Джозеф Хеллер

ГОЛД, ИЛИ НЕ ХУЖЕ ЗОЛОТА[1]

Посвящаю эту книгу нескольким любезным мне семьям и многочисленным бесхитростным друзьям, чьи помощь, слова и опыт сыграли такую большую роль.

Этот член встает под мою дудку.

Линдон Б. Джонсон, в бытность лидером сенатского большинства.

Не забывай, что ты еврей, все равно напомнят.

Из рассказа Бернарда Маламуда.

I

ЖИЗНЬ ЕВРЕЯ

ГОЛДА много раз просили написать о жизни еврея в Америке. Впрочем, это было не совсем так. Его просили об этом только дважды; в том числе совсем недавно — просила одна женщина из Уилмингтона, штат Делавер, куда он ездил читать за деньги выдержки из своих статей и книг, а также, по желанию публики, из своих стихотворений и рассказов.

«Как я могу писать о жизни еврея, — спрашивал он себя в вагоне экспресса, возвращаясь в Нью-Йорк, — если я даже не знаю, что это такое? Я понятия не имею, о чем тут можно написать. Какая еще, к черту, жизнь еврея? По-моему, мне так ни разу и не довелось встретить настоящего антисемита. Когда я рос на Кони-Айленде, все, кого я знал, были евреями. Я даже не отдавал себе отчета в том, что я еврей, пока не вырос. Или, скорее, мне казалось, что все в мире евреи, а это практически то же самое. Почти единственным исключением были итальянцы, жившие на другом конце Кони-Айленда, а два или три итальянских семейства жили так близко к нам, что им приходилось посылать своих детей в нашу школу. В нашем квартале жила ирландская семья с немецкой фамилией, а в моем классе всегда было двое-трое итальянцев или скандинавов, которые должны были ходить в школу по еврейским праздникам, когда мы гуляли, что казалось ущемлением прав. Я даже испытывал к ним жалость, потому что меньшинством были они. У ирландского семейства была собака — евреи тогда не держали собак — и еще они выращивали цыплят у себя во дворе. Даже в старших классах почти все мальчишки и девчонки, с которыми я общался, были евреями, и все учителя тоже. Такая же ситуация была и в колледже. И только когда я поехал на летнюю сессию в Висконсин, я впервые оказался среди неевреев. Но неприятного в этом ничего не было, просто я находился в иной среде. А потом я вернулся в Колумбийский защищать диплом и писать докторскую и снова очутился в знакомой обстановке. Мои ближайшие друзья в Колумбийском тоже были евреями: Либерман, Помрой, Розенблатт. Единственным исключением был Ральф Ньюсам, но и с ним я чувствовал себя точно так же, как с другими, и мне казалось, что и он чувствует себя со мной совершенно свободно. Я бы не знал, с чего начать».

Он начал с того, что посетил Либермана.

— Жизнь какого еврея? — с нескрываемым недоверием спросил неповоротливый лысеющий рыжеволосый Либерман, когда Голд рассказал ему об этой идее.

— Меня.

— А почему не меня? — маленькие глазки Либермана загорелись.

Его стол был завален машинописными страницами и черными карандашами для правки, такими же толстыми и грязными, как его пальцы. С первого до последнего дня в колледже он страстно мечтал стать когда-нибудь владельцем небольшого интеллектуального журнала. Журнал у него теперь был, но этого оказалось мало. Зависть, честолюбие, приступы депрессии по-прежнему продолжали уничтожать те немногие и невидимые добродетели, которые, может быть, и были у него от рождения. Либерман никогда не отличался щедростью.

— Ты хочешь, чтобы я, — весело резюмировал Голд, — написал опус о тебе для публикации в твоем же журнале?

До сидевшего с мрачным видом Либермана дошло.

— Да, из этого ничего хорошего не получится.

— Такую вещь должен написать ты сам.

— Я не умею писать. Вы с Помроем убедили меня в этом.

— Ты злоупотребляешь риторическими вопросами.

— Кажется, я ничего не могу с этим поделать. А у тебя что было на уме?

— Это еще сыровато, — начал Голд. Он избегал смотреть в глаза Либерману. — Но я напишу объективную, ответственную, умную работу о том, каково это было для людей, вроде тебя и меня, родиться и вырасти здесь. Конечно, я в какой-то мере коснусь противоречий между культурными традициями наших родившихся в Европе родителей и традициями, возникающими в преимущественно американском окружении.

— Вот что я тебе скажу, — ответил Либерман. Ухватив обеими руками один из своих толстых карандашей, он сломал его и принялся мерить шагами комнату. — У нас очень объективный и ответственный журнал для высокоинтеллектуальных читателей. Я бы хотел получить от тебя на эту тему что-нибудь посвежее и поострее. Откровенно говоря, номера наши ужасно скучны. Иногда настолько, что мне кажется, нам придется закрыться. Напиши, что ты почувствовал, когда впервые увидел необрезанный член? Какие испытываешь ощущения, трахая неевреек?

— С чего ты взял, что я трахаю неевреек? — спросил Голд.

— Ну, если у тебя нет такого опыта, то выдумай, что бы ты при этом чувствовал, — ответил Либерман. — Нам нужны мнения, а не факты.

— Какой объем ты мне дашь и сколько заплатишь?

Либерман задумался.

— Что ты скажешь о пятнадцати-двадцати тысячах слов? Может быть, я весь номер смогу построить вокруг этой работы и снизить остальные издательские расходы.

— За такую работу я возьму шесть тысяч долларов.

— Я дам тебе триста.

— Меньше чем за две пятьсот я и пальцем не шевельну.

— Больше семисот я тебе не заплачу. Я дам твою фотографию крупным планом на обложке.

— Давай сойдемся на полутора тысячах.

— Мы остановимся на тысяче. Для нас и это много.

— Шестьсот я возьму сегодня. И потом мне нужны те триста, что ты мне еще должен за «Всё».

— Мы ее еще не опубликовали.

— Мы договорились, что ты заплатишь по предоставлении рукописи, — с чувством возразил Голд. За несколько месяцев до этого Либерман приобрел статью, заказанную Голду популярным эротическим журнальчиком, впоследствии отвергшим ее как не отвечающую даже минимальному уровню умственного развития их читательской аудитории; эту оценку Голд осмотрительно предпочел не распространять вместе с рукописью. Полностью статья называлась «Сокрушительные успехи, или Всё, что намечено, не сбудется», и Голд еще не получил причитавшихся ему денег. — Почему ты ее не печатаешь? Она может вызвать некоторую полемику.

— Жду, когда наберется достаточно, чтобы расплатиться с тобой. — Либерман издал резкий смешок и опустился на стул. Либерман неизменно нравился себе, когда шутил. — Я прочел твою рецензию, — заговорил он медленнее, неодобрительным тоном, — на книгу президента.

Голд был начеку.

— А я прочел твою.

— Я нашел, что она интересна.

— А твоя — нет.

— Мне показалось, что ты уклончив без нужды, — поспешил вставить Либерман. — Мне подумалось, что тебе не хватило мужества встать на сторону администрации.

— Зато ты ни минуты не колебался. — Голд дождался, когда Либерман кивнул, словно принимая похвалу. — И тем не менее, мне звонили из Белого Дома. Кажется, им всем понравилась моя рецензия. По-моему, президенту в том числе.

Из гуманных соображений Голд не упомянул, что получил еще и предложение занять пост в правительстве. Мучить Либермана было приятно, но сразить его наповал — пожалуй, чересчур.

Либерман разглядывал его с кабаньей злостью.

— Ты это выдумал, — решил он наконец.

— Ты помнишь Ральфа Ньюсама?

— Он в Министерстве торговли.

— Он теперь в президентской администрации. Он мне звонил.

— Почему они не позвонили мне и не поздравили с моей рецензией меня?

— Может быть, они ее не видели.

— Президент в моем рассылочном списке.

— Может быть, она им не понравилась.

— Я Ньюсаму никогда не нравился, — с грустью припомнил Либерман. — А вы с ним всегда дружили. Вы вместе получили грант из благотворительного фонда.

— Не вместе. Одновременно. Он тебе не нравился.

— Он антисемит.

— Сомневаюсь.

— Спроси у него, — возразил Либерман. — У него ума не хватит соврать. — Либерман, словно прах, отряхнул с себя нахлынувшие на него недобрые чувства. — У меня к тебе под этот твой замысел есть другое неплохое предложение, — сказал он с расчетливым воодушевлением. — Выгодное. Ты мне за те же деньги даешь тридцать или сорок тысяч слов, а я печатаю их в двух номерах. Это должно быть эротическое и легкое чтиво, и тогда у тебя будет все, что делает общедоступную книгу настоящим бестселлером. Подбрось туда черных, наркотики, аборты и побольше межрасовых совокуплений. И я уверен, Помрой тут же ухватится за такую книгу.

Помрой же, напротив, отнесся к этой идее настороженно, а у настороженного Помроя был такой же зловещий и обескураживающий вид, как у ходячего трупа в помятой рубашке, зеленых вельветовых брюках и больших очках. Помрой был меланхоличным неудачником сорока восьми, как и Голд, лет. Помрой прошел путь до главного редактора в преуспевающей издательской фирме со слегка сомнительной репутацией. Чем большего успеха он добивался, тем мрачнее выглядел. Помрой считал, что знает, почему. У него были совсем другие планы в жизни. И ни о чем, кроме этого, он не мог думать.

«Беда людей, которые, как мы, начинают слишком резво, — заметил он как-то одним из самых своих похоронных тонов, — состоит в том, что вскоре нам оказывается некуда расти». А Либерман, естественно, не согласился с этим.

Помрой редко смеялся или повышал голос, но если он все же смеялся, то обычно делал это, тщетно пытаясь убедить какого-нибудь незадачливого автора в том, что всё, в конечном счете, обстоит не так бесповоротно плохо, как кажется. К обману он относился без снисхождения, и не чувствовал необходимости практиковаться в нем.

— Что именно у тебя на уме? — спросил он, когда Голд прервался.

Голд нервничал под бесстрастным взглядом Помроя.

— Книга. Как раз для тебя. Меня попросили сделать развернутое исследование.

— Кто?

— Несколько журналов. Уверен, что Либерман его напечатает, если мы не найдем кого-нибудь получше. Исследование о жизни еврея в современной Америке. — Голд говорил, а на сердце у него становилось все тяжелее и тяжелее. — Рассказ о том, каково это было для людей вроде тебя и меня, для наших родителей, жен и детей вырасти и жить здесь в наше время. Я думаю, об этом еще никто не писал.

— Об этом писали сотни раз, — поправил его Помрой. — Но я не уверен, писал ли об этом кто-нибудь, вроде тебя.

— Вот именно. А я сделаю книгу пикантной и достаточно легкой, чтобы ее принял массовый рынок. Там будет сильный налет эротизма.

— Мне нужна научная, аргументированная работа, которая будет полезна для колледжей и библиотек. С сильным налетом психологизма и социальности.

Голд сник.

— Такая книга не принесет денег.

— Я дам тебе гарантию на двадцать тысяч долларов. Пять из этих двадцати мы по статье издательских расходов отнесем на исследовательскую работу, а не будем включать в гонорар, и выдадим их тебе на этой неделе.

— Остановимся на шести тысячах. А когда я смогу получить следующий аванс?

— Пять. Когда покажешь мне двести страниц.

— Двести страниц? — страдающе повторил Голд. — На это уйдет вечность.

— Вечность проходит быстро, — заметил Помрой.

Голд ликовал, покидая кабинет Помроя.

Каждый год в начале осени Голд прикидывал, как ему свести концы с концами и дотянуть до следующего лета, чтобы хватило на еще один год обучения и прочие связанные с этим расходы для его сыновей — один из них учился в Йейле, другой в Чоуте, и оба они получали неполные стипендии — и для его шальной двенадцатилетней дочери, которая, живя дома, училась в частной школе и которой постоянно грозило исключение. Кроме жалованья профессора колледжа, Голду требовалось еще двадцать восемь тысяч долларов. На восемь он мог рассчитывать, так как должен был получать гонорары и за устные выступления, значит, оставалось наскрести еще двадцать. Только что он договорился на тысячу у Либермана и на двадцать у Помроя. Но Помрою он оказывался должен книгу. Книгу он мог бы легко сляпать, как только ему удастся собрать материал. Евреи были верным делом. Не хуже золота.

II

МОЙ ГОД В БЕЛОМ ДОМЕ

БУДЬ Голд дома, когда его жена Белл приняла приглашение приехать в пятницу вечером в Бруклин к его сестре Иде на обед, устраиваемый в честь его отца и мачехи, он придумал бы какой-нибудь предлог, чтобы не идти.

— Все будут? — с дурным предчувствием спросил он. — Мьюриел с Идой помирились?

— Кажется.

Голд тешил себя тщетной надеждой на то, что еще до конца недели налетят арктические ветры и его отец с мачехой немедленно укатят во Флориду, в меблированную квартиру, которую снимали из года в год, как подозревал Голд, не без тайной финансовой помощи Сида, его старшего брата. Предпринимались неявные попытки убедить их приобрести во Флориде кондоминиум, поскольку в этом случае появлялись шансы, что они будут подольше оставаться там весной и пораньше возвращаться туда осенью. В этом году, когда речь заходила об их отъезде, они были особенно уклончивы. Уже приходила и сошла ежегодная осенняя жара, которая у евреев зовется Большие Праздники, а у всех других — бабье лето. Но его отец нашел какие-то другие еврейские праздники. Голд надеялся, что, может быть, Сид не придет к Иде, но в глубине души знал — и здесь его ждет разочарование. В обществе отца и старшего брата его неизбежно подстерегали минуты жестоких страданий. Отец будет оскорблять и унижать его, Сид — изощренно издеваться своими иезуитскими приемами, против которых Голд был совершенно бессилен. Беспомощность Голда выработала у него за долгие годы почтительное преклонение перед хитростью и коварством Сида. Сейчас Сиду было шестьдесят два, на четырнадцать больше, чем Голду. Отцу было восемьдесят два. Одним из самых ярких воспоминаний Голда о детстве был случай, когда Сид как-то летом нарочно потерял его на Кони-Айленде на Серф-авеню неподалеку от Стиплчеза, а сам отправился гулять с девчонками, и одна из его старших сестер, Роза, а может быть Эстер или Ида, пришла за ним в полицейский участок. Воспоминания об этом происшествии всегда отзывались болью в сердце Голда.

Последняя на неделе лекция у Голда заканчивалась в пятницу после ланча. Образование было одной из нескольких отраслей знаний, в которой Голда считали специалистом те, кто разбирался в этом еще хуже него. Из опыта Голд знал, что выезды на уик-энд не доставляют ему никакого удовольствия и что большинство студентов испытывает на этот счет прямо противоположные чувства, а потому он всегда включал в расписание на вторую половину дня в пятницу по крайней мере одно занятие, заранее зная, что посещаемость будет низкой. Обычно Голд терял интерес к читаемому им курсу ближе к его окончанию, и тогда студенты начинали вызывать у него раздражение. В этом семестре интерес у него пропал в самом начале курса.

Нужно было посмотреть, не пришли ли ему послания от его старых подружек или потенциальных новых, и из студенческого городка в Бруклине Голд проехал подземкой на Манхэттен, почти в самый центр, где у него была небольшая квартирка, которую он называл своей студией. Он нашел там письмо от одной из первых своих подружек, которая сообщала, что, может быть, заглянет на денек в Нью-Йорк в следующем месяце и рассчитывает позавтракать с ним; это вполне устраивало Голда, а кофе и сэндвичи в таких случаях он заказывал прямо к себе в студию. Виски здесь уже было. Привратник передал ему конверт из плотной бумаги, адресованный доктору Брюсу Голду, который сразу же понял, что это запоздавшее сочинение какого-то опасливого студента. Вес конверта поверг его в отчаяние; рукопись была толстой, а ведь ему придется читать ее. Он позвонил Белл, чтобы узнать, когда они выезжают.

Из своей квартиры в Манхэттенском Уэст-Сайде они на такси отправились в Бруклин, попав в самый хвост вечерней пробки. Белл была спокойна, Голд испытывал тоску. Туманная темнота опускалась на реку. На коленях Белл лежал тяжелый бумажный пакет с картофельной запеканкой, которую она приготовила утром.

— Постарайся не выглядеть так, будто тебе хочется бежать куда-нибудь без оглядки, — посоветовала ему она, не поворачивая головы. — Постарайся не затевать стычек с Сидом. Постарайся хоть словом перемолвиться с Виктором, Ирвом, Милтом и Максом. Не забудь поцеловать Гарриет.

— Я всегда здороваюсь. А Сид сам со мной затевает стычки.

— Он только говорит. И даже не с тобой.

— Он говорит, чтобы разозлить меня.

— Я постараюсь ему помешать.

Голд придал своим мыслям самое язвительное направление и попытался все свои недобрые чувства направить на книгу о Генри Киссинджере[2], над которой думал вот уже больше года. Но этот предмет оказался недостаточно привлекателен, и когда такси выехало из тоннеля в Бруклин, его мысли вернулись к предстоящему удручающе-крикливому сборищу.

Чувствовал он себя ужасно.

Все остальные будут получать удовольствие. Для него же семейные вечера превратились в тяжелое наказание, в тягостное испытание его преданности семье, которой он оставался верен со скорбью и раздражением во всех случаях, когда у него не было иного позволявшего сохранить лицо выбора. Там не будет ни одного человека, которого он хотел бы видеть. Участие в общем разговоре для него будет невозможно. Он больше не любил ни отца, ни брата; правда, он и прежде не испытывал к ним особой нежности. Но время от времени он чувствовал что-то вроде благодарности и сострадания к своим четырем старшим сестрам, хотя особенности и глубина этих чувств определялись варьирующимися воспоминаниями о том, какая из них была добрее к нему после смерти их матери и в предшествовавшие годы. Все они знали, что он имеет некоторую известность как писатель, но не могли понять почему.

Нелюбовь Голда к семейным обедам, его отвращение к любому проявлению чувств в семейных отношениях уходило корнями в далекое прошлое, по крайней мере, во времена окончания школы и переезда на Манхэттен для учебы в Колумбия-Колледж. Он был счастлив поступить в такое престижное учебное заведение и испытывал огромное облегчение, уйдя из своей большой семьи, состоявшей из пяти сестер и одного брата, семьи, в которой он всю жизнь чувствовал себя и ущемленным, и недооцененным.

«Я собирался бросить колледж и уехать сражаться в Израиль, — хвастался он перед Белл в те времена, когда между ними начиналась любовь, — но мне дали эту стипендию в Колумбии».

Голду и в голову не приходило бросить колледж или уехать сражаться в Израиль. И в Колумбию он поступил не на стипендию, а на деньги, предоставленные ему отцом; теперь-то Голд понимал, что, вероятно, старик лишь неаккуратно передавал ему деньги от Сида и трех старших сестер. Все знали, что четвертая, Мьюриел, никогда и доллара не потратит ни на кого, кроме себя и двух своих дочерей.

Еще одна сестра, Джоанни, жила в Калифорнии. Слава Богу, она была помоложе. Джоанни давным-давно, в юности, убежала из дома в надежде добиться успеха в качестве модели или кинозвезды, а теперь была замужем за деспотичным лос-анджелесским бизнесменом, который не любил ездить на Восток и презирал в их семье всех, кроме Голда. Она прилетала в Нью-Йорк одна несколько раз в год, чтобы увидеться только с теми, с кем хотела.

Голд обнаружил, что стал центром всеобщего внимания в семействе еще когда впервые стал приносить домой свой безукоризненный дневник с оценками или написанное на отлично сочинение. Мьюриел, которая была ближе всех к нему по возрасту, а в те дни своим дурным характером отравляла жизнь в основном Иде, даже тогда относилась к нему отвратительно. Занудливая Ида постоянно твердила Голду, что ему необходимо лучше учиться в школе, хотя он и без того учился идеально. И теперь бывали моменты, когда Голду казалось, что он может сойти с ума от безудержного преклонения и любви, которую все еще изливали на него Роза и Эстер, две его старшие сестры. Все надежды, которые он подавал, несомненно оправдались. Они светились от любви каждый раз, когда видели его, а ему хотелось, чтобы это свечение кончилось.

Он помнил, что, когда учился в колледже, Роза частенько отправляла ему по почте или давала двадцатку; делала это и Эстер. Как и Сид, обе старшие сестры начали работать, как только по окончании школы им удалось найти место. Ида сумела поступить в колледж и стала учительницей. Ида давала ему пятерки, строго инструктируя его при этом, как их надлежит тратить. Роза и Ида все еще работали, Роза — секретарем в фирме, куда устроилась еще во время Депрессии, а Ида — в системе государственной школы. Ида была теперь первым заместителем директора в начальной школе и крепилась, чтобы не сойти с ума в борьбе с воинствующими черными и латиноамериканцами, которые хотели, чтобы все евреи убирались, и не стеснялись говорить об этом. Эстер овдовела два года назад. Чуть ли не за одну ночь у нее выпали почти все волосы, а оставшиеся поседели. Время от времени она поговаривала о том, что собирается снова пойти работать бухгалтером. Но ей исполнилось пятьдесят семь, и она была слишком застенчива, чтобы попробовать. Мьюриел, муж которой, Виктор, зарабатывал хорошие деньги на оптовой торговле говядиной и телятиной, представляла собой резкий контраст остальным. Она, чтобы скрыть седину, красила в черный цвет волосы и играла в покер с друзьями, которые к тому же были завсегдатаями ипподрома. Заядлая курильщица с хрипловатым голосом и грубоватыми манерами, Мьюриел повсюду роняла пепел, который Ида с ее страстью к порядку убирала, ворча и благородно возмущаясь даже в доме самой Мьюриел.

Между Сидом, первенцем, и Голдом, единственными мальчиками в семье, были эти четыре сестры, которые, окружая его со своими вопросами, суждениями, тревогами и советами, казались целой стаей — не в четыре, а в четыре сотни гусынь. Ида рекомендовала ему жевать пищу медленно. Роза звонила по телефону, чтобы предупредить о гололеде. Он всех их считал несовременными, наивными и не знающими реальной жизни с ее греховностью и злом. Всех, кроме Сида, напомнил себе Голд, а следовательно и Гарриет, его жены. Сида в его более активные годы однажды обнаружили в Сан-Франциско, когда он должен был находиться по делам в Сан-Диего, один раз — в Акапулько, когда он должен был находиться в Сан-Франциско, а один раз — на яхте в Майами, когда он был зарегистрирован в отеле в Пуэрто-Рико. Обзаведясь средствами, Сид научился ловко укрываться в отелях.

Теперь он выезжал из города только в короткие отпуска с Гарриет или чтобы посетить отца во Флориде зимой. Сид был крупным, добродушным человеком плотного сложения, с дрябловатым телом и разделенными пробором седыми волосами; бросалось в глаза его сходство с отцом, хотя отец был невысокого роста и толстый, с густыми белыми волосами, которые стояли почти торчком, как на карикатуре, изображающей пораженного сильным ударом тока. Голд был тощий, поджарый и смугловатый, с заметными тенями под глазами на похожей на крабью, нервной физиономии, которую женщины находили выразительной и сексуальной. Сид покорно старел, он носил простые серые или синие костюмы с белыми рубашками и широкими синими или бордовыми подтяжками, тогда как одежда их капризного, деспотичного старого плута-отца, бывшего портного, а ныне пенсионера Джулиуса Голда, с каждым годом все больше и больше становилась похожей на одежду бесшабашного голливудского воротилы, отдающего предпочтение кашемировым спортивным бобочкам и изысканным блейзерам. Непонятно почему, но Сид с годами, казалось, все больше привязывался к отцу. Голд помнил, как когда-то, очень давно, Сид убежал из дома и пропадал целое лето, потому что не мог больше выносить деспотичные чудачества и вздорное хвастовство старика.

Голд и Белл чуть ли не последними прибыли к Иде на Оушн-Паркуэй; лишь Мьюриел и Виктор появились минуту спустя. Ирв, муж Иды, был гостеприимным хозяином. Он работал дантистом, а его приемная располагалась над складом красок в здании на Кингс-Хайуэй. Голд сразу же начал испытывать трудности, пытаясь разобраться, кто здесь есть кто. Для него это было тяжким испытанием. Он быстро обменялся рукопожатиями с Ирвом, Виктором, Сидом, Милтом, Максом и своим отцом, отличая одного от другого только по градациям своего раздражения.

Макс, муж Розы, страдавший легкой формой диабета, брезгливо посасывал из стакана газировку. Другие мужчины вместе с Мьюриел пили виски, а женщины — легкие напитки. Белл исчезла на кухне, чтобы посмотреть, как будут распаковывать ее картофельную запеканку, и помочь Иде, которая, вероятно, одновременно отсылала ее с кухни, давала поручения и делала выговоры за слишком медленное их исполнение. Все здесь присутствующие, включая его отца, имели по крайней мере одного ребенка, ставшего источником душевных тревог родителя.

Взяв из рук Ирва стакан с бурбоном, Голд начал обцеловывать щеки женщин. Гарриет приняла приветствие без всякого удовольствия. Его мачеха оторвала глаза от вязания и наклонила голову, давая тем самым понять, что разрешает ему приблизиться. Голд нагнулся к ней, держа руки наготове на тот случай, если она вдруг надумает вонзить ему в шею одну из своих спиц.

Мачеха Голда, происходившая из старинного еврейского рода, уходившего корнями на юг — в Ричмонд и Чарлстон, неизменно ставила его в неловкие положения, находя для этого самые неожиданные и разнообразные способы. Часто, когда он обращался к ней, она вообще не реагировала. Иногда она отвечала: «Не разговаривай со мной». Когда он не разговаривал с ней, его отец кидался к нему и, больно ткнув локтем, приказывал: «Иди, поговори с ней. Или ты слишком умен?» Она постоянно вязала что-то из плотной белой шерсти. Когда он как-то раз восхитился ее вязанием, она, резко дернувшись, сообщила ему, что не вяжет, а плетет кружева. Когда он в следующий раз спросил, как у нее продвигается кружево, она ответила: «Это не кружево. Я вяжу». Часто она подзывала его к себе только для того, чтобы сказать ему, чтобы он отошел подальше. Иногда она подходила к нему и говорила: «Куд-куд-куда, куд-куд-куда».

Он понятия не имел, как ей отвечать.

Мачеха Голда вязала бесконечную полоску чего-то неимоверно длинного, полоска эта была слишком узкой для шали и слишком широкой и прямой для чего-либо другого. Она имела ширину около шести дюймов и предположительно тысячи миль в длину, потому что его мачеха вязала эту полоску еще до того, как много лет назад вышла замуж за его отца. Голду иногда являлось колышущееся видение этой в крупную вязку полоски, вытекающей прямо из донышка ее соломенной сумочки и тянущейся до дома, который Сид снимал для отца каждое лето в Бруклине на Манхэттен-Бич, а оттуда — до побережья Флориды и дальше в никем не меренные просторы. Она никогда не испытывала недостатка в шерсти, а ее соломенная сумочка, в которой исчезало готовое изделие, казалась бездонной. Нити, подергиваясь, выходили из одной части отверстия в сумочке, а конечный продукт, что уж он там из себя представлял, исчезал, возможно, навеки, в другой части.

— Что вы вяжете? — спросил он как-то ее из любопытства, терпеть которое в безмолвии было сверх всяких сил.

— Ты еще узнаешь, — загадочно ответила она.

Он обратился к отцу:

— Па, что она вяжет?

— Не суйся не в свои дела.

— Я только спросил.

— Не приставай к людям.

— Роза, что она вяжет? — спросил он у своей сестры.

— Шерсть, — ответила Белл.

— Белл, я это знаю. Но что она делает из шерсти?

— Вяжет, — сказала Эстер.

Мачеха Голда вязала, вязала, она вязала вечно. Сегодня она спросила:

— Тебе нравится моя шерсть?

— Что?

— Тебе нравится моя шерсть?

— Конечно, — ответил он.

— Ты никогда не говорил об этом.

— Мне нравится ваша шерсть, — сказал Голд, в замешательстве отступая к кожаному креслу у двери.

— Он сказал мне, что ему нравится моя шерсть, — услышал он ее сообщение об этом его зятьям Ирву и Максу. — Но мне кажется, он морочит мне голову.

— Как твоя поездка? — сделала отвлекающий маневр его сестра Эстер.

— Отлично.

— Где ты был? — спросила Роза.

— В Уилмингтоне.

— Где? — спросила Ида, проходившая мимо с подносом.

— В Вашингтоне, — сказала Роза.

— В Уилмингтоне?

— В Уилмингтоне.

— В Вашингтоне.

— В Вашингтоне?

— В Уилмингтоне, — поправил он их всех. — Штат Делавер.

— Ах вот как, — сказала Роза с расстроенным видом.

— Как твоя поездка? — спросила Ида, возвращаясь назад.

Голд кипел.

— Он сказал, что все было отлично, — ответила Эстер, опережая Розу, и направилась к кофейному столику, на котором стояли тарелки с печеночным паштетом и рублеными яйцами с луком, их содержимое таяло под напором маленьких ножичков, намазывавших паштет и яйца отдельно или вместе на круглые крекеры или небольшие ломтики ржаного или очень черного тминного хлеба.

— Познакомился там с какими-нибудь хорошенькими девушками? — спросила Мьюриел. Младшая из присутствующих сестер, Мьюриел всегда чувствовала себя обязанной быть современной.

— На этот раз нет, — ответил Голд с полагающейся для такой ситуации ухмылкой.

Мьюриел вспыхнула. Ирв хохотнул, а Виктор, муж Мьюриел, казалось, смутился. Роза переводила внимательный взгляд с одного лица на другое. Голд подозревал, что она стала плохо слышать и, вероятно, ничего не понимает. Муж Розы, Макс, почтовый служащий, последнее время стал глотать слова, и Голд никак не мог понять, замечает ли это кто-нибудь, кроме него.

