос, злонамеренны или незлонамеренны были действия обвиняемого. Челли представлял, как ухватится за это Гринвальд, какую речь произнесет и как будет доказывать, что Марик действовал из лучших побуждений, хотя и ошибся в оценке состояния здоровья капитана. И Челли основательно подготовился, чтобы опровергнуть обычную адвокатскую софистику, с помощью которой Гринвальд будет доказывать, что Марик действовал без злого умысла.

Челли намеревался аргументированно доказать, что сознательное игнорирование Мариком традиций военно-морской службы и дисциплины, его дерзкий вызов, выразившийся в неправомочном отстранении командира корабля от командования на основании собственного ошибочного заключения, ipso facto[32] делает его виновным в «поведении, наносящем ущерб установленному порядку и дисциплине». Если это так, и прецедент, созданный Мариком, останется безнаказанным, авторитет командования всего флота США окажется под угрозой. Любой командир корабля, если его действия покажутся его помощнику странными, может стать жертвой подобных дисциплинарных нарушений. Челли был убежден, что военный суд, состоящий из офицеров, под председательством такого строгого блюстителя военных традиций и дисциплины, как капитан Блэкли, оценит принципиальную суть этого судебного процесса. Поэтому Челли не сомневался в победе над Барни Гринвальдом.

Его оценка дела Марика была вполне правомочной и компетентной. Ошибся он, однако, лишь в одном — в своем предположении, какую стратегию изберет защитник.

Вилли Кейт прибыл на «Хризантему» около одиннадцати утра. Забросив свои вещи в каюту, он тут же отправился искать товарищей, но в офицерских каютах увидел лишь пустые измятые койки.

Наконец в душевой он услышал шум льющейся воды и слова песенки, которую кто-то напевал по-французски. Он догадался, что Кифер вернулся из отпуска. Стоя перед зеркалом в деревянных сандалиях, писатель вытирал мокрое тело полотенцем. «Я люблю тебя…» — напевал Кифер.

— О, Вилли, знаток и почитатель великого Диккенса! Как дела, мальчик?

Они обменялись рукопожатием. От сильного загара Кифер казался еще более сухопарым, лицо осунулось и похудело, словно он голодал по меньшей мере неделю. Однако он был в прекрасном настроении, глаза его загадочно блестели.

— А где все, Том?

— Кто где. Тральщик завтра покидает док, и большинство ребят там. А Стив где-то со своим адвокатом…

— Кого же он нашел?

— Какого-то лейтенанта с авианосца. Раньше был адвокатом.

— Опытный?

— Кто знает? Стив, кажется, им доволен. А так на вид довольно нескладный парень, да и на язык не слишком бойкий… Да, тут такое началось, Вилли! Ты слышал, что стряслось с твоим приятелем Стилуэллом? Свихнулся. — Кифер накинул на плечи полотенце и быстрыми энергичными движениями рук вытер спину.

— Что?!

— Диагноз — глубокая депрессия. Он в военном госпитале. С ним стало твориться неладное еще на тральщике…

Вилли вспомнил лицо Стилуэлла, замкнутое, болезненно бледное, с выражением постоянного страдания. Когда тральщик возвращался в Сан-Франциско, Стилуэлл дважды попросил сменить его у руля, ссылаясь на сильную головную боль.

— Что случилось, Том?

— Понимаешь, меня самого здесь в то время не было. Но говорят, что он как лег на койку, так и не вставал три дня, даже на перекличку не выходил, отказывался от еды. Сказал, что у него болит голова, и все. Наконец его решили отправить в госпиталь. Беллисон говорит, что он был как тряпка, вывалянная в навозе. — Лицо Вилли исказилось гримасой ужаса. — Что ж, Вилли, этого, видимо, следовало ожидать. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он из тех, кто держит все в себе, больше молчит, а в душе у самого черт знает что творится. Образования у парня никакого, к тому же год под началом капитана Квига даром не проходит. Может, и с наследственностью у парня не все ладно. А тут еще ожидание суда… Кстати, теперь это уже не называется бунтом, а что-то другое… У тебя есть сигареты?.. Спасибо.

Кифер обернул полотенце вокруг бедер и, громко стуча деревянными сандалиями, направился в кают-компанию, дымя на ходу сигаретой.

— Так что ты сказал о бунте? — спросил Вилли взволнованно, следуя за ним.

— Стива будут судите за нарушение порядка и дисциплины. Говорил же я тебе, что это ископаемое, наш капитан, был явно не в себе, когда квалифицировал это как бунт. Я думаю, вам, ребята, нечего беспокоиться. Юристы понимают, что это дело довольно хлипко построено…

— А что будет со Стилуэллом? Его вызовут в суд?

— Вилли, парень ничего не соображает. Есть такая электрошоковая терапия, я слышал, его собираются так лечить… А как ты провел отпуск? Женился на своей девушке?

— Нет.

— А у меня отпуск был довольно удачным, — сказал Кифер, натягивая подштанники. — Кажется, мне удалось продать свой роман.

— Неужели, Том? Вот здорово! Какому издательству?

— «Чепмэн-Хауз». Договор еще не подписан, понимаешь… Но, кажется, все будет в порядке…

— Ведь роман еще не закончен?

— Они прочитали аннотацию и первые двадцать глав. Это было первое издательство, куда я принес свой роман. — Кифер говорил подчеркнуто равнодушно, но лицо его сияло от гордости. Вилли смотрел на него круглыми от восхищения глазами. Стопка желтых страниц, растущая в ящике письменного стола Кифера, была лишь предметом добродушных шуток на тральщике. Для Вилли писатели всегда казались фигурами загадочными, например такой гигант прошлого, как Теккерей, или недосягаемые, талантливые и богатые Синклер Льюис или Томас Манн.

— Ты получишь большой аванс, Том?

— Я уже сказал тебе, договор еще не подписан… Если все будет в порядке, получу аванс долларов пятьсот, а может, и всю тысячу. — Вилли даже свистнул от удивления. — Это не так много, — заметил Кифер, — но за первый, еще даже не законченный роман это не так уж плохо, а?

— Потрясающе, Том, потрясающе! Желаю, чтобы твой роман стал бестселлером. Я уверен, что так и будет. Помнишь, я тебя просил подарить мне миллионный экземпляр и обязательно с дарственной надписью. Договоренность остается в силе?

Лицо Кифера расползлось в глуповатой, счастливой улыбке.

— Не предвосхищай событий, Вилли. Договор еще не подписан…

Выдержка изменила Марику в первые же минуты, когда открылось судебное заседание и членов суда привели к присяге. На возвышении за полированным темного дерева столом полукругом стояли семь офицеров. Их правые руки были подняты вверх, и они с благоговейной серьезностью внимали Челли, который нараспев произносил слова присяги, заглядывая в изрядно потрепанный томик кодекса законов. За их спинами между широкими окнами висел звездно-полосатый флаг. Из окон были видны залитые утренним солнцем, шелестящие листвой серо-зеленые верхушки эвкалиптов, а вдали, переливаясь, сверкали голубые воды залива. Здание суда КОМ-12 находилось в красивейшем уголке острова Йерба-Буэна с отличным видом на окрестности. Это было похоже на чью-то недобрую шутку, ибо серый квадратный зал суда казался от этого еще более изолированным от внешнего мира. Подсудимый видел одновременно солнечное приволье за окнами и красные и белые полосы флага, так напоминавшие прутья решетки.

Марик не сводил глаз с председателя суда капитана Блэкли, стоявшего в центре, прямо перед флагом. Лицо его внушало Марику страх — острый нос, тонкая темная линия рта, маленькие зоркие глаза под нависшими бровями, взгляд надменный и недоверчивый. Капитан Блэкли был почти седой, со старчески обвисшей кожей под подбородком, бескровными губами и темными морщинами вокруг глаз. Марик слышал о нем: подводник, начинал службу на флоте матросом, теперь из-за болезни сердца списан на берег. Он был известен, как один из самых суровых поборников воинской дисциплины в командовании Двенадцатого флота. Когда Марик после присяги наконец сел на свое место, то почувствовал, как его пробирает дрожь.

В состав суда вошли лейтенант-коммандер из кадровых офицеров и пять лейтенантов. Вид у них был самый обычный; таких сколько угодно можно встретить в любом общежитии для несемейных офицеров. Двое из пяти были врачи из резервистов, а два остальных — кадровые, из действующего флота, пятый — тоже резервист.

Большие часы над столом прокурора Челли показывали уже четверть одиннадцатого, когда закончились судебные церемонии, казавшиеся Марику совершенно непонятными. Прокурор пригласил первого свидетеля лейтенант-коммандера Филипа Фрэнсиса Квига.

Когда распорядитель вышел в коридор, глаза всех не отрывались от двери. В зал заседаний вошел бывший капитан тральщика «Кайн», загорелый, спокойный, в новой темно-синей морской форме с тремя золотыми галунами на рукаве. Марик не видел его почти два месяца. Капитан Квиг был неузнаваем. Марику он запомнился таким, каким он видел его в последний раз, в разгар тайфуна. Маленький, с отвислым брюшком, в насквозь промокшей рабочей одежде и сером спасательном жилете, сжавшись, он уцепился за машинный телеграф. Его небритое лицо позеленело и исказилось от страха. Теперь же перед ним, держась по-военному прямо, стоял уверенный в себе, приятной наружности человек, выглядевший даже довольно моложаво, несмотря на просвечивающую сквозь светлые пряди волос розовую лысину. Марик был потрясен.

Квиг занял свое место на свидетельской трибуне в центре зала. На вопросы от отвечал спокойно и уверенно и ни разу не взглянул на Марика, сидевшего всего в нескольких шагах справа, за столом адвоката.

Челли сразу же перешел к тому утру, когда налетел тайфун, и попросил бывшего капитана «Кайна» рассказать своими словами все, как было. Квиг быстро и четко, в скупых выражениях рассказал, как на тральщике начался бунт. Марик вынужден был признаться себе, что факты он излагал как будто верно, скорее, их внешнюю сторону. Стоило чуть переставить акценты, что-то притенить, что-то, наоборот, выпятить, полностью умолчать о том, как выглядел и как вел себя капитан во время тайфуна, чтобы картина происшедшего была полностью искажена. Со слов Квига выходило, что он делал все, чтобы корабль не отклонился от курса и не потерял скорость, и, несмотря на резкое ухудшение погоды, ему это удавалось, пока его помощник вдруг не Впал в буйство и не отстранил Квига от командования. Но даже после этого, оставаясь на мостике, он продолжал отдавать нужные распоряжения и помог своему обезумевшему от страха помощнику успешно провести судно через шторм.

Члены суда с сочувственным вниманием выслушали показания Квига. Капитан Блэкли один раз даже бросил грозный взгляд в сторону обвиняемого. Марика охватило отчаяние еще до того, как Квиг кончил свои показания, и он смотрел на своего адвоката глазами, в которых не было ничего, кроме испуга. Гринвальд, поигрывая красным карандашом, рисовал в блокноте одну за другой маленьких розовых свинок.

— Коммандер, — спросил прокурор Челли, — чем вы можете объяснить поведение вашего помощника?

— Видите ли, — спокойно начал Квиг, — обстановка действительно была опасной. Ветер десять-двенадцать баллов, волны, как горы, и судну трудно было продолжать ход. Мистер Марик проявил в то утро признаки растущей нервозности и неуверенности. Думаю, когда нас еще раз накрыло огромной волной, он впал в панику и уже не сознавал, что делает. Охваченный манией величия, он решил, что только он один способен спасти корабль. Его самым большим недостатком всегда было чрезмерное самомнение относительно собственных познаний в кораблевождении.

— Грозила ли «Кайну» в этот момент опасность?

— Я бы не сказал, сэр. Разумеется, тайфун всегда представляет серьезную опасность для любого корабля, но «Кайн» шел хорошо и до тайфуна, и после него.

— Вы когда-нибудь страдали психическими расстройствами, сэр?

— Нет, сэр.

— Вы не были больны чем-либо в то время, когда Марик вас отстранил от командования?

— Нет, я не был болен.

— Вы заявили протест против действий вашего помощника?

— Да, самым решительным образом.

— Вы пытались вновь взять на себя командование судном?

— Да, и неоднократно.

— Вы предупредили своего помощника об ответственности за его действия?

— Я сказал ему, что его поступок является бунтом.

— Что он вам ответил?

— Сказал, что знает это, знает, что его будут судить, и тем не менее он и дальше будет выполнять функции командира корабля.

— А как к этому отнесся вахтенный офицер Кейт?

— Он был так же перепуган, как и Марик, если не больше. Он во всем поддерживал Марика.

— А остальные офицеры?

— Они растерялись и во всем подчинились Марику. Думаю, в создавшихся условиях у них не было иного выхода.

— А как вел себя рулевой?

— Я считаю Стилуэлла самым опасным смутьяном на корабле. Он эмоционально неуравновешенный человек, а его преданность энсину Кейту просто непонятна. Он игнорировал мои распоряжения и, кажется, делал это с удовольствием.

— Где сейчас находится Стилуэлл?

— Я случайно узнал, что он в психиатрическом отделении госпиталя. Тяжелая форма депрессии.

Челли посмотрел на членов суда.

— Капитан Квиг, хотите ли вы сказать еще что-нибудь, имеющее отношение к событиям 18-го декабря на тральщике «Кайн»?

— Разумеется, я много думал о случившемся. За всю мою службу на флоте это самый неприятный случай, и, насколько я понимаю, единственный, порочащий мою репутацию. Несчастливое стечение обстоятельств, подстроенный инцидент. Если бы в тот день вахтенным офицером был не Кейт, а другой офицер, а на руле стоял не Стилуэлл, никаких происшествий не было бы. Офицеры Кифер, Хардинг или Пейнтер не стали бы выполнять указаний Марика. Они быстро привели бы его в чувство. Нормальный рулевой выполнял бы распоряжения капитана, а не офицеров. Этим троим, Марику, Кейту и Стилуэллу, удалось объединиться против меня в такой критический для корабля момент. Мне не повезло, а им, думаю, не повезло еще больше.

Квиг еще говорил, когда Марик, взяв из рук Гринвальда его красный карандаш, быстро написал: «Я могу доказать, что никакой паники у меня не было». Адвокат чуть пониже приписал: «Хорошо. Только, может, и не понадобится», и обвел оба текста контуром, изображавшим большую свинью.

— У суда имеются вопросы к свидетелю, — объявил председатель. — Как долго вы служите на флоте?

— Скоро будет четырнадцать лет.

— За это время вы неоднократно проходили медицинские освидетельствования — когда поступали в Академию, после ее окончания, при получении чина, при продвижении по службе и так далее?

— Да, сэр.

— Имеются ли в вашей медицинской карте записи о каких-либо перенесенных вами за время службы заболеваниях, в том числе психических?

— Нет, сэр. Есть только одна запись — об удалении гланд осенью 1938 года.

— Давались ли вам когда-либо заключения о непригодности к службе по состоянию здоровья, и были ли дисциплинарные взыскания или замечания в форме приказов?

— Нет, сэр. У меня с собой есть приказ о благодарности.

— А теперь, коммандер, суд хотел бы услышать от вас объяснения, как, учитывая вашу биографию и послужной список, у помощника капитана Марика могло возникнуть мнение, что вы психически больны?

Челли бросил взгляд на Гринвальда, словно ожидал, что тот заявит протест. Но адвокат сидел, опустив голову, и что-то чертил в своем блокноте. Он был левша и несколько странно держал карандаш в искалеченной руке.

— Я хотел бы обратить внимание, сэр, на то обстоятельство, что я принял командование, когда корабль находился в ужасном состоянии. Я понимал, что беру на себя трудную задачу, но был полон решимости навести на судне образцовый порядок, чего бы это мне ни стоило. Я сразу же принял ряд жестких мер. Должен сказать, что старший лейтенант Марик с самого начала стал оказывать мне сопротивление. Он не стремился найти со мной общий язык и, возможно, считал, что мое намерение добиться порядка на корабле всего лишь причуда, блажь. Его недисциплинированность и нерадивость, разумеется, заставляли меня прибегать к более суровым мерам. Вот как обстояли дела. Но я готов отстаивать боевую честь корабля, которым я командовал, несмотря на все неприятности, причиненные мне Мариком.

Председатель суда, прокурор Челли и адвокат Гринвальд обменялись взглядами. Защитник поднялся для ведения перекрестного допроса свидетеля.

— Коммандер Квиг, — начал он почтительным тоном, разглядывая карандаш в своей руке. — Я хотел бы спросить вас, знакомо ли вам и слышали ли вы когда-нибудь такое выражение, как «старина Желтопятный»?

— В какой связи, не понимаю… — Квиг искренне был удивлен.

— В любой.

— «Старина Желтопятный»?

— Да, сэр, «старина Желтопятный».

— Нет, не слышал.

— Следовательно, вам не известно, что такое прозвище вам дали офицеры «Кайна»?

Прокурор Челли вскочил.

— Протестую! Это недопустимое оскорбление свидетеля!

— Может ли защитник объяснить столь странную форму ведения перекрестного допроса? — спросил Блэкли.

— Если члены суда позволят, я объясню. Защита намерена опровергнуть следующие слова обвинительного заключения. Цитирую: «…без каких-либо на то полномочий и не имея должных оснований». Защита считает, что такие полномочия даны старшему лейтенанту Марику статьями 184, 185 и 186 Морского устава ВМС США, а основанием послужили поступки, поведение и распоряжения, отдаваемые капитаном Квигом, когда он командовал тральщиком. Прозвище, данное ему его подчиненными, и причины, почему могло родиться такое прозвище, имеют прямое отношение к делу, которое сегодня слушается. Цитирую статью 185 кодекса: «…решение об отстранении командира от должности вторым по чину офицером может быть принято, если разумный, осторожный и опытный офицер в свете твердо установленных фактов считает принятие такого решения единственно возможным и необходимым».

Пока Гринвальд зачитывал цитату, тяжелые брови председателя суда находились в непрестанном движении: он то вскидывал их, то опускал.

— Объявляется перерыв, — сказал он.

В коридоре, прислонившись спиной к стене, Гринвальд сказал Марику:

— Капитан Блэкли не жалует евреев. Заметили, как он произносит мое имя? У меня на это абсолютный слух.

— Господи, — горестно прошептал Марик.

— Но это не имеет никакого значения. Важна беспристрастность. На флоте она была, мне дали шанс. Надеюсь, что так будет и здесь, несмотря на брови старины Блэкли.

— Боюсь, у меня такого шанса не будет, — печалился Марик.

— Квиг ведет себя достойно, — успокоил его адвокат.

В это время распорядитель пригласил их в зал заседаний.

— До постановления суд хотел бы предупредить защитника, — начал Блэкли, в упор глядя на Гринвальда, — что перед нами не простое, а весьма деликатное дело. Речь идет о чести и карьере офицера, четырнадцать лет безупречно прослужившего на флоте и участвовавшего в боевых действиях. Суд понимает, что защита может подвергать сомнению его компетентность. И тем не менее требования этики, уважение к воинскому званию и субординация должны строго соблюдаться. Защитник несет полную ответственность за то, как он ведет дело, в том числе за неосторожные или оскорбительные слова и выражения, которые он допускает во время допроса свидетеля. — Председатель суда умолк и еще более грозно воззрился на Гринвальда. Тот стоял, опустив глаза в блокнот, разрисованный розовыми свинками. — Учитывая, что вышесказанное будет защитой соблюдаться, суд отклоняет протест прокурора. Секретарь суда сейчас повторит вопрос защитника.

Писарь, низкорослый матрос в белой форме, монотонно пробубнил вопрос Гринвальда:

— Следовательно, вам не известно, что такое прозвище вам дали офицеры «Кайна»?

Квиг сидел, втянув голову в плечи, и глядел куда-то в пространство. Теперь перед Мариком снова был прежний Квиг с тральщика «Кайн».

— Нет, не известно.

— Коммандер, сколько характеристик вы составили на старшего лейтенанта Марика, не считая последней, написанной после того, как он отстранил вас от командования?

— Кажется, две.

— Одну в январе, а вторую в июле?

— Да, это так.

— Вы помните их содержание?

— В целом это были положительные характеристики, насколько я помню.

— Давали ли вы ему в той и в другой характеристиках самую высокую оценку, такую как «превосходный офицер»?

— Ну, это могло быть только в самом начале. Возможно, давал.

— Имеются фотокопии, если вы пожелаете более точно восстановить все в своей памяти, коммандер?

— Нет, я могу точно сказать, что охарактеризовал его, как превосходного офицера. Это было в самом начале совместной службы.

— Не противоречит ли это вашему заявлению, что он с самого начала противодействовал вашим распоряжениям?

— Нет, противоречия здесь нет. Все дело в том, с какой стороны к этому подойти. Я не использую служебные характеристики для сведения счетов с офицерами, которые не согласны со мной. Марик свое дело знает. Мне, возможно, не следовало говорить «с самого начала». Сначала он действительно поддержал меня и зажегся моей идеей, но очень скоро охладел. Такое бывает с людьми довольно часто, и я как капитан не должен был обольщаться.

— Вы аттестовали его в характеристике от 1-го июля как офицера, способного командовать судном?

— Я уже говорил — поначалу он охотно взялся помогать мне. А как он закончил, почитайте последнюю его характеристику.

— Вы написали эту характеристику после того, как он отстранил вас от командования, поскольку считал вас психически больным?

— Это не имеет никакого значения, — воскликнул Квиг уже с прежними гнусавыми нотками в голосе. — Характеристика не орудие для сведения счетов, по крайней мере, я так считаю.

— Других вопросов к свидетелю у защиты пока нет, — сказал Гринвальд, обращаясь к суду. Брови председателя суда вскинулись в недоумении, а потом опустились в знак неохотного согласия. Квигу разрешено было покинуть зал, что он и сделал весьма поспешно.

— Вызывается свидетель лейтенант Том Кифер, — объявил Челли.

Писатель вошел в зал четким военным шагом, распрямив плечи, склонив немного голову набок и глядя прямо перед собой. После присяги он занял место свидетеля и, сев в кресло, скрестил свои тощие ноги. Локти он положил на подлокотники, а пальцы рук сцепил на животе. Давая показания, он слегка постукивал ногой по полу.

Прокурор Челли быстро, монотонным голосом задал необходимые для выполнения формальностей вопросы, а затем сказал:

— А теперь, лейтенант Кифер, перейдем к утру 18-го декабря. Где вы были, когда капитан Квиг был отстранен от командования тральщиком?

— На мостике, в штурманской рубке.

— Что вы там делали?

— Погода резко ухудшилась. В штурманской рубке собралось несколько человек офицеров и матросов. Мы хотели быть поближе к капитанскому мостику в случае чрезвычайной необходимости. Мы не хотели толпиться в ходовой рубке, чтобы не мешать.

— Расскажите, как вы узнали, что капитан отстранен от командования?

— Мистер Марик велел созвать всех офицеров в ходовой рубке. Когда мы собрались, он объявил нам, что капитан болен, и он берет командование на себя.

— Где был в это время капитан Квиг?

— В ходовой рубке.

— Он подтвердил заявление Марика?

— Нет. Он опротестовал его и делал это неоднократно. Он предупредил, что если мы будем выполнять приказания Марика, то станем участниками бунта.

— Были ли внешне заметны какие-либо признаки того, что капитан нездоров?

— Видите… — Кифер заерзал на стуле, и на мгновенье его взгляд встретился с мучительно напряженным взглядом Марика, но тот тут же сердито отвернулся.

— Должен сказать, что тогда бушевал шторм, и на палубе такого судна, как старый «четырехтрубник», мало кто выглядел хорошо. Капитан, как и все, промок до нитки, выглядел усталым и напряженным…

— Он буйствовал, был в ярости, были другие признаки помешательства?

— Нет.

— Речь была внятной или сбивчивой, когда он заявил протест против отстранения его от командования?

— Он говорил четко и внятно.

— Вид у него был хуже, чем у лейтенанта Кейта?

— Нет, сэр. Думаю, что нет. Мы все выглядели усталыми, мокрыми и еле держались на ногах.

— Как вы отнеслись к тому, что сообщил вам Марик?

— Все произошло так быстро, что никто не успел ничего толком понять. Капитан Квиг еще что-то говорил, когда мы заметили в море опрокинувшийся корабль. Это был эсминец «Джордж Блэк». По команде Марика мы маневрировали целый час, пытаясь подобрать уцелевших людей, и ни о чем больше не думали.

— Вы пытались убедить Марика снова передать командование капитану Квигу?

— Нет, не пытался.

— Вы были вторым по чину старшим офицером после Марика?

— Да, сэр.

— Вы сознавали серьезность создавшейся ситуации?

— Разумеется, сэр.

— Вы понимали, что предупреждение капитана Квига о соучастии в бунте было достаточно обоснованным?

— Понимал.

— Почему же вы не предприняли никаких действий, чтобы исправить положение?

— Меня не было в ходовой рубке, когда был отстранен капитан. Я не знал, что произошло в этот критический момент, и не знал, почему старший помощник пришел к заключению, что капитан болен. В то время мы все думали, как спасти членов команды «Блэка» и собственный корабль. На споры и разговоры не было времени. А когда шторм утих и положение прояснилось, Марик уже полностью командовал кораблем. Все выполняли его распоряжения. Противоречить в такой момент могло означать бунт. Я решил, что в тех условиях ради безопасности судна я обязан подчиняться приказам Марика. Высшее начальство потом разберется, прав он был или нет. Я так и поступил.

— Лейтенант Кифер, вы все время служили на тральщике «Кайн», пока им командовал капитан Квиг?

— Да.

— Вы не замечали у него каких-либо признаков психических отклонений?

Кифер ответил не сразу. Он облизнул языком сухие губы, бросил взгляд на Марика, который нервно грыз согнутый указательный палец и смотрел в окно на освещенные солнцем верхушки деревьев.

— Я не могу… я не могу, не будучи психиатром, правильно ответить на этот вопрос.

— Мистер Кифер, — строго промолвил Челли, — если бы вы увидели, что человек катается по палубе, а изо рта у него идет пена, если бы он бегал по судну с криками, что за ним гонится тигр, могли бы вы сказать тогда, что этот человек находится в состоянии временного помешательства?

— Да, мог бы.

— Капитан Квиг когда-нибудь вел себя таким образом?

— Нет, никогда.

— У вас когда-нибудь возникало подозрение, что он психически болен?

— Протестую, — сказал Гринвальд и встал. — Свидетель не является специалистом. Личное мнение не может быть принято в качестве свидетельского показания.

— Я снимаю вопрос, — согласился Челли с еле заметной улыбкой. Блэкли велел вычеркнуть вопрос из протокола.

Когда Гринвальд сел на свое место, Марик подвинул к нему блокнот, где поверх розовых свинок трижды крупно написал одно слово: «Почему?» Гринвальд быстро написал на чистой странице: «Втягивать в это дело Кифера не будем. Это может повредить вам. Два обозленных бузотера намного хуже, чем один героический пом. Держитесь спокойнее».

— Мистер Кифер, — начал Челли, — до 18-го декабря вам было известно о подозрениях Марика, что капитан Квиг психически болен?

— Да.

— Расскажите, как вам стало это известно.

— Когда мы пришли на Улити, это было за две недели до тайфуна, Марик показал мне журнал, что-то вроде дневника, куда он записывал некоторые поступки капитана Квига. Он предложил мне вместе с ним отправиться на «Нью-Джерси» и доложить обо всем адмиралу Хэлси.

— Какое впечатление произвел на вас этот дневник?

— Я был ошарашен, сэр.

— Вы согласились пойти с ним к адмиралу?

— Да.

— Почему?

— Видите ли, я был так потрясен. Марик был моим начальником и, кроме того, близким другом. Я не мог отказаться.

— Считали ли вы тогда, что записи Марика являются достаточным основанием для отстранения Квига от командования?

— Нет. Когда мы прибыли на «Нью-Джерси», я в очень резкой форме высказал Марику все, что думаю о его журнале, и что эти записи не могут служить оправданием наших действий. Нас обоих обвинят в сговоре с целью бунта.

— Что он вам ответил?

— Он согласился со мной. Мы вернулись на «Кайн» и больше никогда не касались этого вопроса, а также состояния здоровья капитана Квига.

— Вы поставили в известность капитана о журнале Марика?

— Нет, я этого не сделал.

— Почему вы этого не сделали?

— Было бы нелояльным восстанавливать капитана против его помощника. Марик явно отказался от мысли предпринимать что-либо дальше. Я считал, что вопрос закрыт.

— Вас не удивило, что спустя две недели он отстранил капитана от командования?

— Я был ошарашен.

— А, может, обрадованы, мистер Кифер?

Кифер как-то съежился в кресле и, глядя на грозное лицо Блэкли, сказал:

— Я уже говорил, Марик был моим близким другом. Я был очень обеспокоен всем этим и понимал, что у него могут быть большие неприятности, да и у всех нас тоже. Я понимаю всю серьезность создавшегося положения. Как я мог радоваться этому?

— У меня вопросов больше нет. — Челли кивнул Гринвальду.

Защитник встал.

— У меня тоже, — сказал он.

Все семеро за судейским столом уставились на адвоката. Брови председателя суда Блэкли взлетели вверх.

— Намерен ли защитник отложить допрос свидетеля на более позднее время?

— Нет.

— Вы отказываетесь от перекрестного допроса?

— Да, сэр.

— Секретаря суда прошу застенографировать, что защита и обвиняемый отказываются от перекрестного допроса свидетеля лейтенанта Кифера. В таком случае, суд желает задать вопросы свидетелю… Мистер Кифер, можете ли вы сообщить суду известные вам случаи или факты, которые могли побудить разумного, осторожного и опытного офицера прийти к выводу, что капитан Квиг, возможно, психически болен?

— Сэр, я уже говорил, я не психиатр. — Кифер заметно побледнел.

— А теперь об этих записях в журнале, которые вел Марик. Вы читали журнал, мистер Кифер, не так ли? Факты, изложенные в нем, вам известны?

— Большинство из них да, сэр.

— И эти факты, заставившие Марика решиться на то, чтобы доложить о них адмиралу Хэлси, все же не показались вам достаточно убедительными, не так ли?

— Да, сэр, не показались.

— Почему?

Кифер ответил не сразу. Он посмотрел сначала на часы, а потом на председателя суда.

— Сэр, на этот вопрос трудно ответить неспециалисту…

— Вы сказали, что были близким другом мистера Марика. Суд пытается найти смягчающие вину обстоятельства. Говорят ли вам, как неспециалисту, факты, записанные в журнале Марика, что капитан Квиг является нормальным и компетентным офицером?

В голосе Блэкли звучала ирония.

— Как неспециалист, сэр, — быстро сказал Кифер, — я понимаю, что вопрос о психической норме весьма относителен. Капитан Квиг был приверженцем суровой дисциплины, особенно придирчив к мелочам и признавал правильной лишь свою точку зрения. Общаться с ним было нелегко. Я не имею права подвергать сомнению правильность всех его решений, но были случаи, когда, по моему мнению, он был чрезмерно суров и придирался по мелочам. Все эти случаи отмечены в журнале Марика. Не очень приятные случаи. Но на их основании не следовало делать вывод, что капитан Квиг маньяк… Поэтому я считал своим долгом честно предупредить Марика не делать этого.

Блэкли кивнул прокурору, и они тихо обменялись замечаниями.

— Вопросов больше нет. Свидетель, вы свободны, — сказал председатель суда.

Кифер встал, по-военному повернулся кругом и быстрым шагом вышел из зала суда. Марик посмотрел ему вслед с какой-то растерянной улыбкой.

Дневное заседание началось с допроса Хардинга и Пейнтера. Это были угрюмые и молчаливые свидетели. Суд даже вынужден был предупредить Пейнтера об ответственности за уклонение от ответов. Все, что Челли удалось выжать из свидетелей, подтверждало показания Кифера: когда капитан Квиг был отстранен от командования, он не производил впечатления психически больного. Они не знают, что заставило помощника капитана принять такое решение. Допрос свидетелей показал, что оба они относятся к Квигу с неприязнью. Но тот и другой вынуждены были подтвердить, что во время пребывания капитана на судне не видели, чтобы он совершал какие-либо действия, говорящие о психическом расстройстве.

Подвергнув Хардинга перекрестному допросу, Гринвальд выяснил, что Стилуэлл на целых полгода был лишен увольнительных за то, что читал на вахте, и что однажды, когда тральщик после плавания вернулся в Штаты, вся команда была лишена полагающегося ей пятидневного отпуска за то, что часть матросов явилась на общий смотр без спасательных жилетов. Адвокату все же удалось заставить Пейнтера рассказать, как проходил суд над Стилуэллом.

Прокурор Челли раздраженно спросил:

— Мистер Пейнтер, капитан Квиг принуждал вас признать Стилуэлла виновным?

— Он не приказывал мне, нет. Но по тому, как он объяснил закон, было ясно, какого приговора он от нас ждет.

— Какого же?

— Признать виновным, уволить с флота за недостойное поведение.

— А какой приговор вынес суд?

— Виновен, лишается шести увольнений на берег.

— Пытался ли капитан Квиг оказывать на вас давление, чтобы изменить приговор?

— Нет.

— Он представил суду письменное возражение?

— Нет.

— Принимал ли он потом против личного состава судна какие-либо меры наказания?

— Пожалуй, да. Он не разрешал сон после ночной вахты. Вел учет всех ошибок в записях, которые обнаруживал в вахтенных журналах.

— Следовательно, требования правильно вести записи в вахтенном журнале и не спать в дневные часы вы рассматриваете как суровые меры наказания?

— Тогда вахту несли только три офицера, которые сменялись каждые четыре часа, и без сна…

— Отвечайте на вопрос. Вы эти меры считаете наказанием?

— Да.

— Вопросов больше нет.

Поднялся Гринвальд.

— Мистер Пейнтер, какое задание выполнял тогда тральщик?

— Мы сопровождали десантные суда в район боевых действий.

— Тральщик долго находился в море?

— Практически все время.

— Кто из офицеров нес ходовую вахту?

— Кифер, Кейт и Хардинг. Мне почти все время приходилось находиться в машинном отделении из-за частых поломок.

— Они все командовали какими-то, службами, у каждого были свои обязанности помимо дежурства?

— Да.

— Вахта была круглосуточной, вахтенные офицеры сменяли друг друга каждые четыре часа. Сколько часов в сутки в среднем выпадало на сон?

— Сейчас скажу. Если из трех смен две ночные, теряешь четыре часа сна — это когда ночная смена с 24.00 или же утренняя с 4.00. Ну а если бывали боевые тревоги на рассвете… В среднем дежурные спали в сутки часа четыре или пять. Если, конечно, не бывало еще ночных тревог.

— А как часто они бывали?

— Раза два в неделю это уж обязательно.

— Капитан Де Врисс запрещал отсыпаться днем после ночной вахты?

— Нет, не запрещал. Он, наоборот, советовал отсыпаться каждую свободную минуту. Говорил, что ему не нужны на корабле лунатики, которые не соображают, что делают…

— Мистер Пейнтер, на судне бывали смертные случаи от переутомления? — вновь коротко спросил прокурор Челли.

— Нет, не было.

— Вам известны среди команды случаи расстройства нервной системы на почве переутомления?

— Нет.

— В результате такого жестокого преследования со стороны капитана, запретившего спать в дневное время, был ли нанесен ущерб работоспособности команды тральщика?

— Нет.

Следующим свидетелем был Урбан. Правая рука маленького сигнальщика дрожала, когда он произносил слова присяги.

Прокурор сразу же попросил свидетеля подтвердить, что он находился в ходовой рубке вместе с капитаном Квигом, офицерами Мариком и Кейтом и рулевым Стилуэллом в тот момент, когда был отстранен капитан Квиг.

— Что вы делали в ходовой рубке?

— Я вел навигационный журнал, сэр.

— Расскажите своими словами, как старший лейтенант Марик отстранил капитана Квига от командования.

— Это произошло в 9.45. Я внес запись в журнал.

— Как это произошло?

— Марик сказал: «Сэр, я отстраняю вас от командования кораблем».

— Он больше ничего не сказал или сделал?

— Я не помню, сэр.

— Почему он отстранил капитана? Какая в это время была обстановка?

— Началась сильная бортовая качка.

Прокурор Челли глазами, выражавшими отчаяние, посмотрел на судей.

— Урбан, опишите с точностью обстановку за десять минут до того, как капитан был отстранен от командования.

— Я уже сказал, началась сильная бортовая качка.

Челли ждал, в упор глядя на матроса. После долгой паузы он не выдержал:

— И это все? Помощник капитана что-нибудь говорил? Капитан что-нибудь говорил? А вахтенный офицер? Значит, все десять минут бортовой качки прошли в полном молчании?

— Был сильный шторм, сэр. Я не помню всего точно.

Блэкли наклонился вперед и поверх своих сложенных вместе пальцев посмотрел на матроса.

— Урбан, вы присягнули говорить правду. Отказ отвечать военному суду на вопросы означает неуважение к суду, а это очень серьезный проступок. Обдумайте хорошенько свой ответ.

— Мне кажется, сэр, капитан хотел дать команду «Лево руля», а старпом, наоборот — «Право руля». Что-то в этом роде, — в отчаянии произнес Урбан.

— Почему капитан давал команду «Лево руля»?

— Не знаю, сэр.

— Почему старший помощник требовал «Право руля»?

— Сэр, я сигнальщик. Я вел журнал. Я добросовестно выполнял свои обязанности, несмотря на сильную бортовую качку. Я не знал, что там между ними происходило, не знаю и сейчас.

— Капитан вел себя странно?

— Нет, сэр.

— А помощник?

— Нет, сэр.

— Помощник казался испуганным?

— Нет, сэр.

— А капитан?

— Нет, сэр.

— А кто-нибудь был испуган?

— Я был, сэр… Чертовски испугался, прошу прощения, сэр.

Один из членов суда, офицер-резервист с рыжей копной курчавых волос и типичным лицом ирландца, не выдержал и громко прыснул.

Блэкли резко повернулся к нему, но тот уже прилежно что-то писал в своем блокноте.

— Урбан, — произнес Челли, — вы единственный очевидец, не являющийся участником бунта. Ваши показания имеют огромную важность.

— Я все записал в журнал, сэр, все, что произошло.

— В журнал не записываются разговоры. А мне необходимо знать, что в это время говорили присутствующие.

— Я уже сказал, сэр, один требовал повернуть налево, другой — направо. А потом мистер Марик заменил капитана.

— В это утро капитан не вел себя странно, он не был похож на человека, который сошел с ума?

— Он был такой, как всегда, сэр.

Челли не выдержал и заорал:

— Я спрашиваю, он был сумасшедший или нормальный, Урбан? Урбан отпрянул назад и весь сжался в кресле, испуганно глядя на Челли.

— Конечно он был нормальный, сэр, насколько я помню.

— Но вы не помните ни одного слова из того, что говорилось в то утро?

— Я вел запись в журнале, сэр. Кроме спора «право» или «лево» и того, что сильно штормит, я ничего больше не слышал.

— А о балласте в то утро никто не говорил?

— Кажется, что-то говорили.

— Что именно?

— Нужно или не нужно принять балласт.

— Кто предлагал принять балласт?

— Кажется, капитан или, может, Марик. Я точно не помню.

— Очень важно, Урбан, чтобы вы вспомнили, кто это предложил.

— Я ничего не знаю о балласте, сэр. Знаю только, что такой разговор был.

— В то утро пустые цистерны заполнили водой?

— Да, сэр, я помню, потому что записал это в журнал.

— Кто отдал такой приказ?

— Не помню, сэр.

— Вы слишком много не помните, Урбан!

— Я вел журнал, сэр, вел его хорошо. Меня для этого поставили.