Эстер вернулась с тарелкой для Голда, в другой руке она держала наготове солонку.

— Это тебе, — заявила она своим дребезжащим голосом. — А это твоя персональная солонка.

Голд съежился.

— Не балуй его, — грубо пошутила Мьюриел, пепел сигареты, прилипшей к ее губам, сыпался ей на грудь.

Женщины в семье Голда считали, что он любит все очень соленое.

— Не соли, пока не попробуешь, — крикнула через всю комнату Ида. — Я его уже солила.

Голд проигнорировал ее слова и продолжал солить крекер. Чьи-то пальцы стащили остальные с его тарелки. Эстер и Роза, каждая в отдельности, принесли ему еще. Сид с интересом наблюдал за ним. Ну и лица — обосраться от них всех можно, думал Голд. Ну и люди. И все они с прибабахами. Даже Белл, последнее время. А особенно его мачеха. В его памяти навсегда осталась первая встреча с мачехой. Сид улетел во Флориду на свадьбу, вернулся с новобрачными и устроил прием у себя дома, на Грейт-Нек. Вслед за представлениями последовало неловкое молчание; никто, казалось, не знал, что говорить дальше. Голд отважно выступил вперед и попытался рассеять напряженность.

— И как, вы хотите, — сказал он самым своим светским тоном, — чтобы мы вас называли?

— Я бы хотела, чтобы вы относились ко мне, как мои собственные дети, — ответила Гусси Голд с любезностью, не уступавшей его собственной. — Я бы хотела думать о вас как о собственных детях. Пожалуйста, называйте меня мамой.

— Отлично, мама, — согласился Голд. — Добро пожаловать в нашу семью.

— Никакая я тебе не мама, — оборвала она.

Рассмеялся только Голд. Все остальные, вероятно, сразу же поняли то, что не дошло до него. Она была не в своем уме.

МАЧЕХЕ Голда с детства внушили, что есть при людях неприлично, и она, как всегда, появилась в столовой со своими вязальными спицами и соломенной сумочкой. Четырнадцать взрослых разместились локоть к локтю за столом, рассчитанном на десятерых. Голд знал, что не у него одного нога застряла под скобами, удерживающими раздвижную столешницу. Я столько раз присутствовал на подобных сборищах, что тошно вспоминать, сокрушался про себя Голд. Дочь Иды ушла куда-то на вечер, а сын учился в колледже и не жил дома.

— Я вижу на столе, — провозгласил Сид с таким подавляющим дружелюбием, что все мускулы Голда рефлекторно напряглись в предчувствии какой-нибудь пакостной шутки, — картофельную запеканку Белл, пудинг Эстер, картофельный салат Мьюриел, а Роза сделала… — он запнулся.

— Я сделала кнейдлах[3] из мацы, — сказала Роза, вспыхнув.

— И кнейдлах Розы.

— И мою шерсть, — сказала мачеха Голда.

— И вашу шерсть.

— Тебе нравится моя шерсть? — спросила она с таким кокетством, что могло показаться, будто мнение Сида для нее чрезвычайно важно.

— Готов поспорить, это самая вкусная шерсть в мире.

— А вот ему не нравится, — сказала она, метнув взгляд на Голда.

— Мне нравится, — слабо парировал Голд.

— Он мне никогда не говорит, что она ему нравится.

— Мне нравится ваша шерсть.

— Я не с тобой говорю, — сказала она.

Виктор рассмеялся громче других. Виктор был убежден, что и Голд, и Ирв смотрят на него сверху вниз. Это и на самом деле было так, но Голд не питал к нему никаких недобрых чувств. Виктор, краснолицый и здоровый как бык, хорошо относился к Мьюриел, ему нравилась Белл, на него всегда можно было положиться, если для перевозки чего-нибудь тяжелого требовались его рефрижераторы и рабочие. Его осанка неизменно, сидел он или стоял, была настолько близка к идеальной, что казалось, он удерживает себя прямо лишь ценой неимоверного физического напряжения. Голд был уверен, что Виктора первого среди них хватит удар.

— А я сделала медовую коврижку, — надув губы, сообщила Гарриет. — Наверняка испортила. Хотела сделать из Джелл-О[4], но побоялась за ваши животы.

— И медовую коврижку Гарриет.

— Много крахмала, — сказал Макс, который, кроме диабета, страдал еще и какими-то нарушениями кровообращения. С гримасой беспокойства на лице Макс отверг все, кроме куриных крылышек, ломтика тушеного мяса, который он очистил от жира, и зеленого горошка.

Эстер была окружена вниманием Милта, поклонника, ухаживавшего за ней с почти бессловесным терпением. Она сидела неподвижно, не глядя на него. Милт, старший брат делового партнера ее покойного мужа, был осторожным, почтительным человеком, который, приходя на их семейные сборища, становился немногословным. Милту исполнилось шестьдесят пять, он был старше Сида и всю жизнь оставался холостяком. С ловкостью циркача он положил вторую ложку пудинга Эстер ей на тарелку, а потом еще одну ложку себе. Эстер поблагодарила его, нервно улыбнувшись.

На столе стояли блюда с мясными клецками и фаршированными шейками и глубокая широкая миска картофельного пюре на курином жиру и с жареным луком; Голд мог бы умять это пюре один.

Ида спросила Голда:

— Какие новости?

— Никаких.

— Он пишет книгу, — сказала Белл.

— Правда? — сказала Роза.

— Еще одну книгу? — с издевкой спросил его отец.

— Чудно, — сказала Эстер.

— Да, — сказала Белл.

— О чем книга? — спросила Голда Мьюриел.

— О жизни еврея, — сказала Белл.

— Чудно, — сказала Ида.

— О чем это? — требовательно спросил его отец.

— О жизни еврея, — ответил Сид, а потом через стол обратился к Голду. — Какого?

— Что какого? — осторожно спросил Голд.

— О жизни какого еврея?

— Я еще не решил.

— Он еще и статьи новые пишет, — сказала Белл.

— Большая ее часть будет посвящена общим вопросам, — неохотно добавил Голд.

— Это что значит? — потребовал немедленного ответа отец Голда.

— Эта книга о том, что значит быть евреем, — сказала Белл.

Отец Голда хмыкнул.

— Он-то что об этом знает? — загрохотал он. — Он даже и родился не в Европе.

— Книга будет о том, что значит быть евреем в Америке, — сказала Белл.

Отец Голда был выбит из седла только на одну секунду.

— Он и об этом знает не так уж чтобы очень. Я таки был евреем в Америке подольше него.

— Ему за это деньги платят, — не сдавалась Белл. Голду хотелось, чтобы она остановилась.

— Сколько тебе заплатят? — не отступал отец Голда.

— Много, — сказала Белл.

— Сколько? Что для него много, кой для кого и не очень. Верно, Сид?

— Тебе виднее, па.

— Сколько тебе заплатят?

— Двадцать тысяч долларов, — сказала Белл.

Эта цифра, как заметил Голд, произвела ошеломляющее впечатление, в особенности на его отца, который был искренне разочарован. Сам Голд не стал бы называть цифру. Она, вероятно, казалась целым состоянием и Максу, и Розе, и Эстер, и даже, наверно, Виктору и Ирву. Они видели только конечный результат и забывали о работе.

— Вот это чудно, — сказала Роза.

— И не так уж и много, — с отвращением проворчал отец Голда. — Я в свое время делал и побольше.

И терял тоже побольше, подумал Голд.

— Некоторые пишут книги для кино и получают куда больше, — заметила расстроенным тоном Гарриет, а Сид тихонько хохотнул.

Голд открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент Белл сказала:

— Ну, это же только для начала. А пять тысяч из этой суммы на проведение исследования. Причем без всяких обязательств с его стороны.

— Чудно, — быстро сказала Эстер, горя желанием прийти на помощь Голду. — Ей-богу, чудно!

— Что это значит? — серьезно спросил Сид.

— Это трудно объяснить, — сказала Белл.

— Нет, не трудно.

— Ты же сам мне так сказал.

— Ты не пожелала слушать, когда я попытался объяснить.

— Не ссорьтесь, — со злорадным удовольствием вставила Гарриет.

— Это означает, — сказал Голд, обращаясь в основном к Сиду и Ирву, — что пять тысяч списываются как издательские расходы, а не относятся на мой счет, даже если я их не потрачу. И я заработаю гораздо больше с потиражными, когда книга будет продана.

— Разве я не то же самое сказала? — сказала Белл.

— Похоже, это очень неплохие условия, — как обычно, не очень уверенно заметил Милт, престарелый поклонник Эстер, и Голд вспомнил, что тот работает бухгалтером, а значит должен кое-что понимать.

— Брюс, — отважился вставить Ирв, оперев подбородок на большой и указательный пальцы. С того момента как его зубоврачебная практика перестала расти, у Ирва развился тик правой щеки, из-за чего часто казалось, что у него на лице играет необъяснимая улыбка. — Уж не собираешься ли ты писать о ком-нибудь из нас?

— Нет, конечно же, нет, — ответил Голд. — С какой стати я стал бы это делать?

Вздох облегчения раздался над столом. Потом все лица помрачнели.

— А почему бы и нет? — сказал его отец. — Мы что, не слишком хороши для тебя?

До сих пор, когда Голд возражал старику, его голос звучал неуверенно.

— Это будет совсем другая книга.

— Ах, так? — взревел его отец, слегка откинувшись на стуле и тыча в Голда изогнутым, как коготь, указательным пальцем. — Так вот, слушай-ка сюда, умник. Без меня у тебя ничего-таки не получится. Я тебе говорил это раньше, я тебе говорю это теперь. Я тебе говорил это с самого начала. Ты для этого не годишься. — Перейдя от холерической воинственности к безмятежной самоуверенности, он уселся поудобнее, чуть склонив голову набок. — Верно, Сид? — спросил он, повернувшись и подняв глаза.

— Твоя правда, па.

Джулиус Голд позволил своим векам опуститься, и лицо его приняло выражение самодовольного удовлетворения.

Яблочко от яблони, сказал себе Голд и принялся вымещать злость на пюре с луком, положив на свою тарелку еще одну большую порцию. А ведь они никогда не любили друг друга.

— Тебе больше не звонили из Белого Дома? — с лучезарной улыбкой спросила его сестра Роза.

— Нет, — сказала Белл, прежде чем успел ответить Голд, и на лице Гарриет появилось довольное выражение.

— Но два раза они с ним все же говорили, — сказала Эстер. — Два-то раза они ему звонили.

— Звонили не совсем из Белого Дома, — поправил Голд. — Звонил мой университетский приятель, он теперь работает в Белом Доме.

— Ну, это то же самое, — сказала Ида. — Ведь он же в Белом Доме, правда?

— Я не знаю, где он находился, когда звонил, — в голосе Голда послышались легкие саркастические нотки.

— В Белом Доме, — сказала Белл не меняя выражения. — Ральф Ньюсам.

— Спасибо, — сказал Голд. — А я уж боялся, что забуду, как его зовут.

— Я о нем никогда не слышала.

— Он что, и правда работает в администрации президента? — сказала Мьюриел, повернувшись к Голду.

Голд уткнул лицо в тарелку и не ответил.

— Когда я была маленькой и очень хорошенькой девчушкой из Ричмонда, — припомнила мачеха Голда, — я как-то раз проходила мимо Белого Дома. Он мне показался грязным.

— Но он сказал, что ему понравилась твоя книга, верно? — припомнила Эстер.

— Не книга, — смущенно поправил Голд.

— Его рецензия на книгу президента, — сказала Белл.

— Не сомневаюсь, президенту она тоже понравилась, — сказала Роза.

— Она ему понравилась, — сказала Белл. — Они предложили ему работу.

— Президент? — спросила Ида.

— Ничего мне не предлагали, — с раздражением сказал Голд. — Ни президент и никто другой. Меня просто спросили, не думал ли я когда-нибудь о работе в Вашингтоне. Только и всего.

— А по мне так это предложение работы, — сказал Ирв.

— Ну, видишь? — сказала Белл.

— А ты что сказал? — нетерпеливо спросил Макс.

— Он сказал, что подумает, — сказала Белл.

— Я тебя просил им не говорить.

— Мало что ты просил, — ответила Белл. — Это же твоя семья. Ты сказал, что, может быть, согласишься, если тебе предложат хорошую работу.

— Ты сказала, что никуда не поедешь, — сказал Голд.

— И не поеду, — сказала Белл.

— Двадцать тысяч? — неожиданно воскликнул отец Голда, разразившись громоподобным хохотом. — Мне они бы дали миллион!

В прах, с безумной тоской подумал Голд[5], его челюсти энергичнее, чем он отдавал себе в этом отчет, перемалывали пюре и хлеб. Пища! В прах обращается пища во рту моем! И мой отец делает это почти всю мою жизнь.

С самого начала, думал теперь Голд. Когда я сказал, что собираюсь заняться бизнесом, он сказал, чтобы я оставался в школе. Когда я решил остаться в школе, он сказал, чтобы я занялся бизнесом. «Идиот. Зачем без пользы тратить время? Дело не в том, что ты знаешь. Дело в том, кого ты знаешь». Ну и папочка. Если я говорил, что сыро, он говорил, что сухо. Когда я говорил, что сухо, он говорил, что сыро. Если я говорил черное, он говорил белое. Если я говорил белое, он говорил… черномазые, они просто губят наш район, каждый в отдельности и все вместе, и никаких нет. Фартиг[6]. Это было, когда он занимался торговлей недвижимостью. В те давние времена после повелительного крика Фартиг немедленно воцарялось покорное молчание, которое никто в семье, включая и мать Голда, не осмеливался нарушить.

Ни для кого не было секретом, что его отец считал Голда шмаком[7]. Поскольку отец всегда считал Голда шмаком, было бы неверно сказать, что он в нем разочаровался.

— С самого начала, — с какой-то извращенной семейной гордостью продолжат свое хвастовство его отец, словно Голда здесь и не было, — я знал, что он никогда ничего не добьется. И что — я был не прав? Слава Богу, его мать не дожила до того дня, когда он появился на свет.

— Па, — тактично поправил его Сид, — Брюс уже учился в школе, когда мама умерла.

— На свете не было таки еще женщины лучше, чем она, — ответил отец Голда и затряс головой, погруженный в чарующие воспоминания, потом мстительно вперился взглядом в Голда, словно мать умерла в сорок девять лет по его вине. — И не умирало, — тихо добавил он.

Однажды, когда Голд был во Флориде, отец перетащил его на другую сторону улицы, где увидел каких-то своих знакомых, и представил следующим образом: «Это брат моего сына. Тот самый, который так ничего и не добился».

Голду, а также почти всем другим человеческим существам на земле, включая и Сида, его отец давал одну неизменную характеристику, говоря, что у него не хватает деловой хватки. Несмотря на внушительный список неизменных неудач на многих поприщах и в деловых предприятиях, о числе которых Голд мог только догадываться, его отец считал себя эталоном замечательных достижений и редких способностей и никогда не упускал случая представить себя в качестве проницательного судьи всех неудачников, включая Сида и «Дженерал Моторс». Одно из самых глубоких суждений его предпринимательского ума в этом году касательно «Америкэн Телефон энд Телеграф» было таким: «Там нет большого ума в администрации».

«Они ведут большие дела, да, — говорил Джулиус Голд, — но они не знают, что нужно делать. Если бы все эти телефоны принадлежали мне, Боже ты мой, ни один бизнес не обходился бы без меня».

В этом году он приехал в Нью-Йорк еще в мае якобы для ремонта вставной челюсти. Будучи закоренелым безбожником, он теперь, казалось, преисполнился решимости соблюдать все еврейские праздники и постоянно открывал все новые и новые, о существовании которых остальные и не подозревали.

— Наверно он читает этот сраный талмуд, — пожаловался Голд жене, когда его отец сообщил о Шмини Ацерет[8]. Белл сделала вид, что не слышит. — Или он сам их выдумывает.

В Гарриет он нашел родственную его душе антипатию, даже превосходящую его собственную.

— В чем дело? — ехидно заметила она неделю спустя после приезда тестя. — У них в Майами что — и дантиста нет?

Голд знал, что этот союз был временным и хрупким, потому что Гарриет уже некоторое время кропотливо работала над тем, чтобы отдалить себя от семейства, словно расчетливо готовясь к некой очевидной и неизбежной реальности. У Гарриет была вдова-мать и незамужняя старшая сестра, нуждавшиеся в поддержке.

Отец Голда был ростом пять футов два дюйма и подвержен внезапным приступам мудрости. «Делайте деньги!» — мог совершенно некстати вдруг заорать он, а его мачеха при этом литургически добавляла: «Вы все должны слушать, что говорит вам отец».

— Делайте деньги! — закричал он вдруг и сейчас, словно обжегшее душу откровение вывело его из состояния транса. — Это единственная хорошая вещь, которой я научился у христиан, — продолжал он с тем же лихорадочным нетерпением. — Жареная говядина лучше вареной, вот еще одна хорошая вещь. А бифштекс из филейной части лучше, чем из лопаточной. Омары — грязная еда. Они не имеют чешуи и ползают. Они даже плавать не умеют. И никаких нет. Фартиг.

— Вы должны больше слушать, что́ говорит ваш отец. — Обойдя всех, укоризненный взгляд его мачехи остановился на Голде, задержался дольше, чем на всех остальных, и принял самое неодобрительное выражение.

— И чего же он хочет? Что я должен делать?

— Что бы он ни делал, — ответил его отец, — все плохо. Я всегда, — сказал он, — всегда учил своих детей, — продолжал он так, словно обращался к чьим-то другим, — одному: важен не один доллар, важна тысяча долларов, десять тысяч. И все они, кроме единственного… — невзирая на совершенно вопиющее несогласие с фактами и на видимое смущение остальных, он сделал паузу, чтобы с убийственным отвращением посмотреть на Голда, — усвоили этот урок, и теперь имеют состояние, а особенно Сид и маленькая Джоанни. — Его глаза увлажнились при о упоминании младшей дочери, которая так рано покинула гнездышко. — Я всегда знал, что посоветовать. И в результате, когда я состарюсь, — Голд просто не верил своим ушам, слушая бессмысленные разглагольствования этого восьмидесятидвухлетнего хвастуна, — когда я состарюсь, никому не нужно будет помогать мне, кроме вас, дети.

Голд, внутри которого все начало закипать, не почувствовал никаких угрызений за ответный удар.

— Что ж, хоть я и не люблю хвастаться, — грубовато ответил он, — но когда я семь лет назад был в Фонде…

— Ты уже больше не в Фонде! — отрубил его отец.

Голд с содроганием сдался и сделал вид, что целиком поглощен содержимым своей тарелки; Роза, Мьюриел и все его зятья в восторге зааплодировали, а Эстер и Ида покатились со смеху. У Голда появилось ужасное предчувствие, что кто-нибудь сейчас вскочит на стул и примется бросать в воздух шапку. Его отец снова с самодовольной улыбкой откинулся к спинке стула и позволил своим векам опуститься. Голд был вынужден улыбнуться. Ему страшно не хотелось, чтобы кто-нибудь догадался, что он чувствует себя абсолютно раздавленным. И тогда заговорил Сид.

— Возьми в пример ребенка, — словно раввин, нараспев, совершенно неожиданно начал Сид, будто размышляя вслух над кусочком изготовленной Эстер фаршированной шейки, замершим посередине между его тарелкой и ртом, и Голд окончательно упал духом, — как щедро он природой одарен: простой игрушкой счастлив и всему, что видит, радуется он.

Как молния, прожгла Голда мысль — теперь он уничтожен полностью. Это был шах, мат, партия и поражение с самого первого хода. Он был пойман независимо от того, заглотит он наживку или нет, и ему оставалось только дивиться в полном унынии тому, как симметрично и гармонично, словно рябь на воде, разворачивается вокруг него остальная часть стратегического плана.

Все прочие были поражены красноречием и пантеистической мудростью Сида.

— Вот это мне нравится, — пробормотал Виктор.

— И мне тоже, — сказал Макс.

— Чудно, — сказала Эстер. — Правда?

— Да, — согласилась Роза. — Красиво.

— Видите, какого умного первого сына я имею? — сказал отец Голда.

— Ты должен больше слушать, что говорит твой старший брат, — сказала мачеха Голда и нацелилась своей вязальной спицей ему в глаза.

— Это и в самом деле прекрасно, — почтительно согласилась Ида. Ида, ворчливая школьная учительница, считалась интеллектуалкой; Голд, профессор колледжа, был в этом смысле темной лошадкой.

Ида заглянула в глаза Голда. — Правда, Брюс?

Мышеловка захлопнулась.

— Да, — сказала Белл.

Голд был обложен два, три, четыре, а может быть пять или шесть раз. Если он упомянет Александра Поупа, то значит выставит напоказ свои знания. Если не он, то это сделает Сид, обличив тем самым его невежество. Если он исправит неточности, то окажется педантом, спорщиком, завистником. Если вообще ничего не ответит, то нанесет оскорбление Иде, которая вместе с другими ожидает какого-то ответа. Он безрадостно думал про себя, что нельзя так обращаться с немолодым уже выпускником Колумбийского, членом «Фи Бета Капа»[9], закончившим курс с отличием, получившим докторскую степень по философии, удостоенным недавно из Белого Дома похвалы и обещания рассмотреть возможность предоставления ему престижной работы в правительстве. Ну, Сид, хер сраный, размышлял доктор философии и потенциальный член кабинета. Снова ты меня уделал.

— Поуп[10], — решившись наконец, неохотно пробормотал он, ни на секунду не отрывая глаз от своей порции приготовленных Идой клецек.

— Что? — щелкнул челюстями его отец.

— Он сказал «Поуп», — ни на йоту не погрешив против истины, проинформировал его Сид.

— И что это значит?

— Это написал Александр Поуп, — громко провозгласил Голд. — А не Сид.

— Видите, какой у нас малыш умник, — заявил Сид, довольно жуя.

— А Сид и не говорил, что это он написал, — очень кстати заметила Гарриет, встав на защиту мужа. — Разве не так?

— Разве от этого стихи стали хуже? — менторским тоном возразила ему Ида.

— Да, — сказала Белл.

— Разве они стали хуже оттого, что их написал Александр Поуп, а не Сид? — спросил Ирв.

Белл решительно кивнула, то же самое сделали Виктор, Милт и Макс.

У Голда они все вызывали отвращение.

— Это подразумевалось, — возгласил он. — И потом там были неточности.

— Брюси, Брюси, Брюси, — примирительно сказал щедрая душа Сид, он был сама снисходительность и благоразумие. — Ты что, будешь злиться на меня из-за каких-то дурацких неточностей? — Головы под приглушенное бормотание согласно закивали. — Если уж ты такой придирчивый, давай исправим их вместе.

— Сид, опять ты меня заебал?! — закричал Голд. — Опять?!

Следующие несколько секунд были весьма волнующими. Женщины отвели глаза, а Виктор, который не переносил непристойностей в присутствии женщин, еще больше покраснел, словно сдерживая себя, и угрожающе распрямился. Потом отец Голда с невероятной прытью вскочил на ноги.

— Он сказал «ебал»? — Его голос достиг пронзительной высоты писка спятившего цыпленка. — «Ебал»? Так он сказал? Я его убью! Я ему кости переломаю! Кто-нибудь, подведите меня к нему.

— Ну-ка, оставьте все Брюса в покое, — твердо приказала Ида, восстанавливая порядок. — Это мой дом, и я не допущу здесь никаких ссор.

— Вот это верно, — умоляюще протянула Роза, крупная, добрая женщина, переносица у нее была сплошь усеяна веснушками. — Брюс, наверно, все еще не успел отдохнуть.

— После поездки в Вашингтон, — сказала Эстер.

— В Уилмингтон, — сказала Белл.

Сид с видом победителя облизнул губы и потянулся за вторым куском медовой коврижки Гарриет.

В ТАКСИ по дороге домой Голда одолела изжога и головная боль. Он помнил давние семейные обеды, когда его отец царил в доме как полновластный тиран, тыча смертоносным скипетром своего пальца во всё, что пожелала его душа, и тогда все спешили подать ему то, что стояло поблизости от места, на которое указывал его палец. «Не это! Вот то!» — грохотал он. Он не снисходил до уточнений, а трудность задачи усугублялась тем, что он был слегка косоглаз. Отец Голда швырял со стола на пол чашки, блюдца, тарелки, блюда, пустые или полные, если обнаруживал на них крохотный скол или трещинку. «Я не ем с битого фарфора», — провозглашал он, как оскорбленный монарх. Голд помнил, как его мать и сестры заранее обследовали всю посуду, отделяя ущербные предметы, чтобы они не попались на глаза отцу.

— Дело в том, — с мрачным спокойствием припомнил Голд, — что раньше они ненавидели друг друга. Сид однажды убежал из дома, потому что не мог больше выносить отца. Он тогда учился в школе и пропадал целое лето.

— Не могу поверить, что Сид его ненавидел.

— Придется уточнить у Розы. Теперь Сид нянчится с ним так, словно они всегда были дружками. А ты почему все время меня прерываешь? — высказал претензию Голд. Он сидел ссутулившись в уголке машины, уронив голову на руку.

— Я тебя ни разу не прервала. — В поведении Белл сквозило упрямство, никакого вызова, а только твердый, примитивный отказ отступить хоть на пядь, невзирая на то, какую цену придется за это заплатить. — Ты мне сказал, что не любишь, когда тебя прерывают, и я тебя никогда не прерываю.

— Значит ты мне перечишь.

— Как я могу перечить тебе, — ровным голосом изумилась Белл, — если я говорю это первая?

— Ты за меня отвечаешь на вопросы.

— Какая разница, кто отвечает?

— Иногда твои ответы противоречат моим.

— Я что — не имею права тебе противоречить? — спросила Белл.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. — Голд говорил строго, не оставляя места непониманию. Белл ответила пожатием плеч. — И я больше не буду встречаться с ними за обедами, может быть никогда.

— Три недели, — сказала Белл. — Через три недели они придут к нам. Я их пригласила. Ты сказал, что будешь дома.

— Отмени приглашение, — распорядился он.

— А ты не присутствуй, — ответила она. — У Розы будет день рождения. Я хочу сделать ей сюрприз.

— Это в шестьдесят-то лет? — Его подчеркнутое удивление граничило с насмешкой.

Если Белл и ответила, то он не слышал. Теперь между ними была дистанция, и ни он, ни она не делали попыток преодолеть ее. Он был благодарен ей за то, что она не принуждала его говорить об этом. Белл была пухленькой женщиной почти его возраста; сидя с пустой стеклянной формой из-под запеканки в бумажном пакете на коленях, она казалась еще меньше и круглее, голову она держала прямо, всем своим видом демонстрируя, что ничего не произошло; она как бы говорила: «Я знаю и то, что старею, и что никогда не была красавицей, и что больше не знаю, как сделать тебя счастливым. Все это мне не нравится, но поступай как знаешь».

Голд смотрел на светящиеся окна домов в Нью-Джерси по другую сторону реки[11] и радовался, что ему никогда не приходилось жить там. Скоро, спокойно размышлял Голд, он, может быть, избавится от Белл, потому что из разговора с Ральфом он почерпнул благоприятные для себя сведения: мужу, чтобы оставить жену, вовсе не обязательно дожидаться, когда их младший ребенок поступит в колледж.

Воодушевленный обнадеживающей перспективой пораньше расстаться с Белл, он позволил своему воображению разыграться, предвкушая счастливую реализацию своего тайного замысла, о котором пока не собирался сообщать ни Помрою, ни Либерману. Он думал о еще одной книге. Теперь, оставив, наконец, попытки закончить свой роман, он был намного ближе к осуществлению этого проекта.

Киссинджер.

Как он любил это шипящее и свистящее имя, и в какое негодование оно его приводило.

Помимо жгучей зависти, Голд с момента появления Генри Киссинджера как общественного деятеля испытывал к нему чувство ненависти и продолжал ненавидеть его до сих пор; умственной и эмоциональной оценки подобного рода самой по себе было маловато, чтобы гарантировать Нобелевскую премию мира или Пулитцеровскую за доказательные разоблачения. Однако у Голда было припасено о Киссинджере кое-что еще, и это, как он полагал, может потянуть на то и на другое. У Голда было досье со всеми письменными и устными высказываниями Киссинджера, а также с газетными и журнальными вырезками всего, что о нем говорилось. Кроме того, он собирал вырезки с письменными и устными заявлениями Дэвида Эйзенхауэра[12].

Иногда ему приходила в голову мысль смешать две коллекции. Иногда он с трудом сдерживал себя, чтобы не сделать этого.

ГОЛД давно уже досадовал на то обстоятельство, что почти никто из его знакомых не читает изданий, в которых можно ожидать появления его работ. Но если имя Голда хоть мельком упоминалось в Плейбое или Лейдиз Хоум Джорнал, весь мир в то же мгновение признавал его. Даже Либерман. Даже Помрой. Даже его отец и мачеха, которые читали Таймс и Дейли Ньюс в Нью-Йорке и абсолютно ничего — во Флориде. Они предпочитали смотреть программы новостей и старые фильмы по телевизору и получать необъяснимое удовольствие, узнавая умерших актеров и припоминая обстоятельства их смерти.

— Эй ты, шишка на ровном месте, — раздавался в телефонной трубке рев его отца, и Голд сразу же сникал. — Я смотрю, тебя опять пропечатали в Плейбое. Этот тип не очень-то высокого мнения о тебе, да?

— Это почему? — обиженно возражал Голд. — Он сделал мне очень лестный комплимент.

— Ну да, так он написал, — говорил отец Голда. — Но я таки умею читать между строк.

Воодушевляемый и сопровождаемый Гусси, отец Голда после обеда направлялся к телевизору в том из домов, который выбирал на этот вечер, и с неусыпной бдительностью душеприказчика усопших начинал смотреть старые фильмы. Сами по себе фильмы не имели никакого значения. А ответственность за ведение счета принадлежала только ему.

— Этот помер, — с восторгом кричал он, словно сам был костлявым жнецом, прихватившим еще один трофей для своей коллекции, — лет сто назад. Старость его доконала. Ты помнишь адвоката того обвиняемого? Гешторбен[13]. Инфаркт. Раз — и нет. А посмотри на этого толстяка, как он всеми помыкает. Знаешь, где он теперь?

— Умер? — осторожно спрашивала мачеха Голда, отрывая глаза от своей шерсти. В такие моменты она напоминала Голду мадам Дефарж, вяжущую у подмосток гильотины[14].

— Можешь не сомневаться, детка, — отвечал отец Голда. — Ин дрерд[15]. Теперь он больше уже никем не помыкает. Теперь он собирает маргаритки. Покончил с собой. Это пытались замять, но меня им не провести.

— Не сомневаюсь, — говорила мачеха Голда, — что и старая гувернантка ушла в мир иной.

— Точно, — соглашался отец Голда. — Рак. Он таки ее съел. Видишь этого водителя такси, вот этот, смешной такой? Тойт[16]. Как деревяшка. От удара. Лет двадцать назад. Неделю-другую промучился, а потом — до свиданья. А этот умник полицейский? Багрубен[17]. Тоже ин дрерд. Кажется, во время пожара. И без виски там тоже не обошлось. А эта была такая фейгеле[18]!

Это было их любимое времяпрепровождение даже в квартире Голда. Голд сидел, сжав зубы, и терпел, пока мог, а потом находил какой-нибудь предлог, неотложную работу. Белл, надо сказать к ее чести, оставалась с ними такой же гостеприимно-предусмотрительной, какой была и с собственной овдовевшей матерью.

— Никакой он не еврей! — решил как-то раз вечером отец Голда, сидя в гостиной Голда перед телевизором, по которому передавали новые сообщения о государственном секретаре Генри Киссинджере, улыбавшемся с трапа очередного самолета в очередную репортерскую камеру. Отец Голда повернулся к Голду, словно вызывая его на спор. — Пусть другим рассказывает. Он говорит, что он ковбой, да? Одинокий ковбой въезжает в город, чтобы расправиться с плохими ребятами, да? И всё сам. Так вот, ни один ковбой еще не был еврей.

— Ни один, — сказала мачеха Голда.

— Покажи мне хоть одного, — настаивал отец Голда. — Пастух — может быть. Но не ковбой.

И Голду пришла в голову мысль о том, что, может быть, Создатель, давая Свои Заветы Моисею на той затянутой облаками горе, в мудрости и милосердии Своем по крайней мере на один из Своих Заветов установил временной лимит[19], утерянный при переводе после того, как уставший старый Патриарх спустился вниз в день, который был для него сумбурнее других[20]. Ну как можно было чтить отца своего, если тот оказался таким несносным типом да к тому же еще был женат на этой ненормальной сучке?

И тем не менее, именно после этого приезда к нему его отца Голд начал вести досье на Генри Киссинджера и в глубочайшей конспирации намечать свою стратегию. Его папка быстро пухла. Он начал собирать вырезки и на Дэвида Эйзенхауэра, потому что не мог противиться искушению. У Дэвида Эйзенхауэра он прочел:

Одно из улучшений в администрации Никсона, произошедших благодаря Уотергейту, состоит в том, что мистер Никсон[21] не считается более неподражаемым воплощением добродетели. Я никогда не придерживался подобного мнения о Никсоне. Представление о его администрации — это часть и моего наследия, а я вовсе не считаю себя воплощением добродетели. Я человек неудобный с разных точек зрения. Я рад, что до определенной степени эта ряса святоши может быть снята с меня. Я вовсе не воплощение добродетели.

Вероятно, впервые в жизни чердак у Голда начал дымиться. Ведь Дэвид Эйзенхауэр в конце концов был, может быть, самым выдающимся выпускником Амхерста[22] своего поколения. Голд был доволен, что вырезал это интервью. Когда-нибудь во дни отдохновения от трудов, которые, как он знал, по большому счету не оцениваются по заслугам и, в соответствие со всеми оттенками этого слова, неимоверно интеллектуальны, он, может быть, захочет написать комедию.

С тех пор Голд нередко поражался тому, что́ он находил в газетах и журналах.

Множество подобных групп молодых хулиганствующих молодчиков свободно бродило в стадвадцатипятитысячной толпе, собравшейся у памятника Вашингтону в День Гуманизма; они ограбили и избили около 600 человек.

Он собирал их все. От них у него дымился чердак.

ГОЛД был автором шести научных книг, одна из которых, его первая, была оригинальной и развивала тему его докторской диссертации. Были опубликованы и четыре сборника его более коротких работ. В два из этих сборников вошли четыре или пять достаточно остроумных исследований, в которых ему удалось доходчиво сказать что-то новое; в третьем было длинное эссе, посвященное симбиотическому соотношению культурного прогресса и социального упадка, это эссе неоднократно перепечатывалось и до сих пор упоминалось рецензентами из обоих лагерей — как теми, кто ратовал за социальный упадок, так и теми, кто выступал против него. Последний сборник ничего собой не представлял. Голд ценил свои сочинения не выше, чем самые злостные его недоброжелатели, потому что лучше них знал, из каких источников заимствует он большую часть информации и даже язык. На сегодняшний день план Голда состоял в том, чтобы издать новый томик избранных сочинений, надергав в него вещи из прежних сборников.

Его рассказы были манерными и пошловатыми, и его устраивало, что они издавались в толстых ежеквартальных журналах, выходивших небольшими тиражами. Стихи его, как он сам это чувствовал, были просто чудовищными, и он подсовывал их во всякие неизвестные журнальчики Претории и острова Уайт и в англоязычные университетские издания в Бейруте, Испании и Тегеране. Он чувствовал себя в большей безопасности, когда говорил о своей поэзии с теми, кто не был с ней знаком. Голд знал: главный изъян его рассказов и стихов состоял в том, что как поэт и прозаик он был эпигоном, и в основном, к несчастью, эпигоном самого себя. С задуманным им когда-то романом он боролся, как лев, целых три года и наконец оставил его, так и не завершив первую страницу. В своем романе Голд подражал собственной написанной за семь лет до этого поэме, которая в свою очередь была подражанием блестящему комментарию молодого английского исследователя к сочинениям Сэмьюэла Беккета[23], а Голд очень жалел, что последние принадлежат не его перу.

ХОТЯ теперь всеми в его семье принималось как нечто само собой разумеющееся, что никто из них не обязан читать им написанное, тем не менее родня относилась к нему с ошалелым почтением — все, кроме его мачехи, которая время от времени с удовольствием изрекала, что, по ее мнению, у него винтиков не хватает.

В домах всех его родственников хранились его книги и периодика, в которой появлялись его рецензии и статьи. Эстер и Роза приобрели альбомы, в которых держали вырезки из газет. Ида, с ее практической хваткой школьной учительницы, сочетала литературу и живопись, повесив копии обложек его книг в красивых рамочках у себя в коридоре и гостиной. Мать Белл приклеила названия его работ ко всем своим чемоданам. Даже Гарриет и Сид в своем большом доме на Грейт-Нек на самом видном месте устроили выставку его творений, поместив их в полированном серванте, стоящем чуть ли не впритык к входной двери. Но дальше этого дело не шло. После заголовка и двух-трех первых предложений он через слово мог бы навставлять херов, и никто из них не заметил бы этого. Никого из них, включая и Белл, и двух его старших сыновей, и его начисто лишенную честолюбия двенадцатилетнюю дочь, не покорили его мысли об обманчивости истины, его идеи об идеальном университете или его теории культурного филогенеза[24] и неизбежного конца вселенной. Обычно после выхода какой-нибудь новой его работы его мачеха неизменно оповещала всех, что у него не в порядке мозги или что у него не хватает винтиков.

Голд же в свою очередь склонен был считать, что она, не отставая от его папочки, съезжает с шариков и что дальше им съезжать почти некуда.

Только Джоанни в Калифорнии и ее муж, Джерри, казалось, по достоинству ценили как его, так и высокое мнение о нем других людей, тех, кто никогда в жизни его не видел. Когда Голд приезжал в Калифорнию, Джерри устраивал приемы и организовывал для Голда приглашения — которые Голд неизменно отклонял — выступать в храмах и молельных домах и перед различными профессиональными и общественными группами в Лос-Анджелесе и на Беверли-Хиллз. Грубоватый Джерри, всего добившийся в жизни своими руками и головой, был слишком заметной фигурой в городе, и ему даже в голову не приходило вместе с приглашениями организовать и оплату, а поскольку успехи Голда в науке были слишком велики, он не афишировал, что без платы не раскрывает рта.

Во всяком случае, его родня, вероятно, уже давно прекратила всякие попытки разобраться в том, что́ он пишет и зачем. Их представления о жизни были наивны. Им нравилось образование, и чем его больше, тем, считали они, лучше. Голд, если бы захотел, мог бы в одно мгновение уничтожить, обратить в пыль эту наивную веру. Они были фанатичными избирателями, не пропускали ни одних выборов, даже Джулиус, его отец, словно их участие в голосовании могло что-нибудь изменить, и в то же время они не испытывали никакого интереса к правительству. Голд тоже не испытывал никакого интереса к правительству, однако делал вид, что испытывает, поскольку политика и действия правительства были в числе благодатнейших тем для его исследований. Голд теперь даже голосовать не ходил; с точки зрения демократического процесса он не видел ни малейшего смысла во всенародном голосовании, но и об этом он тоже не мог заявить открыто, не бросив тень на созданный им для себя образ умеренного радикала.

Голд теперь был умеренным по отношению почти ко всему, он, как говорил Помрой, пропагандировал напористую осторожность и всесокрушающую инерцию. Внутри у него временами все кипело от зависти, досады негодования и смятения. Голд был против сегрегации и равным образом против интеграции. Он был убежден что женщины или гомосексуалисты не должны подвергаться преследованиям или дискриминации. С другой стороны, втайне он возражал против всяческих поправок, вводящих равные права, потому что определенно не желал, чтобы члены той или иной группы панибратствовали или имели с ним равные права. И причины он имел весьма основательные; его причины были чисто эмоционального порядка, а эмоции, согласно сделанному им выводу, в особенности его собственные эмоции могли представлять собой наивысшую форму разумности. Во всех областях проблемы увеличивались, и он больше не мог найти для них простых решений, но эти тревожившие его дилеммы он держал при себе, а на людях продолжал хранить вид дружелюбной сдержанности и уравновешенной рассудительности, что делало его приемлемым в любом обществе.

Голд теперь мог с апломбом говорить на темы политики, дипломатии, экономики, образования, войны, социологии, экологии, социальной психологии, попкультуры, художественной литературы и драмы, а также на любую из этих тем в любом ее сочетании с другой, потому что обладал предприимчивой изобретательностью и мог связать что угодно с чем угодно.

Голд теперь был гибок и беспринципен и мог, слегка переставив акценты, одну и ту же речь с равным успехом произнести перед собранием пожилых и набожных консерваторов, а за день до этого — перед съездом подростков-маоистов. Голд мог ссылкой на публикацию в газете свидетельствовать, что суд над бывшим губернатором Техаса был проведен не по всем пунктам обвинения, которое тому предъявили, но сегодня он пользовался этой информацией, чтобы подтвердить подозрения аудитории миллионеров в том, что федеральное правительство не имеет никаких симпатий к богатым техасцам, а завтра в аудитории студентов колледжа в тридцати милях от вчерашнего места — чтобы убедительно показать, что, когда речь идет о богатых политиках, правосудие не слепнет, а смотрит в другую сторону. В колледже ему за эту речь заплатили семьсот долларов. Миллионеры не дали ни хера.

Он предпочитал миллионеров.

Во время последних президентских выборов Голд разрешил назвать свою фамилию среди фамилий других спонсоров в двух рекламах, каждая на всю полосу, в поддержку кандидатов обеих партий. За рекламу в поддержку кандидата от демократической партии с Голда попросили двадцать пять долларов. Что касается второй рекламы, то республиканцы окутали вопрос оплаты непроницаемой тайной. Из этого Голд сделал вывод, что республиканская партия более гуманна и филантропична, и потому в политике сделал еще один шажок вправо и назвал это место центром. Хотя он и не продвинулся так далеко, как Либерман, который выступал за тоталитарную плутократию, готовую к полицейским акциям, — пока она остается терпимой к евреям, вроде него, и позволяет ему зарабатывать его малость — и называл это неоконсерватизмом. Либерман, имя которого мошеннически появилось среди имен спонсоров в рекламе, хитроумно оплаченной республиканской партией, пришел в бешенство из-за того, что Голд, заплатив всего на двадцать пять долларов больше, был упомянут в газете дважды.

Голд, как и Либерман, любил, когда его имя появлялось в газетах, и самым сильным из его оставшихся политических убеждений было желание получить теплое местечко в правительстве, на каковую возможность и намекал Ральф. Голд не питал ни иллюзий, ни опасений по поводу бремени службы на благо общества; единственная тягота общественного служения, которую он предвидел, состояла в необходимости отсиживать служебные часы, и когда ему подвернулась возможность написать рецензию на книгу президента, сомнения посетили его только на одно мгновение.

Никаких предварительных сведений о том, что такая книга хотя бы готовится, не появлялось. Конечно, его удивила эта причуда президента, который решил написать книгу о своем президентстве, пробыв в должности такое короткое время. Но в том вдумчивом панегирике, который он написал о Моем годе в Белом Доме, Голд даже это необычное обстоятельство умудрился выставить в благоприятном свете, отдав дань уважения главе исполнительной власти страны, который с самого начала продемонстрировал свою открытость перед теми, кого Голд очень точно назвал его «современным универсальным электоратом». Голд и представить себе не мог, что это определение окажется таким удачным. Сам президент повторял его по два раза ежедневно во время своего стремительного визита доброй воли в те части света, где президента ни во что не ставили. Журналисты считали, что совесть обязывает их отдавать должное Голду за эту фразу всякий раз, когда приводили ее. Голд понятия не имел, что она означает.

Еще больше удивил его звонок Ральфа Ньюсама, выразившего ему благодарность от имени Белого Дома.

— Где ты теперь блистаешь? — спросил Голд. Судя по голосу, Ральф еще не утратил искренности. Они не виделись с тех пор, как вместе слушали курс в фонде сенатора Рассела Б. Лонга семь лет назад.

— Я теперь в Белом Доме, — ответил Ральф. — В администрации президента.

На Голда это произвело впечатление.

— Как же так получилось, что я о тебе ничего не слышал?

— Может, и слышал, да не понял, что это я, — сказал Ральф. — Я веду большую работу в качестве источника. Источника, пожелавшего остаться неизвестным.

— Правда?

— Да. Понимаешь, Брюс, я состою в ближайшем окружении, и очень малая часть того, что я делаю, становится достоянием гласности. Я здесь сильно поднял свой престиж, когда они обнаружили, что я тебя знаю, — продолжал Ральф. — Президенту очень понравилось то, что ты нашел нужным сказать.

— Передай ему, — сказал Голд, — что я рад. Передай ему, что я очень старался быть объективным.

— Ты и был объективен, — сказал Ральф, — и он знает об этом. Очень объективен. Мы получили несколько хвалебных рецензий, вроде либермановской, но большинство из них написаны людьми, которые хотят что-нибудь получить. По точности и взвешенности ни одна из них и рядом с твоей не лежала.

— Хочу думать, — сказал Голд, — что я был не слишком кровожаден.

— Ты был в меру кровожаден, — подбодрил его Ральф. — Этот президент благожелательно относится к критике, Брюс, и твои предложения показались ему полезными. В особенности по части синтаксиса и разбивки текстов на абзацы. Кажется, ты понял его лучше, чем кто-либо иной.

— Говоря по правде, Ральф, кое-что меня все же насторожило.

— Что именно, Брюс?

— Если откровенно, Ральф…

— Обязательно откровенно, Брюс.

— Большинство президентов садится за мемуары только после окончания своего срока в Белом Доме. А этот, кажется, начал писать в тот день, когда вступил в должность.

Скромно хохотнув, Ральф согласился.

— Это была моя идея, — признался он. — Он таким образом сделал заявку не на один бестселлер. Он каждый год может выпускать по бестселлеру. Это подняло мой престиж и в его глазах.

— Был и еще один момент, но я решил его не трогать.

— Что еще, Брюс?

— Понимаешь, Ральф, он, вероятно, потратил чертовски много времени из своего первого года президентства на то, чтобы написать о своем первом годе президентства. И тем не менее, нигде в книге он ни словом не обмолвился о том, что был занят работой над этой книгой.

Ральф тихонько кашлянул.

— Пожалуй, это мы упустили из виду. Я рад, что ты ничего не написал об этом.

— Где он нашел время?

— Мы все были рядом и помогали ему, — ответил Ральф. — Не с книгой, конечно, а со всей остальной ерундой, которая входит в обязанности президента. А в книге каждое слово принадлежит ему.

Голд сказал, что понимает.

— Этот президент точно знает, кому и как делегировать ответственность, Брюс. Иначе у него никогда не было бы этой книги. Это было бы похоже на попытки Тристрама Шенди написать историю своей жизни. Брюс, ты помнишь Тристрама Шенди[25] и ту работу, что я у тебя содрал?

— Конечно помню, — сказал Голд с некоторой язвительностью в голосе. — Ты и оценку за нее получил повыше, а потом ее еще и напечатали.

— Я получал более высокие оценки за все работы, которые сдирал у тебя, верно? — напомнил ему Ральф. — Брюс, этот президент очень занятой человек. У него столько обязанностей, что, как бы быстро он их ни выполнял, он не может написать обо всем, даже когда не делает ничего другого, а только пишет о тех вещах, которые обязан делать. Поэтому-то ему и нужна помощь буквально на каждом шагу. Брюс, а ты никогда не думал о том, чтобы поработать в правительстве?

В это мгновение Голд познал, что происходит в сердце, когда оно замирает.

— Нет, — ответил он недрогнувшим голосом. — А что — стоит подумать?

— Это так здорово, Брюс. Здесь устраивают столько вечеринок и девочек столько отламывается. Даже актрис.

— А какого рода работу я бы мог получить?

— Сейчас трудно сказать. Нужно будет поспрашивать. Но у тебя подходящее образование, и я думаю, мы вполне можем использовать твой дар хлестко выражаться. Сию минуту я тебе ничего не могу обещать. Но я не сомневаюсь, это будет что-нибудь очень-очень крупное, если ты скажешь, что подумаешь.

— Я подумаю, — затаив на секунду дыхание, обнаружил свои намерения Голд.

— Ну, тогда я дипломатично прощупаю общественное мнение. Уверен, оно будет в твою пользу. Да, я здесь часто вижусь с Андреа Биддл Коновер. Ты ее помнишь?

— Конечно, — ответил Голд.

— Я в этом не сомневался. Она на тебя глаз положила, когда мы слушали лекции в Фонде.

— Не может быть.

— Точно, положила. И до сих пор к тебе неровно дышит. Я всегда чувствовал, что между вами что-то могло быть.

— Между нами ничего не было, — с сожалением упорствовал Голд. — Она и словом не намекнула.

— Она была слишком скромна.

— Она мне всегда нравилась.

— Она все время спрашивает о тебе.

— Как она?

— Как всегда, прекрасна. Высокая, красивая, веселая, умная. И очень-очень богатая, и у нее такие чудесные, крепкие, великолепные зубы.

Голд сложил губы трубочкой и безмолвно присвистнул.

— Передай ей, — сказал он, — мои самые лучшие. Скажи ей, что я спрашивал про нее.

— Непременно, — сказал Ральф. — А ты все еще женат на Белл?

— Конечно.

— Тогда передай ей привет от меня.

— Непременно. А ты от меня — Салли.

— Какой Салли? — сказал Ральф.

— Твоей жене, — сказал Голд. — Разве ты женат не на Салли?

— Господи, конечно же нет, — ответил Ральф. — Я женат на Элли с тех самых пор, как развелся с Келли У меня были кой-какие юридические сложности в связи с уходом от Норы, но Нелли, слава Богу…

— Ральф, постой ради всего святого! — Голд протестовал из простого чувства самосохранения. — У меня от тебя чердак задымился.

— Что ты сказал? — с удивлением спросил Ральф.

— У меня от тебя чердак задымился.

— Хорошее выражение, Брюс, — уверенно воскликнул Ральф. — Чертовски хорошее. Я никогда раньше не слышал слово «чердак» в таком сочетании. Уверен, мы все здесь сможем с большой выгодой начать этим пользоваться. Конечно, если ты не возражаешь.

— Ральф…

— Подожди секунду, Брюс. Я хочу это записать слово в слово. Как ты там сказал?

— У меня от тебя чердак задымился.

— Нет, мне больше понравилось, как было в первый раз.

— Так оно и было в первый раз.

— Ну ладно, так тоже хорошо, — в голосе Ральфа послышалось разочарование. — Так что ты мне хотел сказать?

— Ральф, у меня от тебя чердак задымился.

— Вот как оно было! — воскликнул Ральф.

— Это то же самое, — возразил Голд.

— Ты прав, Брюс. Я рад, что мы ее не потеряли. Так почему? Почему у тебя от меня чердак задымился?

— От твоих Нелли, и от твоих Келли, и от твоих Нор, и от твоих Элли. Мне казалось, вы с Салли так подходили друг к другу.

— Мы и подходили, — ответил Ральф с ноткой недоумения в голосе.

— У вас был неудачный брак?

— Да что ты, — с чувством ответил Ральф, — у нас был идеальный брак.

— Что ж ты тогда развелся?

— Говоря откровенно, Брюс, я не видел особого смысла в том, чтобы связывать себя с женщиной средних лет, у которой четверо детей, пусть эта женщина и была моей женой, а дети моими детьми. А ты видишь в этом какой-нибудь смысл?

Редко Голд так быстро приходил к какому-нибудь выводу.

— Обязательно передай Андреа, что я был ужасно счастлив услышать о ней, — сказал он. — И что я надеюсь, мы скоро увидимся.

— Я тебе на днях перезвоню.

— Буду ждать.

Сердце Голда от возбуждения просто прыгало в груди. Фантазия его разыгралась. Он знал, что в десять раз умнее Ральфа и может сделать в правительстве гораздо более головокружительную карьеру, если только ему удастся вскочить на подножку. А если Ральф смог жениться на Элли после развода с Келли, после трудностей, которые у него были в связи с уходом от Норы или Нелли, то и Голд не видел абсолютно никаких оснований оставаться женатым на Белл.

Голд дошел в своих умопостроениях до этого соображения, когда снова зазвонил телефон.

— У ТЕБЯ, кажется, хорошие перспективы, Брюс, — радостно сообщил Ральф. Прошло не более пяти минут, и Голд представил себе эту картинку: Ральф в коридоре громкими выкриками дипломатично прощупывает общественное мнение. Но Ральф был слишком хорошо воспитан и никогда не кричал. — У меня и правда чердак дымится от того, как у всех здесь дымятся чердаки от твоих словечек. Сначала этот «современный универсальный электорат», а теперь еще и «чердак». Я тут опробовал его на двоих-троих, так у них сразу чердак задымился. Мы все считаем, что было бы неплохо начать использовать тебя здесь как можно скорее, если мы решим, что вообще хотим тебя использовать.

— А на какую работу я бы мог рассчитывать?

— А на какую пожелаешь, — ответил Ральф, — в зависимости от того, какие будут вакансии, когда мы тебя возьмем. У нас сейчас большая реорганизация.

— Да брось ты, Ральф, — вежливо возразил Голд. — Ты ведь не думаешь так на самом деле.

Казалось, Ральф снова испытал легкое недоумение.

— А почему нет?

— Сенатор?

— Это выборное.

— Посол?

— Не сразу. Для начала ты нам будешь нужен в Вашингтоне. Понимаешь, Брюс, мы испытываем острую необходимость в профессорских кадрах, но мы не можем обратиться в Гарвард после всего, что они сделали[26]. Страна этого не поймет.

— А как насчет Колумбии?

— Пустой номер. Думаю, здесь уже никто не считает, что в Колумбии осталась хоть капля интеллекта. Вот Бруклин, конечно, идеален.

— А что мне придется делать?

— Все, что захочешь, лишь бы это не выходило за рамки того, что нужно делать и говорить в поддержку нашей политики, согласен ты с ней или нет. У тебя будет полная свобода.

Голд смутился. Он деликатно заметил:

— Меня нельзя купить, Ральф.

— Даже если бы это было возможно, мы бы этого не сделали, Брюс, — ответил Ральф. — Этому президенту не нужны подхалимы. Нам нужны независимые, цельные люди, которые будут согласны со всеми нашими решениями после их принятия. Ты будешь абсолютно самостоятелен.

— Думаю, я смогу найти себе место в вашей команде, — решил Голд.

— Я рад. Черт, здорово, что мы снова будем вместе, Брюс, правда? Помнишь, как мы, бывало, отлично проводили время? — Голд не мог припомнить случаев отличного провождения времени с Ральфом. — Мы хотим как можно скорее провернуть твое назначение, хотя спешить нам нельзя. В настоящий момент ничего невозможно сделать.

— Мне все равно понадобится какое-то время, — любезно пришел на помощь Голд. — Мне нужно будет закончить дела, прежде чем я возьму отпуск.

— Конечно. Только пока никому ничего не говори. Мы хотим сделать из этого важное политическое событие, хотя нам и придется держать все в глубочайшей тайне. — Голд прислушивался, не прозвучит ли в тоне Ральфа хотя бы намек на шутку. Но он прислушивался напрасно. — Если твое назначение будет плохо принято, — продолжал Ральф все тем же информативным тоном, — то нас начнут критиковать еще до того, как мы о нем объявим. Если же оно будет принято хорошо, то мы натолкнемся на сильнейшее сопротивление в лице другой партии и наших собственных левых, правых и центристов. Вот почему нам на руку, что ты еврей.

Это слово — еврей — резануло слух Голда.

— Почему, Ральф? — сумел выговорить он. — Почему вам на руку принимать кого-то, если он… еврей.

— Это со всех сторон облегчает наше положение, Брюс, — стал объяснять Ральф, не меняя тона. — Евреи сейчас пользуются популярностью, и люди не любят против них возражать. И потом, от еврея всегда можно избавиться, если правые начнут на нас давить.

Голд невозмутимо сказал:

— И ты говоришь об этом вот так, в открытую, Ральф?

— Все же, Брюс, это лучше, чем принимать их политику, верно? — чистосердечно заметил Ральф, пропуская суть возражения Голда. — А тогда мы сможем отправить тебя послом, если будет вакансия в какой-нибудь хорошей европейской стране. А если захочешь, мы поставим тебя руководить НАТО.

— Ты это серьезно, Ральф? Я что, и правда смогу возглавить НАТО?

— Не вижу для этого никаких препятствий.

— Но у меня нет военного опыта.

— Не думаю, что это имеет какое-нибудь значение, Брюс. Не забывай, в НАТО входят и другие страны, и у них наверняка есть люди, разбирающиеся в военных вопросах.

Голд не видел пользы в возражениях.

— Я бы предпочел стать послом, — решил он.

— Что пожелаешь. Но это мы заглядываем далеко вперед. Я тебе немедленно перезвоню, Брюс, хотя на это может уйти какое-то время. Постарайся пока не думать об этом. И не звони мне сюда. Здесь не любят, когда звонят по личным вопросам.

Прошли пять дней, в течение которых Голд обнаружил, что ни о чем другом думать не может. В начале второй недели дурная мысль закралась ему в голову и никак не желала уходить оттуда, настырная уродина, порождение саркастической мудрости, впервые посетившая его в прошлом семестре, когда его грубо оскорбил студент, которого он провалил на экзамене в предыдущем семестре.

«Не верь гоям[27]».

ЧЕМ больше размышлял Голд о своем разговоре с Ральфом, тем больше он склонялся к посольской должности, а не к командованию НАТО. Военная жизнь вызывала у него отвращение; он чувствовал себя неуютно рядом со взрывчаткой. А престиж военного мало что значил за пределами воинской части. Но Голд постоянно был вынужден напоминать себе, что и то, и другое было маловероятным. Ральф ничего ему не гарантировал. Белл твердо заявила, что, если ему дадут работу в Вашингтоне, она с ним туда не поедет, и Голд надеялся, что она сдержит слово.

Конечно, получить посольскую должность было бы здорово, тешил он себя в счастливые мгновения надежды, перемежающиеся длительными периодами безрадостного разочарования. Он легко мог вообразить себя в каком-нибудь экстравагантном районе, вроде Кенсингтона, Мейфера или Белгрейвии[28], женатым не на Белл, а на какой-нибудь томной, утонченной, молодой блондинке самого благородного происхождения. Это воплощение нетленной ангельской красоты приносило ему на подносе чай с кубиками сахара. Блондинка была высокой, у нее были изящно-округлые плечи, тонкие ноги и руки, белая перламутровая кожа и узкие фиалково-голубые глаза чарующей глубины и яркости, и она обожала его. Он же со своей стороны мог делать, что хотел. Она все время помалкивала. Она не была еврейкой. У них были разные спальни, между которыми располагалось множество гостиных и гардеробных. Он не снимал элегантных шелковых халатов. Завтрак ему подавали в постель.

Когда прошла неделя, а от Ральфа так и не поступило никаких известий, Голд уселся за книгу, которую был должен Помрою, и за дайджест этой книги, который был должен Либерману. Он никак не мог решить, начать ли ему с первого или со второго.