— Я думаю, сэр, свидетель не собирается считаться с предупреждением, сделанным ему председателем суда! — воскликнул Челли, повернувшись к Блэкли.

— Урбан, сколько вам лет? — спросил Блэкли.

— Двадцать, сэр.

— Ваше образование?

— Один год колледжа.

— Вы говорили суду правду?

— Сэр, вахтенный в рубке не обязан слушать, о чем спорят капитан и его помощник. Он должен вести журнал. Я не знаю, почему мистер Марик освободил от командования капитана.

— Вы видели, чтобы капитан совершал странные поступки?

— Нет, сэр.

— Вам нравился ваш капитан?

— Конечно нравился, сэр, — убитым голосом произнес Урбан.

— Продолжайте допрос свидетеля, — сказал председатель суда, обращаясь к прокурору.

— У меня больше нет вопросов к свидетелю.

Гринвальд приблизился к свидетельскому месту, слегка постукивая своим красным карандашом по ладони.

— Урбан, вы были на «Кайне», когда по выходе из Пёрл-Харбора тральщик собственным корпусом перерезал буксирный трос?

— Был, сэр.

— Что вы делали, когда это произошло?

— Я был… на мостике, сэр. Капитан давал мне взбучку…

— За что?

— За непорядок в одежде. Я плохо заправил рубаху.

— И в то время, когда вы с капитаном обсуждали этот важный вопрос, судно напоролось на собственный буксирный трос?

Челли, нахмурив брови, вперился взглядом в защитника и вдруг вскочил:

— Протестую против подобной формы ведения перекрестного допроса свидетеля и требую весь этот текст вычеркнуть из протокола. Прибегая к наводящим вопросам, защитник принудил свидетеля утверждать, что «Кайн» перерезал собственный буксирный трос. Этот факт не затрагивался при прямом допросе свидетеля.

— Свидетель утверждает, что не видел, чтобы капитан Квиг совершал странные поступки, — продолжал Гринвальд. — Я же пытаюсь опровергнуть это утверждение. Согласно статье 282 кодекса наводящие вопросы при перекрестном допросе свидетеля разрешаются.

Председатель вновь объявил перерыв.

Когда заседание началось, Блэкли сообщил постановление суда:

— Защитник позднее сможет вернуться к новым данным, не имеющимся в деле, и может вновь вызвать на допрос свидетеля. Протест прокурора удовлетворяется. Этот текст перекрестного допроса защиты изымается из протокола.

Во второй половине дня Челли допросил двенадцать членов команды «Кайна». Это были старшины и матросы, и все они угрюмо и кратко подтвердили, что капитан Квиг в то утро был таким, как всегда, и ничего необычного в его поведении до того, как начался шторм, во время шторма и после него, не было.

Первым допрашивали Беллисона. Гринвальд задал ему всего три вопроса.

— Беллисон, что такое, по-вашему, паранойяльная личность?

— Не знаю, сэр.

— Какая разница между психоневрозом и психозом?

— Не знаю, сэр. — Беллисон сморщился от недоумения.

— Могли бы вы с первого взгляда определить невротика?

— Нет, сэр.

Всем остальным членам команды Гринвальд задал эти три вопроса и получил такие же ответы. Повторенные двенадцать раз вопросы окончательно вывели из терпения прокурора Челли и членов суда. Они с еле сдерживаемым негодованием смотрели на защитника и нервно ерзали в креслах.

После допроса последнего из команды, а им оказался боцман по прозвищу Фрикаделька, первое заседание суда закончилось.

Марик и адвокат вышли вместе из здания суда. Солнце клонилось к закату, его косые оранжевые лучи позолотили воды залива. После спертой атмосферы судебного зала с его специфическими запахами масляной краски и навощенного линолеума, вечерний воздух казался необычайно свежим. Во дворе стоял серый джип Гринвальда, и они молча направились к нему, ступая по хрустящему гравию.

— Кажется, они прижали нас, — тихо произнес Марик.

— Посмотрим, — промолвил Гринвальд. — Наш ход еще впереди. Вы знаете этот город? Где здесь хорошо кормят?

— Я сяду за руль.

Гринвальд выпил не одну рюмку за ужином. Он избегал говорить о суде и вместо этого долго и скучно рассказывал об индейцах. Он рассказал, как мечтал стать антропологом, но вместо этого из-за какого-то дурацкого стремления к подвижничеству стал юристом. Он понял, что вместо того чтобы изучать индейцев, куда важнее защищать их. Теперь он нередко жалеет об этом.

Марик все меньше понимал своего адвоката. Разумом он уже смирился с тем, что дело его дрянь и надеяться не на что. Он был убежден, что показания Квига, Кифера и Урбана угробили его в первый же день суда. И все же он цеплялся за тоненькую ниточку своей веры в этого странного парня, его защитника. То, что ждало его, было так ужасно, что он должен был на что-то надеяться. Если его осудят по всей строгости, это будет означать увольнение с флота и пятнадцать лет тюрьмы.

34. Трибунал. День второй. Утреннее заседание

— Проходите, лейтенант Кейт, — сказал распорядитель в две минуты одиннадцатого, открывая двери приемной суда.

Вилли покорно, ничего не видя, следовал за ним через одну за другой открытые двери, пока не очутился в зале судебных заседаний. Он ощутил легкое покалывание в руках и ногах, какое испытал однажды на «Кайне» перед высадкой десанта. Лица судей за столом казались пугающими размытыми пятнами на фоне огромного звездно-полосатого флага, красно-бело-синие краски которого были неестественно яркими, как в цветном фильме. Вилли не помнил, как поднялся на возвышение, где находилось место свидетеля, как его приводили к присяге. Серое лицо прокурора Челли казалось зловещим.

— Мистер Кейт, 18-го декабря утром вы были вахтенным офицером?

— Да.

— Капитан был отстранен от командования во время вашей вахты?

— Да.

— Вам известна причина, побудившая помощника капитана пойти на это?

— Да, известна. Капитан потерял всякий контроль над собой, а также над кораблем. Тральщику грозила опасность опрокинуться и затонуть.

— Как давно вы плаваете на кораблях, лейтенант?

— Год и три месяца.

— Вашему кораблю за это время когда-нибудь грозила опасность затонуть?

— Нет.

— Вам известно, сколько лет провел в плавании коммандер Квиг?

— Нет.

— К вашему сведению, восемь лет. Кто из вас лучше мог судить, грозила ли кораблю в тот момент опасность пойти на дно?

— Я, сэр. Потому что я полностью владел собой и отвечал за себя и свои действия, а капитан Квиг — нет.

— Какие у вас есть основания утверждать это?

— Утром 18-го декабря капитан Квиг не отвечал за свои действия.

— Вы разбираетесь в медицине или психиатрии? Изучали их?

— Нет.

— Что же позволяет вам судить, в каком состоянии находился в то время ваш командир?

— Я видел его поведение, сэр.

— Очень хорошо, лейтенант. Опишите суду поведение капитана, заставившее вас прийти к заключению, что он потерял контроль над собой.

— Он уцепился за ручки машинного телеграфа. Лицо его позеленело и исказилось от ужаса. Речь стала замедленной, приказания он отдавал невнятно, и они полностью не соответствовали опасности момента.

— Мистер Кейт, имеет ли право вахтенный офицер прослуживший на флоте всего один год, судить, соответствуют или не соответствуют опасности момента распоряжения его командира?

— В обычных условиях не имеет, сэр. Но когда корабль в опасности, может в любую минуту опрокинуться и затонуть, а распоряжения капитана, вместо того чтобы предупредить эту опасность, усугубляют ее, вахтенный офицер не может не видеть этого.

— Капитан буянил, вел себя как безумный, выкрикивал бессмысленные слова, совершал необъяснимые поступки?

— Нет, сэр. Скорее, он был парализован страхом.

— Парализован страхом и тем не менее отдавал распоряжения?

— Я уже сказал, его распоряжения не помогали, а угрожали кораблю опасностью.

— Конкретнее, лейтенант. Почему его распоряжения угрожали кораблю?

— Например, он отдал команду идти по ветру, когда тральщик развернуло бортом к волне и он едва не опрокинулся. Он отказался принять балласт.

— Отказался? А кто просил его об этом?

— Мистер Марик.

— Почему капитан отказался?

— Сказал, что не хочет загрязнять соленой водой цистерны.

— Когда он был отстранен, он буйствовал, вел себя как сумасшедший?

— Нет.

— Опишите его поведение после того, как его отстранили от командования.

— Видите ли, он как-то сразу успокоился. Я думаю, он почувствовал себя лучше, когда с него сняли ответственность…

— Ваше личное мнение суд не интересует, мистер Кейт. Пожалуйста, говорите суду не то, что вы думаете, а то, что видели собственными глазами. Что делал капитан после того, как его отстранили от командования?

— Он остался в ходовой рубке. Несколько раз пытался снова взять на себя командование.

— Его распоряжения были разумными, он отдавал их спокойным голосом или они были бессвязными, он выкрикивал их?

— Капитан не буйствовал и не кричал ни до того, как его отстранили от командования, ни после. Есть другие формы проявления психического расстройства.

— Расскажите нам о них, мистер Кейт. — В голосе Челли звучала ядовитая ирония.

— Насколько я знаком с психиатрией, а я знаком с ней очень плохо, мне известно, например, что состояние сильной депрессии, утрата чувства реальности, неспособность оценивать… — Вилли почувствовал, как путается в собственных словах и теряет уверенность. — К тому же я не утверждал в своих показаниях, что капитан отдавал в то утро разумные распоряжения. Они были разумны лишь в том смысле, что произносил он их на правильном английском языке, но по сути своей они показывали непонимание нашего критического положения.

— Таково ваше заключение как знатока мореходного дела и психиатрии, не так ли? Очень хорошо. Вам известно, что профессиональные психиатры признали капитана Квига совершенно здоровым и нормальным человеком?

— Да, известно.

— Может вы, лейтенант Кейт, тоже считаете их психически ущербными?

— Их не было на борту тральщика «Кайн», когда свирепствовал тайфун.

— Вы преданы своему командиру?

— Я считаю себя таковым.

— Вы во всем поддерживали своего капитана или испытывали к нему неприязнь еще до событий 18-го декабря?

Вилли знал, что Квиг уже дал свои показания в первый же день суда, но он не знал, что говорил капитан. Он попытался тщательно взвесить свой ответ на вопрос прокурора.

— Были случаи, когда я испытывал к нему неприязнь, сэр. Во всех других отношениях я был лоялен по отношению к нему и выказывал ему должное уважение.

— В каких же случаях вы испытывали к нему неприязнь?

— Всегда только в одном случае: когда капитан Квиг унижал людей и был к ним несправедлив. В этих случаях я возражал ему. Разумеется, без всякого успеха.

— В каких случаях он был несправедлив и унижал своих подчиненных?

— Даже не знаю, с чего начать. Например, он систематически преследовал старшину-артиллериста второго класса Стилуэлла.

— В чем это выражалось?

— Он на полгода лишил его увольнений на берег за то, что Стилуэлл однажды читал во время вахты. Он отказался дать ему отпуск на трое суток для поездки в Штаты, когда в семье Стилуэлла случилось несчастье. Марик дал Стилуэллу отпуск, Стилуэлл вернулся на корабль с опозданием на несколько часов. За это капитан подверг Стилуэлла дисциплинарному суду.

— Разве Стилуэлла судили не за то, что он послал ложную телеграмму?

— Да, но его оправдали.

— Однако суд состоялся по поводу совершенного обмана, а не потому, что он просрочил отпуск?

— Да. Прошу прощения, сэр, я поспешил и неточно выразил свою мысль.

— Не торопитесь и обдумывайте свои слова. Вы считаете, что чтение книг во время несения вахты в военное время это не такой уж серьезный проступок?

— Я считаю, что он не заслуживает такого сурового наказания, как лишение увольнений на полгода.

— Вы считаете себя достаточно компетентным в вопросах дисциплины на флоте?

— Я человек. Стилуэлла, учитывая состояние, в котором он тогда был, наказали слишком жестоко.

Челли на мгновение замолчал.

— Вы сказали, что отпуск Стилуэллу дал Марик. А Марик знал, что капитан отказал Стилуэллу в отпуске?

— Да.

— Из ваших показаний, мистер Кейт, следует, — в голосе прокурора звучало удовлетворение, словно он выяснил для себя нечто очень важное и к тому же приятное, — что Марик еще в декабре 1943 года сознательно нарушал приказы своего капитана?

Вилли остолбенел. Ему и в голову не приходило, что сейчас он рассказал то, что до сих пор не было известно суду.

— Видите ли, во всем виноват я. Это я его упросил. Я отвечаю за моральное состояние личного состава корабля, и я считал, что моральное самочувствие… что состояние Стилуэлла… Я считаю, что он попал в больницу из-за постоянных притеснений и придирок капитана…

Челли повернулся к председателю суда:

— Я прошу суд предупредить свидетеля, что он должен приводить лишь те факты, которые имеют отношение к делу.

— Придерживайтесь фактов, мистер Кейт, — недовольно пробурчал Блэкли.

Вилли переменил позу в кресле и почувствовал, как его одежда неприятно прилипает к телу от выступившего холодного пота.

— Итак, мистер Кейт, — продолжил допрос Челли, — вы показали, что вместе с Мариком и Стилуэллом вступили в сговор с целью обойти недвусмысленно изложенный приказ вашего командира, и случай этот имел место за год до 18-го декабря…

— Я и сейчас поступил бы так же при аналогичных обстоятельствах.

— Следовательно, верность присяге вы понимаете как выполнение только тех приказов вышестоящего офицера, которые вы сами тоже одобряете?

— Нет, я понимаю это как выполнение всех приказов, кроме тех, которые носят характер необоснованного преследования.

— Вы считаете, что на флоте нет других способов борьбы с необоснованным преследованием, кроме нарушения приказов?

— Я знаю, что можно направить рапорт высшему командованию, но обязательно через капитана…

— Почему же вы не сделали этого в данном случае?

— Мне предстояло плавать под командованием капитана Квига еще год. К тому же главным было в тот момент помочь Стилуэллу съездить домой.

— Странное совпадение, не правда ли, что все та же строптивая троица — Марик, Стилуэлл и вы снова объединились, на этот раз, чтобы отстранить капитана от командования?

— Просто так случилось, что именно в то утро, когда нервы у капитана сдали, вахту несли я и Стилуэлл. Любые другие вахтенные повели бы себя так же.

— Возможно. А теперь расскажите суду о других случаях притеснения и плохого обращения.

Вилли заколебался. Он чувствовал на себе неприязненные взгляды судей.

— Возможно, некоторые мои примеры покажутся вам незначительными, даже не заслуживающими внимания, сэр, но тогда все они казались очень серьезными. Капитан запретил на полгода показ кинофильмов только потому, что однажды по чистому недоразумению его не пригласили на просмотр. Он наложил запрет на необходимый рацион воды, когда мы находились у экватора потому, что был раздражен решением командования отозвать одного из его офицеров. Он взял в привычку созывать совещания офицеров по ночам, как только они сменялись с вахты, сократил количество офицеров, несущих ходовую вахту до трех человек и запретил сон после ночной вахты. Фактически у офицеров не было возможности отдохнуть и выспаться после вахты…

— Мы уже выслушали немало жалоб по этому вопросу. Война, не война, а офицерам «Кайна» главное хорошенько выспаться, не так ли?

— Шутить легко, сэр. Куда труднее после трехсменного дежурства и четырех часов сна держать судно в общем строю в штормовую погоду, снег и дождь.

— Мистер Кейт, капитан Квиг когда-нибудь прибегал к физическим мерам наказания?

— Нет.

— Заставлял команду «Кайна», как офицеров, так и матросов, голодать, прибегал к рукоприкладству или другим видам физического принуждения?

— Нет.

— Он прибегал к наказаниям, нарушающим Морской устав?

— Нет, он не выходил за рамки устава, а если такое случалось, он тут же шел на попятный. Зато он хорошо продемонстрировал, как можно притеснять и унижать подчиненных в рамках устава.

— Вы не любите капитана Квига, не так ли, лейтенант?

— Мне он вначале нравился, даже очень. Но постепенно и начал прозревать и понял, что он мелкий тиран и совершенно некомпетентный командир.

— Вы тоже разделяете мнение, что он психически болен?

— Я так не думал, пока не увидел его во время тайфуна.

— Марик когда-нибудь показывал вам свой «медицинский журнал»?

— Нет.

— Он когда-нибудь обсуждал с вами состояние здоровья капитана?

— Нет. Мистер Марик не разрешал в своем присутствии критиковать капитана и его действия.

— Так ли? И это вы говорите после того, как Марик нарушил приказ капитана и превысил свои полномочия в декабре 1943 года?

— Старший помощник немедленно покидал кают-компанию, когда кто-нибудь произносил хоть одно плохое слово в адрес капитана.

— А такие слова произносились в кают-компании? Кто же произносил их?

— Все офицеры, кроме Марика.

— Вы можете сказать, что офицеры «Кайна» были надежной опорой своего капитана?

— Все его распоряжения всегда выполнялись.

— Кроме тех, которые, по-вашему, можно было не выполнить… Мистер Кейт, вы заявили, что не любили капитана.

— Да, это верно.

— Вернемся к утру 18-го декабря. Ваше решение выполнять приказы Марика, а не капитана, объяснялось вашей убежденностью, что капитан в тот момент потерял рассудок, или же вашей неприязнью к нему?

Вилли несколько секунд смотрел прямо в злое лицо прокурора Челли. Он понимал, какую грозную опасность таит в себе его вопрос, и видел острые зубья расставленного капкана. Он знал, что у него есть только один ответ — правда, но она может погубить не только его, но и Марика. Однако лгать он уже не мог.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он наконец тихим голосом.

— По какой причине не можете, лейтенант Кейт?

— Я должен указать причину?

— Отказ отвечать на вопросы без уважительной причины означает неуважение к суду, лейтенант Кейт.

— Я не помню, в каком состоянии я тогда находился. Это было так давно, — глухим голосом ответил Вилли.

— Вопросов больше нет. — Челли круто повернулся и сел на свое место.

Вилли, глядя на застывшие и лишенные выражения лица судей, решил, что своими показаниями вынес приговор не только себе, но и Марику. Он дрожал от бессилия и негодования. Эти идиотские судебные правила и процедуры не давали ему возможности встать и, наплевав на все церемонии, закричать, что он ни в чем не виноват! И в то же время он понимал, что никогда не сможет полностью оправдать себя в глазах офицеров, сидевших за судейским столом, и всего флота. Если быть честным, он подчинялся командам Марика по двум причинам — во-первых, он был уверен, что только Марик мог спасти от гибели тральщик, а во-вторых, он действительно ненавидел Квига. До того как Марик отстранил капитана от командования, Вилли никогда не приходила в голову мысль, что капитан психически болен. Более того, в глубине души он никогда этому не верил. Квиг, неумный, злой, мстительный, трусливый человек и никудышний командир, но он не псих. Однако версия о психическом расстройстве Квига была единственным оправданием для Марика, да и для него, Вилли, хотя и не соответствовала действительности. И Челли знал это. Знали это и члены суда. А теперь это знал сам Вилли.

Гринвальд поднялся и начал перекрестный допрос.

— Мистер Кейт, вы сказали, что не любили капитана Квига.

— Да, я действительно не любил его.

— При прямом допросе вы назвали все причины, почему вы не любили его?

— Нет, не все. У меня не было возможности назвать даже половину их.

— Тогда, пожалуйста, назовите эти причины сейчас, если у вас есть такое желание.

В голове Вилли роились мысли, которые, он знал, могли изменить судьбу не только его одного и повлечь за собой неприятности, из которых, возможно, ему уже не выбраться. Однако он должен пробить брешь в этой стене умолчания и недоговоренностей, пробить кулаком, как пробивают стеклянную дверь.

— Главной причиной, почему я не любил капитана Квига, была его трусость, проявленная в боевой обстановке.

Челли грозно приподнялся в своем кресле.

— Какая трусость? — быстро спросил Гринвальд.

— Он все время прятался от огня береговых батарей…

— Протестую! — громко перебил его Челли. — Защитник пытается привлечь данные, не значащиеся в деле и не имеющие к нему отношения. Он задает свидетелю наводящие вопросы, ответы на которые могут опорочить морского офицера. Я прошу суд сделать защитнику предупреждение и изъять из протокола вопрос.

— Прошу суд учесть, — сказал Гринвальд, обращаясь к Блэкли и глядя прямо в его сверкающие гневом глаза, — что причина неприязни свидетеля к капитану Квигу относится к числу фактов, которые не должны были игнорироваться обвинителем при прямом допросе, ибо, как явствует, это ключевой момент в показаниях свидетеля. Основания для неприязни имеют свою историю и представляют огромную важность для суда. Свидетель показал, что в медицине и психиатрии он не разбирается. Поступки Квига, вызвавшие у неосведомленного свидетеля неприязнь, могут на самом деле являться поступками и слабостями больного человека. Защита готова представить вещественные доказательства для подтверждения заявлений свидетеля по данному вопросу и фактически может доказать, что действия Квига вызваны его болезнью…

— На данном этапе судебного разбирательства защита не может излагать дело и тем более выносить окончательные заключения, — буквально взвился Челли.

— Вопрос о предполагаемой неприязни лейтенанта Кейта к капитану Квигу был поднят самим прокурором, — парировал Гринвальд. — Каждое показание, выслушанное судом, может подвергаться обсуждению и проверке…

Блэкли постучал по столу судейским молотком.

— Прокурору и защитнику делается замечание за недостойные пререкания личного характера. Объявляется перерыв.

Когда прокурор и защитник вернулись в зал суда, на столе перед Блэкли лежал раскрытый Морской устав. Очки в темной оправе разительно изменили внешность сурового председателя суда и сделали его похожим на добродушного университетского профессора.

— К сведению обеих сторон, суд, прежде чем вынести свое постановление, намерен огласить статью 4 раздела 13 и 14 государственных уложений о военно-морском флоте США.

«Любой член личного состава ВМС, который в условиях боевых действий проявил трусость, халатность или неповиновение, прячется или избегает опасности, когда воинский долг требует от него достойно встретить ее… или во время боя пренебрегает своими воинскими обязанностями, или дезертирует с боевого поста, или же подстрекает других к этому, подлежит суду военного трибунала, и по решению последнего может быть приговорен к высшей мере наказания вплоть до смертной казни».

Блекли снял очки и закрыл устав. А затем мрачно и устало произнес:

— Суд уже предупреждал стороны, что перед нами непростое и очень деликатное дело. Суд просит свидетеля и защитника быть осторожными в своих заявлениях и не ступать на зыбкую почву бездоказательности. Каждый, кто выдвигает против офицера военно-морского флота обвинение в проступке, влекущем за собой наказание смертной казнью, в проступке, равном по своей тяжести совершению убийства, должен отдавать себе отчет, какую огромную ответственность он берет на себя, и сознавать серьезность последствий такого заявления. С учетом всего вышесказанного, суд спрашивает защитника, не желает ли он снять свой вопрос с обсуждения.

— Нет, сэр, не желаю, — ответил Гринвальд.

— Суд просит свидетеля тщательно обдумать все последствия своего ответа и сказать суду, не желает ли он отказаться от своих показаний.

И хотя зубы у Вилли выбивали мелкую дробь, он твердо произнес:

— Нет, сэр, я не желаю отказываться от своих показаний.

— Учитывая все вышесказанное, протест обвинения отклоняется, — сказал Блэкли и, громко вздохнув, отодвинул от себя устав. — Перекрестный допрос защиты продолжается.

Вилли рассказал суду, как капитан Квиг отказался помочь огнем эсминцу «Стэнфилд», попавшему под обстрел вражеских береговых батарей у Сайпана, и попросту увел тральщик из зоны обстрела. Во всех подробностях он обрисовал эпизод с красящим маркером у атолла Кваджалейн и рассказал, как после этого капитан получил прозвище «старина Желтопятный».

Впервые за время допроса Вилли заметил, как, пока он говорил, менялось выражение лица у каждого из тех, кто сидел за судейским столом. Исчез прежний тяжелый и неодобрительный взгляд, которым они на него смотрели. Он видел перед собой семь обыкновенных офицеров, с интересом слушающих его рассказ, как нечто невероятное и весьма любопытное. Челли, насупившись, что-то чертил в блокноте.

— Мистер Кейт, кто придумал прозвище «Желтопятный»? — спросил Гринвальд.

— Трудно сказать, сэр. Оно как-то возникло само собой.

— Что оно означает?

— Прежде всего трусость, а потом этот случай с желтым маркером. Так что все получилось как бы само собой. Прозвище привилось.

— Вы перечислили все случаи трусости, которые помните?

— Во время боевых действий капитан Квиг неизменно оказывался на той стороне мостика, которая была укрыта от обстрела. Когда мы патрулировали вдоль берега и корабль менял курс и шел обратно, капитан тут же переходил на ту сторону мостика, которая была защищена от берега рубкой. Команда это заметила, и поведение капитана стало предметом постоянных шуток. Все, кто бывал на мостике, могут это подтвердить, если, конечно, не побоятся.

— Кроме этих случаев проявления трусости были ли у вас другие причины не любить капитана Квига? — спросил защитник.

— В сущности, я уже говорил, когда приводил самые характерные из его поступков… Ну вот пример, когда он заставил меня отдать ему сто долларов…

— Протестую! — медленно поднялся Челли. — До каких пор мы будем выслушивать безответственные и бездоказательные заявления? Мы обсуждаем здесь не вопрос о том, является ли капитан Квиг образцовым офицером, а вопрос о том, был ли он психически болен 18-го декабря. Защитник даже не коснулся этого вопроса. Я расцениваю действия защитника как стремление вступить в сговор со свидетелем с целью опорочить капитана Квига и увести суд от обсуждения вопроса по существу…

— Данный протест прокурора, в сущности, похож на тот, что уже был отклонен судом, — возразил Гринвальд. — Я опровергаю обвинение в сговоре. Факты есть факты, и, чтобы увидеть их, нет надобности в сговоре. Эти факты имеют непосредственное отношение к психическому состоянию капитана Квига и его способности управлять кораблем в тот момент. Свидетельские показания и факты проясняют причину неприязни лейтенанта Кейта к своему начальнику, а это обстоятельство самым тщательным образом установил сам прокурор во время прямого допроса свидетеля.

— Протест обвинения аналогичен первому и отклоняется, — заключил Блэкли и потер усталые глаза. — Защитник может продолжать перекрестный допрос.

— Мистер Кейт, расскажите о случае так называемого вымогательства у вас денег.

Вилли рассказал, как в порту Сан-Франциско затонул ящик со спиртным. Лицо Блэкли скривилось в брезгливую гримасу.

— Капитан приказал вам возместить эту потерю? — спросил Гринвальд.

— О, нет. Он ничего не приказывал. Он лишь заставил меня признаться, что я отвечал за все действия матросов, поскольку был вахтенным офицером, хотя все распоряжения по выгрузке ящика капитан отдавал самолично. Затем он посоветовал хорошенько подумать, что мне следует делать. Вот и все. Я как раз на следующий день должен был получить увольнительную. Моя невеста прилетела из Нью-Йорка. Я пошел к капитану, извинился за свою оплошность и сказал, что готов оплатить стоимость пропажи. Он с удовольствием принял деньги и подписал мне увольнительную.

— У меня вопросов больше нет, — сказал Гринвальд и сел. Он почувствовал, как под столом рука Марика крепко сжала его колено. Он быстро нарисовал огромную, мерзкую, косоглазую свинью в кипящем котле с надписью «Квиг», показал ее Марику, а затем разорвал на мелкие кусочки и бросил в мусорную корзинку.

Челли в течение двадцати минут бомбил Вилли вопросами, выискивая противоречия и ошибки в его показаниях. Несмотря на его желчный сарказм и язвительные замечания, Вилли не отступил от своего.

Покидая трибуну свидетеля, он взглянул на часы и удивился. Стрелки показывали всего десять минут двенадцатого. Как медленно тянулось время, точно так, как тогда, во время тайфуна! Он думал, что его допрашивали по крайней мере четыре часа.

Челли вызвал свидетеля капитана Рендольфа П. Саутарда, франтоватого поджарого офицера, остриженного под бобрик, с темным обветренным лицом. Три ленточки наград украшали его нагрудный карман.

Прокурор быстрым опросом установил, что Саутард командует Восьмой эскадрой эсминцев, ранее в течение десяти лет командовал эсминцами различных типов, включая старые четырехтрубные.

Свидетель был вызван прокурором в качестве эксперта.

Саутард показал, что эсминец в условиях тайфуна одинаково хорошо идет и по ветру, и против ветра. Из-за высокого надводного борта его фактически как бы разворачивает по ветру, в таких случаях управлять судном легче, когда ветер с кормы. Свидетель подтвердил правильность решения капитана Квига сохранять курс эскадры, как самого разумного, позволяющего уйти от тайфуна. А приказ Марика повернуть на север представлялся ему сомнительным и даже рискованным, поскольку корабль попадал прямо в зону шторма.

— Капитан Саутард, вам доводилось вести корабль через центр тайфуна? — начал Гринвальд перекрестный допрос.

— Нет. Бывало, что нас захватывало краем тайфуна, но всегда удавалось уйти от него.

— Вы командовали когда-нибудь эсминцем-тральщиком, сэр?

— Нет.

— В данном случае речь идет об эсминце-тральщике, оказавшемся в центре тайфуна…

— Я понимаю, — ледяным тоном ответил Саутард. — Я командовал такими кораблями, используемыми в охранении, изучил кое-какую литературу о них. Они мало чем отличаются от эсминцев, кроме более тяжелой надводной части.

— Я задаю вам эти вопросы, капитан, потому что вы единственный эксперт по кораблевождению, и суду должна быть известна степень ваших специальных знаний.

— Я понимаю. Ну что ж, в течение десяти лет я командовал почти всеми типами эсминцев в разных условиях и ситуациях. Правда, мне не приходилось командовать эсминцем-тральщиком, попавшим в центр тайфуна. Что нет, то нет. И я не знаю никого, кроме капитана «Кайна», кому такое довелось испытать. Такой случай бывает один на тысячу.

— Вы можете со всей ответственностью утверждать, что правила командования эсминцем ни в чем не отличаются от правил командования эсминцем-тральщиком, попавшим в центр тайфуна?

— Для таких случаев писаных правил не существует. Приходится действовать по обстоятельствам. Все зависит от командира корабля и обстановки, а она непредсказуема, меняется мгновенно. Тут всякое может случиться. Ну а правила кораблевождения остаются правилами.

— Гипотетический вопрос, капитан. Предположим, вы ведете эсминец при ветре и волнах, какие редко доводилось видеть. Корабль ложится то на один борт, то на другой, вода вот-вот захлестнет его, и корабль затонет. Момент крайней опасности. Что бы вы сделали — повернули судно носом против ветра, или же кормой?

— Да, ничего не скажешь, вопрос действительно гипотетический.

— Вы отказываетесь на него отвечать?

— Я отвечу, сэр. В момент крайней опасности я повел бы корабль против ветра, если бы мне это удалось. Но только в крайнем случае.

— Почему, сэр?

— Потому что в этом случае у ваших машин и руля наиболее благоприятные условия работы, а у вас появляется возможность не потерять управление кораблем.

— Ну а если, идя против ветра, судно не уходит от тайфуна, а, наоборот, остается в его зоне?

— Давайте все по порядку. Ваш корабль под угрозой, может вот-вот затонуть, положение, как говорят, хуже не бывает, что для вас сейчас самое главное? Вы сами сказали — момент крайней опасности.

— Да, сэр. Вопросов больше нет.

Тут же вскочил Челли.

— Капитан, кто, по-вашему, наиболее компетентно может определить, грозит ли кораблю крайняя степень опасности?

— Только один человек — командир корабля.

— Почему?

— Он назначен командиром корабля, следовательно, он знает о кораблях и морском деле больше своих подчиненных. Правда, некоторые офицеры готовы считать положение корабля безнадежным уже тогда, когда волна за бортом становится чуть выше обычной. Такие случаи бывают, и не так редко.

— Не считаете ли вы, сэр, что в тех случаях, когда вся команда убеждена, что кораблю грозит опасность, капитану следует прислушаться к мнению команды?

— Нет, не считаю! Панические настроения не редкость на флоте. Задача командира корабля совладать с ними и сделать так, чтобы команда верила капитану и подчинялась только ему.

— Благодарю вас, капитан.

35. Трибунал. День второй. Дневное заседание

Доктор Форрест Ландин, плотный, розовощекий, в очках с золотой оправой, с белокурыми с проседью волосами, имел чин коммандера. Он, как главный психиатр военного госпиталя, возглавлял медицинскую комиссию, освидетельствовавшую капитана Квига. Удобно усевшись в свидетельском кресле, он с добродушной готовностью отвечал на вопросы прокурора Челли.

— Как долго длилось освидетельствование, доктор?

— Мы тщательно обследовали и наблюдали пациента в течение трех недель.

— Кто входил в состав комиссии?

— Ваш покорный слуга, затем доктор Берд и доктор Манелла.

— Все три члена комиссии практикующие психиатры?

— Доктор Берд и доктор Манелла — гражданские психиатры. Сейчас они офицеры-резервисты. Я — кадровый морской врач, специализируюсь по психиатрии пятнадцать лет.

— К каким выводам пришла комиссия?

— По заключению комиссии капитан Квиг здоров.

— Никаких признаков душевного расстройства не обнаружено?

— Никаких.

— Означает ли это, что капитан Квиг абсолютно нормальный человек?

— Видите ли, такого понятия — «абсолютно нормальный человек» в психиатрии не существует. Все относительно. Нет ни одного взрослого человека, у которого не было бы проблем, разве что у полного счастливого идиота. Коммандер Квиг — вполне адаптировавшаяся личность.

— Можно ли допустить, что за две недели до обследования капитан Квиг был психически болен?

— Это невозможно. Коммандер здоров и, без сомнения, был здоров и прежде. Психические срывы — это травмы, которые не проходят бесследно.

— Вы не нашли признаков таких травм у коммандера Квига?

— Нет, не нашли.

— 18-го декабря 1944 года коммандер Квиг, капитан тральщика «Кайн» ВМС США, был временно отстранен от командования своим помощником, который заявил, что капитан в тот момент находился в состоянии психического расстройства. Допускаете ли вы, что коммандер Квиг действительно мог находиться в состоянии психогенного коллапса и действия его помощника следует считать оправданными?

— Нет, не допускаю.

— Способен ли разумный и нормальный человек совершить неразумные, необъяснимые и даже безобразные поступки?

— В жизни такое случается каждый день.

— Представим на минуту — это чисто гипотетическое предположение, — что коммандер Квиг во время исполнения своих служебных обязанностей был груб, раздражителен, придирчив, жесток и деспотичен и часто отдавал неправильные распоряжения. Противоречит ли это заключению вашей комиссии о его психическом здоровье?

— Нет, не противоречит. Мы не собирались характеризовать его как образцового офицера. Мы всего лишь установили, что он психически здоров.

— На основании вашего знакомства с коммандером, вы допускаете, что он может быть невыдержанным и грубым?

— Да. Это вполне в его характере.

— Отмечая все это, вы тем не менее не считаете поступок старшего помощника, освободившего капитана Квига от командования, оправданным?

— С точки зрения психиатров, он совершенно неоправдан. Таково единодушное заключение комиссии.

— Дайте профессиональную характеристику вашим коллегам.

— Берд имеет специальную подготовку по практическому психоанализу. Он недавний выпускник медицинского факультета Гарварда, получил диплом с отличием. Манелла — один из самых известных специалистов по психосоматике на Западном побережье.

— Где они находятся в настоящее время?

— Берд по-прежнему работает у меня. Манелла на прошлой неделе был откомандирован на Филиппины.

— Мы приложим ваше заключение к делу как вещественное доказательство. Теперь осталось выслушать доктора Берда. Благодарю вас, доктор Ландин.

Прокурор Челли не мог отказать себе в удовольствии с вызовом посмотреть в глаза адвокату Гринвальду и сопроводил свой взгляд еле заметной недоброй усмешкой. Шаркая ногами, Гринвальд приблизился к свидетелю; он потирал нос рукой, смотрел себе под ноги и олицетворял собой неподдельное смущение и неуверенность.

— Доктор Ландин, я юрист и не имею медицинского образования. Надеюсь, вас не затруднит, если я попрошу уточнить некоторые специфические термины. Возможно, я буду спрашивать об элементарных вещах.

— Пожалуйста, разумеется.

— Вы сказали, что у капитана Квига, как у каждого взрослого человека, были свои проблемы, с которыми ему приходилось справляться. Не могли бы вы пояснить, что это за проблемы?

— Почти вся такая информация является врачебной тайной.

— Понимаю, сэр. Ну а если вы расскажете о характере подобных проблем в общих чертах, не касаясь того, что в данном случае составляет врачебную тайну?

— Я протестую! — вмешался Челли. — Коммандер Квиг не подсудимый. Подсудимым является Марик. Вопрос адвоката не по существу и является попыткой нарушить врачебную тайну.

Блэкли взглянул на Гринвальда. Тот только пожал плечами.

— Как суд решит. Показания, имеющие отношение к проблемам, способным нарушить внутреннее равновесие коммандера Квига, представляются существенными для рассматриваемого дела.

Бросив раздраженный взгляд на Челли, Блэкли объявил перерыв. Менее чем через десять минут суд собрался вновь.

— Вопрос представляется существенным. Протест отклонен. Доктор Ландин имеет право в своих ответах соблюдать врачебную тайну.

Челли побагровел и грузно опустился в кресло. Секретарь повторил суду вопрос адвоката.

— Главной проблемой, можно сказать, является комплекс неполноценности, — начал доктор Ландин. — Он возникает обычно еще в детстве. В зрелые годы комплекс может усиливаться в результате каких-либо осложняющих обстоятельств.

— Несчастливое детство в каком смысле?

— Неблагоприятная обстановка в семье, развод родителей, финансовые затруднения, неприятности в школе.

— Что вы называете осложняющими обстоятельствами в зрелые годы?

— Ну, я не склонен здесь вдаваться в подробности. Но мне кажется, коммандера угнетает его маленький рост, низкое социальное происхождение и другие факторы. Очевидно, напряженная программа занятий в Морской Академии достаточно дорого обошлась ему. — Ландин замолчал. — Вот и все, что я могу сказать.

— А его нынешняя семейная жизнь?

— Это относится к области врачебной этики, — неохотно ответил доктор.

— Вы можете не конкретизировать, лишь в общих чертах.

— Я отказываюсь отвечать на подобные вопросы. Как я уже отметил, коммандер хорошо справляется со своими проблемами.

— Вы можете объяснить, как?

— Да, могу. Осознание себя в роли морского офицера является для него существенным уравновешивающим фактором. Это залог его личной безопасности, и поэтому он так рьяно защищает свою репутацию офицера. Этим объясняется его невыдержанность и дурной характер, о чем я уже говорил раньше.

— Такие личности обычно не склонны признавать свои ошибки?

— Да, известная тенденция к этому есть. Коммандер болезненно защищает свой статус офицера. В этом нет ничего ненормального.

— У него повышенная требовательность ко всем?

— Да, у таких людей это бывает.

— Он мелочно придирчив к подчиненным?

— Он гордится своей педантичностью. Любая ошибка подчиненного кажется ему недопустимой, ибо может подорвать его авторитет командира.

— Казалось бы, люди с таким стремлением к совершенству сами должны избегать ошибок?

— Что ж, мы знаем, что реальность не поддается полному контролю личности…

— А если такой человек, совершив ошибку, не склонен в ней признаться, что он тогда делает? Прибегает ко лжи?