Мать его умерла, и о ней он мог написать: молодая женщина, почти девочка, с Сидом на руках, который был совсем еще ребенком, и Розой, которая была и того меньше, эмигрирует из неприветливой русской деревни, едет вместе с этим молодым зазнайкой-мужем, — Господи, неужели он и тогда был таким? — чтобы начать жизнь в чужой стране и умереть, не дожив и до пятидесяти. Да, ой забыл, что Роза тоже родилась в Европе. Его мать так толком и не выучила английского, писать не умела, а когда дети говорили друг с другом, понимала с трудом. Он помнил тот долгий период, когда ее шея была забинтована пахучей повязкой — кажется, щитовидка? Нужно будет спросить. И он стеснялся, если его видели с ней на улице. Теперь люди уезжали на север из Пуэрто-Рико, Гаити и Ямайки. Черные потянулись из Гарлема и, сбиваясь толпами, хлынули с юга и запада, а Голд чувствовал себя осажденным и ущемленным, его безопасность была под угрозой, его положение становилось маргинальным и неустойчивым.

Его брак с Белл почти исчерпал себя, и он мог абстрагироваться от него — если только он правильно понимал значение этих слов. Он не знал, что происходит после подачи в суд заявления о том, что брак исчерпал себя или что он больше не действителен. А может быть, все браки на одно лицо? Или, может быть, все дело в том, что люди и их окружение изменились, а все, что менялось, менялось к худшему.

Голду пришла в голову идея еще одной статьи. На полоске бумаги он напечатал:

ВСЕ, ЧТО МЕНЯЕТСЯ, ВСЕ — К ХУДШЕМУ

Брюса Голда

Он пришпилил полоску к доске над столом в своей студии и, дожидаясь звонка от Ральфа, начал делать заметки и для этой работы.

III

ВСЕ, ЧТО МЕНЯЕТСЯ, ВСЕ — К ХУДШЕМУ

ОНИ все сошлись лет тридцать назад в Университете Колумбия в Нью-Йорке; Ральф приехал последним, недоучившись в Принстоне, Помрой уехал раньше других, не защитив докторскую, но завершив курс обучения и сдав устные экзамены. Реалистично оценив свои возможности и желания, он пресек все поползновения написать диссертацию на тему, не имевшую никакого общественного звучания, и уехал в поисках работы получше. Он начал помощником редактора в небольшой фирме, издававшей учебники. Теперь он был главным редактором в одном из крупнейших издательств, где скорее всего будет благоденствовать до конца дней. Именно к Помрою сломя голову несся Либерман, когда у него накапливалась очередная кипа засаленных, наспех исписанных листов, претендовавших, по его убеждению, на то, чтобы стать очень важной книгой, и именно Помрой первым с пренебрежением отвергал его писанину. Либерман начинал писать один роман, три автобиографии и несколько исследований, незаменимых, по его мнению, для тех, кто нес ответственность за решение проблем, которым эти исследования были посвящены. Голд шел к Помрою, только когда его шансы там были выше, чем в других издательствах. Помрой был вовсе не глуп.

Гаррис Розенблатт, еще один его знакомый еврей тех лет, был круглым дураком, он был начисто лишен воображения и умел трудиться не покладая рук; в колледж он прибыл из одной частной Манхэттенской школы, администрация которой требовала, чтобы учащиеся носили блейзеры, стриглись, аккуратно причесывались и мыли уши и шею. Просидев не одну пару брюк, Гаррис Розенблатт умудрился успешно закончить курс, а потом удрал от защиты диссертации, когда до неизбежного провала оставалось меньше года. Вскоре после этого он женился и поступил работать в какой-то загадочный отдел инвестиционного фонда, контролируемый семейством его жены — сам он был не в состоянии объяснить, чем занимается этот отдел. Он преуспел в работе, которой не понимал и смысла которой не мог постичь, и теперь стал уважаемым советником президентов по вопросам национальной финансовой политики; президентам он неизменно и беспристрастно давал одну и ту же скупую рекомендацию: «Составляйте сбалансированный бюджет». И за эти несколько слов в элитарных деловых и общественных кругах на него смотрели чуть ли не с благоговением.

По язвительному замечанию Помроя, Розенблатт нашел себе идеальную среду обитания, единственную, согласно определению Дарвина, в которой мог выжить; три фунта человеческого мозга бессменно паразитировали на одной из специализаций экономики, такой крохотной, что для нее даже не существовало названия, в такой узкой расселинке, что туда не могли проникнуть раздражающие лучи света. Голд подозревал, что именно Розенблатт организовал приглашение Либермана в Белый Дом во время Вьетнамской войны. Не многие, исключая президента, удостаивали Либермана приглашения в свой дом. Если Белый Дом становился столь неразборчивым в знакомствах, то Либерман оказывался тут как тут.

— Послушайте, — сказал он как-то Помрою и Голду, грубовато и торжествующе рассмеявшись, по своему обыкновению, — меня пригласили в Белый Дом на обед всего лишь за то, что я поддержал войну во Вьетнаме. Да я стал бы поддерживать войну с утра до вечера, если бы знал, что снова смогу поесть в Белом Доме. — А затем сконфуженно замолчал, потому что Помрой и Голд отшатнулись от него, изобразив неприкрытое отвращение. Голд знал Либермана с самого детства и никогда его не любил. Теперь он находил неиссякающий источник наслаждения в возможности время от времени повторять: «Знаешь, Максвелл, ты мне всегда здорово не нравился».

В школе Либерман требовал, чтобы все называли его Максвеллом. Теперь он это имя терпеть не мог, а Голду ужасно нравилось называть его Максвеллом, в особенности в присутствии других людей, которые по публикациям знали лишь фамилию и инициалы — М. Г. Либерман и которым имя Максвелл тоже начинало ужасно нравиться. Уже в колледже Либерману пришла в голову нелепая идея подписывать все свои труды, даже домашние работы, одними инициалами. В разговоре или в беседах на радио, куда его изредка приглашали, он просил, чтобы к нему обращались по его среднему имени — Гордон или по шалопайскому прозвищу, которым он украсил себя, когда ему уже перевалило за сорок пять, — Кузнечик.

— Кузнечик, — кисло повторил Помрой, словно у него вдруг между зубами оказалась долька лимона. — А почему не Кудрявый?

— Потому что я не кудрявый.

— Но и зовут тебя не Кузнечик, — ответил Помрой.

— Это мое прозвище.

— Нет. Люди не дают прозвищ самим себе, Либерман. Они вдохновляют на это других. Кем бы ты ни был сейчас, Либерман, или даже кем бы ты ни надеялся стать… пожалуйста, не прерывай меня, ты, лысый, тупоголовый шут, мне твое имя нередко попадалось среди приглашенных на товарищеские встречи, на которых среди почетных выступавших были фашисты и антисемиты; ни сейчас и никогда ты не будешь Кузнечиком.

— Так меня называли мои друзья, — надулся Либерман.

— Никто тебя так не называл, — сказал Голд, не отрываясь от сэндвича с индейкой. — У тебя никогда не было прозвища. У меня было, а у тебя — нет. Было время, меня называли Очкарик. Тебя называли Толстый, но это было не прозвище, а определение. И у тебя не было друзей. У меня их тоже не было. Но у меня их было больше, чем у тебя.

— Я был твоим другом.

— Ты мне был не нужен. Я только пользовался тобой, когда никто получше тебя не хотел со мной играть.

Либерман и Голд жили тогда на Кони-Айленде, недалеко от Серф-авеню, в стоявших на разных сторонах улицы многоквартирных домах без лифта, и Либерман был нужен Голду не больше, чем Голд был нужен другим.

Почти все свои детские годы Голд чувствовал себя чуть ли не изгоем. Когда для какой-нибудь игры составлялись команды, Голд до самого конца не знал, возьмут ли его, потому что если его и брали, то среди самых последних ничтожеств, но если уж его брали, то он испытывал такую благодарность, что был готов заплакать. По субботам, когда все группами отправлялись в кино, он никогда не был уверен, позовет ли его кто-нибудь. В первые пятнадцать лет своей жизни он, если бы ему представилась такая возможность, ни секунды не колеблясь, променял бы свои драгоценные мозги на дружбу с такими уличными шалопаями или заводилами, как Крап Уэйнрок или Фиши Сигел. Старший брат Фиши, Шейки, который летом незаконно торговал вразнос мороженым на пляже, а зимой продавал на улицах бижутерию, теперь владел миллионами долларов в акциях компаний, занимавшихся компьютерами и вторичными страховками, и, вероятно, контролировал еще большие миллионы в синдикатах по торговле недвижимостью и взаимных фондах.

Вот о нем бы написать.

Осложненный близорукостью астигматизм Голда был выявлен в самом раннем детстве; сделано это было в основном благодаря бескорыстной любви Розы и Эстер, и Голд, наверно, первый в столь юном возрасте из их района надел очки. Очкариком его называли даже Сид и Мьюриел. Может быть, Голд в начальной школе получал высшие баллы именно потому, что был единственным, кто хоть что-то видел.

Либерман с самого начала был более честолюбив. К восьми годам он уже был неисправимым хвастуном.

— Когда я вырасту, — заявил он Голду в третьем или четвертом классе, — я буду толстым. Я буду самым толстым в мире.

Стать толстым было одной из самых первых целей, которые Либерман поставил перед собой. Во всех классах он неизменно захватывал любые вакансии — от ответственного за доску или корзинку с мусором до классного посыльного, но венцом этого этапа его карьеры была должность командира патрульного звена. Либерман, преисполнившийся еще больше нахальства и самодовольства, чем всегда, с тех пор как на его груди появился металлический значок, бил все рекорды по части закладывания своих товарищей, нарушавших правила перехода улиц, пока Фиши Сигел не пообещал свернуть ему шею, если он не прекратит заниматься этим. Крап Уэйнрок сказал, что сделает то же самое. Либерман заплакал. В тот день он ушел с должности командира патрульного звена.

Либерман непрерывно ел и говорил. Ему еще не исполнилось и девяти, а он не колеблясь вступал на улицах Кони-Айленда в споры о социализме, фашизме и рабочем движении со старыми евреями, эмигрировавшими из Европы. Излюбленный его довод, что они сами не знают, что говорят, был знаменателен.

Помрой как-то заметил, что Либерман, будь у него возможность выбора, предпочел бы родиться недоношенным только для того, чтобы иметь фору. И если это замечание Помроя и не было абсолютно справедливым, то и от истины оно тоже ушло не далеко. Либерман по-прежнему не мог удержаться при виде еды, своей или чужой, и тут же заглатывал ее, хотя теперь уже и не хотел быть толстым. В школе он ни разу не занимал ни одной выборной должности, потому что не мог найти никого, кто бы выдвинул его, поддержал или проголосовал за него.

— А мне плевать, — сообщил Либерман Голду в шестом или седьмом классе, едва сдерживая слезы. — Когда я вырасту, я буду толстым членом правительства. Я буду первым евреем в должности государственного секретаря. Вот увидишь, я еще с самим президентом встречусь.

Потом он переехал с Кони-Айленда в соседний, более престижный район — Брайтон-Бич. Когда Голд поступил в среднюю школу имени Авраама Линкольна, Либерман уже учился там в старшем классе, каким-то образом перепрыгнув через целый год обучения, и уже успел прослыть обладателем выдающихся способностей и поцем[29]. Он состоял в редколлегии литературного журнала и школьной газеты. В течение первого своего года в школе Либерман целиком подчинил себе и журнал, и газету. Он проявлял активность в политических вопросах, а в дискуссионном клубе был капитаном той команды, которая неизменно проигрывала.

Голд избегал его. Не участвуя из-за Либермана в школьном литературном журнале, он десять своих стихотворений послал в Воскресное литературное обозрение. Шесть вернулись обратно, а четыре были приняты, и Голд получил гонорар по десять долларов за штуку. Либерман позеленел. Он поклялся когда-нибудь отомстить Голду за то, что тот действовал в одиночку, а не пригласил его. Чтобы поставить Голда на место, он отправил в Воскресное литературное обозрение двадцать пять своих стихотворений. Назад вернулось тридцать девять.

— Да плевать я хотел, — куражился Либерман. — Вот когда я вырасту, буду богатым. Я буду самым знаменитым. Я женюсь на богатой и знаменитой наследнице. Я никогда не облысею. Я буду носить много всяких перстней. Я стану политиком и одержу победу. Я буду мэром, сенатором и губернатором всего Нью-Йорка. Я буду большим миллионером. Когда я вырасту, — торжественно провозгласил он, — я трахну какую-нибудь девочку.

Вместо этого он поступил в колледж.

Он, как и прежде, был толст. Волосы его поредели. Все, что он ел, он по-прежнему заталкивал в рот обеими руками. Он таскал еду с чужих тарелок.

Помрой приехал в колледж из образованной семьи, жившей в Массачусетсе, а Гаррис Розенблатт — из своей частной школы на Манхэттене и строгих нравов, спесивой семьи немецких евреев, жившей на Риверсайд-Драйв. А на одном из старших курсов, переведясь из Принстона в Колумбию, к ним присоединился Ральф Ньюсам, происходивший из богатой мичиганской семьи.

С абсолютной неизменностью Либерман каждое занятие превращал в базар. Он во все влезал со своими мнениями и напыщенными возражениями и на любые вопросы выкрикивал ответы. Студенты и весь факультет предпочитали не спорить, а избегать его. Опытные профессора бледнели, когда он записывался на их курсы, а матерые студенты, включая бывших морских пехотинцев с Иво Джима и ветеранов войны, прошедших Бюльжское сражение[30], невозмутимо перекраивали свои программы, если видели его на занятиях в первый день семестра. Многие сменили специализацию. Для многих из самых выдающихся ученых и преподавателей факультета именно Либерман стал последней каплей, переполнившей чашу их терпения и подтолкнувшей к решению, может быть давно вынашиваемому, — разводу, убийству, умственному расстройству, преждевременному уходу на пенсию, смене профессии или переходу на работу в другой университет. И наконец, выполнив вместе с Голдом и Ральфом Ньюсамом все необходимые для диссертации формальности, Либерман со ступенек Нижней библиотеки раздраженно окинул взглядом студенческий городок и посетовал: «Знаете, Колумбия уже больше не первоклассный университет. Нам нужно было поступать в Йейл».

Он предпочитал не вспоминать о том, что в Йейле все они получили отказ. Все, кроме Ральфа, которого принимали везде. Ральф же выбрал Колумбию, потому что какое-то время хотел пожить в Нью-Йорке и потому что рассчитывал найти там кого-нибудь, вроде Голда, кто облегчит ему жизнь.

— Дело в том, — резюмировал Помрой своим обычным меланхолическим тоном, когда они в последний раз обедали втроем, — что никто из нас так и не добился особых успехов.

И Либерман, торжественно поклявшись, что никогда не простит ему этого замечания, принялся за еще одну автобиографию.

ВСЯ беда в том, размышлял Голд на внутренней дорожке клуба АМХ[31], завершив первую из девяти серий по восемь кругов и не свалившись при этом замертво, что они хотели добиться каких-то выдающихся успехов почти с пеленок. Цели, бормотал он, упрямо волоча ноги по малому овальному кругу; боль из груди переместилась вниз и теперь пульсировала в его трясущихся почках, нет у нас больше настоящих целей. И все же лучше целить в кусок говна, чем вообще в никуда. Голд придерживался суеверного убеждения, что если ему удастся преодолеть первые восемь кругов без каких-либо необратимо-фатальных изменений в организме, то он дотянет до конца, а ангел смерти за его спиной снова останется с носом. Дорожка была почти пуста, и это его радовало. Именно на этой дорожке, пока он преодолевал по несколько раз в неделю свои изнурительные три мили, к нему приходили лучшие его мысли, и здесь же хоть на какое-то время он освобождался от выматывающей душу жалости к самому себе и мучительной ненависти, которые почти каждый день отравляли его жизнь. Когда он, приняв душ и одевшись, ковылял прочь, усталость переплавляла его зависть в эйфорию. Нет разочарования горше, размышлял он, заканчивая последний круг первой мили и чувствуя, что мышцы его икр сводит судорога, когда кто-то ничуть не лучше тебя добивается большего, чем ты. Еще сорок восемь кругов. Сегодня его не будет мучить изжога. Скоро боль в мышцах икр пройдет, ведь почки уже вроде пришли в норму, а коленные сухожилия при каждом шаге будут петь, как струны. Он предчувствовал, как вскоре возникнет спазм в левой стороне паха, а потом в правом боку появится вертикальный столб боли, начинающийся в аппендиксе и идущий вверх, к ключице и шее, через печень, грудную клетку и лопатку. Каждое неприятное ощущение из этого ряда проявлялось в строгой последовательности. И еще одна мысль часто посещала его во время этих пробежек: обосраться можно, до чего же это нудный способ времяпровождения. Начав несколько лет назад интенсивные спортивные процедуры, Голд вдруг обнаружил, что теперь может заниматься любовью с большей энергией, выносливостью и самоконтролем, чем прежде, и с гораздо меньшим удовольствием. Еще он открыл, что у него на это остается меньше времени, а после занятий он часто чувствовал себя настолько измученным и ослабленным, что у него и желания не возникало. С бо́льшим вожделением он думал о том, как бы вздремнуть. Голд теперь не страдал от утренних болей в пояснице. Поясница теперь болела у него все дни напролет.

У Голда, Либермана и Помроя были веские основания для их надежд. Но настоящие звезды взошли на другом небосклоне, а эти трое и глазом не успели моргнуть, как остались далеко позади. Все получили то, что хотели, и испытывали при этом разочарование. Либерман хотел издавать небольшой интеллектуальный журнал и издавал его. Голд рассчитывал на приличную преподавательскую работу в Нью-Йорке и на некоторое признание в качестве писателя и получил это. Помрой хотел издавать книги и издавал. Все они добились успеха и чувствовали себя неудачниками.

Голд уже больше не делал вида, что понимает природу успеха. Теперь он делал вид, что не понимает ее. Он знал, какие составляющие нужны для успеха:

Никаких.

Или может быть одно:

Слепое везение.

Гаррис Розенблатт с его никудышной способностью сосредоточиваться и полным неумением мыслить приобрел имя, с которым считались; он был членом протестантских клубов, куда был закрыт вход евреям, и поручителем в еврейских клубах, куда допускали только немцев. Кажется, «составляйте сбалансированный бюджет» было самой длинной и, вероятно, единственной рекомендацией, какую он мог дать. А Шейки с Нептун-авеню, прогульщик, исключенный из средней школы, беспутный торговец мороженым, ворочал миллионами и на официальном обеде для жирных котов пикировался с Нельсоном Рокфеллером, который вел предвыборную кампанию, баллотируясь в губернаторы Нью-Йорка.

— Эй, дружище, — сказал Нельсон Рокфеллер, обращаясь к Шейки с Нептун-авеню, — я буду вам благодарен за поддержку.

— А что я с этого буду иметь? — спросил Шейки. Он держал руки в карманах брюк. Шейки с Нептун-авеню ни за что в жизни не одарил бы никого непроизвольной улыбкой и не пожал бы руку человеку, которому могло от него что-нибудь понадобиться.

Рокфеллер ошеломленно отпрянул.

— Хорошее правительство штата, — быстро нашелся расторопный помощник с красным лицом.

— А кому оно нужно? — сказал Шейки дружелюбно ухмыляясь. — У меня и при сегодняшнем правительстве дела идут отлично.

Сид, часто рассказывавший эту историю, был еще одной аномалией в причудливой истории жизненного успеха. Молчаливый и необщительный дома в дни юности, почти лишенный честолюбия и имевший весьма средние оценки в школе, Сид после возвращения из армии в 1945 году сумел каким-то образом получить и усовершенствовать несколько патентов на промышленное оборудование для прачечных. Потом у него появились какие-то идеи для других машин, потом он стал владельцем компании по обработке тканей. Теперь у него была куча денег, которые он тратил с большей свободой, чем это нравилось Гарриет.

В прежние времена он был рабочим в Брайтонской прачечной и вкалывал гораздо больше — полдня после школы и полные дни летом, а тогда в красные вагончики еще были впряжены лошади. Сид боялся лошадей. Окончив школу, он остался в ней кем-то вроде помощника методиста, потому что предпочитал любую другую работе в портновской мастерской, которую его отец то терял, то вновь обретал в полные превратностей годы после 1929. А еще был в его жизни случай, когда он на целое лето убежал из дома. По воскресеньям, когда мог, и даже в субботние вечера он подрабатывал в гардеробе во время торжеств в банкетном зале. Он не любил эту работу по уик-эндам, как не любил и взятый напрокат смокинг, который должен был носить в таких случаях, но то были времена Великой Депрессии[32]. Доходы отца были ненадежны, а его приработки непостоянны. Роза и Эстер после школы, как только им позволил возраст, стали подрабатывать то у Вулворта[33], то в уличных киосках, торгуя в летние месяцы хот-догами или пирожными. Все были вынуждены заниматься делами в мастерской, доставляя костюмы и платья заказчикам и получая с них деньги. Верить кому-либо в долг было нельзя.

Джулиус Голд постоянно продавал, а потом выкупал одну и ту же портновскую мастерскую, расположенную в полуподвальном этаже дома, в котором они жили. У них в гостиной стоял радиоприемник Атватера-Кента[34], и они одними из первых в квартале обзавелись телефоном — в мастерской. И еще они были единственной семьей, в которой было семеро детей. С безошибочной интуицией отец Голда всегда продавал недееспособным или несостоятельным, а после того как его очередная авантюра в модном мире коммерции и производства заканчивалась крахом, мастерскую всегда получал только в аренду. Мать Голда была хорошей портнихой и швеей и обычно, если не ходила по магазинам или не хозяйничала по дому, работала внизу в мастерской. Мастерская была суматошным продолжением их квартиры наверху; здесь Роза, Эстер, Ида и Мьюриел во время большой перемены в школе запивали сэндвичи молоком или лимонадом из гигантских бутылок, купленных в кондитерской напротив. Голд помнил, как утро за утром, день за днем гонял он лодыря на кафельном полу мастерской; на улице, за окном из зеркального стекла до захода солнца стоит коляска с его сестренкой Джоанни, его мать строчит на «Зингере» или шьет на руках, надев на палец наперсток, а его отец, гнусавя или напевая веселенькие танцевальные мелодии, мечется без толку туда-сюда или осыпает страшными проклятиями гладильщика. У Голда сохранились смутные воспоминания о том, что катастрофа разразилась еще задолго до Второй мировой, когда его отец вдруг возомнил себя певцом необыкновенного дарования и стал предпринимать попытки пробиться в различные конкурсы и на радио в программу «Час для любителя». Старшие, казалось, были охвачены паникой и пребывали в шоке. Второй раз они — теперь и Голд тоже — испытали потрясение и ужас семейного позора уже после войны, когда узнали, что Джоанни с подружкой работает в одном из аттракционов на развлекательной площадке вблизи железнодорожной станции; их работа заключалась в том, чтобы в полупрозрачных лиловых комбинациях лежать в кроватях, но как только кто-нибудь из посетителей попадал бейсбольным мячиком в десятку стоящей тут же мишени, они должны были вскакивать во весь рост. В доме на несколько недель воцарилось гнетущее молчание. Ведь ей было только восемнадцать лет. А потом она уехала с той же подружкой участвовать в конкурсах красоты, работать в курортных отелях в отделе развлечений, а потом во Флориду и Калифорнию и даже на Кубу в надежде сделать карьеру голливудской актрисы, или танцовщицы, или модели. Его матери уже не было в живых. К началу войны в 1942 она недомогала уже несколько лет, и мастерская была закрыта. Его отец вместе с партнерами выполнял на тесном чердаке дома на Кэнал-стрит субподрядный оборонный заказ — сверлил по шаблону отверстия в изготовленных фирмой «Бендикс» мелких деталях для турелей к самолетам, боевую готовность которых обеспечивал в Северной Африке Сид, рядовой Военно-воздушных Сил. Его отец хотел быстро расшириться, делать турели целиком — «Зачем нам этот „Бендикс“?» — и яростно ругался с партнерами. Роза вышла замуж за Макса, и теперь у нее и у Эстер была постоянная работа, у Розы — которую она так никогда и не сменит. Ида училась в колледже, а Мьюриел и Голд — в школе. Отец Голда, как с горечью рассудил Голд позднее, был, вероятно, единственным в стране человеком, который работал на оборону и терял при этом деньги.

Сид дослужился до сержанта в должности каптенармуса; он загружал самолеты бомбами и снарядами, обслуживал оружие. Кулачки, пружины, спусковые рычаги, соленоидные переключатели и гидравлика очаровали его. Устройство пулемета пятидесятого калибра приводило его в восторг. От этого пулемета и пошли его надежные машины для прачечных.

— Вот это мозги! — размышлял теперь Сид во дворике своего дома на Грейт-Нек. — До этого же надо додуматься. Одна железка работает, чтобы еще одна железка делала что-то совсем другое. Черт побери, если бы не эти пулеметы, мне бы и в голову не пришло заняться машинами для прачечных.

— А кто тебе помог, Сид? — напомнил отец Голда, напрашиваясь на похвалу.

— Ты, па. Но Шейки с Нептун-авеню вложил деньги. А Копоткин с его коньками сделал основную работу. У него после войны была своя мастерская.

— И ты, болван, им доверился? — сказал Джулиус Голд. — А если бы они тебя надули?

Сид отнесся к этому вопросу добродушно.

— Да я и не думал об этом. Может быть, тогда друзья не надували друг друга. Па, — Сид наконец набрался храбрости и тихим, полным дружелюбия голосом внес предложение, — я думаю, тебе стоит купить кондоминиум.

Старик насторожился.

— Я не так уж много времени провожу во Флориде.

— Ты мог бы сдавать его в аренду, пока живешь здесь, и окупил бы все затраты.

Старик долго попыхивал сигарой.

— Объяснишь мне на следующий уик-энд, когда приедешь к нам на ланч. Ты тоже приезжай, — сказал он Голду.

— Вот увидишь, все будет здорово, — пробормотал Сид улыбнувшись, с глубоким вздохом он скрестил руки у себя на животе и еще дальше откинулся в кресле.

Но благодушный вид Сида не мог обмануть Голда, который был уверен: Сида до сих пор, как червь, точит зависть из-за того, что ему не удалось поступить в колледж. Но во времена Сида в их районе выпускники школ и мечтать не могли о высшем образовании. Максимум, на что они могли рассчитывать, так это высокий балл на экзамене для претендентов на государственную службу, что и получил Розин Макс. Он занял второе место на конкурсе Почтового ведомства. Его фотографию поместили в бруклинской колонке Санди Ньюс. С тех пор он так и работал на почте.

Единственным исключением в их районе был сумасшедший Мерши Уэйнрок, который тянул лямку на вечерних занятиях в колледже четыре, пять, шесть лет, пока не началась Мировая война. И тогда на оставшийся последний год армия перевела его в Суортмор-Колледж для прохождения обучения по ускоренной программе, а оттуда — в Гарвардскую Медицинскую Школу. И опять слепое везение. Если бы не Адольф Гитлер, Мерши, может быть, до сих пор выметал бы обрезки в принадлежащей его дядюшке непотопляемой мастерской по изготовлению дамских шляпок. А сегодня он был терапевтом на Манхэттене, и практика у него росла так быстро, что он насилу с ней управлялся. У доктора Мюррея Уэйнрока всегда находилось время для старых друзей.

Голд был у него на приеме в середине недели. Тощий Мерши Уэйнрок был теперь полноват, он непрерывно курил, и на лице у него было загнанное выражение, свойственное переутомленному работой человеку. Общаясь с Голдом, он как-то судорожно шутил, и эти шутки Голд не мог расценить иначе, чем странные и неудачные.

— Да, видок у тебя отвратительный.

Голд, который во время своего ежегодного обследования неизменно пребывал в мрачном настроении, сказал:

— Спасибо, Мерш. И у тебя тоже.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его вдруг с тревогой Мерш Уэйнрок в середине осмотра. — Вот сейчас?

— Ужасно. Ты же засунул мне в задницу эту штуку.

— Давно у тебя этот кашель?

— С того момента как ты мне придавил язык этой ложкой. — В кабинете, где стоял электрокардиограф, Люсиль, крупная, красивая, величественная, никогда не улыбающаяся чернокожая медсестра, которую Голд знал не один год, наклонилась к нему и, злобно сверкнув глазами, сказала:

— Я знаю, вы трахаете жену доктора. Лежите спокойно, пожалуйста. А то эта сраная машина Бог знает что нарисует. — Голд почувствовал, что все жизненные силы оставили его. Люсиль была техником с образованием и легко обставляла его в разговоре. — Когда я вам в следующий раз буду делать рентген грудной клетки, — предупредила она, — я эти лучики направлю прямо вам на яйца. Я же вас просила лежать спокойно. В следующий раз, когда вы пописаете в бутылочку, я по секрету подсыплю туда кой-чего, и доктору придется вырезать вам обе почки.

— Ого, это может быть серьезно, — угрожающе вздрогнув, сказал у себя в кабинете Мерш Уэйнрок, изучая кривые электрокардиограммы. — Похоже, ты трахаешь мою жену.

— Как дела у Милдред? — криво улыбнувшись, спросил Голд. — Ты обследовал моего отца на прошлой неделе.

— Он мне сказал, что я все делаю не так.

— Как у него легкие?

— Чисты как стеклышко, не легкие — золото. И прямая кишка, как у здорового подростка. Можешь проверить на вкус.

— Я тебя из окна выкину за такие шутки, — сказал Голд. — Ему не лучше будет сменить климат?

— Только если он простужен. А так старик в прекрасной форме. У него артрит бедра и стопы и яркое выраженное затвердение стенок артерий, но тут уж ничего не поделаешь.