— Разумеется, нет. В этих случаях — как бы это сказать — такая личность мысленно пытается изменить реальность, чтобы ее собственное поведение выглядело безукоризненным. В этих случаях возможно стремление переложить вину на другого…

— Доктор, разве искажение реальности не является признаком душевного расстройства?

— Само по себе, разумеется, нет. Речь может идти только о степени искажения. Мы все склонны видеть реальность не такой, какая она есть на самом деле.

— А коммандер, не искажает ли он реальность, скажем, больше, чем вы, я или кто-то другой, не обремененный его проблемами?

— Да, это его слабое место. У каждого есть свои слабости. Тем не менее это не болезнь.

— Не склонен ли такой человек к подозрительности, к тому, чтобы подозревать других во враждебности к себе?

— В какой-то степени да. Такие люди постоянно насторожены и готовы защищать свое достоинство.

— Он может подозревать своих подчиненных и сомневаться в их лояльности и компетентности?

— В какой-то степени да. Это частично объясняется стремлением к превосходству.

— Критические замечания начальства такие личности склонны считать несправедливыми придирками?

— Я уже говорил, все объясняется стремлением быть выше всякой критики.

— Такие люди отличаются упрямством?

— В них есть известная степень ригидности. Внутренняя неуверенность в себе часто не позволяет им признавать правоту других.

Нотки нерешительности в тихом голосе Гринвальда внезапно исчезли. Слова звучали четко и ясно:

— Итак, доктор, вы показали, что в поведении коммандера характерными являются следующие симптомы: ригидность и беспричинная подозрительность, мания преследования, «уход» от реальности, болезненное стремление к превосходству, навязчивая идея собственной правоты.

Доктор удивленно посмотрел на адвоката.

— Все выражено весьма слабо, все компенсировано…

— Согласен, доктор. И все же, в психиатрии существует какой-то общий термин или название для подобного синдрома?

— Синдрома? Кто говорил о синдроме? Вы неверно употребляете термины. Никакого синдрома нет, ибо нет заболевания.

— Благодарю, доктор, за поправку. Хорошо, скажу по-другому. Являются ли эти симптомы характерными для какого-то определенного невротического расстройства, обычного в психиатрической практике?

— Я понимаю, куда вы клоните. Паранойяльная личность. Но это не болезнь.

— Какая личность, доктор?

— Паранойяльная.

— Паранойяльная, доктор?

— Да, паранойяльная.

Гринвальд вскинул глаза на Челли, а затем медленно обвел взглядом лица членов суда, сидевших за столом, и лишь тогда отошел к своему столу.

Тут же вскочил Челли.

— Я еще не закончил перекрестный допрос свидетеля, — остановил его Гринвальд. — Мне нужно взглянуть в мои записи.

Челли сел на место. Наступила тишина. Гринвальд шуршал бумагами. Слова паранойяльная личность висели в воздухе.

— Доктор, как вы различаете у такой паранойяльной личности, как капитан Квиг, болезненное и компенсированное состояние?

— Как я уже неоднократно пояснял, — в голосе Ландина появились нотки раздражения и усталости, — все зависит от степени проявления. Никто из нас не является абсолютно нормальным человеком. У вас, возможно, легкая маниакальная депрессия, у меня могут быть слабые шизоидные симптомы. Миллионы людей живут с этими компенсированными пороками. Не делают же человека инвалидом шумы в сердце, сколиозы или другие физические нарушения. Надо искать фактор болезни.

— А это абсолютная или относительная величина, доктор?

— Что вы имеете в виду?

— Может ли так быть, что паранойяльные черты не мешают человеку выполнять любую работу в качестве подчиненного лица, но не позволяют ему, например, командовать кораблем?

— Это вполне возможно.

— Следовательно, офицер-связист с паранойяльными чертами может считаться психически здоровым, но если он захочет стать капитаном корабля, его могут уже счесть больным, не так ли?

— Вы перепутали все медицинские понятия и вообще излишне вольно с ними обращаетесь, — недовольно проворчал Ландин.

— Прошу простить меня, доктор.

— В случае с капитаном Квигом комиссия, которую я возглавлял, не сочла его неспособным командовать кораблем.

— Я помню ваше заключение, доктор. Можете ли вы мне описать ту грань, за которой паранойяльная личность становится больной личностью?

— Когда человек теряет контроль над собой и неспособен адекватно оценивать реальность.

— А как ведет себя паранойяльная личность, если реальность ей кажется непереносимой?

— Реакция может быть самой различной. От апатии до буйства или нервного коллапса. Все зависит от обстоятельств.

— Можно ли при контакте с такой личностью определить фактор болезни?

— Для опытного психиатра это не составит труда.

— Вы хотите сказать, когда пациент находится в состоянии апатии или начинает буйствовать?

— Отнюдь нет. Опытный психиатр и без этого может уловить такие болезненные проявления, как ригидность, мания преследования, сверхценные идеи и тому подобное.

— Для этого нужен обязательно психиатр, доктор, или обыкновенный, в меру образованный человек, например, адвокат, прокурор, судья, могут определить паранойяльную личность?

— Вы, видимо, не очень хорошо осведомлены об этой модели личности, — саркастически заметил доктор Ландин. — Характерным признаком этой формы заболевания является умение внушать доверие, способность производить впечатление нормального на окружающих, особенно если речь идет о самоутверждении.

Гринвальд опустил глаза на пол и помолчал несколько секунд. Со стороны судейского стола послышался легкий шум, словно все судьи одновременно захотели переменить позу в своих креслах.

— Гипотетический вопрос, доктор, о командире корабля с паранойяльными чертами… Предположим, с ним случается следующее: при пожаре он приходит в замешательство, испытывает страх и обращается в бегство; он наносит ущерб государственному имуществу и отрицает это; он подделывает официальные документы; он вымогает деньги у подчиненных или несправедливо и жестоко наказывает их за малейшую провинность. Является все это основанием, чтобы такого человека сочли непригодным для командования кораблем?

После долгой паузы, во время которой все смотрели на доктора Ландина, он, наконец, ответил:

— Это одна часть вопроса. Другая — как хорошо он выполняет свои непосредственные обязанности?

— Предположим, хорошо.

— Ну что ж. В таком случае он может быть вполне годен. Просто он не слишком желателен на этом посту. Это зависит от того, как у командования обстоит дело с кадрами. Если у вас есть другие кандидаты такой же квалификации, разумеется, предпочтение следует отдать им. А если война, и командных кадров не хватает, вам, возможно, придется использовать и его. В войну приходится рисковать…

— Доктор Ландин, вы, как эксперт, рекомендовали бы командованию восстановить коммандера Квига в должности командира корабля?

— Я?.. Видите ли, это вопрос не по адресу. Для этого существует Управление личного состава флота. Он психически здоров. Я неоднократно повторял, что паранойяльные черты, даже самые слабые, несут в себе известные деформирующие факторы. Такие люди бывают неприятны для окружающих. Но в военное время со многим приходится мириться. Он не инвалид.

— Вы хотели бы, доктор, чтобы ваш сын участвовал, в боевых операциях под командой капитана Квига?

Доктор Ландин посмотрел на прокурора, словно просил у него помощи. Тот немедленно вскочил.

— Протестую! Это попытка вызвать личную эмоциональную реакцию, а не получить ответ эксперта.

— Я снимаю свой вопрос, — сказал Гринвальд. — Благодарю вас, доктор Ландин. Защита допрос свидетеля закончила.

— Суд хотел бы выяснить кое-что, — вдруг произнес Блэкли. Члены суда настороженно посмотрели на председателя.

— Доктор, возможно ли временное болезненное состояние в результате стрессовой ситуации, не принявшее однако форму, скажем, полного коллапса? Позвольте, я свою мысль изложу иначе. Предположим, человек с легкими психическими нарушениями вполне справляется с обычными стрессами, связанными с его должностью командира корабля. Но обычные стрессы, усиливаясь, могут внезапно смениться чрезвычайной ситуацией. Как это скажется на способностях данной личности хорошо выполнять свои обязанности? Не может ли возникнуть растерянность, замешательство, ошибочные распоряжения?

— Вполне возможно. Чрезвычайные ситуации могут сделать такое с каждым.

— Но такого не должно случиться с командиром корабля!

— Разумеется, не должно, но все мы люди.

— Спасибо, доктор.

Челли продолжил прямой допрос и заставил доктора Ландина неоднократно, в разных вариантах повторить, что Квиг никогда не был болен психически и не является больным в настоящее время. Доктор произносил эти слова подчеркнуто, обиженным тоном, изредка бросая взгляды на адвоката.

— Доктор Берд мой последний свидетель, сэр, — пояснил председателю суда прокурор Челли, когда распорядитель вышел в коридор за свидетелем.

— Хорошо, — ответил Блэкли и посмотрел на часы. В зал вошел стройный моложавый лейтенант с черной шевелюрой и изжелта-бледным нервным лицом. Взгляд его карих, больших, но глубоко посаженных глаз словно пронзал насквозь. Был в них какой-то фанатичный блеск. И тем не менее доктора Берда можно было назвать довольно красивым.

Отвечая на вопросы Челли, он подтвердил показания доктора Ландина. Четким, твердым и вместе с тем приятным голосом он показал, что Квиг пригоден к службе и нет оснований считать, что он когда-либо был непригоден к ней.

— Доктор Манелла также разделяет это мнение?

— Да.

— Вы не наблюдали у коммандера черт так называемой паранойяльной личности? — после небольшой паузы спросил Челли.

— Я бы предпочел это называть обсессивной личностью[33] с паранойяльными чертами.

— Эти черты свидетельствуют о психическом заболевании?

— Нет, не свидетельствуют.

— Термины «паранойяльная личность», «обсессивная личность» фигурируют в заключении вашей комиссии?

— Нет, не фигурируют.

— Почему, доктор?

— Видите ли, в психиатрии мало достаточно точных терминов. Одни и те же термины означают совсем разные вещи даже в рамках одной школы. «Паранойяльная личность» звучит как диагноз болезни, но на самом деле таковым не является, во всяком случае для меня, для доктора Ландина и для доктора Манеллы.

— Следовательно, коммандер Квиг признан здоровым тремя психиатрами, имеющими каждый свою четкую точку зрения?

— Да.

— Вы единогласно пришли к заключению, что коммандер Квиг в данное время психически здоров, и нет оснований полагать, что он был болен 18-го декабря, когда внезапно его отстранили от командования под предлогом психического расстройства?

— Да, мы единогласно пришли к заключению, что он здоров.

— У меня вопросов больше нет.

Гринвальд подошел поближе к свидетелю.

— Доктор, скажите, в теории психоанализа Фрейда существует такое понятие как «психическое заболевание»?

— В психоанализе существуют такие понятия, как «расстроенная» личность и личность «адаптировавшаяся».

— Слова «расстроенный» и «адаптировавшийся» в понимании рядового человека условно совпадают с такими общепринятыми понятиями, как «больной» и «здоровый»?

— Только весьма условно.

— По вашему мнению, капитан Квиг страдает комплексом неполноценности?

— Да.

— Какова причина этого?

— Серьезные моральные травмы, полученные в детстве. Но они хорошо компенсированы.

— Есть ли разница между «компенсированной» и «адаптировавшейся» личностью?

— Несомненная.

— Вы можете ее пояснить?

— Хорошо. — Берд улыбнулся и поудобнее откинулся на спинку кресла. — Возьмем, к примеру, человека с глубоким психологическим расстройством, прочно укоренившимся в подсознании. Это заставляет его совершать странные поступки и находиться в состоянии постоянного необъяснимого напряжения, но он никогда не поймет причин этого. Он может «компенсироваться», находя выход тем или иным своим влечениям, скажем, в стремлении к власти, или же мечтательности, или используя один из многих других механизмов защиты. Однако без психоанализа ему никогда не удастся адаптироваться и извлечь из тайников подсознания причину расстройства.

— Подвергался ли коммандер Квиг психоанализу?

— Нет.

— Следовательно, он — «расстроенная» личность?

— Да. Но это не делает его больным.

— Доктор Ландин показал, что он адаптировавшаяся личность.

Берд улыбнулся.

— Вы опять увлекаетесь терминологией. Адаптация имеет особое значение в психоанализе Фрейда. Доктор Ландин употребил это слово в весьма общем значении, означающем, что пациент компенсировал свое расстройство.

— Вы могли бы описать это расстройство коммандера Квига?

— Без тщательного психоанализа, боюсь, я не смогу этого сделать достаточно точно.

— Но общее представление у вас, видимо, сложилось?

— Общая картина, разумеется, составилась. Подсознательно коммандер Квиг чувствует, что его не любят за то, что он человек слабый, неумный и ничего из себя не представляет. Истоки чувства вины и враждебности к окружающему надо искать, видимо, в детстве.

— Как же он все это компенсировал?

— В основном двумя путями. Есть паранойяльная форма, однако, это путь бессмысленный и нежелательный. В данном случае карьера морского офицера сыграла свою положительную роль.

— Вы считаете, что выбор военной карьеры капитаном Квигом есть компенсация его расстройства?

— Как и большинство военных карьер.

Гринвальд исподтишка взглянул на Блэкли.

— Поясните эту мысль, доктор.

— Я просто хотел сказать, что это выход, как бы шанс вернуться в материнское лоно и вновь родиться, но уже в ином, синтезированном образе, лишенном недостатков.

Со своего места поднялся прокурор Челли.

— До каких пор будет продолжаться эта не имеющая отношения к делу дискуссия?

— Вы протестуете против вопроса адвоката? — сердито нахмурился Блэкли.

— Я прошу суд установить регламент на эту пустую трату времени, не имеющую отношения к делу.

— Просьба принимается к сведению. Продолжайте перекрестный допрос.

— Доктор, вы заметили какую-нибудь особенность в поведении коммандера, или, скорее, привычку? — продолжил допрос Гринвальд. — Например, вы обратили внимание на его руки?

— Вы имеете в виду металлические шарики, которые он перекатывает пальцами?

— Это происходило в вашем присутствии?

— В первую неделю нет. Но потом, когда он сам мне о них рассказал, я порекомендовал ему не отказываться от этой привычки, если она его успокаивает. Он воспользовался моим советом.

— Расскажите, что это за привычка.

— Капитан Квиг непрерывно перекатывает пальцами два металлических шарика. Руки он меняет.

— Он не говорил вам, почему он это делает?

— У него дрожат руки. Это помогает ему унять дрожь или же скрыть ее.

— Почему у него дрожат руки?

— Это один из симптомов внутреннего напряжения.

— В психоанализе эта привычка о чем-нибудь говорит?

Берд настороженно посмотрел на судей.

— Это специфическая область…

— Пожалуйста, в таком случае объясните нам популярно.

— Без анализа личности можно лишь строить предположения, что это может означать. Подавляемая склонность к онанизму, возможно, оставшаяся с детства привычка играть в катышки из фекалий…

— Фекалий?

— В мире детской символики существует поверие, что фекалии — это смертоносный яд и орудие мести. Таким образом выражается гнев и враждебность к окружающему миру.

Члены суда обменялись полуудивленными, полушокированными взглядами. Челли опять заявил, что это напрасная трата времени, но Блэкли вновь отклонил все его возражения. Прищурившись, председатель суда смотрел на врача, словно на какую-то диковину.

— Доктор, — продолжал Гринвальд, — вы показали, что коммандер Квиг «расстроенная», а не «адаптировавшаяся» личность.

— Да, это так.

— Значит, говоря языком неспециалиста, он болен.

Берд улыбнулся!

— Я помню, что согласился с самым общим и, разумеется, неточным соответствием слов «расстроенный» и «больной». Ну, если так подходить, тогда мы все больны…

— Данное судебное заседание интересует, болен ли коммандер Квиг. Если он болен, то как ваша комиссия могла дать заключение, что он здоров?

— Боюсь, вы увлекаетесь игрой слов. Мы не нашли, что он болен.

— Может ли его нынешнее состояние перейти в болезнь?

— В экстремальной ситуации это возможно.

— А вы не допускаете иной возможности, доктор? — В голосе Гринвальда внезапно зазвучали резкие нотки.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что требования к командиру корабля могут оказаться немного более жесткими, чем вы можете себе их представить. В этих условиях легкое нездоровье может усугубиться настолько, что капитан Квиг сделается нетрудоспособным.

— Это абсурдное предположение, потому что…

— Так ли уж оно абсурдно? Вы работали на кораблях, доктор?

— Нет.

— Плавали?

— Нет, — Берд заметно терял прежнюю уверенность.

— Как давно вы служите на флоте?

— Пять месяцев, нет — шесть…

— Вам приходилось до этого случая встречаться как врачу с командирами кораблей?

— Нет.

— На чем основывается ваше представление о степени трудности работы командира?

— На моих общих знаниях…

— Как вы считаете, доктор, командир корабля должен быть высокоодаренной, исключительной личностью?

— Думаю, что нет…

— Значит, нет?

— Во всяком случае, высокая одаренность не обязательна. Это может быть личность с адекватными реакциями на происходящие события, с достаточно высоким уровнем интеллектуального развития, имеющая необходимую подготовку и, разумеется, опыт. Однако…

— А всего этого достаточно, чтобы стать, скажем, хорошим психиатром?

— Не совсем… это особая область и…

— Иными словами, психиатр должен быть более одаренным и образованным, чем командир корабля? — Гринвальд взглянул на Блэкли.

— Дело в том, что здесь требуются совсем другие качества… Кстати, обидные противопоставления делаете вы, а не я, сэр.

— Доктор, вы признали, что коммандер Квиг болен, и таким образом высказались более определенно, чем доктор Ландин. Теперь вопрос, насколько болен. Вы считаете, что не настолько, чтобы отстранять его от командования. Но поскольку вы, как выяснилось, недостаточно осведомлены о требованиях, предъявляемых к командиру корабля, это дает мне право предположить, что вы ошиблись в своем заключении.

— Я протестую против подобных предположений! — Берд в эту минуту был похож на обиженного ребенка. Голос его дрожал. — Вы намеренно правильный термин подменяете понятием ненаучным, обиходным, полярным…

— Простите, я не понял последнего слова…

— Полярный, значит, резко противоположный верному, оскорбительный для него… Я никогда не употреблял слова «больной». Моя же осведомленность о требованиях, предъявляемых к командиру корабля вполне достаточна, иначе я сам дал бы себе отвод как член комиссии.

— Это было бы разумным решением.

— Свидетель подвергается оскорблениям! — вспылил Челли.

— Я снимаю свое последнее замечание. Вопросов больше нет.

Гринвальд вернулся на свое место.

В течение десяти минут Челли пытался убедить Берда исключить из своих показаний слово «больной». Молодой врач был не на шутку расстроен. С раздраженным упорством догматика он сыпал терминами и отказался менять что-либо в своих показаниях. Челли, наконец, вынужден был отпустить строптивого и разгневанного психиатра. В качестве формальных доказательств он приложил, кроме заключения психиатров, также заключение врача с Улити, несколько медицинских свидетельств о состоянии здоровья Квига и штурманский и вахтенный журналы тральщика «Кайн». На этом прокурор закончил изложение дела.

— Три часа пополудни, — сказал Блэкли. — Готова ли защита изложить дело?

— Мне осталось опросить двух свидетелей, сэр, — ответил Гринвальд. — Первый — это обвиняемый.

— Обвиняемый, вы просите суд предоставить вам слово для показаний?

По кивку Гринвальда Марик встал.

— Да, сэр, прошу.

— Писарь, запротоколируйте законную просьбу обвиняемого… Защита, продолжайте излагать дело.

Марик рассказал о событиях утра 18-го декабря на тральщике «Кайн». Он повторил показания лейтенанта Кейта.

— Угрожала ли судну крайняя опасность, когда вы сместили капитана? — задал вопрос адвокат.

— Да, сэр.

— На основании каких фактов вы пришли к такому заключению? Марик провел языком по пересохшим губам.

— На основании многих, сэр. Мы сильно отклонились от курса. Нас трижды в течение часа разворачивало бортом к волне. Крен был так велик, что его даже не фиксировал креномер. Рубка была залита водой. Из-за перебоев в работе генераторов то и дело гасло электричество, выходили из строя гироскоп и другие приборы. Корабль не слушался руля даже при крайних положениях и действии машин, радары ослепли из-за высокой волны и водяной пыли. Прервалась связь с соединением, тральщик терял остойчивость и управляемость.

— Вы докладывали об этом капитану?

— Неоднократно. В течение часа я просил его залить водой цистерны и лечь на курс против ветра.

— Что вам отвечал капитан?

— Чаще ничего. Только смотрел на меня остановившимся взглядом и время от времени повторял одну и ту же команду.

— Какую?

— Следовать курсом эскадры, даже если это грозит гибелью.

— Когда вы начали вести свой «медицинский журнал»?

— Вскоре после высадки на Кваджалейне.

— Что побудило вас к этому?

— У меня возникли сомнения относительно психического состояния капитана.

— Почему?

— Сомнения возникли, когда капитан сбросил желтый маркер у Кваджалейна, затем, когда он наложил запрет на пользование водой и устроил суд над Стилуэллом.

— Расскажите подробно обо всех трех случаях.

Когда Марик рассказывал о случае с маркером у Кваджалейна, Блэкли неоднократно прерывал его вопросами, уточняя показания приборов и соблюдаемую дистанцию между «Кайном» и десантными судами. Все ответы он записывал.

— После этих трех случаев почему вы не обратились к высшему командованию?

— Я не был еще окончательно уверен в своей правоте. Тогда-то я и начал вести журнал. Я подумал, если окажусь неправ, я сожгу его. А если прав, эта информация будет полезной.

— Когда вы показали ваши записи лейтенанту Киферу?

— Спустя несколько месяцев. После случая с пропажей клубники.

— Расскажите об этом случае.

Марик, ободрившись, рассказал все, как было.

— Скажите, лейтенант, после тайфуна капитан Квиг предпринимал попытки вновь взять командование на себя?

— Да, предпринимал, утром 19-го декабря, когда мы наконец увидели эскадру и могли присоединиться к ней, чтобы возвратиться в Улити.

— Расскажите, как это произошло.

— Я сидел в штурманской рубке и писал донесение для рапорта командованию операцией. Вошел капитан и заглянул мне через плечо. «Ты не против зайти в мою каюту, чтобы поговорить, прежде чем ты это отправишь?» — спросил он. Я ответил, что не против и спустился в его каюту. Разговор он опять начал с того, что меня будут судить за бунт, а потом вдруг говорит: «Ты, кажется, подал прошение о зачислении в кадровый состав флота. Ты понимаешь, что после всего, что случилось, шансов у тебя никаких?» А потом стал говорить, как он любит флот, что в жизни, кроме флота, у него ничего нет, и даже если все обойдется и его не спишут, все равно это останется пятном и испортит его послужной список. Я сказал, что сочувствую ему, и мне действительно было его жаль. Потом он сказал, что ему все равно выходить в отставку через несколько недель, так что я ничего не добьюсь. И вдруг предложил: он готов забыть все и не писать на меня рапорта. Он снова берет команду над тральщиком, и делу конец. Все будет забыто и похоронено — просто мы оба понервничали во время тайфуна, и все.

— Ну и что же вы?

— Я был поражен. Я сказал ему: «Капитан, вся команда знает об этом, есть записи в навигационном и вахтенном журналах. Я уже подписал их как командующий офицер». Он тут стал ходить вокруг да около и, наконец, сказал, что записи ведутся карандашом, начерно, их наверняка всего несколько строк, и не в первый раз в черновых записях делаются поправки и уточнения.

— Вы напомнили ему, что всякие изъятия и исправления в журналах запрещаются?

— Да, конечно, но он только хмыкнул и сказал, что правила бывают разные, есть даже такое, как правило самосохранения. Потом он сказал: или это, или меня ждет трибунал по обвинению в бунте, а его — запятнанная репутация, а он этого не заслужил. «Неужели несколько карандашных строк стоят всего этого?» — добавил он.

— Вы продолжали отказываться?

— Да.

— Что было потом?

— Он начал просить и уговаривать меня. Это продолжалось довольно долго и было очень неприятно.

— Он вел себя странно?

— Нет, но… он вдруг заплакал. А так он был вполне нормальным. Правда к концу вдруг рассвирепел и велел мне убираться ко всем чертям. Рапорт командованию я отправил.

— Почему вы не приняли предложение капитана?

— Как я мог пойти на такое?

— Тайфун миновал. В сущности, теперь он и сам мог довести судно до Улити?

— Я уже совершил должностной проступок и к тому же считал, что изъятие записей из журналов не может что-либо изменить. А главное, я продолжал считать капитана психически больным.

— Но вы сами только что сказали, что он вел себя разумно.

— Обычно он всегда вел себя нормально, кроме стрессовых ситуаций, когда он как бы терял рассудок.

— Следовательно, сутки спустя у вас все еще была возможность изъять из официального рапорта упоминание о событии на «Кайне» и сделать это с ведома и согласия капитана?

— Да.

— Старший лейтенант Марик, вы не впадали в панику, когда «Кайн» попал в зону тайфуна?

— Нет.

— Чем вы можете доказать это?

— Чем? Да хотя бы своими действиями в то время. После отстранения капитана, в самый разгар тайфуна, наш тральщик спас пятерых членов команды затонувшего эсминца «Джордж Блэк». Не думаю, чтобы офицер в состоянии паники смог руководить спасательными работами в тех условиях.

— Вы сместили капитана самовольно?

— Да, я понимал, на что иду.

— Вы сместили его, не имея на то прямых полномочий?

— Я сместил его на основании статей 184, 185 и 186, давших мне такие полномочия.

— Вы сместили капитана, не имея на то должных оснований?

— Должными основаниями, сэр, было внезапное психическое расстройство капитана в момент, когда кораблю грозила опасность.

— Вопросов больше нет, — сказал Гринвальд.

Допрос Марика начал прокурор Челли. Он явно был преисполнен недоброжелательства к обвиняемому.

— Начнем со следующего вопроса, мистер Марик: командир находился на мостике в то время, когда вы проводили операцию по спасению членов команды «Джорджа Блэка»?

— Да.

— Это он отдал приказ сделать круг над затонувшим судном и подобрать уцелевших членов команды эсминца, не так ли?

— Он дал такую команду после того, как я распорядился начать поиски.

— Разве не он руководил вами во всей этой операции?

— Нет, он лишь делал замечания по поводу моих приказов.

— Могли бы вы успешно провести операцию по спасению без указаний или, как вы их называете, «замечаний» капитана?

— Я просто старался быть учтивым по отношению к капитану, сэр. Что бы там ни было, он оставался старшим по чину на корабле. Обстановка была такова, что было некогда прислушиваться к замечаниям капитана. Я и не помню, что он тогда говорил.

— Разве ему не пришлось напомнить вам о такой элементарной вещи, как спустить с борта грузовую сеть?

— Я не делал этого до последней минуты, потому что боялся, как бы ее не унесло в море. Он мог бы не напоминать мне об этом, я и сам это знал.

— Мистер Марик, как бы вы оценили вашу лояльность своему командиру?

— Мне трудно ответить на этот вопрос.

— Еще бы! Четыре? Два с половиной? Ноль?

— Я считаю себя лояльным офицером.

— Это вы подписали матросу Стилуэллу в декабре 1943 года увольнительную на трое суток и этим нарушили приказ капитана?

— Да, я сделал это, сэр.

— По-вашему, это лояльный поступок?

— Нет, в этом случае я поступил нелояльно.

Челли, не ожидавший такого ответа, уставился на Марика.

— Вы признаете, что как помощник капитана были нелояльным по отношению к своему командиру уже в первые дни совместной работы?

— Да.

— Очень интересно. Почему вы пошли на это?

— Я не оправдываю себя. Но больше это не повторилось.

— Вы признаете, что свою службу помощником капитана Квига вы начали и закончили нелояльными поступками?

— Я не признаю, что закончил службу нелояльным поступком.

— Вы слышали насмешливые и оскорбительные замечания, высказываемые офицерами в адрес капитана?

— Да.

— Какие дисциплинарные меры вы принимали в таких случаях?

— Никаких. Я неоднократно предупреждал о недопустимости этого и никогда не позволял таких разговоров в своем присутствии.

— Однако вы никого не подвергли наказанию за подобные грубые нарушения дисциплины. Почему?

— Есть пределы тому, что можно сделать в определенной ситуации.

Челли железной хваткой вцепился в Марика, когда тот стал рассказывать, что произошло во время тайфуна. Он цеплялся за каждую оговорку или неточность, за каждый упущенный Мариком факт. Но помощник капитана, признавая все ошибки, оговорки и неточности, с мрачным упорством отстаивал свою версию. Затем Челли перешел на самого Марика — где учился, что окончил, и обратил внимание суда на то, что помощник капитана учился весьма посредственно, как в школе, так и в колледже, и никаких познаний в психиатрии или в какой-либо другой области наук у него лет:

— Откуда вы набрались этих ученых слов о паранойе?

— Из книг.

— Каких книг? Назовите.

— Медицинских книг о психических расстройствах.

— Это что, ваше интеллектуальное хобби — в свободное время читать книги по психиатрии?

— Нет. Просто я занялся этим, когда стал замечать странности за капитаном и подумал, что он болен. А книги брал то у одного, то у другого из знакомых.

— С вашими знаниями и уровнем подготовки как могли вы рассчитывать, что поймете что-нибудь из этих сложнейших и малодоступных неспециалисту научных книг?

— Я все же кое-что понял.

— Вам известно такое изречение: «Опаснее знать мало, чем ничего не знать»?

— Да, известно.

— У вас голова набита научными терминами, в которых вы не разбираетесь, и тем не менее берете на себя смелость смещать вышестоящего по чину офицера на основании собственного заключения, что он психически болен. Вы считаете ваши действия правильными?

— Я сместил капитана не потому, что начитался этих книг. Я понял, что тральщик в опасности…

— Оставим в покое тральщик. Мы сейчас обсуждаем ваши познания в психиатрии, лейтенант. — И Челли буквально забросал Марика вопросами, оперируя десятками научных терминов из психиатрии, то и дело требуя у помощника капитана объяснения каждого из них. Марик впал в полное уныние, отвечал односложно и все чаще «не знаю».

— Итак, когда с вами говорят о психических заболеваниях, вы не в состоянии даже понять, о чем идет речь, не так ли?

— Я и не утверждал, что хорошо разбираюсь в этом.

— И все же вы решили, что знаете достаточно, чтобы отважиться поставить капитану Квигу диагноз: психическое расстройство, а теперь выдвигаете это в качестве оправдания своих действий, которые иначе как бунтом не назовешь.

— Я думал лишь о том, как спасти тральщик.

— Кто вам позволил узурпировать права капитана и его ответственность за безопасность судна, не говоря уже о ваших интуициях и догадках в области психиатрии?

— Я… — Марик умолк, тупо уставившись на Челли.

— Отвечайте на вопрос, пожалуйста. Или диагноз, который вы поставили Квигу, оправдывает ваши действия, или же это грубейшее Нарушение дисциплины, какое только можно себе представить. Так или не так?

— Если бы он не был болен, это был бы бунт. Но капитан был болен.

— Вы слышали заключение компетентных врачей-психиатров, которые давали здесь свои показания?

— Да.

— Какой они поставили диагноз? Был или не был болен капитан 18-го декабря?

— Они сказали, что не был.

— Старший лейтенант Марик, вы считаете, что лучше капитана разбираетесь, как следует вести корабль?

— В обычных условиях капитан может вести судно. В опасной ситуации, которая сложилась, он растерялся.

— А не наоборот? Возможно, это вы растерялись в стрессовой ситуации настолько, что перестали понимать правильные распоряжения своего командира? Может такое случиться?

— Вообще может, но…

— Как на флоте считают, кто более сведущ в кораблевождении — капитан или помощник?

— Капитан.

— Итак, старший лейтенант, в качестве так называемого оправдания вы выдвигаете два положения, не так ли? Первое — капитан был психически болен; второе — судну грозила опасность. Вы согласны с этим?

— Да.

— Врачи определили, что капитан не был психически болен?

— Да, это их мнение…

— В таком случае, суд имеет основания считать, что мнение капитана о том, в каком положении тогда находилось судно, было правильным, а ваше — нет. Что вы на это скажете?

— Да… Только вы должны учесть, что врачи могут ошибаться. Они не были на корабле в тот момент, — возразил Марик.

— Ваша защита, старший лейтенант Марик, строится на следующем: ваш моментальный психиатрический диагноз, несмотря на то, что вы сами признались в полном незнании психиатрии, более верный, чем заключение трех психиатров, вынесенное после трехнедельного обследования капитана. Вот на чем строится ваша защита, не так ли?

— Я только хочу сказать, что врачи не видели капитана в тот момент, когда тральщик был в опасности, — произнес после долгой паузы Марик неуверенным голосом.

Челли с торжествующей ухмылкой посмотрел на судей.

— Кто был третьим по чину офицером на судне?

— Лейтенант Кифер.

— Он опытный офицер?

— Да.

— Кем он был до того как попал на флот?

— Он писатель.

— Вы считаете его равным себе по уму или выше?

— Выше.

— Вы показывали ему свой «медицинский журнал»?

— Да.

— Ваши записи в журнале убедили его, что капитан Квиг психически болен?

— Нет.

— За две недели до тайфуна он отговаривал вас от попытки сместить капитана?

— Да.

— И все же, две недели спустя, несмотря на понимание всей тяжести такого нарушения флотской дисциплины и вопреки отрицательному мнению следующего по чину офицера, чей, как вы сами сказали, интеллектуальный уровень выше вашего, и который считал ваш диагноз ошибочным, — несмотря на все это, вы сместили капитана и самовольно взяли на себя команду тральщиком?

— Я взял команду на себя, потому что во время тайфуна капитан был явно болен.

— Вам не кажется нелогичным и даже чудовищно самоуверенным продолжать настаивать на своем безграмотном диагнозе и противопоставлять его мнению трех врачей?

Марик бросил взгляд на Гринвальда, ища поддержки, но тот уставился в стол. Марик мучительно наморщил лоб и помотал головой, как бык, которого раздразнили.

— Может, оно так и выглядит со стороны, не знаю.

— Очень хорошо. Ну а теперь об этом удивительном разговоре с капитаном, когда он предложил вам подделать официальные документы. У вас есть свидетели, могущие подтвердить это?

— Нет, мы с капитаном были одни в его каюте.

— Вы произвели какие-либо исправления или изъятия в тексте? Можете ли вы привести хоть какое-нибудь доказательство, подтверждающее ваше заявление?

— Капитан знает, что все так и было.

— Следовательно, вы надеетесь, что это оскорбительное ложное обвинение подтвердит тот, против кого оно выдвинуто?

— Я не знаю, что скажет капитан.

— Вы предполагаете, капитан Квиг будет лжесвидетельствовать?

— Я ничего не предполагаю.

— А что, если вы выдумали всю эту историю с беседой в каюте капитана, чтобы, так сказать, подкрепить главный аргумент блестяще построенной защиты, а именно, что вы разбираетесь в психиатрии лучше психиатров? Ведь подтвердить или опровергнуть разговор в каюте может только другое заинтересованное лицо, то есть сам капитан?

— Мне бы такое и в голову не пришло.

— Но вам пришло в голову считать, что ваш диагноз точней диагноза врачей?

— Если только… если говорить о капитане Квиге… каким он был в то утро во время тайфуна… — Марик стал запинаться. Пот выступил на его загорелом лбу.

— Вопросов больше нет, — сказал Челли с сарказмом.

Марик посмотрел на адвоката. Гринвальд покачал головой.

— Вопросов у защиты нет.

Марик с потерянным видом покинул свидетельское место.

Когда Гринвальд сказал Блэкли, что его последний свидетель, капитан Квиг, будет давать показания утром следующего дня, председатель объявил судебное заседание закрытым.

36. Квиг против Гринвальда

В качестве доказательств адвокат представил суду фотокопии служебных характеристик Марика и вызвал свидетеля Квига.

Бывший капитан «Кайна» занял место свидетеля. Был он все так же молодцевато подтянут и полон уверенности, как в первый день суда. Марик снова поразился, как могут изменить человека отдых, загар и новая синяя форма. Квиг мог бы служить рекламой для флота — вот какие у нас капитаны!

Гринвальд, не теряя времени, сразу же перешел в наступление.

— Коммандер, утром 19-го декабря в вашей каюте у вас состоялась беседа со старшим лейтенантом Мариком?

— Дайте вспомнить. Значит, на следующий день после тайфуна? Да, состоялась.

— По вашей просьбе?

— Да.

— Беседа о чем?

— Видите ли, должен сказать, мне было жаль его. Мне было чертовски обидно, что из-за его паники и ошибки, которую он допустил в результате, он сломал себе жизнь. Особенно обидно потому, что я знал о его желании сделать военно-морскую службу своей профессией. Я постарался, как мог, объяснить ему серьезность ошибки, которую он совершил. Я посоветовал передать команду мне, а я постараюсь в рапорте в самых осторожных и смягченных выражениях лишь упомянуть об инциденте.

— Что же он ответил?

— Ну, это вы сами видите. Он настоял на своем, и все закончилось военным трибуналом.

— Вы сказали, что вам было жаль Марика. А вас не беспокоило, как данный эпизод отразится на вашей собственной карьере?

— В конце концов, я знал, чем закончится медицинская экспертиза. Не скажу, чтобы я очень беспокоился.

— Вы не предлагали не докладывать командованию о происшедшем?

— Разумеется, нет. Я предлагал составить рапорт об инциденте, смягчив, как только можно, остроту ситуации.

— Как вы предполагали это сделать?

— Мне казалось, можно было найти смягчающие вину обстоятельства. В критической обстановке бывают случаи, когда младший офицер может потерять голову. К тому же под моим руководством он неплохо провел операцию по спасению членов команды затонувшего эсминца. Я рассчитывал, что, вновь передав мне командование, он этим признает свою ошибку. В тот момент это был для него единственный выход.

— Вы не предлагали ему не сообщать об инциденте?

— Что вы, это было невозможно! Ведь в журналах корабля были сделаны записи.

— Они были сделаны карандашом или напечатаны на пишущей машинке?

— Это не имеет никакого значения.

— Записи были сделаны карандашом, коммандер?

— Дайте вспомнить. Возможно. Да, записи в навигационном журнале и журнале вахтенного офицера всегда делаются карандашом. Не думаю, чтобы писарь мог печатать на машинке во время всей этой кутерьмы, которая тогда творилась.

— Вы не предлагали стереть сделанные карандашом записи об инциденте 18-го декабря и не упоминать о нем в донесении?

— Нет. Всякие подчистки в журналах запрещаются.

— Старший лейтенант Марик под присягой показал, коммандер, что вы сделали ему такое предложение. И не только это, вы просили его, и даже слезно просили стереть эти карандашные строчки, а за это обещали замять весь инцидент и не рапортовать о нем начальству.

— Это неправда, — спокойно, вежливым тоном ответил Квиг.

— Значит, в его показаниях нет ни грана правды?

— Это искажение всего, что я только что сказал, а я сказал правду.

— Вы отрицаете, что предлагали сделать подчистки в журнале и замолчать инцидент?

— Да, отрицаю самым решительным образом. Все это вымысел, так же как мои просьбы и слезы. Чудовищно!

— Вы обвиняете мистера Марика в лжесвидетельстве?

— Я ни в чем его не обвиняю. Он и так обвиняется кое в чем куда более серьезном. Вам еще и не то доведется услышать обо мне от мистера Марика, вот так.

— Не означает ли это, что кто-то из вас двоих говорит неправду о вашей беседе?

— По-видимому, так.

— И вы можете доказать, что это не вы?