— Что ж вы, сучьи дети, не найдете от этого какого-нибудь лекарства?

— Биология возражает. Старость вызывает у природы отвращение.

— А он по-прежнему начинает день с селедки и печеной картошки. И заедает это оливками.

— Ну и что?

— Ему это не вредно?

— Он раньше нас почувствует, когда это ему будет вредно. Слушай, Брюс, твоему отцу перевалило за восемьдесят. Ну, будем мы его кормить детской кашкой, что от этого изменится? Давай-ка вернемся к тебе. Венерические заболевания были?

— Тебе я бы сказал об этом в последнюю очередь.

— Так, пациент отрицает, что страдает венерическими заболеваниями.

— Ты для меня все это специально разыгрываешь? — с укором сказал Голд.

— Что это?

— Сам прекрасно знаешь — всю эту херню. Уверен, что вы с Люсиль других пациентов обследуете иначе. Разве нет?

— Как иначе?

— Для человека с нервным истощением ты хуже геморроя.

— С нервным истощением?

— Я, вероятно, сменю преподавательскую работу на крупный пост в правительстве. Только это пока тайна.

— Какое мне дело?

— Ты меня не убаюкивай.

— Ты встречаешься с моим бездельником-братцем? — Голд отрицательно покачал головой в ответ на этот вопрос о Крапе Уэйнроке. — Я думаю, Крап за всю свою жизнь ни минуты по-настоящему не работал.

— Слушай, Мерш, — вспомнил Голд. — Помнишь, как он получил свое прозвище, подрабатывая у моего сумасшедшего папаши. Целых полтора дня проработал, если уж быть справедливым, — выводил пятна с одежды в мастерской старика.

— Дома его звали Мигом, так его саркастически прозвала моя матушка. Это было первое английское слово, которое она выучила. «Мыгом», вот как она его звала. Черт побери. Лет до шестнадцати он делал вид, что не умеет надевать себе носки. Кто-нибудь из нас должен был нестись и помогать ему одеваться, чтобы он не опоздал в школу. А потом, — доктор Мюррей Уэйнрок с апокалипсической яростью библейского пророка выставил вверх указательный палец, — потом я понял, что должен был чувствовать Каин по отношению к Авелю, и мои симпатии сместились. Окажись у меня под рукой воловья бедренная кость, я бы сто раз размозжил ему голову. Ненавижу бездельников. А теперь давай-ка серьезно. Вес у тебя в норме, сердце и давление отличные. Сиду неплохо бы скинуть немного веса и заняться зарядкой, но такой же совет я могу дать и себе.

— А как насчет переутомления?

— Слишком активная сексуальная жизнь. Я хочу, чтобы ты перестал трахать мою жену.

— Бывают моменты, когда я ничего не могу с собой поделать.

— Заведи себе лучше какую-нибудь хорошенькую молоденькую девочку.

У Голда были другие соображения на сей счет; он считал, что женщины, только приближаясь к тридцати годам, начинают понемногу узнавать радости секса, но это было еще одним из его важных открытий, которые он не мог обнародовать, пока продолжал преподавательскую работу, пока был женат и пока его двенадцатилетней дочери не исполнилось тридцати.

Даже не получив специального образования, Сид разбирался в юридических тонкостях бизнеса лучше, чем Голд. Ни секунды не промедлив, Сид взял последнее предприятие старика, дышавший на ладан заводик по производству кожаных изделий, и навечно влил его в хитросплетение других юридических лиц, а потом, словно мановением волшебной палочки, превратил его в капитал, который позволил их отцу уйти на покой с фиксированным годовым доходом и, словно индюку, раздуться от гордости. Он приобрел величавость человека, не только знакомого с успехом, но и вскормленного на нем. Сид еще и денег ему подкидывал, как, впрочем, и большинство остальных. Голд вошел в долю, когда сбрасывались на хорошую подержанную машину, в которой Гусси разъезжала со стариком по Флориде. Но все заслуги Джулиус приписал Сиду.

— Сид все так устроил, что сначала я смог получить страховку по безработице, а потом — социальное страхование.

— Если бы он еще немного напрягся, — с брюзгливой язвительностью вставил Голд, — он вообще посадил бы тебя и на социальное пособие[35].

Когда Голд был ребенком, Сид уже работал во время каникул, по вечерам и по уик-эндам. Когда Голд учился в средней школе, Сид служил в армии за океаном. А в год поступления Голда в колледж Сид демобилизовался; по Солдатскому Биллю о Правах он мог на льготных условиях получить высшее образование, но ему уже перевалило за тридцать. Вообще-то они могли вместе начать первокурсниками, и Голд на занятиях изорвал бы его в клочья в порыве горячечного соперничества, порожденного студенческим эксгибиционизмом. Голд остро чувствовал несообразности: Сид, который был принесен в жертву, никогда не жаловался, а Голд, получивший все преимущества, ныл не переставая. Голд во многом не был уверен, но в одном он не сомневался: на каждый известный ему случай успеха в жизни приходилось по крайней мере две истории неудачников, последние при этом обладали умом, талантом и характером, но не преуспели.

Голд знал и еще кое-что: он оказался в трудном положении, перед лицом, так сказать, кризиса совести, который далее не в силах был скрывать. Он любил поговорить о гуманизме, но больше не любил людей.

Человечество теперь ему определенно не нравилось. То, что ему нравилось, можно было пересчитать по пальцам. Ему нравились вещи, деньги, почести. Он испытывал острую потребность в смертной казни, но чувствовал, что не может заявить об этом открыто. Список принципов, идей, методов и идеалов, в которые Голд больше не верил, рос с каждым днем, а в самом верху этого списка находился все разбухающий раздел свобод, включавший такие священные и неприкосновенные пункты, как академические свободы, сексуальные свободы и даже политические свободы. Альтернативы были кошмарными. Как ни насиловал Голд свое воображение, он не мог себе представить, что вот это и имели в виду отцы-основатели[36]. Либо Голд стал более консервативен, либо цивилизация с каждым днем клонилась к упадку.

Или и то, и другое.

И конечно, действительное никак не отвечало желаемому. Единственное, что поддавалось долгосрочному прогнозированию, так это неудача. Все остальное происходило по воле случая. Благие намерения провалились, а дурные — не улучшились.

Американская экономическая система была варварской, что, естественно, порождало варварство и крепчающий маразм на всех уровнях культуры. Технология и финансы плодили массовую нищету, единственный продукт во всем разнообразии промышленных изделий, темпы роста которого за последние пятьдесят пять лет неуклонно возрастали независимо от региона или популяции. Коммунизм был скучной, серой, холодной тюрьмой в конце тупика, обратный путь из которого невозможно было представить. И это после революции, которая увенчалась успехом. Что еще оставалось? Империализм, этот добросовестный людоед? Закат эпохи колониализма не принес мира, богатства или свободы обретшим независимость народам; вместо этого мы получили насилие, коррупцию, войны и свирепое большинство в Объединенных Нациях, которое было не только против Америки, но и против американцев, вроде Голда. Вус нух?[37]

Бесплатная медицинская помощь?

Тут Голд мог предъявить другой счет.

Симбиоз новых криминальных структур; а медицинская наука выдумала еще одну напасть — увеличение продолжительности жизни, из-за чего все время возрастало число не нужных обществу стариков, которым нечего было делать и к которым относились без всякого почтения. Сколько можно взрослым детям гадать, выживут ли их старики после операции? Что будет чувствовать сам Голд, когда его отец в следующий раз ляжет в больницу? Он знал, что будут чувствовать Сид, и Роза, и Эстер, но за себя не мог поручиться, так же как за Мьюриел или даже Иду. Или Джоанни, которая теперь была для него совсем чужой и таинственной; далекая загадка, которую он понимал лучше, а знал меньше, чем всех остальных.

Рабочее движение завершилось забастовками мусорщиков и гигантскими пенсионными фондами, в которые банки вкладывали деньги ради прибылей. Кажется, не существовало никакой разумной связи между причиной и следствием или между целями и средствами. История представляла собой разорванный ветром мусорный мешок, полный случайных совпадений. Конечно ни Уатт с его паровым двигателем, ни Фарадей с его электрическим мотором, ни Эдисон с его лампой накаливания не ставили перед собой цели когда-нибудь способствовать энергетическому кризису, который отдаст их страны на милость арабской нефти.

Полученные результаты никак не соответствовали прогнозам.

Когда-то, лет десять или пятнадцать назад, Голд свидетельствовал в защиту романов Генри Миллера и Уильяма Барроуза[38] против обвинений в непристойности; теперь повсюду были массажные салоны, демонстрировались порнографические фильмы, а в киосках выставлялись журналы и газеты и в самом деле непристойные. Клуб здоровья в подвальном этаже дома, где он снимал свою студию, потихоньку превратился в элегантный массажный салон, а его годовое членство было грубо аннулировано.

А когда вместе с Мартином Лютером Кингом[39] в Сельме, штат Алабама, он участвовал в манифестациях и так стойко боролся против всех форм расовой сегрегации, ему и в голову не приходило, что жизнь в его квартале изменится к худшему, что его детей придется отдавать в дорогие частные школы, чтобы избежать физических опасностей интеграции и ежедневных автобусных перевозок[40], а также начисто ухудшится образование в государственных школах. Им было непривычно положение белого меньшинства.

Голд никогда не сомневался в том, что расовая дискриминация отвратительна, несправедлива, жестока и губительна для нравственности, но в глубине души знал: он предпочитает прежние времена, когда он чувствовал себя в большей безопасности. Ему было лучше, когда все вокруг было хуже. Фактическая же сторона дела, хотя и никак не затрагивала сути, но состояла в том, что многие, вроде него, кто доказывал необходимость уничтожения Джима Кроу[41] и работал ради этого, в наименьшей степени испытывали неудобства, когда, наконец, добились своего. Сам Голд жил в доме со швейцаром, а там, где он отдыхал летом, чернокожие были немногочисленны. Иначе он ездил бы отдыхать в другие места. Когда он наконец понял это, он понял и то, что он не просто лжец, но еще и лицемер. То, что он лжец, он знал давно.

Перед шестнадцатилетней дочкой Иды замаячила угроза ездить каждый день в школу в опасном квартале, где ее все будут ненавидеть, где у нее никогда не будет друзей и где с ее стороны было бы большой глупостью задержаться после уроков или пройтись по улице, и только знакомства Иды в Комитете по образованию могли спасти положение, и то лишь при условии замены ее дочери каким-нибудь другим ребенком. Голд не мог ей дать никакого совета, но чувствовал, что закон не должен загонять людей в такие тупики. В совершенно ясный вопрос равенства был привнесен дисгармонирующий элемент насилия, преступности, вражды, неповиновения и отрицания. И хотя у противоборствующих сторон имелось множество аргументов, он бы предпочел, чтобы проблемы этой не существовало вообще. Решения не приходили так легко, как раньше, и многое не было такими понятными, каким казалось когда-то. Он намечал одно, получалось другое. Ничто не проходило гладко. Намеченное не сбывалось.

«Сокрушительные успехи, или Все, что намечено, не сбудется» — так назвал он свою статью; Голд ничуть не удивился, когда Либерман опубликовал ее сразу же после того, как Голд выудил у него остаток причитающихся ему денег.

РАЛЬФ позвонил ему домой на следующий день после того, как Голд отправил ему четыре экземпляра.

— Что он сказал? — с нетерпением спросил Голд.

— С ним Дина говорила, — сказала Белл, которая только что вернулась из государственной начальной школы, где работала на полставки консультантом по психологии.

— Он звонил из Белого Дома, — сказала Дина.

— Что он сказал?

— И он был так любезен. Я хотела с ним поболтать подольше, но он сказал, что у него дела.

— Ты хочешь, чтобы я тебе шею свернул? Что сказал Ральф Ньюсам?

— Он перезвонит сегодня вечером. Можешь поговорить с ним из моей комнаты, если хочешь.

Голд говорил с ним из своего кабинета, закрыв двери.

— Господи, Брюс, не могу тебе передать, как у нас всех от тебя чердаки дымятся. Если все, что намечено, не сбывается — а ты приводишь в подтверждение этого достаточно веские аргументы, — то у президента появляется нужное ему обоснование для того, чтобы ничего не делать.

Голд, хотя и был удивлен, испытал удовлетворение.

— Я не думал об этом в такой плоскости, — признался он.

— Сейчас с нее делают фотокопии. Мы хотим, чтобы все правительство прочло ее, хотя мы и поставили на нее гриф секретности, чтобы никто не читал. Я думаю, было бы лучше, — здесь Ральф понизил голос, в его тоне послышался мягкий упрек, — если бы ты сначала показал ее нам, чтобы президент мог внести свои предложения. Но, с другой стороны, теперь, когда он может цитировать тебя в качестве признанного авторитета, это может звучать еще более убедительно. Брюс, ты не удивляйся, если он завтра будет на нее ссылаться. От этого у многих должны чердаки задымиться.

— Так президент прочел ее? — не мог удержаться от этого вопроса Голд; у него у самого уже стал дымиться чердак.

— Не сомневаюсь, — ответил Ральф своим ровным, неторопливым голосом, — хотя я и не уверен.

— Конечно, я бы показал ее президенту в первую очередь, но я не думал, что это будет интересно кому-нибудь, кроме тебя.

— Брюс, твой рейтинг в правительстве невозможно преувеличить, особенно после этой статьи. Сокрушительные успехи, намеченное не сбывается… Господи, какая концепция. Мы все хотим, чтобы ты как можно скорее начал работать здесь, после того как те, кто стоит наверху, решат, хотят ли они, чтобы ты вообще здесь работал. Так ты приедешь?

— А в каком качестве? — сказал Голд, который уже знал, что с восторгом согласится.

— Ну, не знаю, — сказал Ральф. — Мы, вероятно, могли бы прямо сейчас использовать тебя в качестве представителя.

— Представителя? — Голда внезапно посетили сомнения. — Что такое представитель?

— Ну, ты же знаешь. Это то, чем был я, когда не делал ничего другого. Представитель правительства, неназванный представитель, представитель администрации… это что-то вроде источника. Ты что — вообще обо мне ничего не читал?

— Ах вот оно что, — быстро занимая оборону, сказал Голд. — Теперь я понял.

— Я часто попадаю в газеты. Это одна из положительных сторон должности неназванного представителя. А через месяц-другой мы сможем тебя повысить.

— До кого?

— Ну, если ничего другого не подвернется, то до старшего сотрудника администрации. В качестве старшего сотрудника ты сможешь, когда захочешь, проводить общие брифинги, если мы их назначим. Ты сможешь дойти до самого верха. Брюс, эта администрация почти исключительно состоит из людей, которые своими локтями пробились наверх.

Голд услышал в этом намек, на который, возможно, следовало обидеться.

— Я не очень-то пробивной, Ральф, — мягко сказал он.

— Это будет для тебя большим плюсом, Брюс, то, что ты не пробивной. Как многие другие.

— Что — как многие другие?

— Как многие другие, которые пробивные, — продолжил Ральф таким безмятежно-дружеским тоном, что Голд пришел к выводу о своей чрезмерной обидчивости. — Ты бы мог начать немедленно?

— А сколько я буду зарабатывать?

— Сколько захочешь, Брюс. В Вашингтон приезжают не для того, чтобы терять деньги.

В следующем вопросе Голда послышался голос уязвленного честолюбия:

— И я должен буду оставаться неназванным?

— Только для начала. Ведь если мы хотим использовать тебя в качестве источника, пожелавшего остаться неизвестным, то если все будут знать, кто ты есть на самом деле, из этого ничего не получится. Верно?

— Пожалуй.

— Слушай, почему бы тебе на следующей неделе не подняться до наших широт? Мы бы все и обговорили.

— Подняться? — сказал Голд, чувствуя себя слегка сбитым с толку.

— Ах, извини, — Ральф тихо рассмеялся. — Я имел в виду — опуститься. Я тут принимал столько законодателей с юга, что мне стало казаться, будто все они где-то внизу, а мы на вершине.

— Вот это ты здорово сказал, Ральф, — сказал Голд. — Если ты не возражаешь, я воспользуюсь этой мыслью в какой-нибудь статье.

Ральф был польщен.

— Бога ради, Брюс. Только не называй мое имя. Можешь себе представить, какие у меня будут неприятности, если меня начнут цитировать.

— Не беспокойся, — заверил его Голд. — Я с большим удовольствием выдам эту мысль за собственную.

— Но с другой стороны, — сказал Ральф, и в голосе его послышалась некоторая обида, — я бы хотел, чтобы и мне отдали должное. Ведь это я придумал.

— Как же мне это сделать? — Голд был сбит с толку. — Как я могу отдать тебе должное в печати, если ты не хочешь, чтобы твое имя упоминалось?

Ответ последовал после секундной паузы:

— А ты бы мог написать, что эта мысль принадлежит представителю?

— Конечно.

— Отлично, Брюс. Все мои семьи будут в восторге. Андреа Коновер вспыхнула, как девочка, когда я передал ей привет от тебя. Она очень хочет тебя увидеть.

— Так когда мне приехать? — спросил Голд.

— Я тебе позвоню в понедельник или вторник, или в среду, четверг или пятницу. А знаешь, Брюс, — заметил Ральф, — единственная дочь Пью Биддла Коновера — это тебе не что-нибудь, на такую девочку не начихаешь.

В намерения Голда никак не входило чихать на нее.

— НУ? — Белл принялась пристально разглядывать его, когда он вернулся на кухню, чтобы закончить обед. Дина тоже не сводила с него глаз.

— Может быть, мне на следующей неделе придется съездить в Вашингтон. Их интересует мое мнение по одному вопросу.

Белл была вовсе не глупа.

— Это по поводу работы?

— Это должно храниться в тайне, — тем же назидательным тоном ответил он. Белл пожала плечами.

— А кому я могу сказать? Твоей семье?

Лицо Дины засияло.

— Я скажу Лео Либерману. Вот уж его папочка станет завидовать.

— А если что-нибудь не сложится, — спросил Голд, — и я ничего не получу?

— Тогда я им скажу, — ответила Белл, — что ты отказался.

— Что я отказался поступиться принципами?

— Конечно, — сказала Белл.

— И я скажу то же самое, — заявила Дина.

— Да, — признался он. — Речь пойдет о работе в правительственной администрации. — Позднее в тот же вечер в их комнате он сказал Белл: — А мне казалось, ты не хочешь, чтобы я соглашался на работу в Вашингтоне. Ты ведь сказала, что не поедешь туда.

Белл ответила:

— А я и не поеду.

— И не передумаешь?

— Ни в коем случае.

Они спали в разных кроватях, между которыми стоял ночной столик. Он перебрался к ней.

IV

ВСЕ, ЧТО НАМЕЧЕНО, НЕ СБУДЕТСЯ

ГОЛД прикончил свой мартини, чувствуя себя, как на иголках — он испытывал нечто похожее на досаду из за того, что женщина, с которой он обедает, всего лишь его сестра.

— Эстер говорит, что ты пишешь книгу о евреях, — сказала Джоанни. Голд ждал, когда ему принесут отварную лососину с салатом из огурцов и зеленым майонезом. Они обедали в «Сент-Реджис», и платить собиралась она. У высокой и загорелой, в яркой одежде Джоанни была гибкая фигура и искусно подкрашенные прядями волосы.

— Эстер?

— Она обязательно звонит раза два в месяц, — сказала Джоанни. — А говорить ей не о чем. Джерри не очень рад этой книге.

— Ты поэтому прилетела в Нью-Йорк?

Она покачала головой.

— Он хочет знать, почему ты не можешь написать о чем-нибудь другом.

— У меня не такой уж большой выбор, Джоанни.

— Тони, — поправила она его.

— А что его беспокоит?

— Мы потратили столько времени в Калифорнии, пытаясь забыть, что мы евреи. Эта была одна из причин, по которой его семья и сменила фамилию.

— На Финк?

— Раньше они были Финкельман. Джерри много жертвует обеим политическим партиям. Он считает, что у него теперь неплохие шансы стать судьей.

— Но ведь Джерри не юрист?

— Там не обязательно быть юристом, чтобы стать судьей, — объяснила Джоанни. — По крайней мере так они ему говорят, когда приходят за деньгами.

— Вы в Южной Калифорнии молитесь всем богам, — пошутил Голд.

— Религия тут не при чем, — возразила она. — Мы взяли себе за правило никогда не молиться. — Она без всякого аппетита клевала свою половинную порцию салата. — Вчера я видела папу.

Голду ужасно не хотелось спрашивать.

— Как он? — нехотя спросил он.

— Потихоньку. — Она грустно улыбнулась. — Он по-прежнему считает, что это из-за него я уехала из дому. Он говорит, что вы хотите заставить его купить кондоминиум во Флориде, чтобы он оставался там круглый год. Я сказала ему, чтобы он делал так, как говорит Сид.

— Мы увидимся с ним завтра, — без энтузиазма сказал Голд. Он отложил вилку и почувствовал, как у него запылали щеки. — Господи ты Боже мой, Джоанни…

— Тони.

— … ты не представляешь, что это такое — иметь его под боком. Он все еще считает, что мы одна семья, а он — ее голова. Он помыкает мной, как мальчишкой. Ни у меня, ни у кого другого нет времени по три-четыре раза в неделю ездить на семейные обеды. Мы не пылаем друг к другу такой уж горячей любовью. У нас теперь свои семьи, и мы хотим встречаться совсем с другими людьми. Забрала бы ты его ненадолго в Калифорнию…

— Джерри его не выносит.

— Он знает об этом, — сказал Голд тем же протестующим тоном. — И дети Гусси тоже его не выносят, поэтому они и в Ричмонд не могут ездить. Так больше не может продолжаться! Сколько еще он будет решать, к кому он едет в гости, кто везет его туда, кто обратно, и кого еще нужно пригласить? Черт побери, я думаю, за последние несколько месяцев мы видели друг друга чаще, чем в те времена, когда ютились в пяти комнатах над портновской мастерской. Каждый год он приезжает все раньше, а уезжает все позже — в этом году он остается на еврейские праздники. Шмини Ацерет. Ты когда-нибудь слышала про такие? И я тоже. Уверен, он сам придумывает эти идиотские еврейские праздники!

Джоанни рассмеялась.

— Разве это не смешно?

— Нет. И тебе бы тоже не было смешно, если бы ты через день лицезрела его и эту сумасшедшую.

— Гусси вовсе не глупа.

— Она просто сумасшедшая.

— А мне она кажется очень милой. И умной.

— Она съезжает с шариков, — мрачно сказал Голд. — И папаша тоже. Каждый раз, когда я их вижу, они съезжают все дальше и дальше.

— Она дала мне хороший совет на свой южный манер, — стала рассказывать Джоанни. — Она посоветовала мне обзавестись собакой. Бездетным супругам, сказала она, не о чем говорить, если у них нет собаки. И еще она мне сказала, чтобы мы не сидели лицом друг к другу, когда едим дома вдвоем, и еще, чтобы избегали шумной пищи за завтраком, особенно хрустящих хлопьев, которые шуршат, лопаются и щелкают во рту, и мяса, которое нужно долго жевать. — Она подражала Гусси просто бесподобно. — Так вот, — продолжала Джоанни, помрачнев, — детей у нас нет и собаки тоже, а поэтому нам не о чем говорить, кроме как о его бизнесе и торговле недвижимостью или страховании и обо всех людях, которых он не любит. Мы сидим за едой друг против друга, и нас тошнит от физиономии, которую мы видим перед собой. А он, когда жует, производит ужасные звуки, и я тоже. Если бы во время наших завтраков или обедов, которые мы съедаем дома в одиночестве, не трещало радио или не гремел телевизор, то, я думаю, мы бы оба в петлю полезли. Обед длится шесть минут, а кажется, что проходит вечность.

Голд чувствовал себя неуютно, его внезапно охватило чувство жалости и неловкости. Ведь она по-прежнему была его младшей сестрой. Наклонившись вперед, он прикоснулся к ее руке указательным пальцем.

— Послушай, Джоанни…

— Тони.

— Тебя зовут Джоанни.

— Когда я стала актрисой, я официально сменила имя.

— Ты когда-нибудь играла на сцене?

— У меня не вышло. Иногда я получала работу в кордебалете, но я не умела танцевать.

— Останься до субботы. Приходи на день рождения к Розе.

Она сразу же отказалась.

— Мне нужно до возвращения домой повидать кой-кого в Палм-Бич. Я не люблю, когда они все вместе. Вчера вечером я обедала с Розой, Максом и Эстер, а попозже встречусь с Идой. Я говорила с Сидом. Без Мьюриел я вполне могу обойтись, но я ей все равно позвонила. Кажется, я уговорила ее поменьше играть в покер. Она теперь лучше относится к Виктору? — Ответ Голда был отрицательным. — Кажется, Роза глохнет.

Голд вздохнул с облегчением, когда его подозрения подтвердились.

— А Макс стал глотать слова. Ты заметила?

— Он много пьет днем. Роза мне сказала.

— Ему вообще нельзя пить, — с удивлением сказал Голд. — Мне она никогда об этом не говорила.

— Ты, наверно, никогда не спрашивал. Она говорит, что это его успокаивает.

— Он всегда так хорошо ко всем нам относился, — припомнил Голд. — Он был нашим первым зятем.

— Как бы ты себя чувствовал, — спросила Джоанни, — если бы тебе пришлось проработать больше сорока лет на почте, а потом трястись от страха из-за того, что тебя завтра могут выкинуть на пенсию?

— Неважнецки, — признал Голд. — И пил бы я гораздо больше, чем теперь.

— Отвратительно. Господи… они все всю жизнь провели на одной работе. Вот почему я поспешила удрать с Кони-Айленда. Мне была невыносима мысль о нищенском существовании. У моей подружки Шарлотты, — той, с которой я убежала, чтобы участвовать в конкурсах красоты, — отец был сапожником. Представь себе, каково это сегодня — иметь отца сапожника или портного.

— Ты когда-нибудь выигрывала на конкурсах?

— Я занимала третьи-четвертые места. Мне не хватало веса.

— О детях они ничего не говорили?

— Ты что, сам никогда не спрашиваешь?

— Мы избегаем этой темы.

— Норма сейчас в Сан-Франциско, живет с одним психологом без диплома, работает где-то по социальной части и все еще доучивается, если только ей можно верить; что до меня, то я этому не очень верю. Аллен, говорят, музицирует где-то в Испании или Северной Африке, но мы-то с тобой знаем, что он наркоман и, вероятно, голубой, хотя они и не догадываются. Скоро сюда придет письмо, и мы узнаем, что он умер. Роза думает, все это случилось, может быть, из-за того, что она пошла работать. Она поплакала немножко. И Макс тоже.

— Вот поэтому я и не спрашиваю, — сказал Голд. — Передай ей, я считаю, что она ни в чем не виновата. Тоже самое происходит и с детьми, матери которых не работают.

— Тебе нужно почаще видеться с ними, — сказала Джоанни.

— Мне и сказать-то им особо нечего. А с тех пор, как умер Менди, Эстер меня просто изводит. Она все время цепляется.

— К чему?

— А ко всему. Она могла бы жить с кем-нибудь из своих детей. Они оба будут рады.

— В отличие от нас, — сказала Джоанни.

— В отличие от нас. Жаль, что она не выходит за этого Милта.

— Он пока что не сделал ей предложения. Да, она мне сказала, — продолжала Джоанни, — что ты, вероятно, будешь работать в Вашингтоне, в правительстве.

— Ну, думаю, это еще не скоро. Что Джерри на это скажет?

— Это от тебя будет зависеть, — добродушно встретила его сарказм Джоанни. — Если твое имя будет часто появляться в газетах, то он одобрит. А нет, так он бы предпочел хвастаться тобой как университетским профессором.

— Постараюсь соответствовать, — пошутил Голд. — Скажи Джерри, пусть не беспокоится о книге. Книги читают очень немногие, а мои — так вообще почти никто. Пусть не сомневается, его имени я там не назову и постараюсь не ссылаться на примеры из его жизни.

— А как насчет моей?

— Господи, я не знаю, Джоанни…

— Тони.

— У меня пять сестер, один брат, трое детей, жена, отец, мачеха, а зятьев, племянников и племянниц так просто не счесть. И обращаясь к какой-нибудь теме, я почти неизбежно касаюсь кого-нибудь из них. Если я это делаю, они недовольны, если нет, они дуются. Трудность в том, что я должен написать о жизни еврея в Америке, а я даже не знаю, что это такое. С тобой мама когда-нибудь говорила о сексе?

— Мне было всего девять, когда она умерла.

— А отчего она умерла?

— Ей сделали какую-то операцию.

— У нее был рак?

— Не думаю. Спроси у кого-нибудь еще.

— А что у нее было с шеей? Она все время ходила забинтованная, да?

Джоанни не была уверенна. — Я этого не помню. Тебе нужно спросить у кого-нибудь другого. Мы же были младшими. А если хочешь знать мои впечатления о жизни еврея, то я тебе могу сказать. — Голд почувствовал, как холодок пробежал у него по телу. — Жизнь еврея — это сплошные попытки не быть евреем. Мы теперь играем в гольф, пьянствуем, берем уроки тенниса, разводимся, как все нормальные американцы-христиане. Мы ругаемся. Мы потрахиваемся на стороне, изменяем мужьям и женам и громко говорим о делах постельных.

Голд в ужасе отпрянул. — Я не хочу, чтобы ты так со мной говорила, — с легким упреком, почти с мольбой в голосе сказал он. — Я чувствую себя неловко.

— Это часть твоей жизни еврея, — сказала она.

— И много ты потрахиваешься на стороне?

— С тех пор как вышла за Джерри — нет, — ответила она и поддразнила его. — Я делаю кое-что похуже. Я ем свинину.

С САМОГО начала Джулиус Голд настороженно относился к идее кондоминиума. На Голде было пальто и кашне, а еще, когда машина Сида подрулила к тротуару на Манхэттен-Бич, он надел кожаные перчатки. Зимнее пальто на Гарриет было застегнуто на все пуговицы. Вязаную шапочку она натянула на самые уши. Сид нес в руке легкий плащ.

— Бррр — ну и холодина! — сказал Голд.

— Заморозки, — сказала Гарриет. — Погода пошла на холод.

— Я этого не чувствую, — сказал отец Голда безразличным тоном, скрывавшим возмущение. Джулиус Голд был одет в безмятежно-голубой джемпер и легкую летнюю спортивную рубашку. Он трусил по дорожке в вельветовых темно-синих тапочках с золотой монограммой из двух букв на каждом. — Может быть, за домом теплее, — безучастно сказал он.

Молча провел он эту троицу по нижнему этажу на открытое, залитое солнцем крыльцо. В одном направлении открывался прекрасный вид на океан. В другом — был виден Шипсхед-Бей, забитый раскачивающимися у причала рыболовными катерами. Задувавший время от времени морской ветерок был просто живителен.

— Вам принести одеяла? — с изысканной вежливостью предложила мачеха Голда, усаживаясь на скамейку. Она была в плоской соломенной широкополой шляпке с разноцветными помпонами выглядела весело и совершенно сумасшедшей.

Сид откинулся к спинке шезлонга и блаженно подставил лицо под солнечные лучи. Пора было начинать.

— Город, — сказала Гарриет, элегически прикудахтывая, — с каждым днем становится все грязнее.

— Я этого не заметил, — сказал Джулиус Голд.

— Преступность растет.

— Но не в этом районе, — сказал неунывающий старик. — Меня никто ни разу и пальцем не тронул.

— В метро, — пробубнил Сид. — На улицах.

— Мы там не бываем.

— А как мусор вывозят? — спросил Голд.

— Замечательно, — ответила его мачеха, которая, казалось, держала это про запас именно для него. — Ты, наверно, думаешь, что это я такое все время вяжу? Может быть, я вяжу для тебя плед, чтобы тебе не было холодно в такие деньки.

Голд снял пальто. Гарриет расстегнула свое и сняла шапочку.

— А мы мусора и не замечаем, — дополнил отец Голда. — От нас его мало.

— Мы так мало едим, — сказала Гусси.

— У меня есть сыновья, которые возят меня на ланч, — сказал отец Голда. — И дочери, которые хотят, чтобы я каждый вечер обедал у них.

— Бывает, мы слишком устаем и не можем идти.

— Дай им что-нибудь выпить, — приказал Гусси отец Голда. — Им можешь подать в треснутых стаканах, а мне не смей.

Сид попросил пива. Голд — содовой. Гарриет сказала, что подождет чаю.

— Посмотрите на двух моих сыновей, — проговорил с отвращением Джулиус Голд. — Толстый и тощий. — Голд наслаждался этим комплиментом, но тут его отец добавил: — Ты, идиот, почему бы тебе не пополнеть? Ты похож на сушеный стручок.

Голд, в который раз смирившись с судьбой, издал фаталистический вздох. — Теперь это в моде. Разве ты не знаешь?

— Люди будут думать, что мне нет чем тебя кормить.

— Хоть что-нибудь во мне может оказаться тебе по вкусу?

— Нет.

С почти явственной неохотой Сид сказал:

— Я узнавал об этом кондоминиуме. — Он поднялся, тяжело дыша, и сел в кресло поближе к отцу. — Кажется, это будет неплохое приобретение.

— В Лодердейле?

— В Холландейле.

— Мне нравится Майами-Бич.

— И там тоже есть один неплохой.

— Ну так что? — Старик принялся рыться в кармане в поисках спички, чтобы закурить свою сигару. — Купи его.

— Я имею в виду для тебя.

— Для меня? — По неподдельному удивлению отца можно было подумать, что он слышит об этом предмете впервые. — Что ты лезешь ко мне с кондоминиумами? Найди мне хорошую квартиру в аренду. Как всегда.

— Гораздо разумнее иметь собственный дом, па.

— Собственный дом? — в голосе его отца слышалась издевка. — И сколько же акров участок?

— Тридцать пять тысяч, — сказал Голд.

— И сколько из них будут мои?

— А сколько тебе нужно? Ты что, пшеницу собираешься выращивать?

— Без всяких акров, па, — снова вступил Сид. — Это квартира в доме. Но она будет принадлежать тебе и Гусси. Ты сможешь оставаться во Флориде сколько захочешь. — Сид покрылся испариной вовсе не от солнечных лучей.

— Я и сейчас остаюсь там сколько хочу. А мои деньги вложены в доходные акции. Возьми сам и купи.

— Я бы купил, если бы жил во Флориде, — сказал Сид.

— Я там не живу, — резко ответил его отец. — Я туда езжу на отдых. — Более мягким тоном он сказал: — Ну, профессор, а ты что скажешь?

— Я бы сделал, как говорит Сид.

— Я съезжу посмотрю, — согласился Джулиус.

— Когда? — полюбопытствовала Гарриет.

— Когда поеду. Здесь пока еще тепло.

— Па, начинаются холода, — принялся уговаривать отца Сид. — Два года назад, когда ты просидел здесь до ноября, у тебя было воспаление легких.

— Бронхит.

— Это было воспаление.

— Это был грипп.

— А кончился он воспалением. Па, это все равно что вкладывать в акции. Этот кондоминиум — чистое золото. — Тут засвистел чайник. Гарриет прошла следом за Гусси в дом. — Па, только не говори Гарриет, — торопливо сказал Сид. — Я заплачу. Попробуй. Если тебе понравится, выкупишь у меня. Если цена вырастет, получишь прибыль. Если цена упадет, убытки понесу я. Ну, что скажешь?

— Это было бы справедливо, — сделал вывод старик. — Я должен обдумать твое предложение.

Голд еле сдержал улыбку при непроизвольном вздохе Сида.

— Па, — взмолился Сид, — мы должны найти для тебя место.

— И я получу деньги?

— Получишь.

— Тогда я сделаю то, что ты говоришь, Сид, — покорно и доверчиво капитулировал Джулиус. Голд даже испытал что-то вроде сочувствия к смирению старика. — Но сначала мы должны съездить посмотреть, да? Мы поедем вместе?

— Вместе, — пообещал Сид. — Когда?

— Когда скажешь. Когда последний звонок?

Сид был ошеломлен.

— Какой звонок? — спросил Голд.

— У твоей дочери, идиот. — Женщины сразу же вернулись, привлеченные этим полным презрения возгласом. — У моей любимой внучки. У Дины. Ты хоть помнишь ее? Когда она кончает школу?

— Через пять лет, — сказал ему Голд ледяным голосом. — Если ее не выгонят.

— Разве теперь, не меняют школы в тринадцать лет?

— На частные это не распространяется. А эта красотка так далеко может и не пойдет. Твоя любимая внучка звезд с неба не хватает.

— Ну, тогда, — сказал его отец, — нужно будет съездить взглянуть. Но я не обещаю, что куплю. Сид, ты назначь день. Мы поедем в любое время, когда ты скажешь, после праздников. — Вейз мир[42], затосковал Голд. Опять праздники? — И никаких нет! Мы с Гусси… мы не собираемся садиться в самолет перед еврейскими праздниками.

Голд так и взвился.

— Какие еще праздники? — вопросил он. — И вообще, когда этот твой Шмини Ацерет?

Его отец испепелил его взглядом. — Он уже прошел, идиот. Кончился неделю назад перед Симхат Тора[43].

— Тогда о каких праздниках ты говоришь? Чего ты теперь ждешь?

— Шаббос Берешит[44].

— Шаббос Берешит? — Голд был ошарашен. Даже в его собственных устах эти слова звучали невероятно.

— Конечно, ты, тощий шейгец[45], — размеренным голосом начал тираду его отец. — После Симхат Тора наступает Шаббос Берешит, осел. И вот таких приглашают работать в Вашингтон? Ты не знал Симхат Тора? Ты хотел засунуть меня в самолет перед Симхат Тора? А теперь ты хочешь, чтобы я оставил мою семью перед Шаббос Берешит? Хороших сыночков я имею. Их хаб дем бадер ин бад.

— Кажется, — сказала мачеха Голда, — я не очень хорошо понимаю местный идиш.

— Он нас обоих имел в ванной, — дословно перевел Голд, стараясь не обращать внимания на Сида, который с огромным удовольствием наблюдал за его фиаско. — Па, ты же атеист, — запротестовал Голд. — Ты даже не позволил Сиду и мне пройти бар мицва[46].

— Но я еврей, — ответил его отец и поднял вверх большой палец. — Я еврейский атеист.

— Ты не позволял маме зажигать свечи в пятницу вечером.

— Иногда позволял.

— А теперь ты вдруг знаешь все праздники. Что еще за Симхат Тора? И вообще, что значит этот твой Симхат Тора?

— Симхат Тора, — холодно ответил его отец, — это когда, наконец, кончают чтение всей Торы в храме.

— А что тогда Шаббос Берешит?

— Шаббос Берешит, — с улыбкой ответил старик, попыхивая сигарой, — это когда ее начинают читать снова.

Крик, который издал Голд, шел из самого сердца:

— И сколько они ее читают?

— Год, — сказал его отец, стряхивая пепел своей сигары за перила. — А когда заканчивают, снова наступает…

— Шаббос Берешит?

— Ну вот, ты и сам знаешь, Голди, сынок. Но ты можешь не беспокоиться, — добавил его отец, элегантным прыжком вскакивая на ноги, — я не буду портить вам зиму. Вы что думаете, я собираюсь весь год провести в этом вонючем городе, когда я могу купить кондоминиум во Флориде? Вы хотите, чтобы я вкладывал в недвижимость? Так я вложу в недвижимость.

— Когда? — снова спросила Гарриет.

— После следующей субботы. Шаббос Берешит. Обещаю. Поехали есть. Гусси, мои туфли. Смени шляпку.

Гусси вернулась в засаленной фетровой шляпке со сломанным индюшачьим пером; она была похожа на Робин Гуда. От запаха моря у Шипсхед-Бей у Голда начиналось усиленное слюноотделение в предвкушении моллюсков на разъятых раковинах, креветок, омаров или жареной камбалы или окуня.

— Поедем к Ландиз[47], — предложил он. — Это недалеко. Нам дадут по хорошему куску рыбы.

— Что уж в ней такого хорошего? — сказал его отец.

— Ну ладно, — желания спорить у Голда не было, — по плохому.

— Зачем ты хочешь кормить меня плохой рыбой?

— Черное, — сказал Голд.

— Белое, — сказал его отец.

— Белое, — сказал Голд.

— Черное, — сказал его отец.

— Холодно.

— Жарко.

— Высокий.

— Низкий.

— Низкий.

— Высокий.

— Я рад, — сказал Голд, — что ты не забыл свою игру.

— Кто сказал, что это игра?

Голд почти пожалел, что рассмеялся, потому что Гарриет насквозь пронзила его злобным взглядом. Он посмотрел на Сида, который еле сдерживал смех. Сид, не обращая внимания на Гарриет, заговорщицки подмигнул Голду.

— Сид, — озабоченно сказал Джулиус Голд, мелкими шаркающими шажками направляясь к машине, — ведь ты будешь делать заказ? Дай официанту сразу приличные чаевые. Пусть знает, что мы важные шишки. Скажи ему, что всю свою жизнь, даже когда я был беден, я терпеть не мог есть с треснутой посуды.

В ДЕНЬ рождения Розы Голд был как натянутая пружина, ему хотелось, чтобы последние из его гостей начали уходить еще до того, как пришли первые.

— Я хочу сказать тост, — весело заявил отец Голда. — За моего гостеприимного хозяина и младшего сына. Сид сказал, что неприлично оскорблять тебя перед твоей женой и дочерью, поэтому я буду молчать. — Все, кроме Голда, рассмеялись. — Ты и правда собираешься бросить учить?

— Незамедлительно.

— Уверен, это чувство взаимно. — Его отец упоенно наклонил голову, восхищаясь собственным остроумием, и начал напевать.

— Я рада, что я не в его классе, — язвительно сказала Гарриет.

— Он заваливает студентов, — с благоговейным трепетом сказала Дина.

— Уже не заваливаю, — сказал Голд. — Проще позволить им сдать экзамен, чтобы больше никогда их не видеть.

Он поздравил себя с тем, что догадался устроить бар в холле. Он топтался там в одиночестве до тех пор, пока это не стало неприлично, потом почти до краев наполнил бурбоном низенький широкий бокал и бросил туда кубик льда.

— НАМ всем здорово повезло, — начал размышлять вслух Сид, когда Голд появился в комнате, — что мы оказались на планете, где есть вода, правда?

Голд почувствовал, как в груди у него все сжалось и замерло, он увидел, как на его тарелке аппетитный ломтик осетрины с отливающими бронзой краями превратился на мгновение в нечто, вызывающее отвращение не меньшее, чем сырая сардина.

— Почему? — спросил Виктор.

— Слушайте Сида, когда он говорит о воде, — сонным голосом наставительно сказал отец Голда. — Если Сид о чем знает, так это о воде.

Голд бросил взгляд на отца, но никаких свидетельств его соучастия не обнаружил. Он перенес вилку от осетрины к горке красной икры. Он был уверен, что может рассчитывать на поддержку Иды, даже Ирва, если захочет загнать Сида в угол, возразить, что мы вовсе не «оказались» на планете, где есть вода, что мы бы просто не смогли развиться как вид, если бы воды не было.

— В противном случае, — ответил Сид Виктору, насладившись сначала запахом, а потом и вкусом кусочка копченого лосося на овальном ломтике свежего черного хлеба с тмином, — нас бы всех мучила жажда. — С вызывающей улыбкой он взглянул на Голда и с обезоруживающей легкостью продолжал. — Вот подкрепились бы мы, как положено, индюшатиной, или бифштексом, или ростбифом, или омаром, а запить бы не смогли не то что простой водой, но даже содовой. Или чаем, или кофе. Потому что все они сделаны из воды.

А откуда бы, размышлял про себя Голд, взялась индюшатина, и бифштекс, и ростбиф, ты, жопоголовый? А омары — без воды? Он ждал, когда Ида начнет потрошить Сида.

Но Ида, с ужасом увидел он, слушала с таким же восхищением, как Милт, Макс и все остальные. Эти воинствующие черные из квартала, где она работает в школе, не так уж и не правы, решил Голд: давайте, ребята, выставьте ее к херам собачьим.

Сид отважно рвался вперед, беззастенчиво испытывая выдержку Голда. — Вместо этого нам бы пришлось пить вино или пиво, — продолжал он свои объяснения, заталкивая в рот половинку крутого яйца. — Дело в том, что вино и пиво делаются из винограда и хмеля, — объяснил он. — И тогда, наверно, у нас бы росло много винограда и хмеля, готов поспорить.

Голд был плохо знаком с анатомией и не знал, где это — под ложечкой, но он почувствовал, как у него там засосало. Он терпел слишком долго. Из опыта он знал, какой арсенал ответных мер припасен у Сида на все его возражения. С вкрадчивым смирением, которое было убийственным само по себе, он мог начать колким и уничижительным: «Ну, подумаешь, сделал я маленькую ошибочку» и кончить высокомерным: «Вот видите, до чего доводит высшее образование?» Обвини Голд Сида в том, что тот делает все свои ошибочки с дьявольской расчетливостью, ему бы просто никто не поверил. Голд симулировал полное безразличие. Приняв обет молчания, он не нарушал его.

Покончив с закуской, Сид с видом победителя откинулся к спинке стула и принялся колоть грецкие орехи, выбирая их из горки, сложенной Белл, во-первых, для украшения стола, а во-вторых, для угощения.

Кризис миновал, и Голд, не поддавшись на искус Сида, не устоял теперь перед искушением печеночным паштетом, копчеными устрицами и еще одной порцией красной икры, потом добавил себе кусочек сыра, кусочек осетрины и немного холодных креветок. Он направился к бару, чтобы налить себе еще бурбону. Макс с раскрасневшимися отвислыми щеками угощался по случаю праздника виски, но пока воздерживался от всего остального, кроме нарезанной дольками моркови и соцветий сырой цветной капусты.

Когда Голд вернулся в гостиную, Сид сказал:

— Когда задумаешься, так это просто настоящее чудо, правда? Ведь планет так много — шесть или семь или восемь — сколько у нас сейчас планет, Брюс?

— Сорок две.

— Сорок две планеты, — продолжал Сид, не меняя выражения. — А вода только на одной.

— Да, повезло нам, — сказал Виктор, — что мы оказались на этой.

— Я сочувствую населению других планет, — сказал Голд, пребывая все в том же игривом умственном состоянии.

— А на других планетах есть люди? — спросила Ида.

— Если есть, — сказал Сид, — то, готов поспорить, их мучит жажда.

РОЗА, приехавшая вместе с Максом и Эстер, была потрясена, когда поняла, что все собрались ради нее. Она тут же расплакалась. Она смеялась и пыталась говорить сквозь смех и слезы, отчего у нее сразу же сел голос. «Ах, Белл! Белл!» Снова и снова сжимала она в благодарных и сокрушающих объятиях коротышку Белл. Макс светился, на его измученном тревогами лице сияло такое счастье, какого Голд не помнил со времен его обручения и свадьбы с Розой. Голд был поражен реакцией Розы, и в душе его затеплилось чуждое ему чувство нежности. Роза была крупной и толстой. Он не помнил, когда она в последний раз смеялась, плакала или говорила так раскованно. На похоронах Менди, мужа Эстер, она рыдала беззвучно, и с тех пор делала все, что было в ее силах, чтобы поддержать оставшуюся без мужа сестру. Ее широкое темное веснушчатое лицо, омытое сейчас слезами радости, в одно мгновение стало лицом старухи. Эстер выглядела еще старше. Сид казался моложе и той, и другой, а все трое начали как-то жутковато походить друг на друга, их несхожие лица с возрастом претерпевали одни и те же неизбежные старческие изменения. Когда-нибудь и он будет похож на них.

Собрались все, кроме Джоанни, пришла даже Мьюриел, которая забыла на время про свою очередную обиду на Иду и пожертвовала вечером за карточным столом со своими приятелями с южного побережья Лонг-Айленда. Мьюриел всю жизнь была озлобленной и сосредоточенной на себе — фарбиссене[48], говорила его мать, давая дочери эту характеристику скорее с горечью, чем с упреком. Голд подозревал, что по дороге на Манхэттен Мьюриел снова ссорилась с Виктором. Голд питал самые разнообразные подозрения касательно Мьюриел, однако в подробности предпочитал не входить. В донжуанском списке Голда значилось слишком много замужних женщин, и он вовсе не был слеп к разнообразным симптомам.

Главными блюдами были индюшка и ростбиф. Если бы гостей принимали Ида или Гарриет, то был бы еще и окорок. В начале недели прибыл нежданный дар от Виктора — два больших первосортных куска грудинки. Все сходились на том, что в приготовлении ростбифа из грудинки Белл и Гарриет не имеют себе равных. Пресная кухня англосаксов не для них. Они знали толк в чесноке, перце, соли и луке. Гарриет приехала с двумя глубокими блюдами пюре из сладкого картофеля, с зефиром, который приводил Голда в восторг, двумя тертыми тортами, желе из клюквы и бутылкой шипучего домашнего вина. Теперь на семейных сборищах все женщины, кроме мачехи Голда, неизменно соперничали или сотрудничали в приготовлении определенных блюд, в которых они достигли — или думали, что достигли, — высот мастерства, а потому все желали — или каждая из них считала, что все желают, — чтобы они привозили эти блюда на бранчи[49], ланчи и обеды, устраивавшиеся в домах других членов семьи. А когда за работу бралось столько женщин сразу, трения были неизбежны, а обиды постоянны.

Гарриет достигла совершенства в выпечке, а потому, приезжая с двумя-тремя своими творожными пудингами, шоколадными тортами или тертыми пирогами, была навечно обречена приходить в негодование при виде купленных в магазине фруктового пирога в глубокой форме, пирожных или шоколадного торта со взбитыми сливками или — у Мьюриел или Иды — двух изготовленных на заказ тортов Сен Оноре, рядом с которыми все остальное, безусловно, бледнело. Эстер специализировалась на фаршированных шейках и лапшевнике; овдовев, она освоила еще картофельные оладьи и творожники и экспериментировала с другими блюдами, кроме шейки, вовсе не думая о том, что с печеночным паштетом и фаршированной капустой вторгается в исконные территории Иды, а рубленой селедкой нарушает экстерриториальность Розы, которой в семье не было равных в искусстве приготовления даров моря, а также супов и самых разнообразных клецек. Роза переносила эти неумышленные обиды молча, Ида заявляла о своих во всеуслышание, Эстер вздрагивала от раскаяния. Никто не мог соперничать с Белл в изготовлении торта из мороженого. Не было для них большего унижения, чем в ответ на телефонное предложение принести что-то, услышать, что это уже поручено другой. Мьюриел, младшая из оставшихся на востоке сестер, сосредоточила свои усилия на совершенствовании традиционных, иногда с применением консервированных продуктов, американских блюд — тунца в тесте в виде пиццы или тушенки, куриного салата с каперсами и пряностями, лососевого мусса; фирменным ее блюдом, к которому пока еще только привыкали, да и то с опаской, было рагу из солонины по-еврейски, почти без картошки, приготовленное не из солонины, а из мяса для гамбургеров, с томатами; даже и без кетчупа, на добавлении которого Мьюриел категорически настаивала, это блюдо было похоже на безобразную алую колбасу. В покупные салаты и шинкованную капусту Мьюриел часто добавляла рубленые анчоусы. Ида ненавидела анчоусы и уверяла, что ее от них может вырвать. Мьюриел в ответ на это предлагала ей не стесняться. Мьюриел часто вслух размышляла о том, перекрывают ли совокупные доходы Иды и Ирва доход Виктора, и поскольку это как бы само собой разумелось, оставалось заключить, что Ида просто задается перед ней. Дети Иды готовились к поступлению в колледж, дочери Мьюриел — нет, но зато они прекрасно ориентировались в модных товарах — модельной обуви, сумочках и чемоданах. Характерно, что именно Ида первая заметила: все свои блюда Мьюриел готовила либо из самых дешевых продуктов, либо из достававшихся ей бесплатно через Виктора. Но нужно было всем им отдать справедливость, Голд это признавал, за то, что они ни разу не пытались подать ему фаршированную телячью грудинку. В семье считалось, что у Розы лучший из них всех характер, что Эстер тугодумка, Гарриет стала очень необщительной, Ида — привереда, Белл — самая надежная, а Мьюриел — законченная эгоистка. Джоанни была самой красивой, хотя говорили об этом редко. Мьюриел, на которой были броские браслеты и кольца, привезла очередные свои алые колбаски из солонины по-еврейски, вдобавок к индейке и ростбифам, уже стоявшим на столе. И всем, кроме мачехи Голда, предстояло теперь с восторженными возгласами отведать этих колбасок, дабы не спровоцировать Мьюриел на пренебрежительное фырканье по поводу лапшевника Эстер или тефтелек по-шведски Иды и на новые обвинения в кознях, которые вечно строят против нее остальные члены семейства. В родственном сэндвиче между старшей по сравнению с ней и удачливой Идой и младшим и удачливым Голдом оказалась Мьюриел, которая так недолго пользовалась привилегиями младшей в семьей, что и не догадывалась об их существовании.

— Обед, — сказала Дина.

— А я ничего не принесла, — сокрушалась Роза.

— Сегодня у тебя праздник, — утешал ее Макс.

— Мы решили сделать тебе сюрприз, — проворчала Ида.

В ГОСТИНОЙ Голда ждал еще один удар, потому что Белл дала Эстер несколько экземпляров либермановского журнала, и Эстер только что закончила раскладывать их у каждой второй тарелки, раскрывая на странице, где крупным шрифтом было набрано: «Сокрушительные успехи, или Все, что намечено, не сбудется» и где была помещена его отвратительная темная фотография, которой Либерман всегда предварял его статьи, потому что купил ее много лет назад у какого-то пьяного ханыги-фотографа всего за двенадцать долларов и восемьдесят пять центов. Увидев журналы, Голд понял, что в буквальном смысле означает желание провалиться сквозь землю. Голова у него закружилась, и он обеими руками ухватился за спинку стула, потому что почувствовал, как у него подгибаются ноги. Ах уж эта Эстер, бедная, темная дурочка, горестно подумал он с жалостью и снисходительностью. Когда беспокойные перешептывания достигли его ушей, он отвел глаза от ее счастливого лица и седых волос.

— Это новый рассказ Брюса, — отвечала Эстер на все похрюкивания любопытствующих.

Последовавшие аплодисменты могли бы быть бурными, если бы к хлопкам Эстер присоединился кто-нибудь еще. Рот ее подрагивал в каком-то необычном тике, который, казалось, снова и снова сотрясал ее нижнюю челюсть, придавая ее мертвенно-бледному лицу выражение необыкновенной застенчивости. Нижние ее зубы были в основном частью моста. Старый Милт поглядывал то на Голда, то на Эстер, и весь его вид явно свидетельствовал о том, что он в любое мгновение готов прийти к ней на помощь; наконец он занял оборонительную позицию рядом с ней.

— Чудно, правда? — Роза тоже захлопала в ладоши. Белл, перехватив взгляд Голда, только беспомощно пожала плечами. Дрянная девчонка Дина не спешила уходить к себе, как с ней было договорено.

— Еще один винтик потерялся, — объяснила мачеха Голда отцу Голда.

А ты, старая жопа, съехала еще на один шарик, подумал Голд. Некоторые из сидящих за столом уже успели перевернуть последнюю страницу и погрузились в объявления с призывами о сексуальной помощи в конце журнала.

— А после обеда, — сказала Эстер, — если мы попросим, он всем нам подпишет наши экземпляры.

— Прошу тебя, Эстер, — с мольбой в голосе сказал Голд. — Ты вгоняешь меня в краску.

— И тогда уж, — продолжала Эстер, усевшись, наконец, на стул, — все мы дома должны будем ее прочитать.

— Держи карман шире, — сказала Гарриет.

— Кто-нибудь передаст мне кусок индейки? — сказал Голд.

— Скоро нам всем придется купить еще по книжному шкафу, — сказала Мьюриел. — Где пепельница?

Ида снизу вверх бросила на Мьюриел сердитый взгляд и помахала рукой в воздухе, разгоняя табачный дым. — По крайней мере на сей раз его напечатали ближе к началу, — заметила она.

— За это больше платят? — спросил Ирв.

— За что? — Голд был немногословен.

— За то, что ближе к началу?

— Нет, — сказала Белл.

— А что, ему еще и платят? — спросил Виктор.

— Да, — сказала Белл. — Виктор, возьми ростбифа. Ешьте, пожалуйста. Прошу вас.

— На обоих концах стола есть все, — проинструктировала Ида. Под самым носом Голда она держала блюдо только что нарезанного ржаного хлеба, усыпанного черными зернышками. — Возьми хлеба, Брюси. Это твой любимый.

— Мне помнится, когда ему исполнился двадцать один год, ты нам запретила называть его Брюси, — поправила Иду Мьюриел.

Голд, покачав головой, отказался от хлеба, хотя призывный аромат этих поджаристых черных зернышек надрывал ему сердце. Придется ему воздержаться и от жареной картошки с желтоватыми маслянистыми бочками, чуть загоревшими на сковородке, с прилипшими к ним темными лоскутками сочного жареного жирного лука, впитавшего в себя все запахи острых приправ, смешанных в подливке к первосортной, редкого качества говядине. От самоограничения, как и от самоистязания бега трусцой, у него возникало ощущение собственной непорочности и чувство крайней раздражительности.

— Что-то я не понимаю, — сказал Макс в задумчивом сомнении. — Я имею в виду заглавие.

— Мне кажется, — отважилась Дина, — что это просто явная ошибка. — Она ела стоя. Целую неделю она твердила, что с этими людьми не собирается оставаться, а теперь явно не могла от них оторваться.

— Конечно, — сказал Милт. — Это ошибка. Я думаю, ты хотел сказать «сокрушительные поражения». Верно?

— Нет, — сказала Белл.

— Я хотел сказать, — сказал Голд, облачаясь в уютную плюшевую тогу нравоучающего профессора, — что только неудача в конечном счете обречена на успех. Если брать дальнюю перспективу, то единственное, что мы можем предсказать с уверенностью, так это неудачу.

— Я не могу брать дальнюю перспективу, — сказал его отец. — У меня маленький рост.

— Ты не мог бы развить это, профессор? — с набитым ртом попросил Сид.

— Если возьмешь на себя труд прочитать то, что я написал, — начал Голд, жуя.

— Господи, папа, — прервала его Дина, — никто это не будет читать.

— Дина, ты, кажется, собиралась убраться отсюда к чертям собачьим, а?

— Никто не ест лапшевник Эстер, — сделала отвлекающий маневр встревоженная развитием событий Белл.

Словно ковши экскаваторов, руки одновременно потянулись через стол за порциями лапшевника Эстер.

— Еще никто не попробовал моего блюда, — сказала Мьюриел.

— А я ничего не принесла, — сокрушалась Роза.

— Вот сейчас Гарриет возьмет пирог, — сказала Белл.

— И Белл от нее не отстает, — сказала Ида.

Теперь Дина исчезла.

— Ты хочешь меня убедить, — допытывался Ирв, рука его замерла с блюдом сладкой картошки, которую ждал Голд, — что если я просверлил пациенту зуб, чтобы поставить пломбу, то я потерпел неудачу?

Голд был само терпение.