— Все, что я могу сделать, это поставить свою безупречную восьмилетнюю службу на флоте против слов человека, которого судят за бунт.

— Следовательно, все, что мы имеем в данном случае — это слово Марика против вашего слова?

— К сожалению, в каюте кроме нас никого не было.

— Коммандер, вы рекомендовали коммодору на Улити позволить Марику отвести «Кайн» в пролив Лингайен?

— Я ждал этого вопроса. Да, рекомендовал.

— И это несмотря на то, что вы видели его, как вы выразились, в состоянии паники, совершающим грубую, роковую, можно сказать, ошибку?

— Я не рекомендовал его командиром тральщика. Коммодор объяснил мне ситуацию, сказал, как флоту нужны тральщики в тот момент, просил забыть о личных антипатиях. Я так и поступил. И Марик доказал, что я не напрасно столько труда вложил в его подготовку в качестве моего помощника. И даже если случится, что его оправдают, а я останусь с запятнанной репутацией до конца своей службы, я все равно буду считать, что поступил тогда правильно.

— И вы не опасались, что его опять охватит паника и он наделает ошибок? Только теперь за них могла бы заплатить жизнью команда «Кайна»?

— Как видите, он не наделал ошибок. С моей стороны это был взвешенный риск, и он оправдал себя.

— Коммандер, у Лингайена тральщик был атакован камикадзе, и тем не менее Марик привел судно обратно практически невредимым. Мог бы это сделать человек, охваченный паникой?

— Насколько я понимаю, это было рикошетирующее попадание, по сути, камикадзе промахнулся. Мне также известно, что Кифер отлично проявил себя в момент опасности. Кифер прекрасный офицер, лучший на судне. Я полагался на него больше, чем на Марика.

— Коммандер Квиг, вы когда-нибудь получали сумму в сто десять долларов от лейтенанта Кейта?

— Может быть. Я так сразу не могу вспомнить.

— Он показал, что получали.

— Получал? Когда это было?

Когда пропал ваш ящик при разгрузке в Сан-Франциско. Он признал, что это произошло по его вине и возместил вам стоимость потери.

— Да. Припоминаю. Это было более года назад. В декабре, кажется. Это была его вина, и он настоял на возмещении убытка.

— Что было в этом ящике, оцененном в сто десять долларов?

— Личные вещи. Я уже не помню. Возможно, морская форма, книги, навигационные приборы — обычные вещи.

— Вы помните сумму — сто десять долларов?

— Примерно так, точно не помню.

— Каким образом Кейт оказался виновным в потере ящика?

— Он был вахтенным офицером и отвечал за разгрузку. Он отдавал путаные и противоречивые распоряжения. Матросы, разгружавшие катер, были сбиты с толку, растерялись, ящик упал в воду и затонул.

— Ящик с одеждой затонул?

— Там, кажется, были еще какие-то вещи. Куски кораллов, собранные на память.

— Коммандер, а не было ли в этом ящике бутылок со спиртным?

После едва заметной паузы, когда у Квига, может быть, ёкнуло сердце, он ответил:

— Разумеется, нет.

— Кейт показал, что вы заставили его заплатить за тридцать одну бутылку спиртного.

— Вы много еще услышите всякой неправды обо мне от Кейта и Марика. Они главные виновники, и они способны на любые измышления.

— Вы сами изготовили этот ящик?

— Нет. Его сделал мне судовой плотник.

— Вы помните его фамилию?

— Нет, не помню. Она должна значиться в списке команды. Он давно уже ушел с корабля.

— А где он сейчас, коммандер?

— Не знаю. Я списал его на берег в Фунафути. Коммодору понадобился плотник. Это было в прошлом году, в мае.

— И вы не помните его фамилию?

— Не помню.

— Может, старшина второго класса Отис Ф. Лэнгхорн?

— Лэнг, Лэнгхорн. Что-то вроде этого.

— Коммандер, на Трежер-Айленд, в школе при ремонтных мастерских, есть такой старшина первого класса Отис Ф. Лэнгхорн. Если хотите, мы можем вызвать его для показаний.

Квиг оторопел от неожиданности. Втянув голову в плечи, он бросил быстрый взгляд на прокурора Челли.

— Вы уверены, что это он?

— В его личном деле указано, что он прослужил почти два года на тральщике «Кайн» ВМС, и даже стоит ваша подпись. Как вы считаете, сэр, стоит вызвать его в суд?

— Протестую, — не выдержал Челли. — Этот затянувшийся непонятный допрос о ящике не имеет отношения к делу. Прошу изъять его из протокола.

— Речь идет о доверии к показаниям свидетеля. Я прошу суд решить этот вопрос, имеющий первостепенную важность и прямое отношение к делу, — сказал Гринвальд.

Протест Челли был отклонен. Секретарь повторил вопрос.

— Дело в том, о каком ящике мы говорим? — вымолвил Квиг. — Лэнгхорн сделал для меня два ящика, как я теперь вспомнил.

— О! — воскликнул Гринвальд и после довольно затяжной паузы добавил: — Это новая деталь, которой не было в показаниях Кейта. Значит, Лэнгхорн изготовил для вас два ящика, сэр?

— Я только не помню, оба ящика одновременно, или один раньше, а другой потом для различных надобностей. Это такая мелочь, и было все так давно. За этот год были боевые действия в море, тайфун, госпиталь и медицинская комиссия, разве все упомнишь. Насколько я теперь припоминаю, ящики были сделаны в разное время.

— А для чего был сделан второй ящик?

— Не помню. Возможно, это было еще до войны.

— В бухте Сан-Франциско пропали оба ящика?

— Как я уже сказал, я точно не помню.

— Коммандер, на этом процессе слишком много расхождений между вашими показаниями и показаниями других офицеров. Если хотите, я попрошу прервать заседание на пять минут, чтобы дать вам возможность вспомнить все об этих ящиках.

— В этом нет необходимости. Дайте мне подумать несколько минут, пожалуйста.

В наступившей тишине карандаш, который катал ладонью по столу Блэкли, издавал громкий щелкающий звук.

— Ладно, — Квиг взглянул из-под сдвинутых бровей. — Я скажу все как было. Я ошибся. В 1939-ом в Сан-Диего-Харборе у меня, кажется, при таких же обстоятельствах, пропал ящик. Там была одежда. А в ящике, который потерял Кейт, действительно были бутылки с виски.

— Тридцать одна бутылка?

— Около этого.

— Как вам удалось достать тридцать одну бутылку…

Вопрос адвоката был резко прерван протестом Челли:

— Прошу суд учесть, что наставление «Военно-морские суды и комиссии» предписывает вести допрос свидетелей кратко, с представлением вещественных доказательств и по существу дела. Я вынужден все время прерывать допрос адвоката протестом. Я подвергаю сомнению такую тактику защиты, отвлекающую внимание на факты, не имеющие отношения к делу. Это лишь запутывает вопрос.

— Суд знаком с указанным предписанием и благодарит прокурора за напоминание. Защита, продолжайте допрос.

— Как вам удалось достать тридцать одну бутылку виски, коммандер? — повторил адвокат. — В военное-то время?

— В Пёрл-Харборе в столовой я купил у моих офицеров талоны на виски.

— Вы решили доставить ящик с виски из Пёрл-Харбора в Штаты на вашем корабле? Вам известны правила…

Квиг не дал Гринвальду закончить фразу.

— Мне известны правила. Ящик был опечатан перед погрузкой. На корабле я хранил его под замком там, где хранится коньяк для неотложных медицинских нужд. В Штатах виски не достать, а в Пёрл-Харборе это возможно. Я три года несу боевую службу в море. Я позволил себе эту поблажку как капитан «Кайна», так делают все капитаны, считая это своей маленькой привилегией. У меня не было намерения утаивать этот факт от суда, и я не вижу в моем поведении ничего предосудительного. Просто я перепутал эти два ящика.

— Коммандер, Кейт показал, что вы сами отдавали приказания при разгрузке, когда ящик упал в воду.

— Это ложь.

— Он также показал, что вы отказались подписать ему увольнительную, пока он не оплатит пропажу.

— Еще одна ложь.

— Опять встает вопрос о доверии, сэр. На этот раз ваше слово против слова Кейта, не так ли?

— Обо мне от Кейта вы услышите одну только ложь. Он питает ко мне бешеную ненависть.

— Вам известно, почему?

— Не знаю, разве что из-за обид, которые я якобы нанес его дружку Стилуэллу. Эти двое уж больно любят друг друга.

— Любят, сэр?

— Каждый раз, когда Кейту казалось, что я не так посмотрел на Стилуэлла, он поднимал такой шум, словно я пристаю к его жене или что-то в этом роде. Только этим я могу объяснить, что они так быстро спелись с Мариком и поддержали его, когда он освободил меня от командования тральщиком. Они во всем понимают друг друга.

— Коммандер, не хотите ли вы сказать, что между лейтенантом Кейтом и матросом Стилуэллом существуют противоестественные отношения?

— Я ничего не хочу сказать, — ответил Квиг с ухмылкой. — Я просто излагаю факты, которые были очевидны для всех, кто не слепой.

Гринвальд повернулся и посмотрел на Блэкли.

— Не хочет ли суд предупредить свидетеля о серьезных последствиях подобных инсинуаций?

— Никаких инсинуаций, сэр, — перепуганно прогнусавил Квиг. — Я ничего не знаю о противоестественных отношениях между этими двумя и отрицаю обвинение в инсинуациях. Я сказал, что Кейт всегда принимал сторону Стилуэлла, и все это знали, это легко проверить. Это все, что я сказал. Я не хочу, чтобы извращали мои слова.

Блэкли, поморщившись, спросил у Гринвальда:

— Вы намерены уточнять этот вопрос?

— Нет, сэр.

— Очень хорошо. Продолжайте допрос.

— Коммандер Квиг, когда в Пёрл-Харборе вы выводили в море баржи-мишени для учебной стрельбы, был такой случай, когда вы прошли над своим буксирным тросом и перерезали его?

— Я протестую, — вскочил со своего места Челли.

Блэкли с откровенным раздражением посмотрел на прокурора и объявил перерыв. Знаком он попросил обоих юристов остаться.

Лицо у Челли было землисто-серым.

— Я прошу суд быть снисходительным и выслушать меня. Я вынужден заявить протест. История с разрубленным буксирным тросом это последняя капля. Тактика защиты дискредитирует судебную процедуру. Адвокат упорно пытается превратить этот процесс в суд над капитаном Квигом, не представляя никаких доказательств. Он просто пытается опорочить и оклеветать Квига.

— Сэр, — заявил Гринвальд, обращаясь к Блэкли, — прокурор ясно дал нам понять, что намерен построить обвинение на доказательстве, которое считает неопровержимым, — на заключении психиатров. Защите он, видимо, предлагает ограничиться признанием вины обвиняемого. Я же настаиваю на том, что не заключение трех, не видевших моря психиатров, какими бы выдающимися они ни были, а суд должен решить, был ли капитан «Кайна» достаточно психически здоров, чтобы сохранить самообладание и продолжать командовать кораблем во время тайфуна. Это главный аргумент защиты. И доказать это я могу лишь узнав, как свидетель, будучи командиром, вел себя в критических ситуациях до тайфуна.

— Адвокат свободен, — произнес Блэкли.

— При всем уважении к суду, я все же должен заявить, — начал Челли, когда Гринвальд вышел, — что если мой протест будет отклонен, прокурорский надзор опротестует постановление суда. Это будет роковым шагом, под сомнение будет поставлена законность данного судебного процесса. Иными словами, будет считаться, что совершена судебная ошибка.

— Хорошо, — сказал Блэкли, — вы свободны.

Перерыв длился пятнадцать минут. Когда вновь началось заседание, вид у Блэкли и других членов суда был довольно мрачный.

— Протест отклонен. Свидетель будет отвечать на вопросы защиты.

Челли, пораженный, медленно опустился в кресло. Писарь зачитал из протокола вопрос адвоката о буксирном тросе.

— Чтобы опровергнуть клевету, я расскажу все, как было, — сразу же начал Квиг. — Я заметил разрывы зенитных снарядов по правому борту. Это встревожило меня. Я подумал, что корабль попал под обстрел. Мы в это время находились в районе стрельбищ. Я следил за разрывами. У руля стоял известный вам матрос Стилуэлл, человек рассеянный и ненадежный. Он не сообщил мне, что мы делаем полный разворот на 360 градусов. Когда же я увидел, что происходит, я скомандовал «Задний ход», и мы, насколько мне известно, не прошли над буксирным тросом. Однако при развороте корабля трос лопнул. Это дало повод для различных слухов и злостных измышлений, распространяемых все теми же Кейтом и Стилуэллом, будто мы перерубили собственный буксирный трос. Я лично объясняю разрыв троса его плохим качеством. Обо всем этом я доложил рапортом командующему силами обслуживания Тихоокеанского флота. Он осведомлен о кривотолках, знает, как все произошло, и тем не менее он принял мой рапорт. Он имеется в документах. Что бы ни говорили, и даже если бы такое случилось, для меня важнее всего мнение командующего.

Гринвальд понимающе кивнул.

— Вы говорите, вас отвлекли разрывы зенитных снарядов? Вы не помните, что еще отвлекло ваше внимание в тот момент?

— Не помню.

— Не было ли у вас в то время разговора с сигнальщиком Урбаном, которого вы сурово отчитывали за непорядок в одежде?

— Кто вам сказал это? Опять Кейт?

— Отвечайте на вопрос, коммандер.

— Это гнусная клевета, разумеется.

— Урбан был в это время на мостике?

— Да.

— У него, кажется, была плохо заправлена рубаха, не так ли?

— Да, и я сделал ему замечание. Весьма краткое, это заняло всего несколько секунд. Я не уделяю таким мелочам все свое внимание. Как я сказал, меня отвлекли разрывы зенитных снарядов.

— Вы не пытались привлечь внимание дежурного офицера или старшего помощника к этим разрывам?

— Возможно, хотя я — не помню. Не в моих привычках обращаться к вахтенному офицеру по каждому случаю. Не вижу необходимости. Коль скоро вы коснулись этой злополучной рубахи и матроса Урбана, хочу заметить, что только Кейту придет в голову такое сочинить. А в его обязанности как офицера, отвечающего за моральное состояние команды, кстати, входит следить за порядком во всем, и в одежде тоже. Когда я принял тральщик, судно было похоже на китайскую джонку. Я поручил Кейту следить за тем, чтобы члены команды всегда были одеты по форме, но он неизменно пренебрегал своими обязанностями. Вот вам еще одна причина, почему он ненавидел меня и распространил эту клевету о перерезанном тросе.

— Мистер Кейт ничего не говорил об этом в своих показаниях. Вы можете назвать кого-нибудь из офицеров, кто мог бы подтвердить, что тоже видел разрывы?

— Возможно, кто-то видел, а возможно, и нет. Это было без малого полтора года назад, мы воевали, и наши головы были заняты куда более важными делами, чем разрывы зенитных снарядов у Пёрл-Харбора.

— Вы сбросили желтый красящий маркер у острова Джейкоб в первое утро высадки на атолл Кваджалейн?

— Возможно. Не помню.

— В вашу боевую задачу входило сбросить маркер?

— Не помню. После Кваджалейна были другие высадки.

— Вы помните, какое первое задание вы получили в день высадки?

— Да. Вывести группу десантных судов на исходный рубеж для высадки на остров Джейкоб.

— Вы выполнили его?

— Да.

— Зачем вы тогда сбросили красящий маркер?

— Я не уверен, что сделал это.

— Коммандер, все приказы, отданные «Кайну» в это утро, зафиксированы письменно, и в них ничего не говорится о сбросе маркера. А между тем суд неоднократно слышал от свидетелей, что тральщик по вашей команде сбросил красящий маркер. Вы опровергаете эти заявления?

— Возможно, я сделал это, чтобы четче определить исходный рубеж, но, откровенно говоря, я смутно помню это.

— Какой была дистанция от исходного рубежа до берега?

— Насколько мне помнится, тысяча ярдов.

— Когда вы вели в море десантные суда, как близко они следовали за вами?

— Видите ли, чтобы не потопить их носовой волной, я, разумеется, шел немного впереди.

— Насколько впереди?

— Это было год назад…

— Пятьдесят ярдов? Двадцать тысяч ярдов?

— Я не знаю. Ярдов двести, может быть.

— Коммандер, разве не было так, что вы оторвались от десантных судов на целую милю, сбросили красящий маркер и ушли на большой скорости, предоставив десантным судам самим добираться до исходного рубежа?

Челли вскочил со своего места.

— Вопрос оскорбляет достоинство свидетеля! — выкрикнул он.

— Я готов снять его, учитывая плохую память капитана, и перейти к более поздним событиям, — устало сказал Гринвальд.

— У суда имеются вопросы к свидетелю, — промолвил Блэкли.

Гринвальд, направляясь к своему столу, не сводил глаз с председателя суда.

— Коммандер Квиг, — начал Блэкли, — в связи с возникшими в процессе допроса неясностями, прошу вас напрячь свою память и исчерпывающе отвечать на вопросы.

— Я пытаюсь это сделать, сэр, но это все такие мелкие детали. После Кваджалейна было еще несколько кампаний, был тайфун, а теперь трибунал…

— Я все понимаю. Если хотите, суд может прервать заседание, чтобы получить письменные показания офицеров и матросов десантной группы. Вы облегчите дело правосудия, если достаточно хорошо вспомните все и дадите обстоятельные ответы по ряду фактов. Прежде всего, вспомните, было ли среди полученных вами заданий указание сбросить красящий маркер?

— Насколько мне помнится, такого указания не было. Это можно проверить по приказам. Да, я могу утверждать, что не было. Теперь я вспомнил.

— Хорошо. Вы можете еще раз объяснить нам, почему вы сбросили маркер?

— Чтобы лучше обозначить исходный рубеж для десантных судов.

— Когда тральщик взял курс в море и ушел, десантные суда уже достигли исходного рубежа?

— По моим расчетам они были совсем у цели. Разумеется, дистанцию показывал пеленгатор, но, насколько я помню, они подошли к исходному рубежу так близко, насколько это было возможно.

— В таком случае, коммандер, если десантная группа достигла рубежа, какой смысл было сбрасывать маркер?

— Можно сказать, для пущей безопасности, — ответил Квиг после некоторого колебания. — Дополнительная отметка рубежа. Может, я перестарался, проявил излишнюю осторожность, но я всегда считал, что излишняя предосторожность не помешает. Хотел дать им знать, где они находятся.

— Коммандер, скажите, с того момента, как вы встретились с десантной группой, и до того, как вы сбросили красящий маркер, какая дистанция соблюдалась между вами и десантными кораблями?

— На воде всегда трудно точно определить дистанцию, особенно когда имеешь дело с судами с низкой посадкой.

— Вы находились в пределах прямой слышимости? — В вопросе Блэкли чувствовались раздражение и ирония.

— О, нет! Для переговоров мы пользовались флажным семафором. Мы бы потопили их, если бы находились на расстоянии прямой слышимости.

— Лейтенант Мэрфи, — сказал Блэкли, указывая на рыжего офицера за судейским столом, — трижды участвовал в высадке десанта и командовал одним из десантных кораблей. Он сообщил нам, что в таких случаях расстояние между судами не должно превышать ста или ста пятидесяти ярдов, что соответствует дистанции прямой слышимости.

Квиг как-то обмяк в своем кресле и исподлобья посмотрел на лейтенанта Мэрфи.

— Возможно, так оно и было. День был ветреный, шум от носовой волны довольно сильный, поэтому надежней было пользоваться семафором, а не кричать во весь голос в мегафон.

— Тральщиком командовали вы?

Квиг ответил не сразу.

— Насколько я помню, командовал старший лейтенант Марик. Я припоминаю, что предупреждал его о необходимости сократить дистанцию. Мне она показалась слишком большой.

— Какой?

— Не могу сказать, но однажды, когда мне показалось, что она возросла, я сделал ему замечание, что мы слишком оторвались от десантной группы.

— Почему корабль вел ваш помощник?

— Он был штурманом, и для того, чтобы не повторять ему то, что он сам знает… Да, я теперь вспомнил, почему я дал приказ бросить маркер. Марик слишком оторвался от группы, а я хотел быть уверенным, что десантные суда точно видели, где исходный рубеж.

— Разве вы не приказали сбавить ход, когда увидели, что расстояние между вами и группой увеличивается?

— Все произошло так быстро, может, в это время я смотрел на берег, отвлекся на несколько секунд, а когда увидел, как мы оторвались от десантной группы, распорядился сбросить маркер, чтобы исправить оплошность Марика.

— Это все, что вы вспомнили, коммандер? — спросил Блэкли, помрачнев.

— Да, все так и было, сэр.

— Продолжайте, — сказал адвокату Блэкли.

Прислонившись к своему столу, Гринвальд быстро спросил:

— Коммандер Квиг, вы всегда во время высадки десанта предпочитаете находиться на той стороне мостика, которая подальше от берега?

— Это оскорбительный для офицера вопрос! — вспылил Квиг. — Я категорически отрицаю это. Если на то пошло, мне приходилось быть везде и почти одновременно, учитывая, что Марик исполнял обязанности штурмана, а вахтенным офицером был Кейт, и оба они норовили быть там, где побезопасней. Мне все время приходилось заменять их, поэтому я переходил с одной стороны мостика на другую. Вот как это было на самом деле, какую бы ложь обо мне здесь ни распространяли…

Гринвальд, с лицом, которое ничего не выражало, приоткрыв рот, смотрел, как судьи беспокойно задвигались в своих креслах.

— Коммандер, — продолжил он, как только Квиг утихомирился, — вы помните инцидент во время высадки на Сайпане, когда эсминец «Стэнфилд» был накрыт огнем вражеских батарей?

— Конечно помню! — свирепо уставился на него Квиг, тяжело дыша. — Не знаю, какую ложь здесь говорили под присягой об этом не столь уж значительном происшествии, но я готов внести ясность и в этот вопрос. Известный вам мистер Кейт бегал по мостику и вопил, чтобы немедленно открыли огонь по береговым батареям противника, когда эсминец «Стэнфилд» закрывал собою линию огня и начать обстрел берега было невозможно. Поэтому я дал команду тральщику вернуться в район патрулирования и приступить к исполнению своих прямых обязанностей. Мне было дано задание патрулировать, а не вести заградительный огонь по батареям противника. Что касается «корсара», то самолет тут же затонул, даже следа не осталось, когда мы со «Стэнфилдом» подошли. А эсминец и сам неплохо о себе позаботился, насколько я помню.

— Какой круг разворота у «Кайна», сэр?

— Тысяча ярдов, но…

— Если бы вы развернулись на тысячу ярдов, «Стэнфилд» наверняка ушел бы с линии огня, и вы могли бы прямой наводкой открыть огонь по батареям противника.

— Насколько я помню, «Стэнфилд» все время шел параллельно нашему курсу, и обстрелять батареи прямой наводкой не представлялось возможным.

— Суд хочет задать свидетелю вопрос, — вмешался Блэкли.

— Сэр, — не выдержал Челли и встал. — Свидетель явно возбужден и нервничает, я прошу прервать допрос и дать ему отдохнуть…

— Я не нервничаю, — вскинулся Квиг, — я рад ответить на все вопросы, более того, я прошу дать мне возможность установить истину и опровергнуть все порочащие меня показания, которые здесь давались. За полтора года службы на «Кайне» я не допустил ни одной ошибки, и я могу это доказать, моя репутация до сих пор ничем не была запятнана, и я не хочу, чтобы нарушившие присягу офицеры своей ложью и измышлениями бросили на нее тень…

— Коммандер, вы согласны сделать перерыв? — спросил Блэкли.

— Нет, сэр, я категорически возражаю. Я прошу не делать из-за меня перерыва.

— Хорошо, продолжим. «Стэнфилд» пострадал от обстрела?

— Нет, сэр, не пострадал.

— Он был захвачен в вилку?

— Да, сэр.

— У вас не было возможности маневра, чтобы поддержать его огнем? Вы пытались это сделать?

— Как я уже говорил, сэр, «Стэнфилд» шел параллельно и все время находился на моей линии огня. В этой ситуации моей главной задачей было вернуться в район патрулирования, где могли появиться вражеские подлодки, а не метаться по океану и неприцельно бить по берегу. Таково было распоряжение моего командования, и я выполнял его, сэр. Моя задача была патрулировать район высадки.

— Коммандер, вы считаете, что ответный огонь по вражеским батареям, ведущим обстрел вашего или рядом идущего корабля, является превышением вашей задачи?

— Да, сэр. Разумеется, если бы дистанция была свободной, но «Стэнфилд» находился на моей линии огня…

Блэкли, насупившись, посмотрел на судей, и кивком предложил Гринвальду продолжать допрос.

— Коммандер, утром 18-го декабря, в тот момент, когда вас освободили от командования, грозила ли «Кайну» крайняя степень опасности?

— Разумеется, нет.

— Грозила ли кораблю серьезная опасность?

— Нет, абсолютно нет. Корабль был полностью управляем.

— Вы говорили кому-нибудь из офицеров, что намеревались повернуть на север, как это сделал Марик, в 10.00, то есть сразу после того, как он сместил вас?

Квиг торопливо сунул руку в карман и вытащил два блестящих стальных шарика.

— Да, я говорил, что намерен дать такое распоряжение.

— Почему вы вдруг решили отказаться следовать курсу эскадры, коммандер, если тральщику не грозила опасность?

Наступила долгая пауза. Наконец Квиг сказал:

— В этом нет никакой непоследовательности. Я уже неоднократно заявлял, что для меня безопасность превыше всего. Это мое правило. «Кайну», как я уже говорил, непосредственная опасность не грозила, но тайфун есть тайфун, и я рассчитал, что если лечь на курс против ветра, можно выбраться из зоны тайфуна. Я, возможно, осуществил бы это намерение в 10.00, а возможно, и нет. Я еще окончательно не решил, я взвешивал все за и против, но, как я уже сказал, корабль был под контролем, и, даже когда Марик сместил меня, я продолжал следить за ходом корабля и ни на минуту не покидал свой пост…

— Следовательно, решение Марика идти на север не было безрассудным решением паникера?

— Безрассудным было его решение отстранить меня от командования. Но и после этого я продолжал помогать ему и удерживать от других ошибок. Я не собирался из чувства мести рисковать жизнью экипажа тральщика «Кайн».

— Коммандер Квиг, вы читали «медицинский журнал» Марика?

— Да, я читал этот любопытный документ, читал. Набор лживых утверждений, чудовищных измышлений, передержек и полуправды. Впервые довелось читать такое. Я очень рад, что вы спросили об этом, ибо хочу, чтобы мое изложение фактов также было запротоколировано.

— Пожалуйста, изложите суду вашу версию и все фактические замечания по эпизодам, указанным в вышеупомянутом журнале.

— Хорошо. Ну вот, например, случай с пропажей клубники. Дело в том, что здесь я был обманут, введен в заблуждение и фактически предан моим помощником и этим всеобщим любимчиком, благородным рыцарем мистером Кейтом, которые, сговорившись, настроили против меня всю кают-компанию, так что я оказался один против всех, без всякой поддержки моих офицеров… Возьмем этот случай с клубникой. Разве он не свидетельствует о сговоре с целью укрыть злоумышленника и спасти его от заслуженного наказания? Марик предусмотрительно умалчивает о том, как мне все же удалось методом исключения доказать, что у кого-то из команды был запасной ключ от холодильника. Марик утверждает, что клубнику съели вестовые. Но мне ничего не стоит даже здесь, на суде, доказать, что они не могли этого сделать… Или случай с безответственным расходом воды, когда команда по семь раз в день принимала душ, а наши испарители шипели от перегрева и вот-вот могли выйти из строя… Я пытался добиться элементарного порядка и требовал бережного расходования воды, но Марику хотелось выглядеть эдаким героем в глазах команды, он цацкался с ними, потакал во всем. Или случай с кофеваркой… Нет, сначала о клубнике… Все зависело от того, найдем мы этот ключ или нет. Но мистер Марик, как всегда с помощью мистера Кейта, сорвал эту операцию. Марик только делал вид, что выполняет мои распоряжения и ищет ключ. Или вот перегрев кофеварок, так и сжечь можно, а это государственное имущество, это же не шутка, но этого никто не понимал, включая Марика. Никакого чувства ответственности, хотя я постоянно твердил, что война когда-нибудь кончится и придется отчитываться за материальные ценности. Это была непрекращающаяся борьба, все одно и то же… Марик и Кейт делали все, чтобы подорвать мой авторитет, перечили мне, спорили, хотя лично мне Кейт был симпатичен, я даже пытался учить его, а в награду вот — нож в спину… Да, о клубнике я уже рассказал… А вот суд над Стилуэллом… Позорная история, но очень типичная…

Коммандер Квиг начал рассказывать о суде, который тоже, как он заявил, был результатом сговора Марика и Кейта с целью опорочить капитана. Потом капитан пожаловался на непорядки в прачечной, запущенную отчетность, отсутствие должной инвентаризации и непоследовательно, перескакивая с вопроса на вопрос, представил суду полный перечень своих претензий к офицерскому составу, команде, и прежде всего к Марику и Кейту. Он говорил, не успевая перевести дыхание, он не мог остановится. Речь его становилась сбивчивой, он путал время и место событий, он все говорил и говорил, перекатывая в руках металлические шарики, и лицо его торжествующе сияло, что наконец он может дать свои объяснения по всем пунктам и взять реванш.

Гринвальд опять отошел к своему столу и, прислонившись к нему, вежливо слушал. Члены суда, как завороженные, не отрывали глаз от капитана. Челли глубоко ушел в свое кресло и грыз ногти. Фразы, произносимые свидетелем, становились все длиннее и бессвязней. Блэкли начал посматривать на часы.

Квиг продолжал говорить еще минут семь или восемь, и, наконец, сказал в заключение:

— Разумеется, я лишь бегло коснулся всего, по памяти, но если я что упустил, пожалуйста, вы можете задавать мне конкретные вопросы, я готов ответить на каждый из них, но, мне кажется, я охватил самое главное…

— Это был обстоятельный и исчерпывающий ответ, благодарю вас, — сказал Гринвальд и вытащил из папки, лежавшей на столе, две глянцевые фотокопии.

— Коммандер, я хочу показать вам фотокопии двух характеристик, данных вами старшему лейтенанту Марику. Вам они знакомы? Вы признаете их достоверность?

Квиг взял фотокопии и, разглядывая их, ворчливым тоном сказал:

— Да, признаю.

— Пожалуйста, прочтите вслух вашу характеристику на Марика, написанную в январе 1944 года.

— Я уже заявлял, — возразил Квиг, — что сначала он охотно взялся за дело, а потом охладел…

— В протоколе есть ваше заявление, коммандер, а теперь прочтите саму характеристику.

Квиг сдавленным голосом прочел свою весьма похвальную служебную аттестацию Марика.

— Благодарю вас, коммандер. Это было в январе. А характеристика, датированная июлем, то есть шестью месяцами позже, была написана уже после участия «Кайна» в высадках на Кваджалейне и Сайпане?

— Да, это так.

— Следовательно, после инцидента с перерасходом воды, сожженной кофеваркой, суда над Стилуэллом и запрета на показ кинофильмов в том числе, не так ли?

Квиг ответил не сразу.

— Да, кажется, так.

— Прошу вас, прочтите вслух вашу характеристику на старшего лейтенанта Марика, датированную 1-м июля.

Квиг, сгорбившись, долго смотрел на фотокопию, а затем невнятно, почти под нос, стал читать:

«Данный офицер за время, прошедшее после дачи ему его последней характеристики, показал при выполнении служебных обязанностей свою еще более возросшую ответственность, неизменно дисциплинирован, прилежен, добросовестен, отважен и хорошо знает свое дело. В настоящее время его можно считать вполне подготовленным, чтобы командовать эсминцем-тральщиком водоизмещением 1200 тонн. Его профессиональное старание и честность могут служить примером для других офицеров, как кадровых, так и резервистов. Его достоинства как офицера заслуживают самой высокой оценки. Может быть рекомендован в кадровый состав ВМС».

— Благодарю вас, коммандер. Вопросов больше нет. — Гринвальд вернулся к адвокатскому столику и сел на свое место.

Свидетель бросил на прокурора взгляд, в котором была безмолвная мольба о помощи.

Челли медленно, словно человек, страдающий ревматизмом, поднялся и подошел к свидетелю. Казалось, он намеревается продолжать допрос. Но он вдруг повернулся к председателю суда.

— У меня нет вопросов к свидетелю, — коротко сказал он.

— Вы свободны, коммандер, — прозвучали слова председателя, и Квиг покинул зал заседаний.

Он уходил, сгорбившись, втянув голову в плечи, торопливыми семенящими шажками, перекатывая в руке металлические шарики. Таким Марик привык видеть его в ходовой рубке тральщика «Кайн».

— Защита закончила изложение дела.

— Перерыв до 13.00,— объявил Блэкли.

37. Приговор

У Челли, когда он поднялся, чтобы произнести свою заключительную речь, был вид человека, выходящего на ринг.

— Прошу суд, — начал он, — извинить меня, ибо я нахожусь в затруднительном положении. Я не знаю, как начать обсуждение изложенного защитой дела. Мне нечего опровергать, ибо дела, как такового, нет. То, что мы намерены сейчас обсуждать, не имеет отношения к основному обвинению и его содержанию. Оно также не имеет отношения к обвиняемому и тому, что он содеял и за что привлечен к суду военного трибунала.

Напомню суду первые слова защитника, с которыми он обратился к свидетелю Квигу: «Коммандер, вам знакомо выражение „старина Желтопятный“?» Я тогда заявил протест. Я заявляю протест снова, и на сей раз по поводу стратегии и тактики, к которым прибегала защита. Явным намерением защиты было повернуть ход дела так, чтобы обвиняемым вместо старшего лейтенанта Марика стал свидетель Квиг. Следует признать, что в какой-то степени это защите удалось. Защитник привлек в качестве материальных доказательств критику, в том числе и злонамеренную, которая звучала в показаниях свидетелей по адресу коммандера Квига. Свидетель Квиг, неожиданно для себя, оказался вынужденным защищаться в открытом суде без всякой подготовки и советов адвоката, лишенный привилегий и гарантий, которые даются законом обвиняемому.

Хорошо, пусть так. Но что доказал нам защитник, прибегнув к помощи измышлений, клеветы, хитроумных вопросов и прямых наговоров? Допустим, что все, сказанное свидетелями, является правдой — чему я ни на йоту не верю, — что смогла этим доказать защита, кроме того, что коммандер Квиг не является примерным офицером? Что еще выяснил защитник? Что служба капитана Квига на «Кайне» сложилась для него крайне неблагоприятно, что он допускал ошибки и показал себя некомпетентным командиром? Но разве все это может служить достаточным основанием для отстранения его от командования, как это сделал его помощник старший лейтенант Марик? Возможно, настоящий суд готов создать прецедент, когда любой подчиненный может отстранить капитана от командования за любую ошибку. В этом случае капитану ничего не остается, как давать свидетельские показания в суде, опровергать обвинения и защищать правомочность своих приказов и распоряжений перед предвзято настроенным защитником, безоговорочно принявшим сторону подлинного обвиняемого. Этот прецедент не что иное, как право на бунт, он подрывает порядок подчинения!

Ключевым вопросом на данном процессе является вопрос о психическом расстройстве коммандера Квига. Заметьте, о расстройстве, а отнюдь не о его ошибках, неправомочных действиях или некомпетентном руководстве. Статьи 184, 185 и 186 исключают все прочие причины отстранения капитана от командования, кроме одной — полной и бесспорной потери рассудка. Однако, защита даже не потрудилась установить этот факт, ибо знала, что это невозможно. Капитан Квиг был и остается в полном здравии и рассудке, как вы или я, какие бы ошибки он ни совершил. И это хорошо известно защите.

Разве присутствующим здесь морским офицерам не приходилось служить под началом капитана, который ошибался и мог принять неправильные решения? Разве офицерам, прослужившим на флоте не один год, не доводилось встречать капитанов с ярко выраженной личностью, эксцентричных в поведении, эмоционально несдержанных? Должность капитана сопряжена с огромными психическими и физическими нагрузками, с какими только может встретиться человек. Теоретически, капитан — это Бог. И одни из них ближе, а другие дальше от этого идеала. Учитывая это, подбор командных кадров на флоте чрезвычайно строг. Вот почему в споре последнее слово остается за капитаном. Это человек, испытанный огнем. Каковы бы ни были его недостатки, а они могут быть весьма серьезными, это человек, которому доверено командование военным кораблем.

Чтобы доказать, что этот аргумент имеет силу, сошлюсь лишь на то, что за последние тридцать лет впервые слушается дело, основанное на положениях статей 184, 185 и 186, оговаривающих исключение из общих правил. Но даже и в нашем случае компетентное заключение врачей убедительно и единодушно поддерживает существующую на военно-морском флоте систему назначений командных кадров. Врачи подчеркивают, что Управление личного состава отдавало себе полный отчет в том, что делало, назначая коммандера Квига капитаном тральщика «Кайн».

Пользуясь снисходительностью суда, защитник постарался вытащить на свет все, даже самые незначительные ошибки и промахи капитана, те, что он действительно совершил, и те, что приписываются ему подчиненными. Суд понимает, что все это не более как жалобы на строгость и требовательность капитана. Все, кроме одной. Это — обвинение офицера ВМС в трусости, проявленной им в боевой обстановке. Я не буду останавливаться на этом вопросе. Я предоставляю суду решить, может ли трус дослужиться до чина капитана и стать командиром военного корабля? Может ли трус, находясь в течение пятнадцати месяцев в зоне боевых действий, ни разу не проявить своей трусости, что неизбежно стало бы известно командованию?

Я надеюсь, что суд сумеет определить разницу между ошибкой и трусостью. Только суд может снять позорное пятно с репутации офицера военно-морского флота.

Теперь вернемся к фактам. Коммандер Квиг получил под свое командование старый, отслуживший свой век и пришедший почти в полную негодность эсминец-тральщик. После пятнадцати месяцев участия в боевых действиях, выполнения многочисленных положительно оцененных руководством боевых заданий тральщик «Кайн» под командованием капитана Квига вышел из всех испытаний невредимым. У командования нет претензий к коммандеру Квигу — они есть только у подчиненных. Капитан Квиг добросовестно нес свою боевую службу, несмотря на враждебность и нелояльность своих офицеров, и добился немалых результатов. Он достиг всего этого несмотря на личные проблемы, о которых говорили врачи и которые защита так недоброжелательно подчеркивала и безуспешно пыталась выдать за психическое расстройство. Вся его служба на тральщике, несмотря на личные трудности и нелояльность офицеров, делает честь коммандеру Квигу. Его достижения не только заслуживают похвал, они впечатляют. Они характеризуют его как верного долгу, трудолюбивого, чрезвычайно добросовестного офицера, на долю которого выпали тяжелые и незаслуженные испытания.

Обвиняемый не заслуживает оправдания. Защитник не представил суду мнение эксперта-психиатра, которое могло бы опровергнуть заключение медицинской комиссии. Не представил потому, что не смог найти такового. Как только туман надуманных и оскорбительных обвинений рассеется, останутся неопровержимые факты, те, что были уже очевидны с самого начала. Командир корабля ВМС был отстранен от командования самовольно и без всяких на то оснований. Ссылки на статьи 184, 185 и 186, как якобы дающие основания для содеянного, отводятся заключением комиссии врачей-экспертов как недействительные и не имеющие в данном случае силы. Защита не представила должных доказательств психического или иного заболевания капитана. Свидетельские показания офицера-эксперта подтвердили, что принятые капитаном Квигом решения по управлению кораблем во время тайфуна до того момента, как он был отстранен от командования, были не только разумными и компетентными, но также единственно правильными в той обстановке.