— Ирв, ты ведь не ставишь пломбы только потому, что тебе нравится сверлить зубы. А если ты ставишь пломбы, чтобы заработать деньги на автомобиль, который заглохнет сегодня ночью в тоннеле, когда ты будешь возвращаться в Бруклин, то как ты можешь утверждать, что намеченное сбывается?

— Ну, это притянуто за уши, Брюс.

— Конечно, я не пломбирование зубов имею в виду. Ты мне передашь эту картошку?

— Я думаю, — сказала Ида, — справедливость требует, чтобы мы все прочли статью, прежде чем высказывать о ней мнение.

— Черта с два, — сказала Гарриет. — Если это случится, я поверю, что он едет в Вашингтон.

— Гарриет, ты можешь заткнуться? — взмолился Голд. — Хоть раз в жизни, а?

— Я тебе всегда говорила, что его избаловали, — сказала Гарриет Сиду.

— Я его не баловала, — хвастливо заметила Мьюриел. Это сообщение было излишним. Мьюриел приняла предложение руки и сердца Виктора, первое, полученное ею, успев всего восемь месяцев проработать продавщицей у Мейси, и с тех пор у нее и мысли не было баловать кого-нибудь, кроме себя.

— И никакой Брюс не избалованный. — Поспешность, с которой Ида приходила на выручку Голда, всегда повергала его в состояние глубокой тоски. — Ему были даны некоторые преимущества, так как было видно, что он лучше других воспользуется ими. Как и я. И нечего за него стыдиться только потому, что он пишет вещи, которых никто не понимает.

Щеки Голда горели огнем растущего гнева.

— Ирв, черт побери, ты мне передашь наконец эту проклятую картошку? — Он нанизал на вилку ломоть ростбифа. — Виктор, подбрось-ка мне солонины. И две этих жареных картофелины, с луком. Ида, дай мне пару кусочков хлеба.

Виктор, готовый услужить, сказал:

— Она приготовила солонину из самой нежной филейной части.

Голд умирал от голода, и у него не было никакого аппетита. «Если я женюсь еще раз», — в отчаянии подумал он… но тут его прервал отец, который, кашлянув, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание, наклонился к нему и сердито заявил:

— То, что вы сделали с этим типом, вы нанесли оскорбление мне и всей семье. Он что, был богат?

— Что сделали? — Голд был ошарашен.

— С этим типом. — Вид у отца был суровый.

Сначала Голд моргнул. Потом сказал:

— С каким?

— Сам знаешь, с каким, — начал разглагольствовать его отец. — И не спрашивай меня, с каким. Я ему объясню с каким, этому идиоту. Ты с ним в школу ходил. Что, нет?

— С Либерманом?

— А с кем же еще, шут гороховый? И я еще должен ему объяснять, с каким! — Виктор захихикал, а Сид с одобрительной улыбкой наблюдал за развитием атаки на Голда. — Почему же, — в этот момент Джулиус Голд принял изящную позу, закинув голову далеко назад с единственной, казалось, целью — взирать на всех горизонтально над горбылем своего носа, — почему же тогда они жили на Кони-Айленде, если уж они были так богаты?

Голд был озадачен.

— Они не были богаты.

— Его отец был лучше меня? Чем он занимался?

— Проверял куриные яйца на свет. Он был в яичном бизнесе.

— Я имел фабрики, — продолжал отец. — Я строил турели на войне для «Бендикса». Я работал на оборону. — Он помедлил, покачивая головой. — Один раз я был награжден грамотой за эффективность, маленькой грамотой, потому что у меня была маленькая фабрика. Я работал по пошиву пальто и я работал по торговле недвижимостью. У меня был бизнес по выделке кож, и я смог уйти на покой, увеличив свое состояние. Спроси Сида. С незапамятных времен я работал по мехам, специям, пароходам, импорту и экспорту. — Взгляд его устремился вдаль, и казалось, что он бредит. — Я имел отличный многоквартирный дом в плохом районе, но банки отняли его у меня. Я владел портновской мастерской, всегда одной и той же, но с ней было трудно разбогатеть, и поэтому я все время избавлялся от нее. На Мермейд-авеню я имел большую бакалейную лавку до того, как она закрылась. Я опередил время с супермаркетом. Один раз я имел медицинский магазин для людей после операции, и я знал, что им сказать, уж можешь мне поверить, я знал, что нужно говорить, чтобы сбыть товар. «У меня для вас есть такая ручка!» — говорил я одному. — «Кто продал вам такой глаз?» — спрашивал я у другого. Мне не было равных во всем мире, но я не мог заработать на жизнь, а поэтому я занялся финансами и был распространителем акций на Уолл-Стрит во время Депрессии, когда никто не мог продать ни одной акции, даже я. Я был в строительном бизнесе, когда никто ничего не строил. Я составлял сметы, когда еще никто не знал, что такое смета. А многие и до сих пор не знают. — Он бросил на Голда гневный взгляд. — Проверяльщик куриных яиц лучше, чем я?

— Разве я это говорил?

— Почему же тогда, — сказал Джулиус Голд, — ты работаешь на него, а не он работает на тебя?

Теперь Голд понял.

— Я не работаю на него. Я писатель на вольных хлебах. А он издатель.

Казалось, его отец испытывает злорадное удовлетворение.

— Это написал он или ты?

— Я.

— Он заплатил тебе или ты заплатил ему?

— Он мне.

— По мне, это и есть работа, — сказал его отец с бесконечным презрением. — Ты хочешь быть на его месте или ты хочешь быть на своем месте?

— На своем.

— А он хочет быть на своем месте или он хочет быть на твоем месте?

— Вероятно, на моем.

— Сид?

— Может, он и прав, па.

— Ты-то что понимаешь? — сказал старик, с отвращением тряхнув головой в сторону Сида. — Ты такой же идиот, торчишь, как дубина, на одном месте со своими стиральными машинами. Как и «Американ Тел энд Тел» — всё со своими телефонами. Ты никогда не имел никакого плана. Я тебе тысячу раз говорил, ты должен иметь план. — Его отец нащупал сигару. — По тебе, он может прав, а по мне, — его отец чиркнул спичкой, — деньги сами за себя говорят. Кто платит деньги, тот и заказывает музыку. Он платит, ты на него работаешь, значит, он лучше, этот сын поверяльщика яиц, когда я строил турели для «Бендикса», и никаких нет. Фартиг.

— Слушай, па, мне, черт возьми, сорок восемь лет, — сердито начал отбиваться Голд.

— Не смей ругаться. Я никогда не допускал таких выражений в моем доме.

— Это мой дом, и я допускаю. Я профессор университета, у меня докторская степень. Я пишу книги. Я выступаю по телевидению. Мне платят за выступления в университетах и на конференциях. А ты говоришь со мной так, будто я ребенок или какой-то слабоумный. Все вы так со мной говорите! А между прочим, в Вашингтоне есть люди, которые хотят, чтобы я туда приехал.

— Кем? — спросил отец с пренебрежительным смешком.

— Туристом, — пошутил Макс, и Голд почувствовал, как весь боевой задор оставил его. Ах, Макс, беззвучно проскулил Голд, неужели и ты?

— Посмотреть памятник Вашингтону, — сострил Милт таким громким голосом, какого никто из присутствующих у него еще не слышал. Он вполне освоился и чувствовал себя как дома в качестве ухажера Эстер.

В душе Голд готов был расплакаться. Скоро, уныло размышлял он, я буду давать рекомендации, бомбить или не бомбить. Здесь у меня нет никаких надежд.

— Хорошо, ты прав, а я нет, — униженно сказал он отцу, сдаваясь; тот незамедлительно закивал. — Лучше бы мы продолжали говорить о воде.

— Спроси Сида, — сказал его отец. — Если Сид о чем и знает, так это о воде.

Эстер послушно сказала:

— Иногда, глядя зимой из окна, я вижу, как лед идет вверх по реке, почему это, Сид?

— Это потому, что лед легче воды, — ответил Сид, — и он идет вверх, к истокам реки.

На мгновение Голд потерял дар речи. Кровь бросилась ему в лицо.

— Ты и правда считаешь, — с холодной яростью потребовал он ответа, — что лед идет вверх, к истокам?

— А разве нет? — спросил Сид.

— Ты и правда считаешь, что вверх это вверх? — выпалил Голд, сердито указуя на север.

— Разве вверх — это не вверх? — сказал кто-то.

— Конечно, вверх, — сказал кто-то еще.

— Что ж тогда, по-твоему, вниз? — задал вопрос кто-то третий.

— Я имею в виду на север, — выкрикнул Голд, поправляясь. — Вы что же, считаете, что то, что север — выше?

Сид хранил спокойное молчание, а остальные бросились на его защиту.

— Конечно, выше. У них ведь там горы, верно?

— Вот почему туда летом ездят.

— Там холоднее.

— Север на карте всегда выше, — заметила Ида.

— Я не говорю о карте.

— Вот почему вода всегда течет вниз, к середине карты, — обнаруживая поразительное невежество, сказал отец Голда. — Туда, где шире. Где больше места.

— И значит, — пошутил Голд, — если снять карту со стены и перевернуть ее вверх ногами, вся вода вытечет.

— Да нет же, дурачок, — сказала его невестка.

— На карте нет воды.

— Он думает, что на карте есть вода!

— Карта это только картинка.

— Я знаю, что картинка, — в ужасе воскликнул Голд. — Я пошутил! Я задал вопрос, я ничего не утверждал.

— А вот землю переверни вверх ногами, — с невинным видом предложил Сид в наступившем кратком затишье перед грозой, — и посмотри, что будет.

— Ничего, — рявкнул Голд.

— Ничего? — удивился Сид.

— Северный полюс станет Южным полюсом, — сказала Мьюриел. — Из ковша Большой Медведицы выльется вода.

— Чтобы прохладиться, мы будем ездить на юг.

— Ниагарский водопад потечет вверх.

— И он называет этого ничего.

— Ничего не случится! — услышал свой надрывный крик Голд. — Горы все так же будут стоять вверх макушкой. Черт возьми, когда мы говорим о планетах, то нет ни верха, ни низа, и я сейчас же ухожу отсюда, чтобы больше никогда не возвращаться… в чем дело, в чем дело, в чем дело? — в горячечном бешенстве пронзительно завопил он тому, кто постукивал его по плечу.

— Это тебя, — сказала Дина.

— Что меня?

— К телефону, — Дина мученически закатила глаза. — Это опять тот из Белого Дома. Можешь ответить из моей комнаты.

Желание жить покинуло Голда. Ему вдруг показалось, что Ральф и члены правительств всех держав мира стали свидетелями только что закончившейся отвратительной сцены. Ее зафиксировали телевизионные камеры. Вудворд и Бернстайн[50] напишут книгу. Он был повержен.

ДИНА помогла ему подняться на ноги. Ида поддержала его. Направляясь через кухню в спальню Дины, он молил богов о милосердии.

— Ральф?

— Минутку, дорогой, — сказал женский голос, теплый и густой, как текущий мед.

— Брюс?

— Ральф?

— Президент Соединенных Штатов окончательно решил, что хочет, чтобы ты с ним работал, — сказал Ральф. — Он примет тебя в Белом Доме завтра утром в семь тридцать. У вас будет возможность познакомиться.

— Я не могу приехать в Белый Дом завтра утром, — убитым голосом сказал Голд. — У меня в десять лекция.

— Ты успеешь вернуться, — сказал Ральф. — Встреча продлится только полторы минуты. Если ты сейчас же отправишься в аэропорт, то сядешь в последний «шаттл».

— Сейчас я не могу. Сейчас мы празднуем день рождения моей старшей сестры.

— Президент послал бы за тобой свой собственный самолет, но сейчас на нем полетела его жена — отправилась за покупками. Ты мог бы заказать себе специальный рейс.

— Я не знаю, как это делается. Ральф, а президент очень рассердится, если я не приеду завтра?

— Да нет, Брюс. Но он будет очень разочарован, сам того не зная. Просто в эти полторы минуты ему подсунут кого-нибудь другого, а он даже не заметит разницы.

— Я мог бы приехать в среду, — с мольбой в голосе сказал Голд.

— Он будет в Китае.

— Долго ты еще будешь занимать телефон? — Прошипела, как злобная гадюка, из дверей дочь Голда. — Я жду звонка.

— Пошла отсюда в жопу, — ответил он в тон ей, прикрыв рукой трубку, — или я тебя убью.

Она весело упорхнула.

— Они хотят, чтобы он приехал в Вашингтон, — пропела она.

— Но ты все равно приезжай, — решил Ральф, — мы поговорим. Андреа, вероятно, захочет пригласить тебя на обед. Остановись в лучшем отеле на тот случай, если тебя узнают. Если, конечно, кто-нибудь не захочет пригласить тебя к себе домой.

Голд на целых пять секунд затаил дыхание, а потом сказал, что остановится в отеле. В состоянии близком к ступору он вернулся в гостиную.

— Это что, и правда был президент? — шепотом спросила Роза.

— И он хочет, чтобы он немедленно приехал, — сказала Эстер присмиревшей Гарриет.

— Помощник, — сказал Голд.

— У президента много помощников, — грубо сказала Гарриет.

— Ужасно хочу навестить Брюса в Вашингтоне, — сказала Мьюриел, пепел с сигареты, торчащей из ее рта, рассыпался вокруг нее, а Голд при этих словах оцепенел от чувства, леденящего душу сильнее, чем ужас. — Может быть, мы сможем поехать все вместе, с детьми.

— Вот было бы чудно, — сказала Роза. — Правда, Макс?

— Может, он сумеет выхлопотать мне повышение.

— Брюс, — с укоризной сказала ему вдруг Ида, — если ты едешь в Вашингтон, то я должна сказать тебе кое-что. Мы все, Эстер, Роза, Макс, Ирв, Мьюриел, Виктор и я, считаем, что ты стал слишком уж худым.

— Он всегда был слишком худым, — пренебрежительно сказал отец Голда. — Я ему говорил — он никогда не слушал. Когда он надевает пижаму, там всего одна полоска.

— А помните, как Сид его дразнил? — спросила Эмма Бовари[51].

— Займись фехтованием, — сказала Эхо[52]. — Он был так тощ, что в него никто не смог бы попасть.

— А помните, когда ему не разрешали петь в школе, он приходил домой весь в слезах? — спросила Наташа Карилова.

— А какой смешной он был в очках? — вставила с не меньшей радостью Аврора[53], а Голд очнулся от своего забытья, поняв, что наделил именами Эммы Бовари, Эхо, Наташи Кариловой и Авроры своих сестер Мьюриел, Иду, Розу и Эстер. Их было охеренно много. Держа вилку, как кинжал, он грубо вонзил ее в последний кусок ростбифа, а Белл вместе с немногими добровольными помощницами уже принялась убирать со стола.

— Когда едешь? — спросил его отец.

— В среду, — буркнул Голд и принялся с серьезным видом жевать.

— Надолго?

— У него занятия в пятницу, — сказала Белл.

— Белл с собой берешь?

— Нет, — решительно сказала Белл. — Мне в среду надо быть в школе.

— Об этом еще рано говорить, — сказал Голд.

— И что у тебя будет за работа?

— Ей-богу, еще не знаю. Тебе она все равно не понравится.

— Конечно нет.

— Тогда поговорим о чем-нибудь другом.

— Конечно, — сказал Сид. — Давайте поговорим о стервятниках.

Лицо Голда свела судорога. — Почему?

— Они похожи на лилии.

— Сид, ты сука…

— Извинись немедленно! — завопил его отец, распрямившись, как пружина. — Извинись, ты, сука, за то грязное слово, что ты сейчас сказал.

Голд ушел на кухню.

Роза опять зарыдала.

— Не могу удержаться, — объясняла она Иде. — У меня никогда не было праздников.

— Роза, о чем ты говоришь? — сказала Ида. — Мы всегда справляли дни рождения и Рождество.

— Даже мой день рождения, — припомнил Голд.

— Это я все устраивала, — радостно воскликнула Роза и снова залилась слезами.

Эстер кивнула.

— Папа всегда был занят, а мама всегда работала и много болела. Поэтому Роза устраивала все праздники.

— А Эстер мне помогала, — сказала Роза. — Но у меня самой никогда не было праздников.

— Вот я и подумала, что пора уже, — сказала Белл, подавая Розе чашку кофе. — С шестидесятилетием.

Голд почувствовал комок в горле.

— Роза, — сказал он, откашлявшись и тоже взяв чашечку кофе. — Я пытаюсь вспоминать всякую всячину. Помнишь, как Сид потерял меня, а ты прибежала за мной в полицейский участок.

— Это не я. Я тогда продавала пирожные на улице. За тобой прибежала Эстер.

— Ну и шума было в тот день, — сказал входя Сид и взял большой кусок датского кекса. — Я сказал, что ты убежал.

Голд был потрясен.

— Как же ты мог?

— Слушай, я ведь был старший, — рассмеялся Сид. — Думаешь, так уж было интересно смотреть за всеми вами? — Он оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли поблизости Гарриет.

Ида его поняла.

— Я ужасно не любила водить Мьюриел и Брюса в школу.

— Мне ужасно не нравилось нянчиться с Брюсом, — сказала Мьюриел.

А Голд был вовсе не в восторге от забот о Джоанни.

— Знаете, что на работе сделали к ее дню рождения? — ворчливо сказал Макс. — Ничего.

— A-а, мне все равно, — свела на нет его обиду Роза, добродушно махнув рукой. — Они даже не знали. Слушай, я такая старая, я рада, что мне хотя бы позволили там остаться.

— Поэтому-то я и боюсь начинать искать работу, — сказала Эстер, и подрагивание ее нижней челюсти возобновилось, придав ее тщательно выщипанному подбородку какой-то хрупкий вид.

— Помнишь, как трудно было, когда мы начинали? — Роза цедила свой кофе. — Но по-моему, нам даже тогда было весело. Я два года потратила, чтобы найти постоянную работу.

— А я после школы нашла работу быстрее, — сказала Эстер.

— Ты была такая хорошенькая, — сказала Роза. Глаза Эстер затуманились. — А я всегда была здоровая, как лошадь, — продолжала Роза. — Да, нелегкое было времечко. Тогда найти работу было ох как непросто, особенно еврею. Во многих объявлениях было указано, что евреев просят не беспокоиться.

— Я был одним из первых евреев в почтовом ведомстве, — меланхолически похвастался Макс.

— Старший брат Виктора был одним из первых евреев-полицейских, — сказала Мьюриел. — Все остальные там были антисемитами. Поэтому он ушел оттуда и занялся мясным бизнесом.

— Каждое утро, — сказала Роза, — мы вчетвером, я и мои подружки Герти, Бити и Эдна, отправлялись в город на поиски. Нам было всего по восемнадцать. В основном приходилось наведываться в агентства, потому что именно они давали работу, а себе брали хороший процент от заработка. Время для евреев было нелегкое, сначала Депрессия, а потом Гитлер и все эти антисемиты здесь, а в одном большом агентстве, я забыла, как оно называлось, нам говорили, чтобы мы подождали и разрешали ждать у них, и мы ждали весь день, а они время от времени объявляли, что все евреи могут идти домой, что в этот день для нас работы не будет. Мы и не рассчитывали на большее, чем неполный рабочий день или временная работа. А потому после этого, если я заполняла бланк в агентстве, я всегда писала: протестантка. Я даже не знала, что такое протестантка, но я знала, что это что-то хорошее. Они все видели, что я вру, достаточно было на меня посмотреть, но на самом деле это их мало волновало. Ведь получив анкету, они могли отправить меня домой и сказать, чтобы я ждала. В одном из агентств я наконец нашла временную работу на три недели. Ну и работенка была! Администраторша в магазине сказала мне, что знает, что я еврейка. Но работу она мне все равно дала. Наверно, она никого другого не могла найти на это место. Магазин был в Ньюарке, в штате Нью-Джерси, но мне платили пять долларов в день. Дорога на троллейбусе и поезде в один конец обходилась в пять центов, и еще наверно четверть доллара я тратила на ланч. А еще, чтобы добраться до Нью-Джерси, я платила по пять центов за проезд в туннеле под Гудзоном. Каждый день я отдавала все деньги маме, но она обычно не брала всё. Откладывала немного мне в комод. — Голд подумал, что Розе уже сейчас на десять лет больше, чем было маме, когда она умерла. — Сид работал в Брайтонской прачечной, а там были эти лошади, которых он так боялся. Ты помнишь лошадей, Сид?

— Еще бы! Мама каждый день, когда я уходил на работу, говорила мне: «Поосторожнее с лошадьми».

— Она весь день волновалась, — припомнила Роза. «Зачем еврею лошадь?» — повторяла она и горестно качала головой. Она и обо мне все время беспокоилась, каждый день, пока я не возвращалась домой. Дорога до Ньюарка с Кони-Айленда занимала два часа, а там я стояла в витрине магазина и демонстрировала какие-то кисти, швабры и мастики. С самого начала это было сплошное мученье, потому что люди останавливались и смотрели. Я не любила, когда на меня смотрели, но как раз за это мне и платили. К тому же я вспомнила, что у нас есть родственники в Ньюарке, ведь мамина родня жила в Нью-Джерси, и я ужасно боялась, что кто-нибудь из родственников, проходя мимо, может меня узнать. Я работала весь день и с ума сходила от страха. Но пять долларов в день на улице не валялись, и на них можно было еще долго искать работу, когда эта кончится. Когда я демонстрировала швабру, я могла стоять спиной к людям, но с кисточкой я должна была повернуться лицом к улице. Я до сих пор не знаю, видел ли меня кто-нибудь из родных, но мне было так страшно. Забыть не могу, как мы все вчетвером отправлялись искать работу и каждый день завтракали в городе. В Уэст-Энде на Сорок второй улице был большой кафетерий. Кажется, он назывался «Першинг». Каждый день мы брали одну порцию солонины и четыре кофе.

— И что, она была лучше моей? — спросила Мьюриел.

Закинув голову, Роза воздела руки.

— Солонина была ужасная. Мы ее ненавидели, я не твою солонину имею в виду, но это было единственное блюдо, которое легко делилось на четыре части и было дешевым и сытным. Мы все скидывались на пачку сигарет, и каждая брала по пять штук. Потом, после завтрака мы разбивались на пары и стояли в очередях безработных у магазинов или возвращались ждать в агентства. Была, конечно, и государственная служба, но мы считали, что недостаточно умны для нее, или что у них нет работы, какая нужна нам. Все, что мы умели, так это печатать на машинке и продавать. И мы не хотели уезжать из дома. В те времена люди не хотели уезжать из дома. — Голд с болью вспомнил о двух ее детях. Но Роза, увлеченная своим рассказом, не обратила внимания на эту связь. — Мы всё искали и искали, а потом, прежде чем поступить в юридическую контору, я получила работу в одном из магазинов на Четырнадцатой улице, в магазине Херна. Я стояла за прилавком, и, может быть, до сих пор работала бы там, но администратор этажа любил щипать девушек за попки, а я и другие девушки не выносили этого. И вот в один прекрасный день мы собрались и встали в кружок, и когда он протискивался между нами, опустив руки вниз, я вонзила в него булавку. Он так и не узнал, кто это сделал, но мне казалось, он знает или узнает, и я так боялась, что не могла там оставаться и ушла, как только мама сказала, что ничего страшного, и я снова стала искать работу. День за днем мы выхаживали мили по городу, чтобы сэкономить пять центов на проезд, но мы были счастливы и нам было весело, несмотря на солонину и прочее, и я поклялась себе, что, если когда-нибудь найду постоянную работу, ни за что не уйду оттуда, и вот когда нашла это место стенографистки в юридической фирме, так и осталась там, и все эти годы там работала. И у меня никогда не возникало желания снова отправиться на поиски.

— Сорок два года, — с грустью сказал Макс, но в голосе его слышалась и нотка гордости. — А теперь они принимают на работу молоденьких девушек почти на то же жалованье, что платят и ей.

— A-а, мне все равно, — добродушно ответила Роза. — Мне давали отпуска, когда рождались дети, а когда мне было нужно, позволяли работать неполный день. Я все еще боюсь, что меня заставят уйти, и мне снова придется искать работу.

— Теперь? — усмехнулся Макс. — Теперь бы тебе не пришлось этого делать.

— Я только надеюсь, что пробуду там, пока ты тоже не уйдешь на пенсию. Может быть, тогда и мы сможем купить кондоминиум во Флориде, поближе к папе и Гусси.

— А зятья сюда допускаются? — спросил Ирв, протискиваясь в кухню. — Я тоже хочу кофе.

Белл вытолкала всех из кухни. Когда Дина, сопровождаемая Эстер и Белл, внесла именинный пирог, Голд чуть не разрыдался и еле сдержал себя, чтобы не выбежать из комнаты. Он был рад, что свет погасили, чтобы виднее были свечи. Свечей было на одну больше — на счастье.

— Моя Рози, — гордо сказал отец Голда, когда все собрались уходить и она подошла поцеловать его на прощанье. — Она всегда была лучшей. Она не доставила мне ни одной неприятной минуты.

«Что за блядство, — тихонько буркнул Голд, — судить весь род человеческий по тому, сколько неприятных минут он тебе доставляет».

Она и получила-то меньше остальных. Даже Эстер прожила жизнь лучше: коротышка Менди, хотя и большой забияка и упрямец, был предан Эстер и, скончавшись два года назад, оставил ей кой-какие деньги, а дети ее, один в Бостоне, а другой в Филадельфии, огорчались из-за того, что она предпочитает жить одна, рядом с Розой, а не с кем-нибудь из них.

Подарков было много, и Макс с Розой не знали, как с ними управиться. Ирв и Виктор помогали им упаковываться, а Голд рыскал по комнатам в поисках пакетов. К подарку Мьюриел, кошельку из крокодиловой кожи, купленному в магазине уцененных товаров, Виктор присоединил дюжину устриц и маринованный язык. Самым важным из подарков был купленный в складчину Карибский круиз, в стоимость которого входили и деньги на карманные расходы. Сид заплатил бо́льшую часть, но остальные тоже внесли понемногу, и поэтому Сид мог сказать Гарриет, что это подарок от всей семьи. В Карибском море будет тепло, тогда как Европа напоминала бы им о сыне, а Калифорния — о дочери. Ни Роза, ни Макс ни разу не были за границей. Они даже на самолете никогда не летали.

— Я просто получаю удовольствие, — сказал Ирв Голду, — от того, как вы, ребята, подшучиваете друг над другом.

Голд был потрясен. Гос-поди-ты-боже-мой! Неужели это производит именно такое впечатление?

— Вам троим палец в рот не клади, — сказал Милт.

Ко времени общего отъезда, после того как все женщины, кроме его мачехи и Мьюриел, энергично взялись за дело, в гостиной и кухне был наведен порядок, последняя сковородка вычищена, последняя стопка посуды загружена в моечную машину. Когда утихла прощальная сумятица, Голду удалось унять и самую главную их тревогу и выпроводить в праздничном настроении.

— Брюс, — набравшись храбрости, спросила Эстер уже в дверях, пока остальные ждали с самым озабоченным видом, — если ты поедешь в Вашингтон, ты ведь не сделаешь ничего такого, за что нам было бы стыдно?

Голд, преодолевая страх, спросил:

— Чего именно?

Здесь мужество отказало Эстер, и другие приняли удар на себя.

— Например, не будешь голосовать за республиканцев?

— Никогда, — ответил он.

— Или способствовать их избранию?

— Конечно, нет!

— Даже если кандидат будет евреем?

— В особенности, если он будет евреем.

— Слава Богу, — сказала его мачеха.

— Эта тетя Роза… — сказала Дина, сидя по-турецки на кровати Белл. — Я никогда не видела ее такой счастливой. Ты когда-нибудь слышала, чтобы она столько смеялась и разговаривала?

— Я рада, что устроила этот праздник.

И Голд тоже был рад. Белл — хорошая жена, и Голд чувствовал, что, может, ему будет не хватать ее, если он решит снова жениться.

В КАБИНЕТЕ Ральфа Ньюсама в Вашингтоне всё сияло и сверкало, кроме брюк Ральфа на том месте, на котором сидят. У лифта Голда встретила хорошенькая девушка, она передала его сногсшибательной женщине лет тридцати с черными прямыми волосами и в полупрозрачном очень дорогом платье, которое обворожительно облегало ее на удивление гибкое тело; она-то и отвела его к секретарше Ральфа, лучезарной кокетливой женщине ошеломительной чувственной прелести, которая сразу же завоевала его сердце своим дразнящим дружелюбием и ласковым рукопожатием. Все здесь отливало таким полированным блеском, что электрический свет казался просто излишним.

Ральф ничуть не постарел за прошедшие годы. Он был высок и строен, медлителен в движениях, рыжеватые волосы над его покрытым веснушками лицом были уложены на одну сторону. Самое яркое воспоминание Голда о Ральфе касалось его волос, которые всегда были аккуратно подстрижены и в то же время выглядели так, будто их никогда не касались ножницы парикмахера. На нем была приталенная рубашка с монограммой, а его брюки казались свежевыглаженными. Он все еще оставался единственным выпускником Принстонского университета, которого Голду — или кому-нибудь из окружения Голда — довелось встретить.

— Надеюсь, ты вчера неплохо провел время, — невинно начал Ральф. — Этот городишко просто кишит хорошенькими женщинами, которые ради приятного времяпровождения готовы почти на что угодно.

Ответ Голда был краток:

— Я устал с дороги и решил отдохнуть.

Это было ложью. Он провел вечер, ошалело бродя по отелю в тщетной надежде, что кто-нибудь, может быть, узнает его и отведет туда, где есть девочки такие же хорошенькие, как любая из тех трех, что он только что видел.