Обвиняемого судят сами факты. В его пользу не выдвинуто ни одного смягчающего вину обстоятельства. Я убежден, что суд отклонит циничный и оскорбительный расчет защиты на эмоции судей. Суд будет руководствоваться фактами.

Контраст между выступлениями прокурора и защитника был разительный. После гневной и громогласной речи Челли Гринвальд начал свое выступление тихим, почти извиняющимся голосом, глядя поочередно то на прокурора, то на председателя суда. Начал он с того, что поведал суду, как неохотно он взялся за это дело, уступив настоятельным просьбам прокурора Челли.

— Я не хотел браться за это дело, потому что знал, что, защищая обвиняемого, я вынужден буду доказать психическую ущербность другого морского офицера, его командира. Это была самая неприятная обязанность, которую мне пришлось выполнять за всю мою юридическую практику. Я хотел бы прежде всего внести полную ясность в один существенный вопрос. Защита никогда не пыталась утверждать, что коммандер Квиг трус. Вся концепция защиты построена на обратном утверждении: человек, заслуживший право командовать кораблем военно-морских сил США, не может быть трусом. И если он совершает малодушный поступок в условиях военных действий, причину следует искать не в малодушии, а в чем-то ином.

Таким же тихим и неуверенным голосом Гринвальд проанализировал все показания свидетелей против Квига, особенно останавливаясь на тех, которые произвели наибольшее, по его мнению, впечатление на Блэкли. Он отметил, что оба психиатра в той или иной мере вынуждены были признать, что Квиг болен, и вновь несколько раз повторил, что лишь суд, знающий обязанности и условия труда военного офицера, может решить, в какой степени состояние здоровья капитана Квига ограничивает или совсем исключает его службу на флоте. Он коротко и как бы сожалея, что вынужден делать это, напомнил, как вел себя Квиг, давая показания, о его уклончивых и невразумительных ответах, бессвязной речи, непоследовательности изложения событий, внезапной потере контроля над собой. Все это, как ни прискорбно, было признаком душевного расстройства. Гринвальд едва упомянул о Марике. Судьи только и слышали — Квиг, Квиг, Квиг…

Суд заседал час десять минут и вынес Марику оправдательный приговор.

На тротуаре перед зданием суда Марика и Гринвальда окружила шумная группа людей. Мать Марика, маленькая толстушка в зеленой шляпке, плача и смеясь, прижималась к сыну. Они были удивительно похожи, мать и сын: казалось, миссис Марик была чуть стершейся и измятой фотографией Стива. Рядом стоял отец, грузный, тихий с виду человек в поношенном костюме. Он успокаивающе похлопывал жену по спине. Пришли почти все офицеры «Кайна». Вилли Кейт дурачился и кричал, с размаху хлопая каждого по плечу. Было шумно, весело, слышались бесконечные поздравления. Гринвальда окружили со всех сторон, каждый старался как можно энергичней тряхнуть его руку, и от этого бедный Барни все время дергался.

— Эй, ребята, хватит! Послушайте, что я вам скажу! — выкрикнул Кифер. — Слушайте! Мы все сейчас должны это отпраздновать.

— Ура! Отпразднуем! Сейчас самое время выпить! Напиться до чертиков! В стельку! — одобрительно поддержали все хором.

— Все готово, ребята! Обед в ресторане «Фэйрмонт». Снят отдельный зал. За все плачу я. Я теперь богат! — кричал Кифер. — Отпразднуем два события сразу. Сегодня почтой я получил контракт, а с ним тысячу долларов. От издательства «Чепмэн-Хауз».

Группка матросов на углу с удивлением смотрела на офицеров, которые что-то кричали, прыгали и приплясывали на раскаленном полуденным солнцем тротуаре.

— Я фантастически напьюсь, — хвастался Хардинг. — Проснусь в вытрезвителе. Вот, чего мне не хватает!

Йоргенсен обнимал и целовал толстый ствол эвкалипта. Его очки упали и разбились, и он близоруко пялился на всех, не переставая счастливо хихикать.

— Ставлю одно шампанское! — кричал писатель. — Шампанское в честь Пятой свободы от старины Желтозада!

Марик смущенно хлопал глазами.

— А Гринвальда ты пригласил, а?

— А как же, конечно пригласил! Он наш почетный гость, — воскликнул Кифер. — Наш Даниил. «О, Даниил здесь судит…»[34] Маму и папу приглашаем тоже. Стив, отбей телеграмму братьям, пусть садятся в самолет и прямо сюда! Приглашай всех, кого хочешь!

— Желаю, ребята, хорошо провести время. Меня не ждите, — отказывался Гринвальд.

— Стив, ты хороший мальчик. Ты никогда ничего не делал плохого… — сквозь слезы приговаривала мать Стива, вцепившись намертво в сына.

— Нет, черт побери, так не пойдет, — возражал Гринвальду Марик, пытаясь высвободиться из объятий матери. — Если ты не придешь, тогда все.

— Не порть праздник, парень, — вмешался Кифер, обнимая Гринвальда за плечи. — Такой праздник, и без главного героя?

— Это вы герой, Том. Подумать только, тысяча долларов… — уклончиво ответил адвокат, высвобождаясь из его объятий.

— Я пришлю за тобой лимузин с личным шофером…

— Не стоит. Ресторан «Фэйрмонт»? Ладно, я буду. — Гринвальд повернулся и стал подниматься по ступеням здания суда.

— Ты куда, Барни? — испуганно воскликнул Марик.

— Нам с Челли надо кое в чем разобраться. Иди, Стив. До встречи вечером.

— Подари твоему Челли ба-альшое полотенце утирать слезы. Привет ему от «Кайна»! — крикнул вслед Кифер под смех и улюлюканье всей компании.

В самом центре праздничного стола возвышался огромный, облитый зеленой сахарной глазурью торт в виде книги. Надпись вязью из желтого сахара гласила: «Томас Кифер „Толпы, толпы…“ Роман»,

а вокруг — листья папоротника и букетики роз. На столе, сверкающем приборами, украшенном цветами и зажженными свечами, стояли бутылки шампанского. Белая скатерть была усеяна обрывками золотой и серебряной фольги от пробочных оберток. Было семь вечера, а стул во главе стола пустовал. Горячие блюда еще не подавали, однако многие из гостей были уже изрядно навеселе. Мистер и миссис Марик неуверенно улыбались грубоватым шуткам подвыпивших друзей сына и смеялись лишь тогда, когда смеялся их Стив. Марик сидел справа от пустого стула Барни Гринвальда, слева от него сидели его родители. Сидевшие напротив Кифер и Кейт упражнялись в остроумии все больше по адресу старины Желтопятного. Казалось, эта тема никогда не иссякнет. Йоргенсен в дальнем конце стола смеялся так, что из его покрасневших глаз текли слезы. Несколько новичков из офицерского состава «Кайна», никогда не видевшие капитана Квига и мало что понимавшие из того, что говорилось вокруг, с немалым удивлением наблюдали за происходящим, изредка смеялись невпопад и добросовестно налегали на шампанское.

Вилли был счастлив. Хотя подсознательно его и беспокоила какая-то смутная догадка, что Том Кифер как-то не так вел себя на суде, всей правды Вилли не знал, да и не мог знать. Свидетели между собой не общались, показаний друг друга не слышали, а Марик не обмолвился не единым плохим словом о Томе за все время, пока шел процесс. Теперь, когда свершилось невероятное, Стив Марик был оправдан, а Вилли Кейт освободился от томительного чувства страха за свою судьбу, все сомнения рассеялись как дым. Он пил шампанское, не уступая другим, разве что Хардингу. А тем временем его бывший напарник по ночевкам в шкиперской кладовке впал в полную алкогольную нирвану. Время от времени он вставал со своего места и заплетающимися шагами подходил поочередно то к Киферу, то к Марику или Пейнтеру и молча обнимал их. Вилли Кейта он даже поцеловал и, обращаясь ко всем, пояснил:

— Он однажды спас меня, когда мне стало совсем муторно. Благородно предложил свою фуражку, наш славный Вилли…

— Ему на сей раз, кажется, придется предложить тебе салатницу, — сострил Кифер. Вилли тут же, не задумываясь, схватил салатницу со стола и сунул под нос Хардингу, а тот сделал вид, будто готов хоть сейчас воспользоваться ею. Эта сценка привела в бурный восторг сидевших за столом, кроме бедных папы и мамы Марик. Веселье продолжалось в том же духе, как вдруг Кифер вскочил и радостно заорал:

— Идет! Наполняйте бокалы! Тост за нашего победителя Гринвальда Великолепного!

Вид у Гринвальда был помятый, походка не очень твердой, но за столом этого не заметили. Он подошел, остановился у пустого стула, оперся о его спинку рукой и окинул взглядом сидящих.

Нижняя губа его полуоткрытого рта по привычке была несколько оттопырена.

— Эге, так вы далеко уже продвинулись, — сказал он, глядя, как шумно и беспорядочно все наполняют бокалы.

Кифер постучал ножом по своему бокалу.

— Тише, вы, пьяные бунтовщики… Я предлагаю тост. — И он высоко поднял бокал. — За лейтенанта Барни Гринвальда, нашего Цицерона с двумя нашивками, нашего крылатого Дэрроу[35], грозу всех адвокатов, защитника униженных и оскорбленных, за Георгия Победоносца, пронзившего копьем одного из самых свирепых драконов — старину Желтопятного!

Все кричали «ура», пили и вразброд, пьяно фальшивя, запевали застольную «Этот славный парень Барни…». Адвокат продолжал стоять у пустого стула, щуплый, бледный. Уголки его губ подергивались, словно он хотел, но не мог улыбнуться.

— Давай тост! Тост! — крикнул Кифер и захлопал в ладоши. Он тяжело плюхнулся на стул, а кругом все подхватили — Тост, тост! — и бурно зааплодировали.

— Нет, нет, — бормотал Барни, но вдруг увидел, что он один стоит, а все кругом уже сидят, и их взоры в ожидании обращены к нему. За столом воцарилась тишина.

— Я пьянее всех вас здесь… — пробормотал Гринвальд. — Мы с прокурором надрались как следует, пока мне удалось заставить его взять обратно все грязные слова, которыми он меня обложил… После девятого стакана виски он наконец согласился пожать мне руку в знак примирения, а может, это было после десятого…

— Отлично! — обрадованно воскликнул Марик. — Челли порядочный парень…

— Мне пришлось немало потратить слов, Стив… Ведь я вел нечестную игру там, на суде, ты и сам знаешь… Бедняга Джек, его речь была отличной… А-а, «Толпы, толпы…» — сказал вдруг он, мутными глазами разглядывая торт. — Кажется, от меня ждут ответный тост… — он взял бутылку и так неловко плеснул шампанского в бокал, что облил себе руки. — Название, конечно, из Библии. Лучше не найдешь для романа о войне. Надеюсь, американскому флоту там досталось, а?

— Думаю, не настолько, чтобы цензура могла придраться, — самодовольно улыбаясь, ответил писатель.

— Прекрасно. Кто-то же должен всыпать этим тупицам. — Гринвальд пошатнулся и еще крепче ухватился за стул. — Сказал же я вам, что сильно пьян… Но свою речь я произнесу, не беспокойтесь… Вот только узнаю, что там в этом романе… Кто главный герой? Вы, Том?

— Как всегда, всякое сходство, разумеется, чисто случайное и прочее…

— Конечно, мои вкусы могут показаться несколько извращенными… к тому же я сильно пьян, но я сделал бы главным героем старину Желтое Пятно. — Йоргенсен восторженно заржал, но все остальные молчали, и он затих, растерянно оглядываясь близорукими глазами. — Я серьезно говорю. Я бы лично так сделал. И скажу почему. Я сужу предубежденно. Я — еврей, как многие из вас уже догадались. Фамилия Гринвальд, да и сам вид за себя говорят. Да, это так. Джек Челли сказал, что я пустил в ход уловки, на которые обычно идут адвокаты моей национальности… Потом он взял свои слова обратно, извинился, когда я ему кое-что сказал в ответ… Ну так вот… Причина, почему я сделал бы героем романа старика Желтопятного, кроется в моей маме, маленькой седой еврейской женщине, такой же толстушке, как миссис Марик, и очень на нее похожей. Разумеется, я ничего плохого не хочу сказать…

Он с трудом выговорил последнее слово, и оно прозвучало, как «сазать». И вообще его речь, часто прерывавшаяся, была не очень внятной. Проливая содержимое своего стакана на скатерть, он так сильно сжимал бокал в руке, что узлы шрамов от ожогов покраснели и вздулись вокруг синевато-бледных лоскутов пересаженной кожи.

— У вас есть матери, ребята, но не всем им грозило то, что могло грозить моей, если бы мы проиграли войну. Но этого не могло случиться, черт побери, мы практически уже выиграли ее… Немцы не любят шутить, когда речь идет о евреях… Они там, у себя, просто пускают их на мыло. Считают мразью, которую надо уничтожать, а то, что останется, с пользой пустить в дело. Мыло, само по себе, вещь нужная, это говорю я вам, как человек с больным воображением… Но я не могу представить, что моя мать может превратиться в кусок мыла… В Кракове у меня были дядя с тетей, я никогда не видел их, помню еще мальчишкой, как от них приходили письма. Хотя я и еврей, языка идиш я не знаю, поэтому их писем не читал…

Сидевшие за столом затихли, хмель у многих прошел, в глазах было недоумение.

— Так вот, вернусь к старине Желтопятному. Пока я изучал право, Кифер сочинял свою пьесу для театра «Гильдия», а Вилли гонял мяч на футбольном поле Принстона, все парни, которых называют кадровыми, эти тугодумы и недотепы из славного военно-морского флота и армии США, были на посту у своих орудий? Понятно, что они это делали не для того, чтобы спасти мою маму от Гитлера, просто кадровым за это неплохо платят, как всем, кто умеет делать свое дело. В конечном итоге — да, в конечном, — важно, за что ты получаешь деньги. Старина Желтопятный получал за то, что защищал нашу счастливую, сытую и тупую страну. А я в это время зарабатывал свои доллары как свободный невоеннообязанный гражданин. В те времена мы считали, что только идиоты идут служить в армию. Низкая оплата, миллионером стать не светит, сам себе не принадлежишь ни душой, ни телом. Нет, это не занятие для тонких интеллектуалов. А когда все началось, когда у немцев не стало мыла, они решили, что пришло время пустить на мыло старую миссис Гринвальд, кто-то же должен был остановить их? Ее сыночек Барни? Но против фашистов не попрешь с кодексом законов. Я бросил все и пошел учиться на летчика. Храбрый малый, да? Понадобилось полтора года, пока из меня получился хоть какой-то толк. А кто в это время не допустил, чтобы мою маму поволокли на мыловарню? Капитан Квиг.

Да, да, Квиг, бедный печальный Квиг, хотя большинство из них, стоящих на страже, ребята хоть куда, получше нас с вами, можете мне поверить, я их видел. В армии и на флоте плохих не держат. Хотя они, может, не совсем в духе героев Пруста или Джойса, и тому подобное…

Гринвальд остановился и посмотрел сначала на одну сторону стола, потом на другую.

— Что-то я не то говорю. Надо ведь тост за любимого писателя тральщика «Кайн». Ну ладно, тост так тост. Постараюсь не мямлить, а если собьюсь, бросьте в меня салфеткой. Я не смогу остаться ужинать, так что очень хорошо, что вы предложили произнести тост сейчас, чтобы поскорее отделаться. Я не остаюсь не потому, что я не голоден. Ужин я бы съел. Но только не этот. Боюсь, мой желудок его не примет.

Он повернулся к Марику.

— Стив, этот ужин сплошная липа. Ты виновен. Я сказал тебе это еще тогда, в самом начале. Правда, виновен только наполовину, поэтому и оправдали тебя наполовину. Твоя карьера на флоте закончена. У тебя столько же шансов попасть в кадровый состав флота, как стать президентом. Прокурорский надзор признает, что допущена судебная ошибка, а это означает толстый пакет с официальным приказом о взыскании в твоем личном деле и, может быть, моем. Придется снова рыбачить, Стив Марик. Я вытянул тебя с помощью юридических уловок и для этого сделал посмешищем Квига и этого психиатра, поклонника Фрейда. Это все равно, что гарпуном убить двух тунцов в бочке… И все это во имя чести и славы американского флота. Из кожи лез, только что гимн не насвистывал. Лишь однажды перетрусил, когда показания давал любимый писатель всей команды тральщика «Кайн». Он чуть не утопил тебя, Стив. Так до сих пор и не пойму его. Ведь это он, помимо прочих своих творений, является автором бунта на «Кайне». Похоже, вы здорово попались на эту удочку, ты и Кейт… когда он стал уверять вас, что Квиг опасный параноик. Понимаешь, нельзя было допустить, чтобы суду стало это известно. Сам понимаешь почему. А поскольку он сдрейфил и хотел выкрутиться из этой истории, я позволил ему сделать это…

— Одну минуту… — Кифер приподнялся на стуле.

— Ис-свините, я еш-ше не закончил, мистер Кифер. Сейчас произнесу тост. За вас. Вы целились хорошо и попали в десятку. Вам нужен был Квиг, вы его получили, при этом не замарав своих белоснежных одежд. Стив вышел из игры, теперь вы станете новым капитаном «Кайна». В старости вас ждет почетная отставка и прекрасные аттестации за верную службу. Вы опубликуете свой роман, в котором докажете, что флот — это дерьмо, получите свой миллион и женитесь на кинозвезде Хэди Ламар. Вам не грозит приказ о выговоре, вас ждут хорошие гонорары. Так что не возражайте, если, вместо приказа, я сам дам оценку вашей деятельности. Я защищал Стива потому, что понял, что на скамью подсудимых попал не тот, кому там следует сидеть. А спасти его я мог, только угробив Квига. Я… я жалею, что взялся за это дело, стыжусь того, что сделал… Поэтому-то я и напился. Квиг не заслужил этого… Я виноват перед ним, понимаете, виноват! Он не позволил Герингу умыться кровью моей матери.

Вот почему я не буду ужинать за вашим столом, мистер Кифер, не буду пить ваше вино… Я произнесу тост и уйду… За вас, любимый автор «Кайна», и за вашу книгу. — И Барни Гринвальд выплеснул все содержимое своего стакана в лицо Киферу. Досталось и Вилли, сидевшему рядом.

Все случилось так быстро, что офицеры на другом конце стола так и не поняли, что произошло.

— Послушай, Барни, черт побери… — попробовал было подняться со стула Марик, но адвокат дрожащей рукой толкнул его на место. Кифер почти автоматически извлек из кармана платок и стал вытирать лицо, не осознавая, что делает. Он тупо уставился на адвоката.

— Если вы требуете удовлетворения, Кифер, я жду вас внизу в вестибюле. Поищем местечко поукромнее, где никто не помешает нам. Мы оба пьяны, так что это будет честная драка. Вы наверняка сразу же положите меня на обе лопатки. Я не умею драться.

За столом уже слышался гул голосов, многие были возбуждены и странно поглядывали на Кифера. Гринвальд покинул зал, чуть-чуть споткнувшись у самого порога. Кифер встал. В зале наступила гнетущая тишина, словно только что кто-то непристойно выругался. Кифер оглядел стол и засмеялся, пытаясь все превратить в шутку. Но все избегали смотреть ему в глаза. Он снова сел.

— Ну и черт с ним. Бедняга сильно пьян. Завтра утром придет извиняться. Я чертовски проголодался. Вилли, прикажи, чтобы подавали горячее.

— Хорошо, Том.

Ужин прошел почти в полном молчании, все торопливо ели, вполголоса изредка переговаривались. Когда Кифер начал резать торт, раздались жидкие короткие аплодисменты. После кофе все быстро разошлись. На неубранном столе остались нераскупоренными пять бутылок шампанского.

Вилли обыскал весь вестибюль ресторана, но Барни Гринвальда нигде не было.

Часть VII. Последний капитан «Кайна»

38. Камикадзе

Из всех, с кем Вилли довелось встретиться во время войны, фигура капитана Квига больше других врезалась в его память. Но был еще один человек, который еще сильнее повлиял на его дальнейшую судьбу и характер, — человек, лица которого он никогда не видел и чьего имени он так и не узнал. На следующий день после того, как он столкнулся с этим человеком, — это было в конце июня 1945 года — Вилли Кейт написал Мэй Уинн письмо на восьми страницах с просьбой выйти за него замуж.

Человек этот был пилот-камикадзе, погибший вместе со своим самолетом с одной целью — поджечь старый, ржавый «Кайн» у берегов Окинавы.

Капитаном «Кайна» был Кифер, а Вилли был у него старпомом. Капитан Уайт, большой умелец по части улаживания конфликтов, потратил пять месяцев, восстанавливая порядок на охваченном анархией тральщике, и снова вернулся к службе на больших кораблях. Четырехтрубники попадали теперь в руки молодых резервистов. На иных тральщиках старпомами назначались даже младшие офицеры.

В Управлении личного состава, по-видимому, сочли, что самый лучший способ избавиться от горьких воспоминаний о временах Квига — это разбросать офицеров и матросов «Кайна» по всему флоту. Три четверти всех матросов сменили заново. Единственным офицером, оставшимся на корабле со времен бунта, был Фаррингтон. Марика убрали с корабля через неделю после его оправдания, и он получил назначение командовать пехотно-десантным катером, что было оскорбительно и означало конец его карьеры на флоте. Что стало с Квигом, никто не знал.

Хозяйничал на корабле Вилли. Кифер уединился ото всех, как Квиг, только он не решал головоломок, а писал роман. К счастью для Вилли, он пришелся по нраву капитану Уайту, и тот с жаром взялся за его учебу. Два месяца он пробыл в качестве инженера-механика и еще два — в качестве старшего лейтенанта. Он был артиллеристом, когда пришел приказ о его повышении в должность старпома. Все то время старпомом был Кифер, угрюмая и нелюдимая личность. Он так и не избавился от репутации труса, которой Барни Гринвальд наградил его. Новые офицеры и матросы, на тральщике знали эту историю. Разговоры о бунте и трибунале были их излюбленным занятием, когда Кифера и Вилли не было поблизости. По общему мнению, этот писатель был в высшей степени странным типом и не заслуживал доверия. К Вилли относились лучше, но за ту роль, которую он сыграл во время бунта, на него поглядывали косо.

В те редкие дни, когда Кифер управлял кораблем, он становился нервным, нетерпеливым и грубым. Он то и дело дубасил по поручням и орал, требуя немедленного исполнения своих приказов. Он не слишком хорошо управлялся с кораблем и не раз мял бока судам снабжения, принимая от них топливо и другие запасы. Уже открыто поговаривали о том, что именно поэтому он все чаще и чаще доверял корабль Кейту.

Однако в тот день, когда их атаковал камикадзе, корабль вел Кифер.

— Летит!

Урбан почти весело закричал с правого крыла мостика. Но в крике Кифера, раздавшемся в следующее мгновение, явно слышался испуг:

— Огонь! Всем орудиям открыть огонь!

И тотчас же самопроизвольно, не по команде раздались хлопки всех двадцатимиллиметровых зенитных орудий корабля.

Вилли в это время был в штурманской рубке и занимался прокладыванием пеленгов для расчета курса. «Кайн» огибал южную оконечность Окинавы на пути в Накабусуку-ван, где ему надлежало взять почту для минной флотилии. Предупреждения о воздушной опасности не было. Случилось это в десять часов, хмурым облачным утром. Море было спокойным и пустынным.

Он швырнул карандаш и параллельную линейку, в два прыжка пересек рулевую рубку и выскочил на правое крыло мостика. Красные пунктирные линии трассирующих снарядов устремились в сторону камикадзе, коричневым силуэтом выделявшегося на фоне облаков далеко впереди по носу на высоте около тысячи футов. Он круто снижался прямо на «Кайн» и неуклюже колыхался. Это был легкий самолет устаревшего типа. Казалось, что по мере приближения крылья у него все больше и больше вытягиваются назад и на них были уже отчетливо видны два красных круга. На нем скрещивались четыре линии трассирующих снарядов. Самолет втягивал их в себя и упрямо несся вниз. Теперь уже было видно, что это большой, старый, расхлябанный самолет.

— Идет на таран! — Кифер и Урбан бросились ничком на палубу. Всего лишь в нескольких футах от них самолет накренился. Через желтый прозрачный колпак кабины Вилли увидел пилота в защитных очках. «Сумасшедший», — подумал он и в следующее мгновение оказался на коленях, уткнувшись лицом в настил палубы. Ему почудилось, что самолет падает прямо на него.

Казалось, прошло немало времени, прежде чем камикадзе врезался в корабль, ибо в голове у Вилли пронесся целый вихрь ярких и отчетливых мыслей, когда он, скрючившись, прижимался лицом к палубе, выкрашенной в голубой цвет. Главное чувство, охватившее его в тот момент и изменившее всю его дальнейшую жизнь, — это острое чувство отчаяния, что он так и не женился на Мэй. С того времени, как он бросил ее, ему довольно легко удавалось отгонять от себя всякие мысли о ней. Но когда он чувствовал усталость или был чем-то расстроен, они возвращались к нему снова, и он снова отбрасывал их, как минутную слабость. Но чувство тоски по утраченному счастью, которое охватило его теперь, было иным. Оно было подлинным. Когда он подумал, что ему пришел конец, ужас, поразивший его, не заглушил горькую мысль о том, что он больше никогда не увидит Мэй.

Удар самолета о палубу прозвучал так, будто на шоссе столкнулись автомобили, а секундой позже послышался взрыв. Вилли показалось, что его ударили в лицо, в ушах звенело. Шатаясь, он встал во весь рост и увидел, как синий дым клубами повалил за камбузной надстройкой, где серыми кучками все еще лежали ничком матросы артиллерийских расчетов.

— Капитан, я включу общекорабельную связь, а потом посмотрю, что делается на юте…

— О’кей, Вилли. — Кифер поднялся, отряхивая себя дрожащими руками. Волосы из под каски выбились и упали на лицо. Вид у него был ошеломленный, отрешенный.

Вилли влетел в ходовую рубку и нажал ручку громкой связи. Рулевой и его помощник смотрели на него испуганными глазами.

— Внимание, — произнес он резко и отрывисто, — в районе миделя в нас врезался камикадзе. Носовая и кормовая пожарная команды, по местам…

Синий едкий дым просачивался в рулевую рубку, обжигая легкие, как крепкая сигарета. Вилли закашлялся и продолжал:

— О повреждениях доложить на мостик. Включить пенотушение, орошение и кислотную систему. Изготовить к действию клапаны затопления — кха-кха, но без команды не затоплять… — Он дернул красный рычаг общекорабельной тревоги и вышел на правое крыло мостика одновременно со звоном колокола громкого боя. В лицо ему ударила волна горячего воздуха и дыма. Длинные рыжие языки пламени плясали возле мачты позади камбуза и подбирались к мостику. Ветер дул с кормы. Из пламени вырывались клубы дыма и перекатывались через крыло мостика.

— Я думал, ты на корме, — раздраженно закричал Кифер, едва различимый в дыму. Он и матросы на мостике надевали спасательные жилеты.

— Да, да, сэр. Как раз иду туда…

Чтобы спуститься на шкафут по переходу, Вилли пришлось изрядно поработать локтями и плечами, пробиваясь сквозь толпу бегущих матросов, которые с криками тащили пожарные шланги и хватали спасательные жилеты. Он прорвался на главную палубу. Дыма там было меньше, чем на мостике, — он весь устремился вверх и к носу. Красные столбы огня, толщиной со ствол дерева, с ревом вырывались из огромной рваной пробоины в палубе над котельным отделением. Закопченные матросы, спотыкаясь, выскакивали из узкого люка воздушного ящика. По всей палубе валялись обломки самолета. Горела командирская шлюпка. По палубе извивались шланги, матросы пожарной команды, с бледными лицами, в касках, в спасательных жилетах возились с патрубками магистралей или подтягивали к пробоине красные, похожие на игрушки, ручные «минимаксы». Их выкрики тонули в гуле колокола громкого боя и реве огня, рвущегося из развороченного котельного отделения. Стоял запах гари: пахло горящей нефтью, горящим деревом, резиной.

— Докладывай! — крикнул Вилли матросу, который шатаясь выходил из воздушного ящика.

— Весь самолет там внизу, сэр! Все к черту горит. Бадж приказал нам убираться вон. Он пытается закрыть главный топливный клапан. Не знаю, удастся ли ему выбраться оттуда. Я включил систему пенотушения, прежде чем уйти…

— А котел?

— Не знаю, сэр. Кругом пар и огонь…

— Знаешь, как открыть предохранительные клапаны? — Вилли старался перекричать шум и грохот.

— Да, сэр…

— Открывай!

— Есть, сэр…

Раздался взрыв, и ослепительный огненный шар вылетел из котельного отделения. Вилли отшатнулся. Огонь бежал по краю надстройки. Вилли с трудом протиснулся сквозь толпу валивших ему навстречу матросов к Беллисону, который затягивал гаечным ключом главный топливный кран.

— Увеличиваешь давление на магистрали?

— Да, сэр… Наверное, все кругом горит, сэр. Придется покидать корабль?

— Нет, черт побери! Тушите пожар! — завопил Вилли.

— Слушаю, сэр. Постараемся…

Вилли хлопнул старшего механика по спине и стал пробивать себе дорогу в заполненном людьми переходе, спотыкаясь о шланги. Подойдя к трапу на мостик, он с изумлением увидел, как из своей каюты выскочил Кифер, держа в руках увесистый серый парусиновый мешок.

— Ну что, Вилли? Есть надежда? — спросил Кифер Вилли, который посторонился, чтобы дать капитану первому подняться по трапу.

— Полагаю, что да, сэр. Что это за мешок?

— Роман. На всякий случай… — Кифер опустил мешок на палубу около ящика для сигнальных флагов и, сощурив глаза, стал вглядываться в сторону кормы, кашляя и прикладывая платок к носу. На рубке артиллеристы, хрипло переругиваясь, распутывали шланги.

Матросы на мостике — радиометристы, сигнальщики, гидроакустики — и трое новых офицеров тесно обступили Вилли, глядя на него расширенными глазами.

— Капитан, дела не так уж плохи: пожар захватил лишь одно котельное отделение… — начал было докладывать Вилли. И вдруг понял, что Кифер его не слушает. Капитан продолжал смотреть на корму, положив руки на бедра. Дым летел ему прямо в лицо. Белки глаз были мутно-желтые, края век покраснели.

Клубы пара с ревом вырвались из надстройки. Кифер перевел пристальный взгляд на Вилли.

— Что же там случилось?

— Я приказал открыть предохранительный клапан на третьем котле, сэр…

Внезапно на камбузной надстройке раздался оглушительный треск. Фонтан огней — белого, желтого, всех оттенков красного — забил во все стороны. Матросы с криками посыпались с трапов. Пули засвистели и застучали по надстройке.

— О Господи, зенитные рвутся! — закричал Кифер, ища, где бы укрыться. — Сейчас взлетим на воздух, Вилли. Теперь очередь за палубным боезапасом…

Из всех трех труб валил дым, грязно-желтый, как блевотина. Шум главных двигателей прекратился. Корабль заскользил по воде, замедляя ход и покачиваясь на волнах. Оранжевый отблеск пожара падал на серую гладь моря.

— Вода в топливных системах! — Кифер задыхался. — Прекратилось всасывание! Командуй всем…

На надстройке со страшным грохотом начали рваться трехдюймовые снаряды первых выстрелов, извергая потоки ослепительного пламени. Кифер вскрикнул, зашатался и упал. Удушливый пороховой дым окутал мостик.

Вилли опустился на корточки возле капитана и увидел, как несколько пар ног в матросских штанах, перемахнув через леера, прыгнули за борт.

— Рука, рука, — простонал Кифер, схватившись за плечо и стуча ногами по палубе. Сквозь пальцы проступила кровь.

— Что с вами, капитан? Матросы прыгают за борт…

Кифер сел, его исказившееся от боли лицо побледнело.

— Командуй покинуть корабль… Боже, руку как будто отрывают… Наверное, осколок…

— Сэр, честное слово, я полагаю, пока еще не время оставлять корабль… Кифер оперся на одно колено и, покачнувшись, встал во весь рост. Спотыкаясь, он добрался до ходовой рубки и ухватился окровавленной рукой за рычаг общекорабельной связи.

— Говорит капитан. Всем покинуть корабль…

Стоя в дверях, Вилли слышал слабый голос капитана, доносившийся из рулевой рубки, но динамики громкой связи молчали.

— Сэр, — закричал он, — связь не действует…

Матросы на мостике сгрудились у фальшборта, как стадо овец, жмущихся друг к другу, чтобы согреться.

— Как быть, мистер Кейт, можно нам прыгать? — крикнул Урбан.

— Стоять по местам…

Нетвердо держась на ногах, из ходовой рубки вышел Кифер.

Новый взрыв раздался со стороны надстройки, осколки забарабанили по мостику, и обдало жаром.

— Корабль не продержится и пяти минут! — Кифер подбежал к поручням, пытаясь увидеть, что делается на корме.

— Глядите, они прыгают. Вся главная палуба, должно быть, взлетела в воздух. — Он нырнул в толпу матросов и схватил свой парусиновый мешок. — Пошли! Все за борт…

Матросы и офицеры загудели и стали, словно пассажиры метро, подталкивать друг друга вперед, торопясь перескочить через поручни. Они натыкались на Вилли и прижимали его к поручням. Он перегнулся через них, пытаясь разглядеть сквозь едкий дым, что происходит на корме.

— Капитан, на корме никто не прыгает за борт. Все, кто в воде, это люди с мостика! — Матросы и офицеры один за другим прыгали с крыла мостика в воду. Кифер перекинул одну ногу через фальшборт. Здоровой рукой он крепко прижимал к себе парусиновый мешок. Он перелезал с большой осторожностью, оберегая свою окровавленную руку.

— Капитан, — крикнул ему Вилли, — с кормы никто не прыгает, они не…

Кифер не обращал на него никакого внимания. Вилли схватил его за плечо в тот момент, когда тот нагнулся, чтобы прыгнуть.

— Капитан, разрешите мне с добровольцами остаться на борту и попытаться локализовать пожар!

Искра понимания мелькнула в тусклых глазах писателя. На лице его отразилась досада, как будто Вилли сморозил какую-то невероятную чушь.

— Черт побери, Вилли, если ты хочешь покончить жизнь самоубийством, я не могу тебе мешать!

Кифер прыгнул подальше от борта, болтая в воздухе тощими ногами. Он упал в воду на живот и стал отплывать подальше от корабля. Вокруг него виднелись головы людей, покинувших корабль. Один Фаррингтон остался стоять на мостике, облокотясь на ящик с флагами и вытирая глаза рукавом.

— А вас что удерживает? — резко спросил его Вилли.

— После вас, сэр. — Рекламная физиономия энсина, испачканная сажей, выражала одновременно восторг и испуг, как у мальчишки.

Лишенный управления «Кайн» тем временем медленно разворачивался под ветер, и мостик стал быстро очищаться от дыма.

Пожар на надстройке был потушен взрывом. Только кое-где еще вспыхивали тускло-желтые языки пламени. От снарядных кранцев осталась лишь бесформенная, дымящаяся груда металла. Вилли увидел, как на корме из гигантских клубов — белого пара время от времени вырывался огонь. Он вдруг смог вновь осмотреться вокруг и увидел океан и берег Окинавы. Мирные зеленые холмы, горизонт — все было на своих местах. Корабль развернулся таким образом, что можно было взять пеленг. До его сознания наконец дошло, что корабль практически не сдвинулся с места с того момента, как в него врезался камикадзе. На вершине Юза Дейк по-прежнему был виден сигнал «320». Корабль мягко покачивало. Тонкая струйка желтого дыма вытекала из первой трубы. Голоса на верхней палубе только усиливали впечатление тишины и покоя. Два матроса, плывущие за бортом и относимые к корме, перекликались с людьми, стоящими на палубе. За бортом оказалось не так уж много народа, как убеждался Вилли, переходя с одного крыла мостика на другое, — не больше пятнадцати-шестнадцати человек. Вилли почувствовал глубокое умиротворение и прилив сил.

— Во что бы то ни стало мы спасем это старое корыто, — проговорил он, обращаясь к Фаррингтону.

— Так точно, сэр. Могу я быть полезен?

— Сумеете запустить движок Колера, эту тарахтелку на шкафуте?

— Радисты как-то показали мне, как это делается, сэр…

— Тогда бегом марш! Врубите общекорабельную связь, она помечена.

Фаррингтон сбежал по трапу вниз. Вилли направил бинокль в сторону тех, кто был в воде, и примерно в сорока ярдах от кормы увидел капитана, плывущего на спине и крепко прижимавшего к себе свой серый мешок. «Колер» ожил, закашлял и затарахтел, как старый «фордик». Вилли вышел в ходовую рубку. Вид брошенного штурвала, вращающегося то в одну, то в другую сторону, неприятно поразил его. Нажав рукоятку судовой трансляции, он услышал шум в эфире. Его голос загремел по всем палубам.

— Внимание, говорит старший помощник. Прошу не оставлять корабль. Мне не докладывали о каких-либо повреждениях, кроме кормовой котельной. Взрывы, которые вы слышали на камбузной надстройке, произошли от загорания боезапасов первых выстрелов. В какой-то момент показалось, что дело плохо. Капитан разрешил покинуть корабль, но он также разрешил добровольцам остаться на борту и попытаться спасти корабль. Давайте попробуем потушить огонь и дать пар на главные машины. Артиллерийским расчетам быть готовыми к затоплению погребов, но без команды не начинать. Носовая котельная, если к вам не поступает топливо, постарайтесь переключиться на носовые танки. Возможно, у вас повреждены магистрали. Отключите запорные клапаны, чтобы вода не проникала в кормовые магистрали. Пусть насосы откачивают воду, попавшую в кормовую котельную. Сохраняйте спокойствие. Вспомните тренировки и делайте то, что от вас требуется. Корабль способен войти в гавань еще до полудня своим ходом. Если мы его покинем, то нас уволят в резерв на Окинаве. Если удержимся, то мы наверняка дотянем до ремонта в Штатах. Оставайтесь на борту.

Фаррингтон вернулся на мостик. Вилли велел ему стать к штурвалу, а сам поспешил на корму. Проходы были пусты. На главной палубе из пробоины еще выскакивали красные, потрескивающие языки пламени, наполовину задушенного серыми шипящими клубами пара. Потоки воды и мыльной пены бежали среди путаницы шлангов. У лееров, поодаль от рваных краев пробоины, сгрудились матросы и офицеры и разговаривали между собой. Некоторые из них курили. Человек пятнадцать окружили пробоины, направляя струи пенотушителей в чрево котельного отделения. Несколько матросов просовывали шланг в воздушный ящик, и оттуда слышались отборные ругательства. Фрикаделька, парясь в своем спасательном жилете, методически выплескивал ведра грязной воды на обуглившуюся, но еще целую шлюпку. Никто уже никуда не бежал.

На палубе, у шкафута, фельдшер с двумя помощниками, стоя на коленях, бинтовали раненых, лежащих на матрацах и носилках. Вилли отправился к пострадавшим. Некоторые из них были вахтенными в котельной. На их ожоги наложили толстые, в желтых пятнах повязки. Были и такие, кого ранило в результате взрыва боеприпасов, одному матросу раздробило ногу, она сильно распухла и покрылась зелеными пятнами. Среди получивших ожоги был стармех Бадж.

— Как дела?

— Все в порядке, сэр. Думаю, что с пожаром покончено. Хорошо, что мне удалось перекрыть топливный клапан, прежде чем я выбрался оттуда…

— Проверили людей? Все ли выбрались наверх?

— Не мог найти Страшилу, сэр… одного его. Не знаю, может быть, он где-то здесь. — Механик сделал попытку сесть, но Вилли жестом остановил его.

— Не беспокойся. Я найду его…

Что-то загромыхало, и из первой и второй трубы повалил густо-черный дым, корабль вздрогнул. Старпом и механик посмотрели друг на друга и радостно заулыбались.

— Первая и вторая засосали, — проговорил Бадж.

— Все будет в порядке.

— Надо, пожалуй, спуститься и выловить этих купальщиков. Ну, держись!

— Надеюсь, капитан неплохо искупался, — тихо произнес стармех, — опередил Квига на целую милю.

— Заткнись, Бадж, — оборвал его Вилли и отправился на бак.

С момента удара камикадзе и до того, как возобновилось всасывание топлива, прошло ровно семнадцать минут…

Во время спасательных операций, которые заняли целый час, Вилли сохранял на редкость отчетливое представление обо всем происходящем; приподнятое настроение и чувство времени пришли сразу, как только Кифер прыгнул за борт. Все ему казалось нипочем. Он мгновенно принимал множество решений, по мере того как к нему в ходовую рубку стекались доклады о повреждениях, а вслед за решением крупных проблем вставала проблема массы мелких неполадок. Он медленно обходил корабль, повсюду натыкаясь на купальщиков, стараясь сдержать себя, когда приближался к кому-нибудь из них.

Он передал управление Фаррингтону и уже было направился к забортному трапу, как в этот момент на борт подняли капитана. Кифер не мог подняться самостоятельно, поэтому один из матросов прыгнул в воду рядом с ним, обвязал вокруг него конец пояса, и писателя, с которого потоками стекала вода, согнутого пополам, но крепко вцепившегося в свой промокший серый мешок, выудили из воды. Как только он поравнялся с палубой, Вилли подхватил его и помог встать на ноги. Губы у Кифера посинели. Пряди волос спускались на налитые кровью, широко открытые глаза.

— Как тебе, черт побери, все это удалось, Вилли? — выдохнул он. — Чудо какое-то. Я представлю тебя к Морскому Кресту…

— Желаете взять на себя управление, капитан? Как вы себя чувствуете сейчас?

— Ты прекрасно справляешься, черт побери. Продолжай в том же духе. Подбирайте остальных. — Я сменю платье… Пошли фельдшера — пусть займется этой проклятой рукой, она не дает мне покоя. Проверили людей?

— Сейчас проверим, сэр…

— Прекрасно… Так держать… Дай мне руку, Уинстон…

Кифер, хромая, поплелся к своей каюте, опираясь на плечо боцмана и оставляя за собой мокрые следы.

— Через полчаса я буду на мостике, Вилли… Сделай перекличку…

Число пропавших без вести сокращалось по мере того, как один за другим моряки поднимались на борт. Наконец в списке Вилли осталась всего одна фамилия — Эверетт Гарольд Блэк, трюмный машинист третьего класса по прозвищу Страшила. Идя почти по пояс в воде, матросы поисковой партии прочесали обгоревшее, затопленное котельное отделение и, наконец, нашли его. Когда сообщение об этом поступило наверх, Кифер был уже на мостике, держа руку на белоснежной перевязи. «Кайн» все еще находился в районе, где в него врезался камикадзе. Был полдень. Жарко пекло солнце. Резкий, удушливый запах гари пропитал весь закопченный дочерна корабль.

— Н-да, вот какие дела, Вилли. Каждому воздалось… Бедный Страшила… Каков курс на вход в пролив?

— Ноль восемьдесят один.

— Прекрасно, Рулевой, на румб 081, ход пятнадцать узлов…

— Сэр, разрешите спуститься вниз, я хочу проследить за тем, как его будут поднимать.

— Конечно, Вилли. Ступай.

На палубе матросы скатывали шланги, сметали звякающие обломки металла с надстройки и главной палубы и весело переговаривались между собой, вспоминая свои подвиги. Они встретили Вилли приветствиями, шутливо намекая на обещанную прогулку в Штаты. У камбуза одни матросы уплетали толстенные, наспех сделанные бутерброды, другие таскали булки из-под носа у коков, которые, проклиная все на свете, пытались растопить камбузную плиту, чтобы приготовить завтрак. Несколько зевак стояло у огороженного леерами пролома в палубе. Из темного, залитого водой котельного отделения гулко доносились голоса матросов поисковой партии. Два молоденьких энсина, из тех, кто поторопился прыгнуть за борт, стояли у лееров в чистых робах, заглядывали вниз и смеялись. Увидев Вилли, они смолкли.

Он холодно окинул их минутным взглядом. Это были однокашники, выпускники одной из военно-морских школ на Западном побережье. Обычно они скулили и увиливали от корабельного курса подготовки офицеров, не видя в этом никакого толка, ворчали, что не высыпаются, а их небрежность в обработке донесений и писем была невыносимой. Мало того, они беспрестанно кляли судьбу, закинувшую их на «Кайн». Вилли захотелось поиздеваться и предложить им написать квалификационное задание, раз уж у них нет другого дела, кроме как глядеть по сторонам. Но он, промолчав, повернулся и полез в воздушный ящик, слыша, как энсины захихикали ему вслед.

Отвратительный запах гари и еще какая-то вонь ударили ему в лицо, как только он спустился по узкому трапу в колодец. Прикрыв нос платком, он ступил на переходной мостик и пошел, скользя и спотыкаясь, по мокрым и липким доскам. Странно, как в кошмарном сне, выглядела котельная в льющемся сверху солнечном свете, слышно было, как чавкала вода, плескаясь в топках. Поисковая партия была где-то далеко, у правого борта. Когда Вилли спустился в котельную, холодная и маслянистая вода доходила ему до колен. Пока он добирался до людей, вода из-за качки то опускалась ему по щиколотки, то поднималась до пояса. Матросы поисковой партии расступились, и один из них направил вниз луч мощного электрического фонаря.

— Подождите, пока вода сойдет, мистер Кейт. Тогда вам будет видно.

Вилли не привык к виду покойников. Он видел, правда, каких-то родственников, выставленных в обитых изнутри бархатом гробах в мерцающем полумраке часовен, наполненных тяжелым запахом цветов и тихими траурными звуками органа, льющимися из динамиков, но здесь никто не попытался приукрасить смерть Страшилы. Вода схлынула на несколько секунд, и луч фонаря осветил тело матроса, пригвожденного обломками самолетного двигателя, его черные от мазута лицо и одежду. Это зрелище напомнило Вилли раздавленных белочек, которых он так часто видел осенним утром на дорогах Манхассета. Ужасно было вдруг осознать, что люди так же слабы и хрупки, как маленькие белочки. Черная вода с хлюпаньем закрыла погибшего. Вилли с усилием подавил подступившие слезы и тошноту.

— Это дело добровольцев. Кто не может пересилить себя, свободен… — проговорил он.

Поисковая партия сплошь состояла из нижней команды. Вилли перевел взгляд с одного лица на другое. На всех было выражение, которое, хотя бы на короткое время, уравнивает людей перед лицом смерти: страх, печаль и чувство неловкости.

— Ну, что ж, если все готовы, добро. Задача состоит в следующем: вооружить тали, закрепить их на бимсе и снять с тела обломки. Я пришлю сюда Уинстона с парусиной. Тогда можно будет поднять его на тросах через пробоину, вместо того чтобы нести по трапам.

— Есть, сэр, — ответили матросы в один голос.

— Хотите взглянуть на япошку, сэр? — спросил Вилли матрос с фонарем. — Мы его сложили в кучу у левого борта.

— Разве от него что-нибудь осталось?

— Да не Бог весть сколько. Не слишком-то аппетитное зрелище…

— Хорошо, покажите…

Останки камикадзе были ужасны. Вилли отвернулся, как только увидел кости и груду обугленного багрового мяса, страшно втиснутую в смятую кабину, как будто эта жуткая фигура все еще находилась в полете. Двойной ряд оскаленных пожелтевших зубов выделялся на обгоревшем начисто лице. Но ужаснее всего были уцелевшие защитные очки, вдавленные в разбитую голову и смотрящие вперед. Запах стоял, как в мясной лавке.

— Верно говорят, сэр, труп врага хорошо пахнет, — сказал матрос.

— Я… я, пожалуй, пойду и пошлю к вам Уинстона. — Вилли поспешно выбрался из груды самолетных обломков, кусков настила и котельной арматуры и через аварийный люк выскочил наверх, чтобы вдохнуть восхитительный соленый воздух.

На мостике в капитанском кресле, ссутулившись, сидел бледный и вялый Кифер. Он разрешил Вилли провести корабль в гавань. Командовать он стал только при постановке на якорь, подавая команды усталым, монотонным голосом. Матросы на соседних кораблях, бросив работу, уставились на разрушенную, обуглившуюся надстройку «Кайна» и на огромную черную пробоину в середине корабля.

Вилли спустился в каюту, сбросил с себя мокрую, грязную одежду и принял горячий душ. Он надел свежий рабочий костюм, задернул занавеску и, зевая, вытянулся на койке. И тут его начала бить дрожь. Сперва задрожали руки, затем затрясло его всего. Самое удивительное, что ощущение, которое он испытывал, не было ему неприятным — тепло и легкое покалывание распространялись по всему телу. Дрожащим пальцем он нажал кнопку вызова буфетчика.

— Принесите мне бутерброд с мясом, Расселас, с каким угодно, но чтобы это было мясо. И горячий кофе, горячий, слышите? Как кипяток.

— Слушаю, саа.

— Я суну в кофе палец, и, если не вскочит волдырь, получите взыскание.

— Горячий кофе. Слушаю, саа…

Дрожь постепенно унималась. Принесли еду — два толстых сэндвича с мясом молодого барашка и дымящийся кофе. Вилли мигом проглотил сэндвичи. Он достал из ящика стола сигару, которую два дня назад получил от Страшилы (тот выставил тогда коробку для всей кают-компании в честь повышения его в должности). Сперва Вилли колебался: не странно ли курить сигару покойника, но потом все же зажег ее и откинулся на спинку вращающегося кресла, положив ноги на стол.

Перед ним, как всегда, встала картина только что пережитого. Вот он видит, как камикадзе врезается не в главную палубу, а в капитанский мостик, и как превращает его в кашу. Видит, как падающий сверху обломок снарядного ящика разрубает его надвое, как ему в голову попадает зенитный снаряд, как рвутся погреба, он горит и превращается, как тот японец, в скалящийся полускелет. Мысли эти были одновременно жуткими и приятными: как страшный рассказ, они придавали большую остроту радости сознавать, что ты жив-здоров и что опасность позади.

Вдруг до Вилли дошло, что Страшила вместе с повышением получил и свой смертный приговор. Три дня назад он был переведен из кормового машинного отделения, оставшегося невредимым, в котельное отделение, где и погиб.

Дым от сигары погибшего Страшилы кольцами плыл над головой, а Вилли стал размышлять о том, что такое жизнь и смерть, что такое судьба, Бог. Быть может, такие мысли для философов — дело привычное, но когда такие понятия — не слова, а реальность, — пройдя толщу повседневных забот, овладевают умами обычных людей — то для них нет муки худшей. Полчаса таких мучительных раздумий — и вся жизнь может пойти иначе. Вилли Кейт, погасивший сигару, был уже не тем Вилли, который ее зажег. Прежний Вилли исчез навсегда.

Он начерно, от руки стал набрасывать письмо родителям Страшилы. Зазвонил телефон. Это был Кифер. Ровным голосом, в котором явно сквозила теплота, он сказал:

— Вилли, если ты закончил все дела, не возражаешь подняться ко мне на минутку?

— Разумеется, капитан. Иду.

Со шкафута, где, овеваемые полуденным ветерком, на поручнях сидели матросы, несся гул оживленного разговора. Вилли слышал, как несколько раз кто-то произнес его имя. Разговор стих, как только он появился из люка. Несколько матросов спрыгнули с поручней. Все они уставились на него таким взглядом, какого он раньше за ними не замечал. Как-то, давным-давно, точно так же они смотрели на капитана Де Врисса после того, как тот сделал несколько удачных маневров с кораблем.

— Здравствуйте, мистер Кейт, — послышались голоса. Это показалось довольно странным — прежде Вилли входил и выходил из люка по нескольку раз в день и никто с ним не здоровался.

— Привет, — улыбнулся им Вилли и направился в каюту Кифера. Романист полулежал в красном купальном халате, облокотясь на груду подушек. Повязка висела у него на шее, а забинтованная рука покоилась рядом. Он пил из стеклянного стакана какую-то темную жидкость. Подняв стакан в знак приветствия, он плеснул содержимое через край.

— Лечебный брэнди. Рекомендуется при потере крови, прописан фельдшером… Хорош также, смею уверить, для укрепления нервов, истрепанных после целого дня непрерывных подвигов. Прошу.

— Непременно, благодарю вас, капитан. Где бутылка?

— Внизу, в ящике. Рюмка на умывальнике. Превосходная штука. Наливай и садись.

Брэнди побежал по горлу теплым ручейком, нисколько не обжигая. Вилли откинулся на спинку вращающегося кресла, держа рюмку на свету. Неожиданно Кифер спросил.

— Читал когда-нибудь «Лорда Джима»?

— Да, сэр. Читал.

— Прекрасная книга.

— Лучшая из книг Конрада, я бы сказал.

— Удивительно созвучна сегодняшним событиям. — Романист с трудом повернул голову из стороны в сторону и пристально взглянул на Вилли, лицо которого выражало вежливое внимание. — Тебе это не приходило в голову?

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Ну, человек прыгает за борт, чего ему делать не следует, проявив однажды невольную трусость, и затем всю жизнь этот поступок не дает ему покоя… — Кифер сделал еще один глоток. — Передай мне брэнди. Я только что получил вот это по визуальной связи. Читай.

Он взял бутылку и протянул Вилли депешу.

«Командиру „Кайна“ явиться коммодору Уортону борт „Плутона“ 17.00».

— Вы можете подняться, сэр? Как ваша рука?

— Совсем не гнется, Вилли, черт ее побери. Порвало мышцы. Ничего. Это не может служить извинением. Боюсь, придется идти. Пойдешь со мной?

— Разумеется, капитан, если вы считаете, что я понадоблюсь…

— Но ведь ты знаешь немножко больше, чем я, обо всем, что произошло. В то время как я преспокойно болтался в воде, ты спасал мой корабль…

— Капитан, ваше решение покинуть корабль не было трусостью, не стоит терзаться. В тот момент, когда надстройка взлетает на воздух, люди прыгают за борт, а пожар и дым не дают возможности представить себе ясную картину, всякий благоразумный офицер сделал бы то же самое…

— На самом деле ты так не думаешь, — проговорил Кифер, глядя ему прямо в глаза. Вилли отпил из рюмки и ничего ему не ответил.

— Тем не менее, — сказал капитан, — я буду бесконечно благодарен, если ты это же самое скажешь коммодору Уортону.

— Я так и скажу коммодору.

После некоторого молчания Кифер спросил:

— Почему ты остался на борту, Вилли?

— Ну, капитан, не забывайте, что я-то видел, каков истинный масштаб повреждений, а вы — нет. К тому же вы были ранены и потрясены, а я — нет. Если бы было все наоборот…

— Я все равно прыгнул бы. — Кифер откинулся на подушки и стал глядеть в потолок.

— Видишь ли, Вилли, есть одно гнусное обстоятельство: у меня есть мозги. Это ставит меня в худшее положение, чем Квига. Он мог смириться со своей ничтожной ложью во имя собственного спасения потому, что он глуп. Я же способен анализировать. Я навсегда останусь в плену того факта, что я прыгнул. Этот факт доказал, кто я есть. Я не смогу забыть того, что произошло, если только не заболею паранойей, как Квиг. Тут я вполне отдаю себе отчет: не слишком смел, но весьма умен. Вполне допустимое сочетание, возможно даже, что здесь есть какая-то взаимосвязь, не знаю…

— Капитан, извините меня, но вы Бог знает сколько пережили, потеряли много крови и все, что вы сейчас говорите о себе, лишено всякого смысла. У вас достаточно храбрости, необходимой любому, кто…

— Вилли, это ты положил мне на подушку стальные шарики?

Вилли посмотрел в свою рюмку. Это было однажды утром, после того, как Кифер сделал вмятину подошедшему к нему бортом танкеру, а потом накричал на рулевого и наложил на него взыскание.

— М-м, да, это я сделал. Прошу прощения, капитан, это было глупо…

— Я хочу сказать следующее, Вилли. Я сочувствую Квигу больше, чем сочувствовал бы ты на моем месте. Нельзя понять, что такое командовать кораблем, пока не возьмешься за это дело сам. Это самое одинокое и неприятное занятие в мире. Кошмар для всякого, кто не вол. Вы вслепую прощупываете верный путь во мраке. Иногда вам везет. Но ошибки подстерегают на каждом шагу. В любую минуту вы можете стать причиной гибели сотни людей. Такой вол, как Де Врисс, не понимает этого, ему просто не хватает воображения, чтобы тревожиться об этом. Более того, у него тупая, воловья уверенность в правильности своих поступков. У Квига совсем не было мозгов, но у него был характер и честолюбие, поэтому неудивительно, что он свихнулся. Полагаю, что я поступал достаточно разумно — вплоть до сегодняшнего дня — так ведь? — Молящий тон, с каким были произнесены эти слова, бросил Вилли в жар от смущения.

— Разумеется, капитан…

— Так вот, это борьба. Что такое старпом! Капитан, командир корабля — это совсем другое дело… Не знаю, может быть, я еще повоевал бы, если бы не эта сволочь камикадзе, откуда его только принесло!

Голос Кифера осекся, слезы брызнули из глаз. Вилли вскочил и отвернулся.

— Капитан, я зайду позднее, вам просто нездоровится…

— Нет, останься, Вилли. Все в порядке. Просто чертовски неохота оставаться Лордом Томом на всю жизнь…

Вилли оперся о стол, все еще не глядя на капитана. Минуту спустя Кифер проговорил сухо:

— Все в порядке, мне уже лучше. Выпей еще брэнди.

Слез на его лице уже не было. Он протянул бутылку Вилли.

— Пожалуй, самое удивительное во всей этой истории то, что она заставляет призадуматься, а не заключена ли в неисповедимых решениях нашего высшего начальства истинная мудрость. Они отправили Роланда на авианосец, а меня приговорили отбывать срок на «Кайне». И по какой-то дьявольской случайности мы оба подверглись одному и тому же испытанию — пожар из-за камикадзе… Роланд погиб, спасая свой корабль, а я прыгнул за борт…

— Капитан, в случайном происшествии вы находите какой-то особый смысл. Возьмите себя в руки и забудьте об этом. Если вы хотите успеть к 17.00 к коммодору, вам следует собираться… Рука вас беспокоит?

Поднимаясь, Кифер скорчил гримасу.

— Болит чудовищно. Вот еще одно дело — хочу наведаться в плавучий госпиталь. Ну ладно, Вилли… — Капитан спустил ноги на ковер, стараясь не задеть руку. — Еще по одной на дорожку?

— Нет, спасибо, капитан…

Кифер посмотрел на него оценивающим взглядом, печально улыбнулся.

— Интересно, понимаешь ли ты, как сильно изменился за те два года, что провел на «Кайне»?

— Я полагаю, мы все изменились, сэр…

— Но не так, как ты. Помнишь, как когда-то ты на три дня задержал оперативное донесение, которое забыл в кармане грязных брюк?

Вилли улыбнулся.

— Я никогда не говорил, но той ночью у нас с Де Вриссом был серьезный разговор о тебе. Любопытно, что я-то как раз говорил, что ты не внушаешь мне никакого доверия. А Де Врисс уверял, что из тебя получится прекрасный офицер. Я никогда не узнаю, каким образом он мог так верно предугадать. Ты заработал медаль, Вилли, если моя рекомендация еще что-нибудь значит, вот что я скажу. Спасибо за то, что ты мне дал выплакаться в жилетку. Теперь я чувствую себя гораздо лучше. — Он потянулся за своими брюками.

— Разрешите помочь вам одеться, капитан?

— Нет, спасибо, Вилли. Мне не нужна помощь, во всяком случае, физическая. Как они называют меня в кают-компании? Умирающий лебедь? — Глаза его блеснули, и Вилли не удержался от смеха.

— Сэр, через неделю все забудут об этом, в том числе и вы…

— Я-то буду помнить даже на своем смертном одре, если умру в своей постели или еще где-нибудь. В жизни каждого есть один-два таких момента. Один у меня уже был — сегодня утром. Что же… моя мать воспитывала своего сына не для того, чтобы он стал солдатом. Я все-таки хороший писатель, черт побери, а это что-нибудь да значит. Что бы ни думал об этом Барни Гринвальд. Он, возможно, предугадал бы, что я прыгну. А допрыгнул я и до трибунала, хотя по-прежнему считаю, что все равно не смог бы помочь Стиву… Ну что ж. Пожалуй, я сделаю еще один глоток, если ты не желаешь. — Он ловко защелкнул пряжку своего ремня одной рукой, налил себе брэнди и выпил. — Странное для меня ощущение, — проговорил он, — попасть в такую ситуацию, где слова ничего не могут изменить. Первый раз в моей жизни, или я сильно ошибаюсь. Иди побрейся, Вилли.

— Слушаюсь, капитан.

— Черт побери, мне кажется, ты заслужил право снова называть меня Томом. Даже Длинным Томом, то-есть, я хочу сказать, Лордом Томом… Кажется, я слегка перебрал. Небольшая прогулка на шлюпке на свежем воздухе приведет меня в чувство, как ничто другое. Или у нас нет больше шлюпки? Я позабыл.

— Вид у нее ужасный, капитан, но мотор еще тарахтит.

— Прекрасно. — Когда Вилли взялся за дверную ручку, Кифер произнес:

— Кстати говоря… — Порывшись на книжной полке над столом, он вытянул туго набитую черную папку. — Вот первые двадцать глав романа. Остальные, несколько подмокли. Хочешь взглянуть вечерком на досуге?

Вилли был поражен.

— О, спасибо, сэр, с удовольствием. Я уже начал было думать, что мне придется ее купить, чтобы взглянуть…

— Да, черт побери, Вилли, я надеюсь, что ты все же ее купишь, не лишай меня моих гонораров! Я хотел бы, однако, знать твое мнение о ней.

— Я уверен, что она мне понравится, сэр…

— Что ж, выскажешь свое просвещенное мнение. И не щади моих чувств из соображений военной субординации.

— Слушаюсь, сэр. — Вилли вышел из каюты, держа папку под мышкой, с таким чувством, будто в руки ему попал сверхсекретный документ.

Поздно ночью он написал Мэй письмо.

39. Любовное письмо

Было далеко за полночь, когда Вилли закрыл папку с рукописью Кифера, отложил ее в сторону и отправился в корабельную канцелярию. Включив настольную лампочку, он замкнул дверь и снял чехол с пишущей машинки. В душной каюте было тихо, только глухо скрипели кранцы между бортами «Кайна» и «Плутона». («Кайн» был ошвартован к плавучей базе на ремонт.) В ящике для бумаг он обнаружил потрепанный порнографический романчик, забытый писарем, и удивился, что ему не захотелось даже открыть его. Он заправил бумагу и, равномерно стуча по клавишам, начал без остановок писать.

«МОЯ ДОРОГАЯ МЭЙ.

Есть одно ощущение, которое я пережил на этом корабле, типичное для моей жизни здесь, и единственное, что я запомню о ней, — это ощущение человека, которого встряхнули ото сна. Пожалуй, что за последние два года меня встряхивало ото сна сотни раз. Ну так вот, меня наконец-то встряхнуло также и от иллюзий, которые я питал по отношению к тебе, и я только молю Бога, чтобы это было не слишком поздно.

Я знаю, что это письмо может произвести на тебя впечатление разорвавшейся бомбы. Прочти его, милая, и тогда уж решай, стоит ли на него отвечать. Насколько мне известно, я значу для тебя не больше, чем какой-нибудь идиот, приходящий в „Грот“ только для того, чтобы поглазеть на тебя. Не все же я должен его написать.

Видимо, не имеет смысла так поздно просить у тебя прощения за то, что я не писал целых пять месяцев. Ты знаешь, почему не писал. В свое время я считал в высшей степени благородной мысль о том, что если я намерен порвать с тобой, то должен это сделать сразу, не мучая тебя своими уклончивыми посланиями. И поскольку я решил улизнуть от тебя раз и навсегда, ввиду того, что ты не слишком подходишь мне — Господи, прости мне, — я и перестал писать.

Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Вот почему я снова пишу. Уверяю тебя, это совершеннейшая истина. Я люблю тебя. Я никого прежде не любил так, как люблю тебя, даже моих родителей. Я полюбил тебя с того самого мгновения, как ты сняла с себя пальто у Луиджи, если ты это помнишь. Тогда ты показалась мне самой желанной женщиной в мире, все остальное для меня не имело никакого значения. Впоследствии я обнаружил, что ты умнее меня и характер у тебя сильнее, но это всего лишь счастливое совпадение. Наверное, я любил бы тебя, даже если бы ты оказалась дурой. Вот почему я считаю, что основное — это физическое влечение, и так будет всегда. Может быть, тебе это не нравится, поскольку то же самое испытывают к тебе сотни таких же идиотов, но это правда.

Дело в том, моя любимая, что это физическое влечение чуть не разбило нам жизнь потому, что в мою глупую, незрелую, полную снобизма голову пришла мысль, а не похоже ли все это на западню. После Йосемита моя мать почти отговорила меня от намерения жениться на тебе, вбивая мысль о том, что меня поймали в тенета секса. Если ты захочешь знать, что же изменилось с тех пор, то я ничего не смогу тебе ответить. Многое произошло за последние пять месяцев, и результат таков, что за это время я стал на пять лет старше, и теперь определенно могу сказать, что вышел из моего юношеского тумана, хотя, возможно, мне еще далеко до того, чтобы стать настоящим мужчиной. Я ясно вижу, что с нами произошло чудо, которое бывает только раз в жизни. Мне не понять только, как ты могла полюбить меня, будучи сильнее, мудрее, красивее, самостоятельнее, да и во всем остальном лучше, чем я. Может быть, этому способствовала моя принстонская болтовня, если так, то спасибо Принстону. Знаю, что снобистское понятие о том, что надо выходить замуж в „хорошую семью“, тебе чуждо. Что бы там ни было, мне фантастически повезло, что ты полюбила меня.

Любимая моя, все это похоже на прорвавшуюся плотину, я даже не знаю, о чем писать в первую очередь, главное, пойдешь ли ты за меня замуж, когда я снова приеду домой? Независимо от того, кончится война или нет. Я почему-то думаю, что она кончится через несколько месяцев. Если это так и произойдет, то вот, что я хочу сделать. Я хочу учиться дальше и получить магистерский, а может быть и докторский, диплом, если к тому времени деньги еще не кончатся, а затем пойти на преподавательскую работу, все равно куда, но предпочтительнее где-нибудь в небольшом городке. Теперь о деньгах: эти деньги не принадлежат матери. Отец, мир праху его, оставил мне страховой полис, достаточный, чтобы денег хватило на два-три года учебы. А может быть, и правительство предоставит помощь ветеранам, как оно это делало в прошлую войну. Как бы там ни было, этот вопрос как-нибудь уладится. Кстати говоря, отец несколько раз косвенно давал понять, что мне следовало бы жениться на тебе. Он чувствовал, что я нашел что-то необыкновенное.

Я непременно хочу преподавать. В этом, как и во всем остальном, ты понимала меня превосходно. На „Кайне“ я уже пару месяцев старпомом (Господи, сколько новостей я должен тебе сообщить — не все сразу), я также ведаю программой обучения моряков курсов Института вооруженных сил. Не могу описать тебе удовольствие, которое я получаю, помогая людям начать знакомство с предметами, которые их интересуют, консультировать их работы и следить за тем, как они растут и делают успехи. Пожалуй, это то самое, для чего я рожден. Что касается игры на рояле, далеко ли мог бы я продвинуться? У меня нет таланта. Я просто могу играть на рояле и сочинять стишки слегка фривольного содержания — все это салонные штучки, годные для субботних вечеринок. Вся эта ночная жизнь, эти проклятые посетители с их мертвыми, мучнисто-белыми лицами, духота, каждый вечер одно и то же, вся эта несвежая, липкая мешанина из псевдосекса, псевдомузыки, псевдоостроумия — все это не по мне. И не по тебе тоже. В этих ночных клубах ты, как алмаз в куче мусора.

Теперь — религия. (Все по порядку — так много надо сказать!) Я никогда не верил в Бога, но я слишком много видел звезд, солнца, человеческих судеб — здесь, в открытом море, чтобы продолжаю пренебрегать ею. Я хожу в церковь, когда только могу. Я, наверное, христианин с прохладцей. Католицизм всегда пугал меня, я его не понимаю. Если ты хочешь воспитывать детей в католической вере, что ж, я считаю, что христианин всегда остается христианином. Я предпочел бы не следовать обряду, который мне непонятен, говорю это откровенно, как подобает делать в решающий момент, — однако, я согласен и на это, если ты пожелаешь. Все это мы можем с тобой обсудить, и все будет хорошо, если ты еще любишь меня по-прежнему.

Вкратце о новостях (хотя, конечно, я не могу сообщить тебе, где я нахожусь и тому подобное). Ты поняла теперь, что я не отбываю срок на галере за бунт. Марика оправдали главным образом благодаря чудесам юриспруденции, так что мое дело даже не рассматривалось. Бедняга Стилуэлл сошел с ума, — вернее, как я считаю, его свел с ума Квиг, которого мне теперь жаль так же, как Стилуэлла: они оба не более и не менее как жертвы войны. Последнее, что я слышал о Стилуэлле — ему стало гораздо лучше после шоковой терапии, и он выполняет на берегу какие-то несложные обязанности.

Квига сменил чудесный парень, выпускник Академии, который за четыре месяца выправил положение на корабле, а затем передал его Киферу. Так что у нас теперь в роли капитана писатель, что очень почетно.

Теперь я отчетливо понимаю, что „бунт“ был делом рук главным образом Кифера, хотя я должен принять значительную часть вины на себя, так же, как и Марик, и вижу, что мы были неправы. Мы перенесли на Квига ту ненависть, которую должны были испытывать по отношению к Гитлеру и японцам, оторвавшим нас от берега и на много лет обрекшим на прозябание на этой старой развалине. Наше неповиновение усугубило положение Квига и нас самих. Оно вывело его из равновесия и сломило психологически. Потом Кифер подкинул Стиву идею со статьей 184, после чего произошла вся эта ужасная история. Квиг командовал „Кайном“ в течение пятнадцати месяцев, ведь кто-то должен был это делать, а никто из нас с этим не справился бы. Что же касается тайфуна, то я не знаю, что было бы лучше — идти на север или на юг. Но я не считаю, что Марику следовало смещать капитана. Квиг сам выбрал бы дорогу на север, когда дела стали совсем плохи, или покаялся и сделал вид, что на все согласен. Тогда не было бы проклятого трибунала. „Кайн“ остался бы в районе боевых действий, вместо того чтобы торчать в Сан-Франциско, когда шли самые сильные за всю войну бои.

Смысл таков: раз твой шкипер оказался бестолковым ослом, а идет война, ничего другого не остается, кроме как служить ему так, если бы он был самый мудрый и самый лучший командир, покрывать его ошибки, делать все, чтобы корабль шел, и не вешать нос. Вот что я претерпел, прежде чем дойти до этой истины, но я считаю, в том и состоит процесс взросления. Вряд ли так думает Кифер. Он слишком умен, чтобы быть мудрым, не знаю, понятна ли тебе моя мысль. Мои высказывания не так уж оригинальны: я многое позаимствовал у защитника Марика, удивительного еврея по имени Гринвальд, пилота-истребителя, величайшего чудака из всех, кого я когда-либо встречал.

Кифер не выдержал и в конце концов дал мне прочесть часть своего романа. Ведь он продал неоконченную рукопись издательству „Чепмэн-Хауз“, и оно выплатило ему аванс — тысячу долларов. В честь этого у нас был обед, который кончился довольно безобразно по причинам, о которых я тебе как-нибудь расскажу. Словом, я прочел сегодня вечером несколько глав и должен, с сожалением, признаться, что роман мне показался превосходным. Он, пожалуй, не слишком оригинален ни по мысли, ни по стилю — нечто вроде смеси Дос Пассоса, Джойса, Хемингуэя и Фолкнера, — но он гладко написан, а некоторые сцены просто блестящи. Действие происходит на авианосце, но часто возвращается в прошлое, к жизни на берегу, где имеют место самые сногсшибательные эротические сцены из всех, что мне доводилось читать. Я уверен, что книга будет продаваться, как горячие пирожки. Называется роман — „Толпы, Толпы…“.

Честно говоря, не знаю, интересно ли тебе все это. Я только что перечитал все, что написал, и подумал, что это, наверное, самое дурацкое и бессвязное предложение на свете. Видать, я пишу быстрее, чем думаю, но какое это имеет значение? Я кончил раздумывать, жениться мне на тебе или нет. Теперь остается только ждать твоего письма, а ждать придется долго.

Милая моя, не подумай, что я пьян, или пишу под минутным впечатлением. Это не так. Проживу ли я на свете 107 лет, вернешься ли ты ко мне, или нет, все равно я никогда не буду думать о тебе иначе. Ты моя жена, Богом данная, я был просто молод и глуп, чтобы целых три года не суметь разобраться в тебе. Но теперь, я надеюсь, у меня впереди лет пятьдесят на то, чтобы завоевать твое расположение, и я только жду случая, чтобы начать. Что еще сказать? Кажется, в любовных письмах положено восхвалять глаза, губы и волосы прекрасной дамы, клясться в вечной любви и прочее. Милая, люблю, люблю, люблю — и это все, что я знаю. Кроме тебя мне ничего и никого не надо до конца дней.

Конечно, перспектива стать женой честного работяги на какой-нибудь университетской кафедре может показаться тебе не слишком привлекательной. Мне остается лишь надеяться, что если ты любишь меня, то ты вернешься и тебе понравится эта жизнь. Мне кажется, ты будешь довольна. Ведь ты не видела ничего, кроме Нью-Йорка и Бродвея. А есть еще и другой мир, мир зеленой травы и тишины, милых культурных людей, и я думаю, что спустя какое-то время ты сможешь полюбить его. Притом ты внесешь в эту среду искру жизни. Мир этот несколько сонный и оторван от реальной жизни — и это его главный недостаток, — но ты, может быть, подвигнешь меня на нечто большее, чем бубнить из года в год одно и то же. Впрочем, это все не столь важно. Важно только, чувствуешь ли ты, как я теперь, что мы принадлежим друг другу.

Пиши, Бога ради, как можно скорее. Прости мне мою глупость и не старайся отомстить, оттягивая время. Как ты там? Все так же приводишь зрителей в экстаз, все так же у флотских, выстроившихся у стойки бара, лезут на лоб глаза? Последний раз, когда я был в „Гроте“, я хотел избить десяток таких молодцов за то, как они смотрят на тебя. Почему я тогда не разобрался в своих чувствах, ума не приложу. Что же касается моей матери, то выбрось все из головы, Мэй, не держи на нее зла. Я уверен, что она опомнится. Если нет, то лишит себя удовольствия стать свидетелем нашего счастья. Что бы она ни сказала, что бы ни сделала — все это не будет иметь никакого значения. Мать не была слишком счастлива в жизни, несмотря на все ее деньги. В данный момент мне жаль ее, но не настолько, чтобы ради нее пожертвовать своей женой. Вот так-то.

Смотри-ка, уже четверть третьего, а я мог бы писать и писать без устали до самого утра. Как бы я хотел, чтобы это предложение я делал тебе в самом прекрасном месте на земле, чтобы кругом была музыка и аромат духов, а не выстукивал в унылой канцелярии это бессвязное письмо, которое ты получишь, по всей видимости, смятым и испачканным. Но если это письмо сделает тебя такой же счастливой, каким буду я, получив твое согласие, тогда никакие ухищрения нам не нужны.

Люблю тебя, Мэй. Пиши скорей, скорей.

ВИЛЛИ»

Он перечитал письмо чуть ли не двадцать раз подряд, тут вымарывая, там добавляя. В конце концов он потерял способность вникать в его смысл. Тогда он начисто переписал его на машинке, отнес в свою комнату и сварил себе кофе. Было четыре часа утра, когда он взял чистую копию и в последний раз перечитал письмо. Он ясно себе представил, как оно удивит Мэй: путаное, немного заискивающее, отчаянное, невнятное, но тем не менее правдивое. Он хотел было исправить еще кое-что, но потом решил оставить все как есть. Сделать из него нормальное, полное достоинства письмо было невозможно. Он был в ненормальном состоянии, лишился чувства собственного достоинства. Он ползал на четвереньках перед Девушкой, которую сам же бросил. Слова тут были бессильны что-либо изменить. Если она все еще любит его, а он был твердо уверен в этом, помня их последний поцелуй, то она простит ему его безрассудство, преодолеет самолюбие и примет его предложение. А больше ему ничего не надо, и такое письмо его устраивало. Он запечатал его, бросил в корабельный почтовый ящик и пошел спать, зная, что с этого момента его жизнь, если не будет еще одного камикадзе, превратится в сплошное ожидание, пока его письмо обогнет половину земного шара, и таким же путем придет к нему ответ.

Не один только Вилли успокоился. Успокоился и «Кайн». Бойкие ремонтники с «Плутона» быстро устранили повреждение в ходовой рубке, но в котельном отделении они возились целых две недели и пришли к заключению, что починка котлов — не их дело. Починить можно, сказали они, но для этого нужно отвлечь у плавбазы уйму времени и ресурсов. Более нужные корабли, ставшие жертвами пилотов-камикадзе, — совсем еще новые эсминцы, сторожевые корабли — и те ждут ремонта. Поэтому пробоину в палубе залатали, и «Кайну» было приказано отойти от плавбазы и стать на якорь в дальней части порта. Там он и остался стоять, пока Окинавская операция не завершилась и начальник оперативного отдела командующего Тихоокеанскими силами обслуживания, помимо своих прочих многочисленных забот, не занялся судьбой израненного тральщика.

У «Кайна» в неповрежденном котельном отделении оставались еще два котла, позволявшие ему давать до двадцати узлов в час. В начале июля на борт «Кайна» прибыл офицер оперативного отдела капитан Рэмсбек, и они сделали пробный выход, в первый раз за многие недели потревожив колонии налипших ракушек. Рэмсбек поведал Киферу и Вилли, что командующий не намерен отправлять старика домой на капитальный ремонт, пока жизнь в нем еще теплится. Если его вывести сейчас из района боевых действий, он может не успеть вернуться вовремя, когда потребуется его помощь в совместных обширных операциях по тралению, которые им предстоят. Пробный выход «Кайна» прошел спокойно, и Кифер заявил, что он горит желанием принять участие в следующих операциях. Вилли заметил, что некоторые четырехтрубники, переделанные в плавбазы гидросамолетов, прекрасно обходятся двумя котлами. И капитан, и старпом, да и сам корабль произвели на Рэмсбека как будто благоприятное впечатление. На следующий день он выслал им боевой приказ приступить к тралению в Китайском море. В список участников операции был включен «Кайн».

Однажды утром, дня за два перед выходом в море на траление, Вилли, находясь в своей каюте, заполнял журнал боевых действий за июнь, время от времени отвлекался от дела, размышляя о том, почему до сих пор нет ответа от Мэй. В открытую дверь постучал рассыльный и доложил:

— Прошу прощения, сэр. «Моултон» подходит к борту.

Вилли выбежал на главную палубу. Он увидел, как у бака «Кайна» покачивается нос другого тральщика, а на мостике стоит его давнишний приятель Кеггс, загорелый и просоленный морскими ветрами, и выкрикивает команды, перегнувшись через фальшборт. Как только швартовы были закреплены, Вилли прыгнул через узкое пространство между кораблями и бросился навстречу Кеггсу, спускавшемуся по трапу с мостика.

— Капитан Кеггс, я полагаю?

— Черт побери! — Кеггс своей длинной рукой обнял его за шею. — Угадал. Имею честь говорить с капитаном Кейтом?

— Со старпомом Кейтом. Поздравляю, Эд.

Когда они расположились в капитанской каюте, чтобы выпить по чашке кофе. Кеггс сказал:

— Вот какие дела, Вилли. Я плаваю на шесть месяцев дольше, чем ты, значит, к декабрю «Кайн» будет твоим. — Лошадиное его лицо приобрело выражение важности и значительности, он стал похож на породистого жеребца. Кейт подумал, что Кеггс сейчас выглядит моложе, чем три года назад в курсантской школе, когда с мученическим видом, до самой зари просиживал над учебником по артиллерии. Они немного поговорили о Роланде Кифере. Потом Кеггс сказал, искоса поглядывая на Вилли:

— Ты ничего не сказал мне о бунте на «Кайне»…

— Ты знаешь об этом?

— Вилли, об этом знает вся тральная флотилия. Но нам известны только сплетни, никто еще не располагает информацией из первых рук, она что, все еще считается закрытой?

— Разумеется, нет.

Вилли рассказал ему всю историю. Капитан «Моултона» время от времени качал головой, не веря своим ушам, и пару раз даже присвистнул.

— Марик — самый удачливый парень на всем флоте, Вилли. Не понимаю, как ему все это сошло с рук…

— Я же тебе говорю, этот адвокат просто волшебник.

— Ясное дело… Хочешь, я расскажу тебе кое-что? Однажды вечером, в Нумеа это было, мы со старпомом здорово напились — капитаном был тогда Железный Герцог, — и вот, приводит он мне дословно статью 184.— Жду, — говорит, — когда Герцог сделает одну настоящую промашку — тут я его и накрою. — Но больше он об этом не вспоминал. Видел бы ты, как Сэммис заставлял его ползать на брюхе.

— Они никогда не делают этой одной настоящей промашки, Эд. Вот в чем загвоздка.

За семнадцать дней до окончания войны тральщик «Кайн» наконец-то затралил мину. Тральщики были в Китайском море и шли строем, образующим двойную линию, захватывающую полосу воды в пять миль. Тралить начали на восходе, и зубчатая линия кораблей осторожно шла по мелководью, приближаясь к минным полям. Вдруг за кормой «Кайна» вынырнула мина, огромный ржавый шар с рожками, и закачалась, наполовину выглядывая из воды. Кифер взвизгнул от возбуждения и скомандовал выбросить за борт красящий маркер. Сигнальщики подняли флажный предупредительный сигнал. Следовавший за ними морской охотник взял курс на мину и стал расстреливать ее из автомата. Она со страшным ревом и свистом взлетела в воздух, на сотни футов подняв красно-белый столб воды. Вдоль всей линии траления на поверхность стали выскакивать мины. Море было усеяно желто-зелеными пятнами маркеров. «Кайн» шел во второй линии, поэтому моряки стали с волнением следить за поверхностью моря.

Менее чем через минуту прямо по носу они заметили мину. Кифер, пританцовывая, сделал три полных круга вокруг мостика, выкрикивая прямо противоположные команды на руль и машинам, в то время как «Кайн» подходил к мине с наветренной стороны, расстреливая мину из пушек. Они были от нее в сотне футов, когда она с адским воем ринулась в небо, обрушивая вниз чудовищный водопад, и исчезла из виду. Вскоре впередсмотрящие заметили справа по носу еще одну мину, и почти одновременно «Кайн» подсек еще две. Целых пять минут на мостике творился настоящий бедлам.

Но всякое новое дело, даже такое смертельно опасное, как траление, скоро теряет остроту новизны и идет по заведенному порядку, К тому времени, когда «Кайн» затралил семь мин и полдюжины расстрелял, стало ясно, даже для его нервного командира, что это не такое уж трудное и даже, если верить в удачу, не такое уж опасное дело. Поэтому капитан кинулся в другую крайность, стал вести себя столь легкомысленно, что пару раз почти столкнулся с миной, чем здорово напугал Вилли.

В то утро Вилли охватило чувство потусторонней отчужденности. Он давно уже убедил себя, что «Кайну» никогда не суждено затралить мину. На этом, казалось, и должен естественно завершиться причудливый путь корабля. Вилли, однако, продолжал изучать руководство по тралению, хотя и считал, что это еще одна никому не нужная книга вроде лежащих в сейфе голландского и французского морских кодексов. Он даже перестал, вопреки разуму, верить в само существование мин. И вдруг оказалось, что все эти тральные устройства на корме соответствуют своему назначению! Отводители действительно заглублялись ниже якорных мин и шли прямо, подсекающий трал действительно перекусывал минрепы, а мины действительно представляли собой железные шары, способные поднять корабль в воздух. Еще одна истина была доказана — теперь Вилли начал уже привыкать к таким доказательствам, — но ему стало как-то не по себе, когда он еще раз убедился, что военно-морское ведомство более или менее знает, что делает.

Тральная карьера «Кайна» оказалась недолгой — в этом интуиция не подвела Вилли. Он только начал входить во вкус опасной игры, как топливный насос второго котла перестал действовать, и корабль снизил ход до двенадцати узлов. Это до крайности ограничило его маневренность в районе дрейфующих мин. Командир оперативного соединения отдал команду «Кайну» выйти из строя и вернуться на Окинаву. Дело было как раз перед полуднем. Вспомогательный тральщик, один из находящихся в резерве, идущий в хвосте, прибавил ходу и занял место «Кайна». «Кайн» развернулся на выход из района траления. Кеггс на мостике «Моултона» помахал Вилли на прощанье и просигналил ему: «Счастливчик! Может быть, я тоже попробую бросить гаечный ключ в насос. До скорой встречи!»

На обратном пути команда «Кайна» с удовольствием, смешанным с грустью, взорвала мину, плывущую далеко позади тральщиков. Зловещий коричневый шар заметил Вилли. Он следил за миной в бинокль, испытывая гордость владельца, пока она не поддавалась обрушившемуся на нее граду снарядов автомата. Потом вдруг она исчезла, и тотчас же на этом месте возник огненный столб кипящей воды.

На этом вторая мировая война для «Кайна» окончилась.

Никто на «Кайне» в этот момент, разумеется, не подозревал об этом. С трудом продвигаясь, корабль вошел в бухту Бакнер-бей (как теперь стал называться Накабусуку-ван), и Кифер послал на «Плутон» донесение с просьбой разрешить подойти к борту плавбазы. На следующий день он получил язвительное официальное письмо. Ввиду загруженности более срочной работой, «Кайну» не может быть представлена такая возможность до конца августа. Киферу предписывалось постараться произвести ремонт собственными силами, используя материалы, которые плавбаза будет рада ему предоставить.

Итак, старый тральщик снова стоял в гавани на якоре, покачиваясь на волнах, обрастая ракушками и покрываясь ржавчиной. У Вилли появилось много свободного времени для беспокойных мыслей о Мэй, и он стал очень нервным. Шесть недель прошло с тех пор, как было отправлено письмо с предложением. За это время он несколько раз писал матери и получил ответ. Он успокаивал себя, рассуждая, как все военнослужащие вдали от дома. Письмо или ответ Мэй могло застрять где-то из-за нерасторопности военно-морского ведомства. Корабль, везущий почту, мог попасть в аварию из-за тайфуна. Мэй могло не оказаться в Нью-Йорке. Военная почта работает, мягко говоря, неритмично, и тому подобное. Ни одно из этих предположений не подняло его дух, ибо он знал, как четко и надежно работала на самом деле военная почта. Чтобы отправить с Окинавы письмо и получить на него ответ, достаточно было двух, двух с половиной недель. За неимением другого дела моряки писали сотни писем, и Вилли прекрасно знал весь механизм их доставки. Он мрачнел с каждым днем. Он написал три страстных, полных мольбы письма и тут же порвал их, потому что чувствовал себя идиотом, перечитывая написанное.

Однажды, во второй половине дня, когда он вошел в свою каюту, он увидел на столе толстый конверт, надписанный женским почерком — не округлый с большим наклоном почерк матери, а заостренный и без наклона. «Как у Мэй!» — мелькнула радостная мысль, и Вилли бросился к нему. Торопливо разорвал конверт. Оно оказалось от лейтенанта Дьюсели. Большая, сложенная вчетверо газетная страница выпала из конверта на пол.

ДОРОГОЙ ВИЛЛИ,

думаю, что посылаемый мною материал позабавит тебя или кого-нибудь, кто еще остался на этой старой посудине. Я опять в Отделе информации на Черч-стрит, 90, слава Богу, в двух шагах от моих любимых баров. Вчера днем эта штука попала ко мне на стол. Ее надо было подшить в дело, но я заказал еще один экземпляр, а этот посылаю тебе. По-видимому, старика Желтое Пятно окончательно отпустили на подножный корм, что должно тебя радовать. Стьюбер Форкс, штат Айова! Умираю от смеха, повторяя это вслух. Во всяком случае, он теперь не сможет давать себе волю, заведуя призывным пунктом.

Ходят тут всякие туманные слухи о знаменитом «бунте на „Кайне“». Он стал своего рода легендой, хотя никто не знает, что, собственно, произошло кроме того, что Марика оправдали. Представляешь себе, каково мне тут с моими двумя боевыми звездочками, бывшему офицеру легендарного «Кайна», старому морскому волку! Умру, но не подам вида. Я мог бы завести здесь целый гарем из девочек Женского вспомогательного корпуса, если бы большие зады и волосатые ноги были мне по вкусу, но, видимо, я чересчур разборчив. Тем более что я, можно сказать, обручен. Это, наверно, тебя убьет. Когда я вернулся — ты помнишь, сколько писем я писал тогда домой насчет этой девицы из объявления в «Нью-Йоркере» — так вот, мой приятель из фирмы «Баттен, Бартон, Дэрстин и Осборн» нашел ее по моей просьбе, и скажу тебе — это самая красивая девушка в Нью-Йорке, ее зовут Кристел Гейс (ее настоящее польское имя не выговоришь, не сломав челюсти), она известная манекенщица и просто душечка. За последние шесть месяцев я немало времени провел в Сторк-клубе, и, поверь мне, мой мальчик, это тебе не служить на старике «Кайне». Между прочим, я видел твою возлюбленную Мэй Уинн, она пела в каком-то клубе. Она выглядит шикарно, но у меня не было случая поговорить с ней.

Вилли, надеюсь, ты мне простил все мои измены. Я ведь совсем другой породы, чем ты. Я никогда не говорил тебе, но меня всегда восхищала твоя выдержка перед стариком Желтопятным с его издевками, хотя во многих случаях причиной их был я. Я всего лишь попрыгунчик, а ты, дружище, нечто среднее между Джоном Пол Джонсом и христианским мучеником.

Вернешься домой, поищи мой адрес в телефонной книге. Имя моей матери Агнес Б. Дьюсели. Большой привет ребятам и держись подальше от этих камикадзе.

Искренне твой,

АЛФРЕД

P. S. Заметь, что Желтопятный все еще лейтенант-коммандер. Приказ о назначениях вышел в марте, я полагаю, его обошли, и на этот раз навсегда. Ура!

Вилли поднял с пола газетную страницу. Это была первая полоса «Джорнэл», выходящей в Стьюбер Форкс, штат Айова. Очерк внизу полосы был отчеркнут красным карандашом. Две колонки занимал снимок Квига, сидящего за письменным столом и хитро улыбающегося в аппарат. Вилли почувствовал, как его передернуло от отвращения при виде его физиономии.

ВЕТЕРАН БОЕВ НА ТИХОМ ОКЕАНЕ —

НОВЫЙ НАЧАЛЬНИК МЕСТНОГО СБОРНОГО ПУНКТА

ВОЕННО-МОРСКИХ СИЛ

В очерке, написанном деревянным языком в духе многословного школьного сочинения, чего только не было о подвигах Квига на «Кайне». О бунте и о военном трибунале не было сказано ни слова. Вилли долго смотрел на фотографию Квига, потом скомкал газету, вышел в кают-компанию и бросил ее в море через иллюминатор. И тут же пожалел об этом — надо было показать ее Киферу. Его расстроило напоминание о прошлых мученьях и взволновало краткое упоминание о Мэй, но сильнее всего была зависть к Дьюсели. Он понимал, что это глупо. Он ни за что не поменялся бы с ним местами, и все же чувство зависти, гадкое и острое, не проходило.

Когда до экипажа «Кайна» дошли слухи о сбросе атомной бомбы, а затем новость об объявлении Россией войны Японии, общее настроение совершенно переменилось. Везде — на палубах, в проходах — можно было видеть радостные лица. Разговоры шли о планах на жизнь после войны, о женитьбе, о дальнейшей учебе, об открытии собственного дела. Среди экипажа нашлись и такие, кто пытался убедить других, что все это пропаганда, но их быстро заставили замолчать. Ежедневно адмиралы посылали строгие напоминания о том, что война еще продолжается, но это не производило никакого впечатления.

Как и все прочие, Вилли размышлял о том, есть ли у него шансы уволиться с флота, но на людях он сохранял строгое выражение лица и следил за порядком на корабле, несмотря на атмосферу беззаботности и веселья. Его одновременно раздражало и забавляло, как новые офицеры, которые, словно мухи, облепляли радиоприемники в кают-компании, громко выражают свою досаду по поводу того, что задерживается сообщение о капитуляции Японии. Чем меньше люди прослужили на корабле, тем громче они жаловались. Вот и корабельный врач («Кайн» наконец-то обзавелся собственным врачом, прибывшим в июне) не раз заявлял о своем отвращении к правительству и военно-морскому ведомству и о том, что он уверен, что Япония капитулировала еще неделю тому назад, но все это держится в секрете, пока срочно готовятся законы, которые оставят резервистов на службе еще на пару лет.

Вечером, 10 августа, на полубаке показывали какой-то фильм, еще более глупый, чем обычно. Вилли высидел одну часть, а потом спустился к себе. Он сидел на койке, читая «Холодный дом», как вдруг джазовая мелодия, передаваемая по радио, умолкла. «Мы прерываем нашу программу, чтобы сделать важное сообщение». Вилли выскочил на палубу и пронесся в кают-компанию. Передавали сообщение о капитуляции — всего несколько фраз, а затем музыка возобновилась.

«Слава тебе, Господи, — подумал Вилли, приходя в сильное волнение, — наконец-то. Я выжил. Я остался жив».

Наверху не было слышно ни звука. Он с удивлением подумал, неужели никто на корабле не слышал сообщения. Он подошел к иллюминатору и стал разглядывать залитую лунным светом гавань и темную синеватую громаду Окинавы. «Кифер поведет его на распилку, — подумал он, — не быть мне капитаном американского боевого корабля. Значит, не повезло».

Военный оркестр загремел «Когда Джонни вернется домой». Одинокая зеленая звезда внезапно вспыхнула над Окинавой и стала медленно опускаться вниз, плывя рядом с луной. Ослепительный каскад огней ринулся в небо, зажглись тысячи красных ракет, засверкали трассирующие пули, бессчетное число прожекторов шарило по небу. Красные, зеленые, белые сигнальные и осветительные ракеты — как салют из всех орудий в День независимости — брызнули по всему побережью в усыпанное звездами ночное небо. Это был знак благодарности в честь мира. Из динамиков грянул хор мужских голосов:

Когда Джонни вернется из похода домой,

Ура, ура,

Мы все его встретим веселой толпой,

Ура, ура…

Палуба над головой загудела от топота пляшущих матросов. А над Окинавой по-прежнему стояло зарево от салюта, стоившего немалых миллионов. Это был настоящий апофеоз щедрости победителей. Гром и рев пушек докатился до бухты, корабли в гавани подхватили стрельбу, и тогда Вилли услышал, как захлопали зенитки «Кайна», точно так же, как они палили тогда по камикадзе.

Как будем все мы веселиться,

Когда Джонни вернется домой,

О, когда он вернется домой,

Ура, ура…

На мгновенье Вилли показалось, что он шагает по залитой солнцем Пятой авеню в колонне моряков на грандиозном морском параде, а на тротуаре стоят приветствующие их толпы людей, и на голову ему сыплется серпантин. Он увидал башню Радио-сити и шпиль церкви Св. Патрика. Мурашки побежали у него по спине и он почувствовал благодарность судьбе, пославшей его воевать на «Кайн».

Как будем все мы веселиться,

Когда Джонни вернется домой.

Видение исчезло. Вилли стоял, уставившись на зеленую переборку и висевший на ней старенький радиодинамик.

— Кто разрешил этим мерзавцам стрелять из двадцатимиллиметровок? — произнес он вслух и взбежал наверх.

Первый приказ по всем флотам, объявивший введение балльной системы демобилизации, был разослан в ту же неделю. По всему тральщику раздавались вопли, проклятья и стоны, как будто в корабль попала торпеда. Вилли быстро подсчитал свои баллы и увидел, что он может быть уволен со службы, согласно приказу по флотам, в феврале 1949 года. Балльная система была рассчитана на то, чтобы избавиться от семейных и пожилых. Срок заморской службы и боевые заслуги не учитывались.

Но он не волновался. Разумеется, приказ чудовищно несправедлив, но Вилли был уверен, что через пару недель, как только волна недовольства докатится обратно по служебным инстанциям и дойдет до прессы, его отменят. Он легко представил себе, почему так получилось. Эту балльную систему придумали в военное время и отложили на отдаленное будущее, и вдруг кто-то вытащил ее из архива и пустил в ход, не взяв на себя труд вникнуть в ее смысл. Тем временем земной шар продолжал вращаться, день сменил ночь, а мир пришел на смену войне. Военное мышление сразу же устарело, и военно-морское ведомство стало отставать от событий.

Было все еще не ясно, что делать со стариком «Кайном». План ремонта на Окинаве лопнул. Переоборудование стоимостью не в один миллион, круглосуточная работа без учета затрат — все это было дело прошлого, такого же далекого, как годовщина Геттисберга, хотя в календаре их разделяла всего одна неделя. Начальник ремонтной службы на «Плутоне», небольшого роста человек с серым от утомления морщинистым лицом, сидевший за заваленным бумагами письменным столом, огрызнулся на Вилли:

— Что, черт побери, мне еще тебе сказать, Кейт? (Это был четвертый за неделю визит Кейта: первые три раза писарь завернул его обратно.) Все запутано отсюда до Вашингтона. Я сомневаюсь, чтобы Управление личного состава в данный момент санкционировало расход хотя бы сорока центов на четырехтрубник. Возможно, инспекция просто решит оставить его ржаветь здесь.

Он указал на проволочную корзинку, полную радиограмм, отпечатанных на желтой папиросной бумаге.

— Видишь? Каждая из них — это корабль со своими проблемами. Хочешь встать в очередь? Будешь сто седьмым.

— Извините, что потревожил вас, сэр, — ответил Вилли. — Представляю, какая лавина обрушилась на вас.

Взмокший от пота коммандер сразу перешел на дружеский тон.

— Ты и половины не можешь себе представить. Я рад бы помочь тебе, Кейт. Все мы хотим домой. Послушай, я дам тебе на недельку слесарей. Если они вместе с вашими механиками смогут починить эти проклятые топливные насосы, вы сможете отправиться домой своим ходом. Ведь вам только это и нужно, не правда ли?

Когда Вилли вернулся на корабль, он собрал всех трюмных машинистов на полубаке.

— Все зависит от вас, — сказал он. — Если они решат провести инспекцию нашего корыта, мы просидим на берегу вместе с пехтурой целый год, ожидая случая вернуться домой. Приведете в порядок насосы, и у вас будет собственный лимузин, который доставит вас домой за одну неделю. Ну как, возьмемся за насосы?

Через два дня насосы были в порядке.

Был отдан приказ всем стоящим в гавани эсминцам-тральщикам быть готовым к отплытию в Токио для очистки фарватера от мин перед прибытием кораблей-победителей. «Кайн» в их число не был включен. Кифер отправился вместе с Вилли к командующему минно-тральными силами на борт «Террора». Они пытались убедить капитана Рэмсбека, что готовы выйти в океан, но начальник оперативного отдела с недоверием покачал головой.

— Я понимаю ваше настроение, — сказал он, — но боюсь, что с «Кайном» все кончено. А что если по дороге у вас случится еще одна поломка? Сейчас время тайфунов. Как вы будете выходить из тайфуна на скорости двенадцать узлов? — Вилли и Кифер посмотрели друг на друга и грустно улыбнулись своей неудаче. В тот же день, стоя на ходовом мостике, они смотрели, как тральщики стремительно покидали бухту Бакнер-бей.

— Н-да, хотел бы я посмотреть на Токио, — проговорил Кифер. — На моем надгробии, наверное, будет начертано: «Почти, но не совсем». Какой фильм у нас сегодня вечером?

— С Роем Роджерсом, капитан.

— Почему Господь Бог так заботится о том, чтобы испортить мне настроение? Думаю, мне надо попоститься с месяц, и пусть ответ на это мне даст небо.

Итак, «Кайн» стоял, покачиваясь, на своем ржавом, обросшем водорослями якоре, в полупустой гавани, а офицеры и команда слушали церемонию капитуляции по радио.

Новая система баллов была обнародована, как и предполагал Вилли, в начале сентября. Это был реальный и справедливый план. Согласно ему, увольнялась половина экипажа «Кайна», в том числе и капитан. Для Вилли срок истекал 1-го ноября. Когда Кифер увидел приказ, он необычайно разволновался. Он вызвал старшего помощника к себе в каюту.

— Ты готов принять корабль, Вилли?

— Э-э, конечно, сэр, но кто мне его доверит? Я плаваю менее двух лет…

— Черт возьми, Вилли, сейчас твоя подготовка лучше, чем была у Де Врисса, когда он получил «Кайн». Два года в боевом походе приравниваются к пятнадцати годам службы в мирное время. У тебя достаточная подготовка — это я знаю. Я так и указал в июньском рапорте по личному составу. Дело верное. Если ты не против, мы попросим наше командование послать донесение в Управление личного состава. Ждать, когда вся эта мельница закрутится и выдаст мои документы на увольнение, значит — просидеть на Окинаве, пока не начнется война с Россией.

— Ну конечно же, сэр, я готов принять корабль…

Помещение отдела офицерского состава на борту «Террора» было до отказа забито капитанами и старпомами других кораблей, прибывшими с той же миссией, что и Кифер. Смысл нового приказа по всем флотам был прост и ясен. Он свидетельствовал о необычайно чувствительной реакции военно-морского ведомства на шум, поднятый общественным мнением. Увольнение в запас было обязательным для всех, за исключением случаев, которые могут поставить под угрозу безопасность Соединенных Штатов. Любое исключение из правил должно докладываться министру в письменном виде, за подписью адмирала флота.

Когда подошла очередь Кифера и Вилли, офицер-кадровик наскоро пролистал их бумаги и рявкнул на Вилли:

— Два года морской службы, и вы думаете, что сможете командовать эсминцем-тральщиком?

Тут вмешался Кифер:

— Это была в высшей степени напряженная служба, сэр.

— Ладно, не в этом дело. Я связан по рукам и ногам. Я представляю рекомендации, и мне же дадут по шее, если какой-нибудь молодой, безмозглый энтузиаст разобьет свой корабль. Адмирал твердит: не сметь рекомендовать тех, кто не имеет квалификации, а министерство твердит: не сметь задерживать тех, у кого достаточно баллов для увольнения в запас.

Он вытер пот со лба носовым платком и взглянул на роптавшую позади Кифера очередь.

— Целый день я слышу одно и то же. Естественно, Кифер, вы считаете, что он достаточно подготовлен. Вас так и подмывает уехать домой. А я остаюсь здесь. И отвечать придется мне…

— Он представлен к Морскому Кресту, если это для вас что-то значит, — вставил Кифер и рассказал, как Вилли спас корабль во время атаки камикадзе.

— Ну что ж, похоже на то, что он, пожалуй, мог бы справиться. Я отправлю донесение. А там, как решат в Управлении.

Через три дня из утренней сводки приказов стало известно о штатном расписании на «Кайне». Вилли не отходил от радиорубки. Он схватил радиограмму, отнес ее в кают-компанию и спешно расшифровал.

Капитаном «Кайна» был назначен Виллис Севард Кейт.

Кифер был уже готов к отъезду — он начал упаковывать вещи ещё в тот самый день, когда пришел приказ по всем флотам. Через десять минут после получения радиограммы собрался весь экипаж на церемонию передачи командования кораблем. Еще через девять минут Вилли и Кифер стояли у сходен с чемоданами экс-капитана. Шлюпки не было на месте: она отправилась на берег обменять коробки с фильмами. Кифер не отрываясь смотрел на гавань, барабаня пальцами по верхнему лееру.

— Том, я действительно думал, что ты хотел бы сам повести «Кайн» на разделку, — сказал Вилли. — Пройти через Панамский канал, и все прочее… ты мог бы остаться — это заняло бы еще пару месяцев в конце концов…

— Ты говоришь так потому, что твой срок кончается 1-го ноября. Ты забыл, как пахнет свобода, Вилли. Она пахнет, как все самые прекрасные женщины и самые лучшие вина в мире вместе взятые. От нее сходишь с ума. Минуты ожидания шлюпки длятся, пожалуй, дольше, чем месяц плавания под командой Квига, а это еще дольше, чем десять лет нормальной жизни. В конце октября ты вспомнишь о том, что я сейчас сказал.

— Неужели ты не питаешь никаких нежных чувств к старому доброму «Кайну»?

Писатель поморщился. Он огляделся вокруг себя — ржавая палуба, трубы с облупившейся краской. Стоял сильный запах топочного газа. Два раздетых до пояса матроса чистили картошку у шкиперской кладовой, ругая друг друга последними словами.

— Три года я ненавидел этот корабль, но сейчас я чувствую, будто только теперь начинаю его ненавидеть. Если бы мне пришлось остаться на борту, то лишь для того, чтобы убедиться, как далеко может зайти ненависть к неодушевленному предмету. Но я, собственно говоря, не считаю «Кайн» неодушевленным предметом. Он железный дух, посланный на землю Богом, чтобы разбить мне жизнь. И ему в какой-то мере это удалось. Отпусти мою душу, Вилли. Я устал от него… Слава Богу, вот и шлюпка.

— Ну, что ж, Том, будем прощаться. — Они пожали друг другу руки и стали следить за приближающейся шлюпкой. Вахтенный офицер по кораблю и новый старпом, лейтенант, командовавший ранее рейдовым тральщиком, стояли на почтительном расстоянии от двух командиров.

— Думаю, что с этого дня дороги наши действительно разойдутся, — вздохнул Вилли. — Тебя ждет блестящее будущее, в этом я уверен. Ты прекрасный писатель, Том. Я же похороню себя в каком-нибудь захолустном колледже до конца своих дней. Ни на что больше я не гожусь.

Кифер нагнулся, подхватил свои чемоданы, затем взглянул Вилли прямо в глаза. Его лицо исказилось, как от боли:

— Не слишком завидуй моему счастью, Вилли, — сказал он. — Не забывай одной вещи. Я прыгнул.

Ударил колокол. Кифер приложил руку к козырьку и спустился по трапу.

40. Последний капитан «Кайна»

Вилли перетащил свои пожитки в каюту Квига (иначе он не мог называть ее) и лег на койку. Странное это было ощущение. Однажды, когда ему было шестнадцать лет, мать повезла его в Европу. Во время экскурсии по Версалю он замешкался в императорской спальне после того, как из нее вышла толпа туристов, перепрыгнул через бархатный шнур и растянулся на кровати Наполеона. Об этом он вспомнил, лежа на койке капитана Квига. Он улыбнулся этой ассоциации, понимая, почему она возникла. В его жизни Квиг был и останется великой исторической фигурой. Не Гитлер, не Тодзио, а Квиг. Его разрывало между восторгом при мысли о его новом статусе и мучительным ожиданием письма от Мэй. Ему так хотелось поделиться с ней своей новостью. Он прекрасно отдавал себе отчет, что «Кайн» — всего лишь груда грязного железа; его доверили ему только потому, что это была жалкая карикатура на корабль, — и тем не менее его распирало от гордости. Из робкого и неумелого курсанта он вырос в командира военного корабля Соединенных Штатов. И ничто не могло отменить этого факта. В нем слились удача и заслуги, но факт есть факт, и он останется в анналах военно-морского флота, пока тот существует.

Немного погодя он подошел к столу и написал письмо Мэй:

«ДОРОГАЯ МОЯ!

Три месяца назад я написал тебе длинное письмо, но не получил ответа. Мне кажется, ужасно неловко повторять уже сказанное, потому что трудно поверить, что ты его не получила. Если по какой-то дикой случайности ты все же не получила его, прошу тебя, как можно скорее сообщи мне — ты даже можешь немедленно послать телеграмму, — и тогда я напишу еще одно, даже более красноречивое письмо. Но если ты получила его, а я верю, что это все же так, то твое молчание может означать только одно.

Когда я вернусь домой, я все равно найду тебя, чтобы увидеть твое лицо.

Я нахожусь на Окинаве. Сегодня я сменил Кифера в должности капитана. Я вышел из войны невредимым и, уверен, что стал немного лучше, чем раньше, настолько лучше, чтобы в первый раз в жизни приносить хоть какую-нибудь пользу.

Люблю тебя,

ВИЛЛИ»

Потом он написал матери.

Даже стоя на якоре, живя на бездействующем, забытом всеми корабле, Вилли испытал странные ощущения первых дней в роли капитана: он чувствовал, как в нем сжимается все личное, присущее только ему. Всеми своими нервными окончаниями, как множеством нитей, он был теперь связан с кораблем, самыми его дальними уголками и механизмами. Он утратил былую свободу — чуткий слух молодой матери, который у него появился, заставлял его и во сне прислушиваться к тому, что делается на корабле. Он спал еще меньше, чем раньше. Ему казалось, что он превратился в мозг какого-то фантастического зверя, состоящего из команды и корабля. Единственной отрадой стал для Вилли обход «Кайна». Казалось, что от него Вилли переливается некая сила. Почтительность, с которой офицеры и команда обращались к нему, создавала дистанцию, которая прежде была ему неведома, но чувства отчуждения не возникало. Сквозь невидимый барьер установленных приличий он ощущал теплоту невысказанной людской приязни и веры в него.

Новый случай убедиться в этом представился в первую же неделю пребывания Кейта на посту капитана. Однажды ночью по Окинаве пронесся тайфун, и Вилли тридцать шесть часов провел на мостике, не сходя с него, умело маневрируя, с тем чтобы не дать якорю сорваться. Страшная была эта ночь. Новички на борту пришли в сильное волнение и молились. Члены команды, пережившие 18-е декабря, были не так сильно напуганы. Когда серый утренний рассвет поднялся над вздыбленными, покрытыми белой пеной волнами, он осветил около десятка кораблей, выброшенных на берег и на прибрежные рифы. Одни из них стояли на мели, обнаженные до киля, другие лежали на боку на мелководье. Среди них был один эсминец-тральщик. Разумеется, один вид этих несчастных кораблей заставил всех на «Кайне» почувствовать себя в полной безопасности, и капитан Кейт был признан настоящим героем.

Весь день поступали предупреждения о возможности новых штормов. В южном районе Тихого океана буйствовали тайфуны, и направления двух из них указывали на то, что они могут обрушиться на Окинаву. Когда волнение в гавани утихло, Вилли отправился на шлюпке на «Моултон». Эскадра эсминцев-тральщиков, вернувшаяся из токийской тральной операции, выстроилась на южной якорной стоянке. Вилли ворвался в каюту капитана Кеггса.

— Эд, ты готов к плаванию?

— Привет, Вилли! Конечно… Нужны только топливо, продовольствие и тому подобное, а что?..

— Я хочу к чертям отсюда. Командующий не знает, что со мной делать. Он не хочет отпускать меня в плавание, опасаясь, что может случиться еще одна поломка. Пойдем вместе на «Террор». Может быть, ты и я вместе уговорим его отпустить нас. Ты мог бы меня сопровождать.

Кеггс был напуган и озадачен.

— Вилли, мы здесь не можем сами сочинять приказы о выходе в море.

— Послушай, чудак, теперь все изменилось. С каждым днем эти военные тузы все меньше и меньше разумеют, что им делать. Война кончилась. Теперь все стало иначе…

— Ну да, конечно, но мы все же не должны…

— Эд, что мы теряем? Разве не хотел бы ты завтра утром в 9.00 взять курс домой?

— Хотел бы я?! Господи…

— Тогда пошли.

Они застали начальника оперативного отдела в кают-компании «Террора» сидящим в конце длинного стола за чашкой кофе. Он дружески улыбнулся Вилли.

— Как вам удалось, Кейт, удержать на плаву вашу старую развалину в такую штормягу? Молодец! Выпейте-ка чашку кофе. И вы тоже, Кеггс.

Капитаны сели по обе стороны начальника оперативного отдела, и Вилли с ходу начал:

— Сэр, я хочу повести «Кайн» домой в Штаты. Немедленно. Сегодня же. Не желаю больше выходить из тайфуна с такой технической оснащенностью.

— Погодите, старший лейтенант. Никто не спрашивает, каково ваше мнение о том, когда и кому выходить в плавание…

— Я действую в интересах безопасности моего корабля.

— Он не пригоден для плавания.

— В данный момент — пригоден. Команда починила насосы. Стоянка здесь в ожидании новых тайфунов не сделает его более пригодным для плавания…

— Собственно говоря, можно провести инспекцию здесь, комиссия уже на пути к нам…

— Но я способен довести корабль до дома. Он ценен как металлолом, а вы хотите его затопить.

— Ну-с, я не осуждаю вас за желание попасть скорее домой. Мы все этого хотим, но я опасаюсь…

— Сэр, что адмирал думает о «Джайлсе», лежащем на боку там, в Цукен-Шима? Вряд ли командующему тральными силами поставят в заслугу крушение еще одного крупного корабля. Безопасней было бы эвакуировать нас из района тайфунов. «Кайну» не следует здесь оставаться. Я должен заботиться о своем экипаже.

— А что если у вас случится авария посреди океана?

— Пошлите Кеггса сопровождать нас, сэр. Срок нашей демобилизации подходит. Операции по тралению закончились. Да никакой аварии у меня не может быть. Мои ребята в случае чего склеют его жевательной резинкой и стянут упаковочной проволокой, клянусь вам, лишь бы удержать курс на Штаты.

Рэмсбек помешал ложечкой кофе и взглянул на Вилли с нескрываемым одобрением.

— Должен признаться, что вы смотрите в корень. У нас тут забот полон рот, и мы не можем предусмотреть все… Я поговорю с адмиралом.

Два дня спустя, к невообразимой радости обеих команд, «Кайн» и «Моултон» получили приказ проследовать на базу снабжения военно-морских сил в Байонне, штат Нью-Джерси, через Пёрл-Харбор и Панамский канал.

Неожиданно для себя Кейт почувствовал, что ему чрезвычайно грустно покидать Окинаву. Он стоял на мостике, глядя на удаляющуюся громаду острова до тех пор, пока зеленая верхушка последнего холма не исчезла из виду. В этот момент он впервые по-настоящему понял, что войне конец. Три года назад он оставил свой дом, обогнул половину земного шара, чтобы попасть на этот странный, чужой остров, — и вот теперь возвращается назад.

Ему казалось непривычным идти ночью с зажженными огнями. Каждый раз, когда его взгляд останавливался на «Моултоне» и он видел желтый блеск иллюминаторов, красный и зеленый отличительные бортовые огни и яркий топовый фонарь, он невольно вздрагивал. Он все еще машинально соблюдал правила маскировки — тушил сигарету, перед тем как выйти из каюты, плотно задергивал шторы штурманской рубки и закрывал пальцем стекло ручного фонарика. Становилось как-то не по себе, когда он стоял на мостике ночью и не было слышно пищанья гидролокатора. Вид корабельных орудий, одиноких, с дулами, повернутыми «на ноль», зачехленных, повергал его в замешательство. Море и японцы были одинаково враждебны ему. Он должен был постоянно успокаивать себя, что подводные лодки — это не летучие рыбы, чтобы зарождаться независимо от воли человека в глубинах океана.

Вилли долго простаивал ночами на мостике, хотя в этом не было никакой необходимости. Звезды, море, корабль — они ускользали навсегда из его жизни. Через пару лет он уже не сможет угадать время с точностью до четверти часа, определяя его по ковшу Большой Медведицы. Он наверняка забудет, какое число градусов отклонения от курса допустимо в штормовом море. Исчезнет мышечная память, благодаря которой он мог безошибочно нащупать в полной темноте кнопку освещения циферблата лага. Да и сама ходовая рубка, которую он знал как самое себя, перестанет существовать. Можно было подумать, что он идет навстречу своей смерти.

Когда они вошли в Пёрл-Харбор, первое, что сделал Вилли, — отыскал в порту телефон и заказал разговор с кондитерской в Бронксе. Он ждал два часа, ссутулившись на жестком выщербленном диванчике, рассматривая картинки в потрепанных журналах (в одном из них была помещена статья, в деталях описывающая, как должно произойти вторжение в Японию, и предсказывающая окончание войны весной 1948 года). Телефонистка поманила его наконец к своему окошечку и сказала, что Мэй Уинн более не отвечает по этому номеру, и что человек на том конце линии не знает, где ее можно найти.

— Я сам с ним поговорю.

Хозяин кондитерской захлебывался от восторга.

— Вы и вправду говорите из Пёрл-Харбора? Пёрл-Харбор? Вы не шутите?

— Послушайте, мистер Файн, я старый приятель Мэй Уинн — Вилли Кейт, который постоянно звонил ей. Где она? Где вся ее семья?

— Они уехали. Переехали, мистер Кейт. Куда — не знаю. Пять или шесть месяцев назад. Давно уж… Тихо, дети, я говорю с Пёрл-Харбором…

— Она не оставила номера телефона?

— Ни номера, ни адреса, вообще ничего, мистер Кейт. Переехала.

— Спасибо. До свидания. — Вилли повесил трубку и заплатил телефонистке одиннадцать долларов.

Вернувшись на корабль, он обнаружил на своем столе груду корреспонденции, скопившейся в Пёрл-Харборе, в основном официального характера. Он жадно разглядывал адреса отправителей, но среди писем не было ни одного от Мэй. Его внимание привлекла нестандартного размера коричневая пухлая бандероль из Управления личным составом. Он вскрыл ее. В ней были письмо и плоская темно-красная коробочка. В коробочке лежала лента и орден — Бронзовая Звезда. К ней был приложен приказ о награждении, подписанный военно-морским министерством, в котором высоко оценивались его действия по ликвидации пожара, возникшего в результате тарана камикадзе. Он заканчивался стандартной фразой: «Старшей лейтенант Кейт совершил подвиг в духе величайших военно-морских традиций США».

Вилли сел и долго смотрел на орден, ничего при этом не испытывая. Он принялся за официальную почту. Сначала это были обычные, размноженные на мимеографе или печатные тексты, затем он наткнулся на письмо, отпечатанное на машинке.

«От: Начальника Управления личным составом.

Кому: Старшему лейтенанту Виллису Севарду Кейту. Резервисту ВМС США.

Тема: Нарушение служебной дисциплины — Дисциплинарное взыскание.

Основание: (а) Решение военного трибунала № 7–1945.

Приложение: (А) Копия основания (а).

1. На основании прилагаемой ссылки (а) Управление квалифицирует ваше поведение по делу о незаконном смещении командира ВМС США Филипа Ф. Квига с поста капитана корабля ВМС США „Кайн“, имевшем место 18 декабря 1944 года, как нарушение служебной дисциплины.

2. Обращаем ваше внимание на заключения высшей инстанции — Управления личным составом, Главного военного прокурора и министра военно-морских сил. В соответствии с этими заключениями на вас накладывается дисциплинарное взыскание.

3. Копия этого письма будет вложена в карман вашего нового форменного кителя».

«Ну и ну, — подумал Вилли в смятении, — орден и взыскание. Недурно для утреннего улова».

Он пробежал глазами набранный мелким шрифтом приговор трибунала. К нему было приложено и заключение высшей инстанции, КОМ-12, на полутора страницах. Он сразу понял, что оно составлено Брэкстоном, а адмирал только подписал его. В нем выражался протест по поводу оправдательного приговора. Вилли знал, что оно не представляет для Марика никакой опасности: не будут же судить его во второй раз. Но оно, безусловно, означает конец его морской карьере.

«…Медицинская комиссия рекомендовала восстановить лейтенанта-коммандера Квига в его должности. Не установлено никаких признаков психического расстройства. Из этого следует, что действия обвиняемого были следствием полного незнания медицинских фактов и крайней неосмотрительности при выборе решений, вызвавших весьма серьезные и далеко идущие последствия… Эти выводы распространяются в значительной мере на поступки свидетеля, вахтенного офицера лейтенанта Кейта. Свидетельские показания Кейта не оставляют сомнений в том, что он не противился действиям обвиняемого, а скорее, охотно соучаствовал в них.

Командование считает, что все детали этого дела не оставляют места для разумного сомнения…

…В данном случае произошла судебная ошибка, в силу которой офицер избег наказания за совершение серьезного проступка, что создает опасный прецедент. Тот факт, что корабль был в опасности, не смягчает, а, напротив, усугубляет ответственность обвиняемого. Именно в момент опасности военно-морская дисциплина должна особо строго соблюдаться, тем более старшими офицерами на корабле… У корабля должен быть один командир, назначенный правительством, и отстранять его в неустановленном порядке без доклада об этом высшему по рангу представляет собой акт превышения власти со стороны второго по должности офицера.

Этот тезис подчеркивается, а не ослабляется статьями 184, 185 и 186 применительно к тем крайне редким обстоятельствам, когда исключения могут быть сделаны, и мнение Военно-морского министерства в этом отношении выражено в них со всей ясностью и определенностью».

В приложенных документах высшие инстанции полностью присоединились к заключению КОМ-12.

«Да, я тоже согласен, — думал Вилли. — Выходит — принято единогласно. По крайней мере в том, что касается дела лейтенанта Кейта… Бедный Стив».

Он вынул из ящика красную картонную папку с зажимом, в которой он держал все документы, касающиеся его карьеры военного моряка. Там лежали один поверх другого его заявление о зачислении в Ферналд-Холл, документы о зачислении на «Кайн», приказ о производстве в офицеры, документы о продвижении по службе, его заявление о переводе на подводные лодки, на транспорты боеприпасов, в подразделения обезвреживания мин, в школу изучения русского языка — все заявления, которые он подавал в моменты отчаяния в тот год, когда командовал Квиг, и на которые Квиг не давал своего согласия. Он аккуратно присоединил к ним приказ о награждении вместе с дисциплинарным взысканием, думая при этом, что его правнуки смогут когда-нибудь поразмыслить на досуге над этой непоследовательностью.

Три недели спустя, утром 27 октября, Вилли сидел в своей каюте, закутавшись в форменный плащ, и читал «Мысли» Паскаля. Книгу он вытащил наугад из чемодана, стоявшего у его ног. Воздух, врывавшийся в открытый иллюминатор, был сырой и холодный. Из иллюминатора были видны невзрачные портовые здания, а за ним унылые топкие отмели Байонны, утыканные нефтяными резервуарами. Прошло уже три дня, как «Кайн» стоял на приколе в доке со снятыми пушками, без всяких боеприпасов и топлива. Оформление бумаг было закончено. Их путь подошел к концу. Через полчаса должна состояться церемония выведения корабля из состава флота.

Вилли порылся во внутренних карманах, вытащил ручку и подчеркнул чернилами строку в книге: «Жизнь — это сон, только менее прерывистый». За недели, прошедшие с тех пор, как он покинул Пёрл-Харбор, он все чаще и чаще ловил себя на мысли, что живет, как во сне. Казалось невероятным, что он сам провел корабль через громадные шлюзы и насыщенные испарениями зеленые плесы Панамского канала, что это он проплыл вдоль берега Флориды и отыскал в бинокль розовый оштукатуренный дом, стоящий на берегу Палм-Бич, где провел семь зим своего детства; что это он провел военный корабль США через проливы в нью-йоркскую гавань, маневрируя между гудящими паромами и пассажирскими лайнерами, увидел с мостика своего корабля колючий контур города на фоне неба и статую Свободы — это все проделал он сам, Кейт, капитан «Кайна».

Его назначение на командный пост и без того казалось ему на Окинаве достаточно странным, но там он все еще был во власти сознания, что он военный моряк. Очутившись у Восточного побережья, близ своего дома, где повсюду были видны приметы его прежней Жизни, он почувствовал, как военная оболочка спадает с него, уносимая морским ветром, оставляя вместо себя просто Вилли Кейта. Эта трансформация сделала его существование похожим на сон. Он перестал быть морским офицером, но он не стал прежним Вилли Кейтом. Он не вмещался в старые рамки своей личности, они казались такими же нелепыми, как одежда, вышедшая из моды.

Послышался стук в дверь.

— Войдите!

В дверях появился старпом.

— Команда в сборе, капитан.

Вилли отложил книгу в сторону и отправился на полубак. Ответив на общее приветствие команды, он стал перед строем на ржавый круг, все, что осталось от тридцать лет подряд простоявшего здесь орудия номер один. Резкий ветер принес на палубу запах болота и нефти, зашевелил полы матросских курток. Вилли готовился произнести длинную речь. Но, оглядев лица собравшихся, вдруг передумал. Что он мог сказать этим чужим ему энсинам и младшим офицерам? Где они, все прежние — Кифер, Марик, Хардинг, Йоргенсен, Рэббит? Где Дьюсели? Где Квиг? Поредевшие ряды матросов показались ему такими же чужими. Демобилизованные моряки покинули корабль. Не многие лица были знакомы ему: тучный и флегматичный Бадж, Урбан и Уинстон, проделавшие с ним весь путь сначала и до конца. Большинство других были угрюмые призывники — семейные люди, оторванные от домашнего очага в последние месяцы войны.

Вилли вытащил из кармана приказ о выведении корабля из состава флота и стал читать его, напрягая голос на ветру. Он сложил приказ и посмотрел на неровный, малочисленный строй моряков. «Невеселый конец», — подумал он. Мимо них по доку прогрохотал грузовик, зафыркал кран на ближнем пирсе. Холодный ветер резал глаза. Вилли почувствовал, что должен что-то сказать.

— Так вот, многие из вас пришли на «Кайн» сравнительно недавно. Это разбитый, устаревший корабль. Четыре года войны он тяжко трудился. Он не получил никаких наград, не совершил ничего выдающегося. Его приспособили в качестве тральщика, но за всю войну он затралил всего шесть мин. Он выполнял всякую черную работу, а главное, прошел несколько сот тысяч миль, неся скучную конвойную службу. Теперь он настолько стар и увечен, что вероятней всего пойдет на слом. Каждый час на «Кайне» — это знаменательный час в нашей жизни. Если вы считаете, что это не так, то когда-нибудь, спустя время, вы все чаще и чаще будете возвращаться к этой мысли. Мы вложили частицу своего труда в то дело, которое было необходимо сделать, чтобы наша страна продолжала существовать, не став от этого лучше, а просто оставалась той самой прежней страной, которую мы так любим. Мы все — сухопутные крысы — поставили свои жизни и умы на борьбу с морем и с врагом. Мы выполняли приказ. Время, проведенное на «Кайне», было героическим временем. Сейчас оно истекло. Теперь поезда и автобусы увезут нас в разные стороны, многие вернутся домой. Но все мы будем помнить «Кайн», старый корабль, на котором мы помогали ковать победу. Служба на таких кораблях, как «Кайн», дорогого стоит. Большие корабли лишь назначают место и день победы, которую для них завоевали такие, как «Кайн».

— Спустить флаг!

Старпом подал ему истрепанный вымпел, вернее, то, что осталось от него. Вилли свернул узкую полоску ткани и сунул ее в карман.

— Флаг мне тоже нужен. Заверните его так, чтобы можно было отослать по почте, и принесите в мою каюту, — сказал он.

— Слушаюсь, капитан.

— Отпустите людей.

У двери каюты его ожидал начальник демобилизационной службы. Пока Вилли сдавал ему ключи и архив, писарь в последний раз принес ему на подпись судовой журнал. Вестовые ходили взад и вперед, вынося его чемоданы на причал. Вошел матрос с пакетом, в который был завернут флаг. Вилли надписал на нем адрес родителей Страшилы и велел матросу отправить его почтой. Наконец, все дела были закончены. Он сошел по опустевшему трапу, не отдав честь. Не было ни флагов, ни дежурного по кораблю. Теперь «Кайн» был просто грудой старого железа. Портовый джип довез его до ворот, где его ждала мать в своем новом золотисто-коричневом «кадиллаке». Миссис Кейт каждый день приезжала на нем в Байонну, с тех пор как «Кайн» прибыл в порт. Естественно, это она должна была отвезти его домой, другого и быть не могло. Но Вилли это было не по душе: «Она довела меня до ворот морского училища, а теперь везет обратно домой. Поиграл в моряки — и хватит».

Попытка отыскать какие-либо следы Мэй кончилась полной неудачей. Она как сквозь землю провалилась. Вилли без конца звонил в контору Марти Рубина, но агента не было на месте. Мать ни слова не проронила о Мэй, и это его тоже раздражало: он расценил это как некий намек на то, что она выиграла битву раз и навсегда.

Его предположение было совершенно неверным. Миссис Кейт избегала затрагивать этот предмет из боязни. Она чувствовала себя при нем неловко. С первой же их встречи в феврале он показался ей постаревшим: изменились его глаза, жесты, походка и даже тембр голоса. Из румяного, беспечного малого, каким он был три года назад, он превратился в какого-то неопределенного цвета великовозрастного человека. Ей больше всего хотелось, чтобы он согласился жить с ней в ее большом, пустом доме. Как только он вернется назад, он, может быть, оттает и понемногу станет опять самим собой. Она чрезвычайно боялась сказать что-либо, что дало бы ему повод заявить о своей независимости.

— Грустно, наверное, было покидать свой старый корабль после стольких лет, — сказала она ему, здороваясь.

— Счастливейший момент в моей жизни, — буркнул он, отлично зная, что повторяет слова Де Врисса, произнесенные им два года назад. Он плюхнулся на сиденье рядом с ней, и почти час они ехали молча. Когда они проезжали по мосту Трайборо-бридж, Вилли неожиданно произнес:

— Я попытаюсь установить, где сейчас Мэй. Такое впечатление, что она исчезла. Ты случайно ничего не слыхала о ней?

— Нет, Вилли, ничего не слыхала.

— В июне я написал ей письмо с предложением выйти за меня замуж. Она так и не ответила.

— Вот как? — Миссис Кейт продолжала смотреть на дорогу.

— Это тебя удивляет?

— Не слишком. Последний раз ты ведь видался с ней в феврале.

— Меня это удивило. Я порвал с ней. После этого я пять месяцев ей не писал. И вдруг, в один прекрасный день написал. — Он следил за выражением лица матери. — Ты очень огорчилась?

— Судя по тому, что ты рассказываешь, чему же огорчаться?

— Ты будешь очень огорчена, если я женюсь на ней? Если она согласится выйти за меня, я женюсь. Это точно.

Миссис Кейт бросила на него быстрый взгляд. В это мгновенье она показалась ему робкой, седой, старой женщиной, и Вилли почувствовал прилив острой жалости к ней. Затем она повернула лицо в сторону дороги, и он увидел ее профиль — решительный и волевой, как всегда. Она долго не отвечала на его вопрос.

— Ты стал взрослым. Ты знаешь все, что я могу сказать тебе. Если ты до сих пор продолжаешь добиваться Мэй, значит, она обладает такими качествами, которые у меня не было случая заметить. Надеюсь, она не питает ко мне ненависти.

— Конечно нет, мама.

— Я не хотела быть выключенной из твоей жизни, как бы ты ни поступил. У меня не так-то много сыновей.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Почему ты это сделал именно сейчас? Ты ни разу не поцеловал меня с тех пор, как вернулся.

— Я сейчас как в тумане, мама. Когда я найду Мэй, я, возможно, опять стану нормальным человеком…

— Привези ее домой, дай мне возможность узнать ее. Разве ты был справедлив ко мне? Разве ты не скрывал ее, как какую-нибудь дешевую связь? Я приняла ее по той цене, которую ты ей назначил, Вилли. И в этом суть дела.

«Точный выстрел. Только это часть правды, — подумал Вилли, — потому что чувство собственности, свойственное моей матери, имеет свою бурную историю».

Он почувствовал облегчение, видя, что мать сложила оружие.

— Я привезу ее домой, мама, как только найду.

Он позвонил Рубину в контору, как только внес в дом чемоданы. На этот раз агент взял трубку.

— Вилли! Наконец-то. Я жду уже не первый месяц, когда ты объявишься…

— Где Мэй, Марти?

— Чем ты сейчас занят? Ты где находишься?

— Дома в Манхассете. А что?

— Ты можешь приехать в город? Я хотел бы с тобой потолковать.

— Где Мэй? Она здорова? К чему вся эта таинственность? Она вышла замуж или что-нибудь случилось?

— Нет, она не вышла замуж. Слушай, ты не можешь приехать, что ли? Дело довольно-таки важное…

— Конечно, могу. Буду у тебя через час. Но в чем же дело?

— Давай приезжай. Ко мне в контору. Брилл-билдинг. Жду тебя здесь.

«Контора» Рубина представляла собой письменный стол в тесной комнате, где стояло еще четыре стола, занимаемых другими агентами. Как только Вилли появился в дверях, Рубин встал и снял со спинки своего стула висевшее на нем яркое, клетчатое пальто.

— Привет, лейтенант. Пойдем куда-нибудь, где можно поговорить.

Пока он вел Вилли по 47-й улице, а затем повернул с ним на Седьмую авеню, он не сказал о Мэй ни слова. Рубин забрасывал его вопросами о нападениях камикадзе, о работе тральщиков, пока, наконец, Вилли не прервал его.

— Послушай, Марти, я хочу знать…

— Знаю я, что ты хочешь знать. Мы пришли.

Они вошли через вертящуюся дверь в нарядный и людный вестибюль популярного у туристов отеля. Вилли он был хорошо известен. Он тотчас же узнал характерный для этого места запах освежителя воздуха — каждый отель в Нью-Йорке имеет свой неповторимый запах. Марти подвел его к большой афише, висящей под стеклом в центре вестибюля, и указал на нее пальцем.

— Вот твоя Мэй. Она останавливается здесь.

Сегодня и каждый вечер в роскошном зале «Ацтек»

божественные звуки саксофона

в блестящем исполнении

УОЛТЕРА ФЕЗЕРА

в сопровождении оркестра

и песенки в исполнении

МАРИ МИНОТТИ

Любимицы Бродвея

На афише были изображены саксофонист и Мэй, стоящие рядом у микрофона.

— Теперь ты все знаешь, — сказал Рубин.

— Что знаю? Почему она переменила имя?

— Говорит, что прежнее не принесло ей счастья. Она начала работать с Фезером недели через две после твоего отъезда, Вилли. Она… она с ним спуталась.

Вилли передернуло от его тона и его слов. Он еще раз поглядел на саксофониста. Очки без оправы, тонкие губы растянуты в бесстрастной сценической улыбке, длинный нос…

— Не слишком-то он…

— Он первоклассная дрянь. Был дважды женат и дважды разведен… Я противлюсь этому, но… она просто злится на меня…

— Господи, у Мэй всегда хватало рассудка, чтобы…

— Он подхватил ее на лету, Вилли. Ты же сбросил ее с порядочной высоты. Он превосходный музыкант, у него много монет, а в женщинах он разбирается, как Эйнштейн. Среди своих он просто Бог. А Мэй, ну как тебе сказать, она все-таки наивное созданье, хотя и строит из себя умудренную жизнью…

— Так в чем же дело? Они что, собираются пожениться?

— В чем дело? Как он ее уверяет, дело в том, что его последний развод еще не оформлен. Может быть, он и впрямь хочет на ней жениться, не знаю. Мы теперь с ней почти не разговариваем…

— Ах, даже так?

— О, она продолжает платить мне мои десять процентов. Хотя вовсе не обязана, у нас ничего официально не оформлено. Я точно знаю, что Фезер советовал ей перестать платить. Но она платит. Не то чтобы я просил ее об этом… Мы жутко поссорились с ней из-за твоего письма — извини, сунул нос в твои дела, Вилли, — и я сказал что-то о Фезере, вроде того, что он продувная бестия, а она как раз в то время не желала слышать никаких шуточек насчет Уолтера…

— Я должен с ней поговорить, Марти.

— Ну что ж, давай заглянем. Может быть, они репетируют.

Они двинулись в сторону «Ацтека». За дверью, расписанной зелено-желтыми змеями в перьях, оркестр играл «Поднять якоря».

— Вот слышишь, специально в твою честь, — сказал Рубин. — Входи же.

Они проскользнули в дверь. В большом, аляповато отделанном зале было просторно. Пол натерт до блеска, множество пустых столиков. Зеленые бумажные пальмы скрывали вход. Мэй стояла на оркестровой площадке и пела. Вилли вздрогнул от ужаса: Мэй превратилась в яркую блондинку.

— Давай здесь немного постоим, — сказал Рубин. Он стоял, опершись о стену, сунув руки в карманы пальто, уставившись на сцену сквозь свои толстые зеленоватые очки. — Как тебе ее вид?

— Кошмар.

— Фезер любит, чтобы его вокалистки были блондинками.

Оркестр замедлил темп, и мелодия оборвалась на середине.

Дирижер постучал палочкой по пюпитру.

— Детка, что у тебя там с этой фразой? — закричал он. — Еще раз, пожалуйста, начиная с «до»…

Нетерпеливо тряхнув волосами, Мэй сказала:

— Как я ненавижу эту дурацкую песню, Уолтер. Почему я должна ее петь. Такое старье…

— Послушай, детка, как только кончится этот парад, зал будет трещать от моряков. Придется петь весь вечер…

— Ну и пой сам, пожалуйста. Я ее не выношу…

— Какой парад? — прошептал Вилли.

Рубин усмехнулся:

— Надо же так потерять память! Ты разве забыл, что сегодня День военно-морского флота?

Музыканты снова заиграли. Мэй взяла несколько нот и остановилась, упрямо глядя на Фезера. Он пожал плечами и взмахом руки остановил оркестр.

— Может быть, хочешь кофе, Мари?

— Все что угодно.

— Перерыв на полчаса, — сказал Фезер музыкантам. Они загремели стульями и сошли с площадки, переговариваясь друг с другом. Мэй накинула на плечи пальто из верблюжьей шерсти. Они с Фезером зашагали к выходу, по привычке прижавшись друг к другу так тесно, что Вилли будто током ударило. Он вышел из-за пальмы, остро сознавая, что на нем форменный плащ с золотыми пуговицами, белый шарф и фуражка с потускневшим околышем:

— Здравствуй, Мэй.

Она даже пошатнулась, схватила Фезера за руку и остановилась с открытым ртом.

— Боже мой, Вилли. Ты хочешь, чтобы я умерла на месте? Ты давно здесь?

— Только что вошел. Не хотел мешать тебе…

— Я… Уолтер — это Вилли Кейт… капитан Кейт… или лейтенант Кейт — не знаю, как тебя величать. Ты все еще капитан этого тральщика?

— Я сегодня утром вывел корабль из состава флота…

— Рад познакомиться с вами, Вилли. — Фезер протянул ему руку. — Мари рассказывала мне о вас…

Они пожали друг другу руки. Фезер был недурен собой; его изображение на афише было неудачным. Лицо у него было приятное, оживленное. У глаз лежали морщинки и тени, а в густых каштановых волосах поблескивала седина. Его рукопожатие было твердым, голос сильным, мягким и приятным.

— Привет, Марти, — холодно бросила Мэй.

— Присоединяйтесь к нам, вы оба, — обратился к ним музыкант. — Мы хотели бы только перекусить что-нибудь…

— Мне надо поговорить с тобой, Мэй, — проговорил Вилли.

— Чудесно, пошли все в гриль-бар, — воскликнул Фезер.

— Мне надо поговорить с тобой, Мэй, — повторил Вилли упрямо.

Мэй робко взглянула на Фезера. Выражение лица у нее было такое, будто она попала в ловушку.

— Ради Бога, Мари, — сказал музыкант небрежно. — Учти, что у нас времени в обрез…

Она погладила его по руке.

— Я недолго, Уолтер. Ты иди.

Фезер поднял одну бровь и кивнул, улыбнувшись, Вилли.

— Приготовились к параду, лейтенант?

— Я не участвую в параде.

— Жаль. Ну так приходите сюда сегодня вечером. Приведите с собой кого-нибудь. Я вас приглашаю.

— Благодарю вас.

— Пошли, Марти, — сказал дирижер. — Выпьем по чашечке кофе.

Мэй и Вилли остались одни в большом танцевальном зале, расписанном ацтекским орнаментом. Ряды пустых столиков с приставленными к ним стульями делали его еще более нелепым.

— Зачем тебе понадобилось красить волосы? — спросил Вилли. Его голос звучал резко в пустом зале.

— Тебе разве не нравится?

Они стояли друг против друга на расстоянии не более полуметра, словно боксеры на ринге.

— Нет. Мне кажется это вульгарным.

— Спасибо, милый. Все репортеры ночных клубов в городе похвалили меня за то, что я совершенствуюсь.

— Репортеры ночных клубов этим зарабатывают себе на жизнь.

— У тебя чудное настроение по случаю возвращения домой.

— Ты голодна?

— Не имеет значения. Ты сказал, что тебе нужно поговорить со мной. Здесь так же удобно, как и в любом другом месте, если тебе нужно уединение.

Они подошли к ближайшему столику и сели. Вилли распахнул плащ и стащил с шеи шарф. Мэй глубже закуталась в свое пальто. Ему показалось, что она дрожит.

— Ты стал совсем другим, — проговорила она.

— Почему ты не ответила на мое письмо?

— Что тебе сообщил Марти?

— Это не важно.

— Ты всегда терпеть его не мог. И никогда не считал его своим другом. Бог знает, почему ты ему нравишься…

— Ты не считаешь, что я имею право получить ответ на свой вопрос? А не слышать только: «Спасибо, нет. У меня есть саксофонист и я теперь блондинка».

— Я не обязана выслушивать всякие гадости. Вспомни, друг мой, что ты столкнул меня в грязь. А кто-то взял и поднял меня из нее, какое тебе до этого дело?

— Мэй, все, что я сказал в своем письме, я могу повторить сейчас. — Он хотел добавить «я люблю тебя», но не смог. Кругом было слишком много улыбающихся ацтекских масок.

Выражение ее лица смягчилось.

— Это было чудесное письмо, Вилли. Я плакала, читая его. Оно до сих пор хранится у меня. Но ты опоздал на четыре месяца.

— Почему? Ты разве обручена или замужем? Что случилось?

Мэй отвернула от него лицо.

По лицу Вилли пробежала судорога. Он спросил ее напрямик:

— Ты его любовница?

— Такого слова-то больше не существует. Любовницы исчезли со времен Диккенса, дорогой мой.

— Ответь мне, Мэй!

Она повернулась к нему. Лицо ее так побелело, что ее грим показался ему слишком ярким.

— А ты как думаешь? Что делают взрослые люди, когда они вместе день и ночь, как мы с Уолтером, играют в камешки? Все о нас всё знают. А ты лезешь со своими дурацкими, старомодными вопросами! — Слезы выступили у нее на глазах.

Вилли едва мог вымолвить что-то. Ком стоял у него в горле.

— Я… не надо, не надо, Мэй.

— Ну, я думаю, этим все сказано, так ведь?

— Не обязательно… Я только… — Он оперся подбородком на кулак. — Дай мне десять секунд, чтобы прийти в себя…

— Это все, что тебе надо знать? — сказала она с горечью. — У тебя ведь такие широкие взгляды.

Вилли посмотрел на нее и кивнул.

— Ну все, проглотил. Пойдешь за меня замуж?

— Теперь ты благородничаешь. Благодарю — это твоя длинная масть. Утром ты одумаешься и живо ретируешься.

— Мэй, послушай, я люблю тебя и всегда буду любить. Как бы ты меня ни называла, я это заслужил. Все, что случилось, — моя вина. У нас могла быть настоящая любовь, настоящая весна и все то, о чем пишут в книжках. Я все испортил. Но мы созданы друг для друга, я уверен в этом. Если ты любишь меня, выходи за меня замуж.

Мэй не отняла руки. Ему показалось, что он ощутил ее легкое пожатие. Ее крашеные волосы мучили его, и он старался не замечать их.

— Почему ты так изменился, Вилли? Ты стал другим.

— Я чуть не погиб, и тогда я понял, что ты — единственное, что я боюсь потерять. — Ему самому понравилось, как он это сказал, но про себя подумал, так ли уж она ему нужна. И все же нахлынувших чувств было уже не остановить. Мысль о том, что он должен добиться Мэй, укоренилась в его сознании.

— Вилли, что ты хочешь от меня? — устало спросила она. — Чтобы я жила с тобой в колледже на солдатские гроши, жарила отбивные, стирала пеленки и беседовала с тобой о книгах? А ведь я зарабатываю двести пятьдесят в неделю.

Он потянулся к ней и поцеловал ее. Ее губы улыбались, когда он их целовал. Он вскочил на ноги, притянул ее к себе и стал осыпать ее лицо поцелуями. И на этот раз она ответила, как когда-то. Она откинула назад голову, а он продолжал обнимать ее, и произнесла низким голосом:

— Удивительно! Все так же, как прежде.

— Тогда — решено…

— Отнюдь нет. Садись, морячок! — Она толкнула его на стул, села сама и прикрыла глаза рукой. — Однако ж! Чепуха какая-то начинается, прямо скажем. Просто диву даешься…

— Ты любишь этого Фезера?

— Если называть любовью то, что было у нас с тобой, то такие вещи не повторяются. И слава Богу.

— Он стар для тебя.

— А ты молод. Во многих отношениях — это еще хуже.

— Ты не можешь целовать одинаково двух мужчин так, как целовала меня сейчас. Ты не любишь его.

— Секс занимает ничтожную часть дня.

— Зато из-за него стоит прожить всю остальную часть.

— У тебя всегда на все готов ответ. Скажи честно, Вилли, зачем тебе надо было снова являться невесть откуда? Все растоптано, разбито, и все кончено. Было прекрасно, но ты все испортил.

— Разве все дело в сексе? Мы с тобой одинаково думаем. Разговариваем, как прежде. Даже эти горькие слова, которые мы говорим друг другу, они живые и стоят того, чтобы их услышать, они волнуют, потому что мы их говорим друг другу…

— Я привыкла к деньгам.

— Я дам тебе эти деньги.

— Деньги твоей матери?

— Нет, я займусь бизнесом, если ты этого хочешь. Я могу начать любое дело, какое подвернется…

— Я думала, ты хочешь преподавать.

— Хочу. И я считаю, что ты глупости говоришь насчет денег. Ты дурочку валяешь.

Лицо Мэй выражало отчаянье и смятение.

— Ты знаешь, что я пережила? Я думала, что наша любовь умерла и не воскреснет. И была этому рада…

— Она не умерла. Она все еще жива в нас…

Мэй внимательно посмотрела на него.

— Хорошо, раз ты такой благородный, я, пожалуй, скажу тебе кое-что. Мне безразлично, поверишь ли ты в это или нет, и не хочу, чтобы это что-либо меняло. Просто чтобы ты знал, что в этой сделке есть двое благородных. Я не спала с Уолтером. А потому тебе не надо спасать бедную, заблудшую душу. — Она саркастически усмехнулась, видя его ошеломленное лицо. — Ну, видишь, трудно поверить. Я говорила тебе, мне это безразлично…

— Господи, Мэй, конечно я верю тебе…

— Не думай, что он не пытался, Бог этому свидетель, и не продолжает настаивать, как он это умеет. Но есть одна загвоздка. Он действительно хочет жениться на мне. И он не какой-нибудь студентик, которому дай только потискать. Но он, кажется, еще не разведен. А у меня предрассудки католички. Не могу ложиться в постель к женатому человеку. Кто бы этому поверил? Вот и нет смысла тебе…

— Мэй, можем мы увидеться сегодня после концерта?

— Нет, Уолтер устраивает небольшой прием.

— Тогда завтра утром?

— Господи, утром!

— Днем!

— Ты все думаешь, что ты еще на флоте. Что делают цивилизованные люди днем?

— Занимаются любовью.

Она вдруг от всей души засмеялась.

— Глупый. Я сказала — цивилизованные люди, а не французы. — Она посмотрела на него с озорством, как прежде, когда они бывали вместе. — Знаешь, ты все такой же прежний Вилли, несмотря ни на что. А поначалу был так грозен…

— Это все твои волосы, Мэй. Они вывели меня из себя. У тебя же были самые красивые в мире волосы…

— Я знаю, что они тебе нравились. Это была идея Уолтера. Здесь он безжалостен. Изучил статистику и все такое. Все любят, чтобы певички были блондинками, и все тут. — Она поднесла руки к волосам. — Неужели это так ужасно? Я похожа на шлюху, что ли?

— Милая, любимая моя, если хочешь, оставайся навсегда блондинкой. Я даже не знаю, на кого ты похожа. Я просто люблю тебя.

— Вилли, как ты чуть не погиб? Что произошло?

Он рассказал историю с камикадзе, следя за выражением ее глаз. Оно было ему знакомо.

— И… и потом ты написал это письмо?

— В ту же ночь.

— И ты наутро не передумал?

— Как видишь, Мэй. Я даже пытался звонить тебе из Пёрл-Харбора…

— Странно, что ты зовешь меня Мэй. Я уже привыкла к Мари.

— Видишь, я получил это за мой выдающийся героизм. — Он вытащил Бронзовую Звезду из кармана и открыл коробочку. Глаза Мэй сверкнули от восхищения.

— Возьми ее себе.

— Мне? Ты с ума сошел!

— Я хочу, чтобы она была у тебя. Это единственное, что мне удастся получить за все, что было…

— Нет, Вилли, нет…

— Пожалуйста…

— Не сейчас. Спрячь ее. Не знаю, может быть, в другой раз… Спасибо, но спрячь ее в карман.

Он положил медаль в карман, и они посмотрели друг на друга.

Немного погодя она сказала:

— Ты не знаешь, о чем я сейчас думаю.

— Я надеюсь на лучшее.

— Мы могли бы поцеловаться еще раз. Уж если ты такой герой.

Она встала, распахнула полы его плаща и, прильнув к нему, прижалась губами к его губам. Уткнув лицо в его плечо, она стала тихо говорить:

— Я прежде всего думала о том, как хорошо было бы иметь от тебя детей… Ничего подобного я не чувствую к Уолтеру — то совсем другое… Вилли, для этого надо иметь железные нервы и… и потом, ты никогда не сможешь забыть Уолтера… да и я не забуду… честно говоря, ты был жесток со мной. Я уже совсем было пришла в себя, пока час назад не явился ты…

— Ты была счастлива?

— Счастлива? Счастье бывает, когда руки-ноги целы, насколько я знаю. — Она заплакала.

— Клянусь, ты не права, Мэй.

Внезапно она отстранилась от него и вытащила зеркальце из кармана пальто.

— Боже, если Уолтер увидит меня в таком виде, что тогда начнется…

Она усердно заработала, наводя красоту.

— Вилли, ты — дьявол какой-то, ты приносишь мне одни беспокойства. Ты мое наваждение. Облачка пудры слетали с пуховки. — Представляю себе, как бы ты хотел, чтобы твои дети были католиками! Дочитав до этого места в твоем письме, я заплакала — такой абсурд… О каких детях может быть речь?.. Посмотри мне в глаза. Выжженная пустыня…

Несколько музыкантов прошли за занавес на сцену. Мэй оглянулась на них через плечо. Улыбка погасла, и ее лицо приняло деловое выражение. Она спрятала пудреницу. Вилли спросил скороговоркой:

— Я увижу тебя завтра?

— Ну конечно, почему бы нет? Закажем ленч на двоих. Но в половине четвертого я должна быть в студии грамзаписи.

— А завтра вечером?

— Вилли, не дави на меня. И перестань строить всякие планы. Этот разговор ни к чему хорошему не привел… У меня голова пошла кругом, но это ничего еще не значит… Послушай, сделай одолжение, сотри помаду… — Она еще раз с беспокойством оглянулась на музыкантов.

Он сделал шаг в ее сторону и сказал тихо:

— Я люблю тебя. Мы будем счастливы. Не богаты, а счастливы. У нас не будет двухсот пятидесяти в неделю, но мы будем счастливы. Счастливы в любви.

— Счастливы, говоришь? Ну, до завтра.

— Я люблю твои глаза, твое лицо, твой голос, твои губы. Я не хочу расставаться с тобой. Пусть это будет завтрак, не ленч, завтрак в семь утра. Я перееду в твой отель, чтобы быть с тобой рядом…

— Нет-нет, никаких завтраков. Не надо сюда переезжать. Не сходи с ума. Война окончилась, времени хватит, и утром, и вечером. Вилли, перестань так смотреть и уходи, Бога ради, мне же еще надо работать… — Она резко повернулась, вся дрожа, и пошла на сцену, зябко кутаясь в пальто.

Дверь открылась, и вошел Уолтер Фезер.

— Ну как дела, лейтенант? Если вы хотите увидеть парад, то они уже идут по Пятой авеню. Уже слышно, как бьют барабаны.

На мгновение их взгляды встретились, и на лице музыканта мелькнуло выражение, напомнившее ему вдруг Тома Кифера — то ли присущая ему снисходительная ирония, а может быть, скрытая под внешней развязностью слабость. Это его ободрило. С Кифером он мог вполне потягаться.

— Благодарю вас, Фезер. Пожалуй, пойду взгляну. — Он посмотрел на сцену. Мэй наблюдала за ними, держа в руках ноты. Он махнул ей на прощанье, и она слегка кивнула в ответ. Вилли вышел на улицу.

Звуки духового оркестра эхом повторялись в переулках. Он поспешил на Пятую авеню, протиснулся сквозь толпу к краю тротуара и стал смотреть на проходящие мимо синие ряды военных моряков. Музыка заставила Вилли расправить плечи и ощутить на них плотный капитанский плащ. Он не сожалел о том, что стоит в стороне. Его голова была занята предстоящей ему борьбой. Он добьется, чтобы Мэй стала его женой. Он еще не знал, что ждет их обоих, и даже не был уверен в том, что они будут счастливы, да это и не занимало его. Он только знал, что Мэй станет его женой.

Над колоннами победителей в воздухе плыли обрывки бумаги. Они то и дело опускались вниз и касались лица последнего капитана «Кайна».

Примечания

1

«Мэйфлауэр» — английский корабль, с прихода которого в Америку (1620) ведется отсчет истории США.

2

То есть Мэй еще нет 21 года.

3

Рождественская песнь в прозе. Святочный рассказ с привидениями.

4

«Якорь поднят» — марш ВМС США.

5

Джон Пол Джонс (1747–1792) — во время войны за независимость командовал различными кораблями американских колонистов.

6

Такой банкноты в США нет.

7

Arbitrium brutum — неразумный выбор (лат.).

8

Книга пророка Иоиля. Гл. 3, ст. 14.

9

Pons as inorum — мостик для ослов (лат.). Здесь: ключ к преодолению трудностей.

10

4 июля — День независимости. Большой общенациональный праздник в США.

11

Строка из пьесы У. Шекспира «Генрих V». День Святого Криспина — 25 октября 1415 г. — день победы английских войск над французскими под Ажинкуром во время 100-летней войны.

12

Дангари — рабочие брюки из хлопчатобумажной саржи.

13

«Благородный Ричард» — американский корабль времен войны за независимость.

14

«Серапион» — английский корабль.

15

ПГТ — плавающий гусеничный транспортер.

16

ВДТ — войсковой десантный транспорт.

17

Час «Ч» — время высадки первого эшелона морского десанта.

18

Прозвище, данное капитану Кифером, имеет двойной смысл. «Yellow» — по-английски не только желтый, но и трусливый. Так что прозвище характеризует и трусливое поведение капитана в бою.

19

ВРС — внутриэскадренная радиотелефонная связь.

20

ТДК — танко-десантный корабль.

21

БТ — боевая тревога.

22

УНП — увольнение из ВМС за недостойное поведение.

23

ПДК — пехотно-десантный катер.

24

«Корсар» — тип самолета военно-морской авиации.

25

Куонсетская хижина — сборное укрытие полукруглого сечения.

26

«Оклахома» — популярный мюзикл.

27

Орден почета — высший орден США.

28

Военно-морской крест — высшая награда ВМС США.

29

ГВСРТО — главнокомандующий вооруженными силами в районе Тихого океана.

30

У вас карандаш моей тетушки? (фр.).

31

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта». Акт III, сцена 2.

32

ipso facto — в силу самого факта (лат.).

33

Обсессивная личность — человек, страдающий навязчивыми состояниями.

34

У. Шекспир. «Венецианский купец». Акт IV, сцена 1.

35

Известный американский адвокат. Участник нашумевшего антидарвинского «обезьяньего процесса» в США.

Content

Герман Вук

Об авторе

От автора

Из Морского устава

Бунт на «Кайне» (Роман)

Часть I. Вилли Кейт

1. В Зазеркалье

2. Мэй Уинн

3. Курсант Кейт

4. Трудности курсанта Кейта

5. Место службы — «Кайн»

Часть II. «Кайн»

6. Письмо доктора Кейта

7. «Кайн»

8. Капитан Де Врисс

9. Первый день в море

10. Пропавшее донесение

Часть III. Капитан Квиг

11. Капитан Квиг сменяет капитана Де Врисса

12. Новый порядок

13. Самый лучший корабль по буксировке мишеней

14. Квига вызывают на ковер

15. Радость возвращения домой

Часть IV. Увольнение на берег

16. Увольнение на берег

17. Две бутылки шампанского

18. Увольнительная Стилуэлла

Часть V. Бунт

19. Круг согласия

20. Желтое пятно

21. Смерть и мороженое

22. Водяной голод

23. Суд над Стилуэллом

24. Секретный журнал Марика

25. Медаль Роланда Кифера

26. Галлон клубники

27. Поиски ключа

28. Визит и Хэлси

29. Тайфун

30. Бунт

Часть VI. Военно-морской трибунал

31. Защитник

32. Вилли Кейт получает отпуск

33. Трибунал. День первый

34. Трибунал. День второй. Утреннее заседание

35. Трибунал. День второй. Дневное заседание

36. Квиг против Гринвальда

37. Приговор

Часть VII. Последний капитан «Кайна»

38. Камикадзе

39. Любовное письмо

40. Последний капитан «Кайна»

Примечания