— Господи, Брюс, до чего же я рад снова тебя видеть, — сказал Ральф. — Как в старые добрые времена, да? — Голд хранил молчание. Все было совсем не так, как в старые добрые времена. — Президент будет рад, что я повидался с тобой сегодня, если только узнает. У него от тебя просто чердак дымится. Он сделал копию твоей рецензии на его Мой год в Белом Доме и положил ее под стекло своего рабочего стола в Овальном Кабинете и теперь может целыми днями перечитывать ее во время важных разговоров о сельском хозяйстве, жилищном строительстве, финансах, голоде, здоровье, образовании, социальном обеспечении и о других вещах, к которым он не испытывает никакого интереса. — Ральф не шутил. — Мне сказали, что он уже сделал увеличенную фотокопию твоего афоризма «Сокрушительные успехи, или Все, что намечено, не сбудется» и повесил ее на стене в малой гостиной, где он завтракает, рядом с цитатой из Плиния. Ему это каждый день напоминает о том, что он не должен пытаться делать слишком много.

Голд ответил взвешенно.

— Я польщен, — сказал он и после некоторого колебания добавил: — И все же в его книге есть много такого, чего я не понимаю.

— Вот это-то ему и нравится в твоей рецензии больше всего остального. Он опасался, что ты его раскусишь.

— Раскушу? — Голд неловко задергал ногой.

— Видишь ли, мы-то все понимали, что ему особо нечего сказать о своем первом годе в Белом Доме, понимали еще и потому, что он все время пишет об этом. Он, кажется, хочет, чтобы ты начал работать здесь, как только тебе удастся уладить свои дела, хотя он, кажется, и не хочет, чтобы ты их пока улаживал. Это я тебе могу сказать со всей определенностью.

— Кем работать? — спросил Брюс.

— Кем пожелаешь, Брюс. Ты можешь выбирать из всего, что есть на данный момент и что мы хотим тебе предложить. В настоящий момент у нас нет ничего.

— Ральф, ты мне так толком ничего и не говоришь. Если смотреть на вещи реалистично, то на что я могу рассчитывать?

— На самый верх, — ответил Ральф. — Ты даже можешь начать оттуда. Иногда у нас бывает много вакансий наверху и ни одной внизу. Я думаю, мы можем перешагнуть через представителя и официального представителя и дать тебе что-нибудь повыше, если только для этого не будет никаких препятствий. Ты слишком знаменитая фигура, и мы не можем использовать тебя инкогнито, хотя знают тебя и немногие. У тебя есть в работе что-нибудь еще?

— Я работаю над книгой для Помроя и Либермана и еще я задумал небольшую статью об образовании.

— Я так тебе завидую, — пробормотал Ральф. Голд метнул на него враждебный взгляд. — А о чем эта книга?

Этот вопрос был для Голда, как удар обухом по голове.

— Об американцах, Ральф. Об американцах еврейского происхождения.

— Полагаю, ты сейчас в большой моде. Я бы поторопился с этим, пока не поздно.

— Не поздно для чего?

— Чтобы рисковать с этой темой. Вот статья об образовании будет полезна. Мы скоро назначаем еще одну президентскую комиссию по образованию, ты будешь введен в ее состав. — Ральф нажал на кнопку селектора. — Пылинка, детка, принеси досье на доктора Голда, пожалуйста.

— Сейчас, милый. — Поразившая воображение Голда секретарша принесла Ральфу папку с абсолютно пустым вставным блокнотом. — Пожалуйста, дорогой.

— Спасибо, милочка.

— Она великолепна, — сказал Голд, когда она ушла. — Пылинка — очень миленькое прозвище.

— Это ее настоящее имя. А прозвище у нее Ириска.

— Но ты не называл ее Ириской.

— Ты хочешь, чтобы я это делал в правительственном учреждении? — добродушно проворчал Ральф. — Так, посмотрим, что тут у нас. — Ральф занялся пустым блокнотом, на первом листе которого написал представитель, источник, официальный представитель. — Мы думали начать с того, чтобы сделать тебя помощником по связям с прессой, но ребята из прессы начнут гадать, откуда берутся такие помощники по связям с прессой. Хочешь поработать секретарем?

— Ну, это далеко от моих помыслов, — с обидой в голосе сказал Голд. — Я не умею печатать.

— Да нет же, не таким секретарем, — Ральф рассмеялся. — Я имею в виду, — он никак не мог подыскать нужное слово, — как же это называется? Кабинет. Тебе не придется печатать или стенографировать. У тебя для этого будут девочки, вроде Пылинки, Песчинки и Соринки. Хочешь быть членом кабинета?

Голд был более чем утешен.

— Ральф, это и в самом деле возможно?

— А почему нет? — был ответ Ральфа. — Хотя, может быть, тебе придется начать с ИО.

— ИО?

— ИО это, кажется, чуть повыше помощника и заместителя, но это еще и не полный член кабинета. Если только не наоборот. Теперь в этом, по-моему, никто толком не разбирается.

— И я мог бы начать с ИО секретаря?

— В Вашингтоне, Брюс, люди растут быстро и не могут упасть очень низко. Как насчет секретаря по вопросам занятости?

Голд, почувствовав себя увереннее, намеренно помедлил перед отказом:

— Пожалуй, нет.

— Не могу сказать, что осуждаю тебя. А как насчет секретаря по внутренним делам?

— Ну, это что-то уж очень темное.

— Кажется, они работают с угольными шахтами. Транспорт?

Голд скорчил гримасу.

— Там работать нужно.

— Коммерция?

— Это что-то вроде торговли вразнос.

— Ты демонстрируешь отличную способность оценочных суждений. Как насчет представителя в ООН?

— Не смеши меня.

— А что ты думаешь о министре финансов?

Голд навострил уши.

— А ты что думаешь?

— Звучит красивее всего остального.

— А что мне придется делать?

— Я, наверно, смогу разузнать. Гаррис Розенблатт должен быть в курсе. Они в основном очень богатые и, кажется, любят считать деньги.

— Я тоже люблю считать деньги.

— Но они знают, как это делать.

Голд с сожалением отклонил это предложение.

— Думаю, я буду себя там неловко чувствовать. Я считаюсь чем-то вроде пацифиста и радикального реформатора.

— Но консервативного радикального реформатора, — напомнил Ральф.

— Абсолютно верно.

— Представь, какая была бы благодать иметь тебя в министерстве обороны.

На Голда нашло вдохновение.

— Как насчет министра обороны?

— Неплохо, Брюс. В особенности для пацифиста.

— Но я пацифист только в мирные времена.

— Мы это запишем, — Ральф сделал добавление к своему списку. — Потом есть еще директора ФБР и ЦРУ.

— А мне нужно будет носить пистолет?

Ральф не был в этом уверен и потому сделал себе еще одну пометку для памяти.

— Это все неплохие места, Брюс. Человек с твоим умением ориентироваться в обстановке, вероятно, сможет проталкивать свое имя в газеты не реже государственного секретаря.

— А как насчет государственного секретаря?

— Неплохая мысль, — сказал Ральф.

— Мне там придется что-нибудь делать?

— Абсолютно ничего, — ответил Ральф; казалось, его удивила даже сама мысль об этом. — В правительстве, Брюс, опыт не в счет, а знания не играют роли. Если и можно что использовать из прошлых уроков, так это единственный: хватай то, что тебе нравится, когда подворачивается случай.

Голд расстроено спросил:

— А хорошо ли это для общества?

— Для общества все плохо, Брюс. Я думал, ты это знаешь. Ты намекнул на это в своей последней работе. А теперь, Брюс, — смущенно продолжал Ральф, — я должен быть откровенным. Может быть, тебе придется обзавестись женой получше.

— Чем Белл? — Настроение у Голда поднялось.

— Извини. — Ральф говорил официальным тоном. — Белл подошла бы для сельского хозяйства или вопросов занятости. Но что касается государственного секретаря или министра обороны…

— Мы с Белл уже не близки, — доверительно сказал Голд.

— Рад это слышать, — сказал Ральф. — На сей раз попробуй кого-нибудь повыше. Ты ведь знаешь, что ты низенький. Высокая жена добавила бы тебе весу.

— А я не буду казаться еще ниже, если у меня будет высокая жена? — спросил Голд.

— Нет, — сказал Ральф. — Ты ее будешь делать выше. А это добавит тебе весу, отчего она будет казаться ниже. Андреа Коновер идеально подошла бы для этого.

— Я ее увижу сегодня. А ее роста достаточно?

— О, вполне. А ее отец — дипломат на излете карьеры. Он купается в деньгах и у него наилучшие связи. Сделай ей предложение.

— Сегодня? — Голд сконфуженно рассмеялся. — Я не видел ее семь лет.

— Ну и что? — ответный смешок Ральфа прозвучал одобряюще. — Ты всегда можешь получить развод. Андреа занимает важный пост в Комиссии, контролирующей расходы правительства. Из-за нее мы больше не можем звонить по личным делам. Знаешь, Брюс, — Голд поднялся вслед Ральфом, — сейчас у нас начались наши золотые денечки — мы вступили в возраст, который нравится всем женщинам от шестнадцати до шестидесяти пяти. Надеюсь, ты не упускаешь возможностей. Многие из женщин падки на твой тип.

— Мой тип? — Все эйфорические потоки в жилах Голда мгновенно застыли.

— Да, — сказал Ральф.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мой тип»? — спросил Голд Ральфа.

— Тот тип, к которому ты принадлежишь, Брюс. А что?

— В отличие от каких других типов, Ральф?

— От тех, к которым ты не принадлежишь, Брюс. А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — сказал Голд, а потом решил с головой нырнуть в эту мутную лужу. — Либерман думает, что ты антисемит.

Ральф был поражен.

— Я? — Голос его звучал обиженно и удивленно. — Брюс, я бы чувствовал себя ужасно, если бы думал, что когда-то сказал или сделал что-нибудь, отчего у тебя могло сложиться такое впечатление.

Ральф говорил искренне, и Голд почувствовал раскаяние.

— Ты ничего такого не говорил и не делал, Ральф. Извини, что я поднял эту тему.

— Спасибо, Брюс. — Ральф успокоился, и его красивое лицо засветилось милой улыбкой. — Слушай, я же списывал у тебя работы в Колумбии. Благодаря тебе я закончил курс. Но я и правда считал Либермана не очень-то приятным человеком.

— И ты был прав, — рассмеялся Голд. — Я ведь знаю его всю жизнь.

Напряжение спало. Ральф сказал:

— Дай-ка я отнесу эти заметки Пылинке, пусть она их перепечатает. Мы сегодня прошлись по многим вопросам, верно?

Голд не был в этом уверен, но еще никогда в жизни он не испытывал такого оптимизма относительно своего будущего. Он выглянул из окна, бросил взгляд на официальный Вашингтон и на небо. Сквозь застекленную дверь открывалась перспектива служебных помещений, представлявшая собой чисто пасторальную картинку: ряды сборных столов мирно дремавших под рассеянным светом немигающих ртутных ламп, перегородки из прозрачного стекла высотой до плеча, кабинеты не менее фешенебельные, чем у Ральфа, и фантастически согласованное движение работающих людей, которые были совершенно и во всем безупречны. Все женщины были загоревшими и шикарными — ни у одной не было лишнего веса, на мужчинах были пиджаки и галстуки, а на всех брюках непременно присутствовали стрелочки. Если в этом райском саду в каком-то яблочке и сидел червячок, то он ускользнул от циничного взгляда Голда, который всюду умел разглядеть грязь и первые признаки разложения. Голд мог взглянуть на грейпфрут и сказать, зрелый он или нет.

— Тебе здесь понравится, да? — сказал Ральф, читая его мысли.

— Здесь всегда так?

— О, да, — уверил его Ральф. — Здесь всегда так, если только не иначе.

Голду удалось произнести без сарказма:

— А как здесь, когда иначе?

— Как иначе, Брюс?

— Не так, как сейчас.

— По-другому.

— Как по-другому, Ральф?

— По-разному, Брюс, если только есть какая-то разница, а если нет, то всегда так.

— Ральф, — вынужден был спросить Голд, — а здесь не смеются или не улыбаются, когда ты говоришь так?

— Как «так», Брюс?

— По-моему, ты смягчаешь каждое свое утверждение или противоречишь ему.

— Правда? — Ральф напряженно задумался. — Может быть, я и правда временами говорю оксюморонами[54]. Я думаю, здесь все так говорят. Может быть мы все оксюморонны. Я действительно как-то раз на одном высоком заседании сказал кое-что, отчего все засмеялись. Я тогда сказал: «Давайте построим парочку лагерей». И все рассмеялись. Я до сих пор не могу понять, почему. Я ведь говорил серьезно.

— Ну, мне, пожалуй, пора, — сказал Голд.

— К сожалению, да. Я бы от всего отказался ради ланча с тобой, Брюс, но не могу упустить возможности поесть в одиночестве. Жаль, что ты не можешь остаться на уик-энд, хотя я и не знаю, что́ это могло бы изменить. Альма с удовольствием пригласила бы тебя посмотреть на ее террариум, но Элли расстроится.

— Альма?

— Моя жена.

— А что случилось с Келли?

— Ты, наверно, имеешь в виду Элли.

— Да.

— Она стала на год старше, Брюс. И потом этот тонкий шрам от кесарева сечения. Она не хотела бы, чтобы мы с Альмой появлялись вместе до тех пор, пока не станет известно о нашем разводе. — Тут Ральф обратился к блондинке за дверями кабинета:

— Пылинка, скажи, пожалуйста, Соринке и Песчинке, что я сам провожу доктора Голда до лифта. Пусть Кристи зайдет ко мне в кабинет. Скажи ей, что я возбужден.

— Непременно, дорогой. Пока, милый.

— Кто такая Кристи? — спросил Голд.

— Это та, хорошенькая. По-моему, ты ее не видел.

— А зачем эта херня с доктором Голдом?

Ральф понизил голос.

— Это производит хорошее впечатление. Все знают, что профессора, в отличие от докторов, мало зарабатывают. Ууух-ты — какая пошла. Ты видел эту хорошенькую попку? Брюс, передай от меня привет Андреа. Она тебе может показаться немного застенчивой, но на самом деле она просто золото. Эй было так непросто: расти единственным ребенком Пью Биддла Коновера со всеми его деньгами и лошадьми. Они ездят на них верхом. — Последнее Ральф произнес так, будто говорил о какой-то пошловатой и нездоровой привычке. — Да, и передай мой привет Белл. Как детишки?

— Отлично. Одна еще дома.

— Это ужасно, — сказал Ральф. — Позволь мне дать тебе хороший совет, Брюс. Это неофициальное мнение Верховного суда США. За него проголосовали семь против одного при одном воздержавшемся, который был с тяжелого похмелья. Когда разводишься, ни в коем случае не требуй себе права опеки детей или даже их посещения. Пусть они сами просятся к тебе в гости. Иначе они будут думать, что делают тебе одолжение, позволяя проводить с ними время, но ты очень скоро обнаружишь, что никакое это не одолжение.

Возле лифтов Голд больше не мог сдерживать свое любопытство.

— Ральф, — сказал он, нервно перебирая пальцы, — а чем ты здесь занимаешься?

— Работаю, Брюс. А что?

— Мне нужны некоторые гарантии, Ральф, понимаешь? Прежде чем я начну менять свою жизнь, разве я не должен кое-что выяснить?

— Конечно.

— Что у тебя за работа?

— Хорошая, Брюс.

— А что ты делаешь?

— То, что от меня требуется.

— Но какое у тебя положение?

— Я из приближенного кружка, Брюс.

— И поэтому ты не можешь говорить о своей работе?

— Да нет же. Я обо всем могу говорить. Что ты хочешь узнать?

— Ну, на кого ты работаешь?

— На начальство.

— У тебя есть какая-нибудь власть?

— О, да. Большая.

— Над кем?

— Над моими подчиненными. Я могу делать все, что захочу, если получу разрешение от своего начальства. Я сам себе голова. Но, в конечном счете, я не сам себе голова.

— Ну, а какие у меня шансы? — сказал Голд.

— Хорошие, как им и положено.

— Но не лучше? — шутливо спросил Голд.

— Не в настоящий момент.

— Когда мне с тобой связаться?

— Когда я тебе позвоню, — сказал Ральф. — Пью Биддл Коновер может помочь, пока жив, — Ральф прокричал это уже в кабину лифта сквозь закрывающиеся двери.

Спускаясь в лифте Голд грезил о грядущем своем возвышении. Государственный секретарь? Директор ЦРУ? Внутренний голос предупреждал его: Цай ништ наариш[55]. Разве когда-нибудь кто-нибудь, вроде тебя, становился государственным секретарем? А что тут невозможного? — оборвал он сам себя. Это случалось со шмаками и почище меня. Когда он вышел на улицу, у него осталась только одна тревожившая его мысль. Он слишком уж заискивал перед Ральфом.

СЕМЬ лет назад, когда Голд получил стипендию в Фонде сенатора Рассела Би Лонга, а Андреа Коновер была там младшим научным сотрудником, занимавшимся какими-то сложными исследованиями по внутренней экономике, она казалась ему слишком старой. Теперь, когда ей было лет тридцать пять, она идеально для него подходила. Голда больше не привлекали молоденькие девочки. Теперь, когда все были готовы на всё, Голд в качестве любовника не мог предложить ничего, кроме своих средних лет и громкой репутации интеллектуала более чем средней руки. Но Голду и этого хватало. Если уж быть откровенным, то оральный секс никогда не доставлял ему особого удовольствия.

Андреа оказалась выше, чем ему помнилось. Или, может быть, он стал ниже. Она расплатилась за обед и спиртное кредитной карточкой, стыдливо признавшись, что спишет расходы на Комиссию по контролю за расходами правительства. Голд никак не мог понять, что она только в нем нашла. У Голда никогда еще не было такой красивой женщины, такой богатой, из высшего общества. У нее были светлые волосы, голубые глаза, маленький прямой нос, широкий лоб. У нее была безупречная светлая кожа. Для Голда, последний ребенок которого все еще страдал ортодонтозом, восхитительные зубы Андреа имели символическое значение чрезвычайной важности. Ее движения и осанка были превосходны.

— Вы должны научиться побольше думать о себе, — сказал он ей за обедом и на секунду бережно взял ее руку в свою. — В конце концов, если не ты за себя, то кто будет за тебя? — Скромность и предусмотрительность не позволили ему воздать должное за этот афоризм рабби Гиллелю[56].

Андреа была застенчива и выказывала свое небезразличие к нему, а он не знал, как себя вести с такой женщиной. В такси у подъезда ее кондоминиума он спросил, можно ли ему зайти на рюмку. Она согласилась с явным облегчением, испытывая, казалось, чувство благодарности за этот упреждающий ход. Квартира была большой для одного человека, даже для такого высокого, а неожиданный для него порядок наводил на мысль о ежедневном эффективном вмешательстве горничной. Мебель была ужасна — слишком громоздкая.

— Я купила ее вместе с мебелью, — с удовольствием услышал он ее объяснение. Голд счел благоприятным знаком то, что, принеся ему коньяк, она села рядом с ним на диван.

— Весь тот год в Фонде сенатора Рассела Би Лонга, — с некоторой застенчивостью сказала она, пригубив водку из своего стакана, — я думала, что не нравлюсь вам.

— Правда? — сказал Голд. — Вы мне всегда нравились. Мне казалось, что это я вам не нравлюсь.

— Вы мне всегда нравились.

— Вы должны были как-то показать это.

— Я думала, вы меня ненавидите. Я думала, вы меня даже не замечаете.

— Да что вы!

— Правда, доктор Голд…

— Называйте меня Брюс, — прервал он ее.

Она вспыхнула.

— Не уверена, что у меня получится.

— Попробуйте.

— Брюс.

— Ну, видите? — рассмеялся он.

— С вами так хорошо!

— Почему вы думали, что я вас ненавижу?

— Потому что вы знали, что нравитесь мне, — ответила она.

— Я не знал, что нравлюсь вам, — сказал он. — Я думал, это вы меня ненавидите.

Она разволновалась, словно ее обвинили в чем-то низком. — Почему я должна была вас ненавидеть?

— Не знаю, — сказал Голд, и вдруг заметил, что руки его беспокойно двигаются. — Мне нечего было предложить одинокой девушке, вроде вас, такой чуткой и умной, да к тому же с докторской степенью, как и у меня.

— Мне это было все равно, — от души сказала она. — Вы произвели на меня такое впечатление. Не только на меня, на всех. Вы всегда были такой реактивный, умный и сексуально привлекательный.

— Сексуально привлекательный? — Голд был удивлен.

— Конечно. Все девушки так считали.

— Вы и сейчас так считаете? — спросил Голд.

— О, да. — Она снова вспыхнула.

Голд не знал, что ему делать дальше. Он громко рассмеялся и легонько хлопнул ее по плечу, как приятель приятеля, а потом, словно непреднамеренно, провел тыльной стороной ладони по ее щеке, как бы желая рассеять свои шутливые сомнения. Ее реакция удивила его. Она не напряглась и не отпрянула, как он ожидал, она прильнула к его руке и продолжила движение к нему по дивану. Через секунду они целовались. Он расплескал коньяк себе на колени, когда машинально сорвал с себя очки и прижал ее к себе. Ее пальцы ласкали его затылок. А он опять не знал, что ему делать дальше с такой девушкой. Он трогал губами ее уши и шею, словно в жадных поисках эрогенной зоны. Пустая трата времени, он знал это из опыта. Эрогенные зоны были либо везде, либо нигде; он собирался написать и об этом когда-нибудь, когда ни Белл, ни его дочь не будут шокированы его знанием. Виновато вздрогнув, он понял, что отвлекся, и снова сконцентрировал свое внимание на Андреа. Он все сильнее сжимал ее в объятиях, чтобы компенсировать свое временное отступление, и симулировал нехватку дыхания. Легонько постанывая, он целовал ее глаза и ждал, что что-нибудь случится. Андреа уронила руку ему на колени и ухватилась за его член. И тогда он понял: он получил, что хотел.

ГОЛД проснулся влюбленный и уверовавший в чудеса. Казалось, Андреа ничего не имеет против его тощей груди и жилистых волосатых ног и рук. Он принял душ, а после завтрака, во время которого на нем было лишь желтое полотенце, щегольски повязанное вокруг пояса, начал не торопясь одеваться. Голд приготовил кофе, а Андреа нарезала в сухой завтрак перезревшие бананы. По его предложению она добавила туда изюм. В следующий приезд он привезет ей мельницу для кофе и фунт своего любимого сорта в зернах и французскую керамическую кофеварку. Когда было нужно, Голд умел готовить. Он познакомит ее с овсянкой по-ирландски.

— Ты захочешь увидеть меня еще раз? — спросила она от своего туалетного столика.

— Конечно, — сказал Голд.

— Многие не хотят.

— Многие? — Голд, сидевший на кромке ее кровати, замер, натянув носок только до середины голени.

Она кивнула и чуть порозовела.

— Я не имею в виду тех, что приходят сюда. Я хочу сказать, многие, кто приглашают меня куда-нибудь и обещает позвонить, потом исчезают.

— Почему?

— Не знаю. Ты и правда хочешь увидеть меня еще раз? Я пойму, если нет.

— Я хочу приехать на следующей неделе.

— Ты можешь остановиться здесь, в моей квартире, — сказала она. — Я тебе не буду мешать.

— Я надеялся, что ты это предложишь.

Она была довольна. Он был озадачен. — Я так рада, что нравлюсь тебе, — сказала она ему. — Как я тебе в постели?

— Андреа, ты никогда не должна спрашивать об этом, — наставительно сказал он. Вообще-то в постели она оказалась не очень хороша, но Голд был достаточно мудр и не собирался залезать сейчас в эту банку с червями.

— И я думаю, что влюблена в тебя.

Голд в который раз был поражен числом сногсшибательных высоких женщин, которые влюблялись в мужчин ниже ростом, похожих на него, жадных, эгоистичных и расчетливых. Андреа могла и не знать, что он жаден и расчетлив. Конечно, она может заподозрить, что он ниже её ростом. Объяснения, которые первыми приходили в голову, отнюдь не украшали их обоих. Возможно ли, чтобы человек, знавший себя так, как знал себя он, обладал какими-то привлекательными качествами, о которых и не догадывался? Да, это было возможно, потому что Андреа, которая, как он и думал, и раздетой оказалась выше всех похвал, по всей видимости, была от него в восторге.

В свете утра ее глаза были бледно-лиловыми. У нее были длинные, прямые ноги и маленькие бедра, она была ужасно притягательна, и вся ее красивая, отливавшая золотом плоть великолепно, как показалось ему, контрастировала с его смуглым телом. Ей так понравилась его более темная кожа, волосы у него на груди. Он с видом отмеченного всеми достоинствами собственника смотрел, как она через голову надевает изящное ситцевое платье, как встряхивает волосами. К донкихотской страсти, которую она в нем вызывала, ее богатство добавляло дополнительный оттенок живости и эротизма. По уродству ничто не может сравниться с ногой, вспомнил Голд слова, сказанные Эрнестом Беккером в «Отрицании смерти»[57], но ее, обнаженные или обутые, казались ему ничем не примечательными, как и его собственные.

— Когда я была молодой, — размышляла она вслух, примеривая тонкую золотую цепочку, — я хотела быть моделью. Кажется, это желание еще не прошло. Не манекенщицей, а секс-моделью. — Она экономно наносила косметику на губы и глаза. — Я хотела сниматься во всяких соблазнительных видах или позировать голой. А потом, когда стали появляться все эти непристойные газеты и журналы, я захотела стать порно-моделью или сниматься в грязных фильмах. Я, бывало, часами сидела перед зеркалом и тренировалась сосать член. Я хочу сказать, перед камерой. Как эти модели в рекламах косметики. Мне кажется, у меня это уже здорово получалось. Хочешь посмотреть?

— Мне нужно возвращаться в Нью-Йорк, — ответил он абсолютно ровным голосом.

— Нужно всего лишь делать легкие движения ртом.

— У меня в час лекция.

— Дурачок, это всего одна секунда, — сказала Андреа и принялась делать легкие движения ртом над цилиндриком бледной помады. — Ну, что, здорово?

— Да, — сказал Голд. — Здорово.

— Маленькой я была такая глупая, единственное дитя Пью Биддла Коновера, — продолжала Андреа. — Я ничего не знала, пока жила дома. Мне пришлось проучиться в двух частных школах, чтобы подготовиться для колледжа, а потом еще для трех колледжей. В Смите[58] другие девушки все время говорили о сексе, а я ничего не понимала. Помню, я никак не могла сообразить, что за удовольствие — сосать петушка.

Голд потерял способность двигаться. Меньше чем за два дня в Вашингтоне он, немея от удивления, приучился к множеству неожиданных вещей, число которых, как понимал он теперь, будет все время увеличиваться.

— Могу себе представить, — сказал он, — если этого не понимаешь, то можно удивиться. — Он поправил второй носок и надел туфли.

— Когда я все поняла, — сказала Андреа, — я, конечно, стала себя чувствовать, как рыба в воде. Прошлым летом я была у папы с одним своим новым поклонником, мы сидели у бассейна, и он сделал просто-таки удивительную вещь. Я чистила пятки скребком. А он вдруг встал и сказал, что больше не хочет меня видеть, и уехал, не забрав свои вещи и даже не попрощавшись с папой. Ты не знаешь, почему?

Голд подошел к ней сзади и погладил ее плечи.

— Он был рядом, когда ты скребла пятки?

— Мы были вместе у бассейна.

— Этот скребок производит какие-нибудь звуки?

— Как наждак.

— Может быть, я сделал бы то же самое.

— Я об этом ничего не знаю.

— Я тебе объясню.

Андреа жадно прижала губы к его руке. Голд подумал, в своем ли она уме. — Очень скоро, — сказала она, — если ты все еще будешь хотеть меня видеть…

— Я буду хотеть видеть тебя.

— Поедешь со мной на уик-энд к папе, пока он не умер? У него такой чудесный дом.

— А чем болен твой отец?

— Он скрывает. Шесть лет назад он купил себе электрическое инвалидное кресло и с тех пор прикован к нему. Каждый уик-энд туда приезжают толпы народа поездить верхом и пострелять.

— Пострелять?

— Перепелов и фазанов. Иногда кроликов и оленей.

— Не людей?

— Пока нет. Я думаю, он тебе понравится.

— Я тебя избавлю, — сказал Голд, — от встречи с моим.

— НИКТО в нашей семье, — сказал в этот вечер отец Голда, усевшись в самое удобное кресло в гостиной Голда, — никогда не разводился.

— Почему? — спросила Дина.

— Я им не разрешаю, вот почему, — сказал старик. — Голды не разводятся. Умирать мы иногда умираем, но разводиться — никогда.

— А вы с мамой собираетесь разводиться? — спросила Дина у Голда.

— Через мой труп, — ответил отец Голда.

— Лучше смерть, — сухо добавил Голд, переводя взгляд налитых кровью глаз с одного собеседника на другого.

День, который начался для Голда столь радужно, покатился вниз и достиг своей нижней точки, когда выяснилось, что у них гости. Макс и Роза приехали в город, потому что у Розы обнаружилось затвердение на груди, оказавшееся, слава Богу, легко удаляемой кистой. Белл, которая сопровождала их к онкологу, рекомендованному Мерши Уэйнроком, пригласила их домой. Позднее вместе с остальными приехал Ирв. Голд дергался. У него была работа, которую он хотел продолжать.

— Когда ты начинаешь в Вашингтоне? — спросил его отец.

— Мне нужно будет опять съездить туда на следующей неделе. Тогда и выясню.

— Так я и думал, — удовлетворенно осклабился Джулиус Голд. — И какую же работу они дадут еврею, вроде тебя?

— Адмирала.

— Тогда меня они бы сделали коммодором, — парировал старик. — Ведь ты у нас столько плавал.

— А ты-то сколько плавал?

— Я приплыл кораблем из Антверпена с Сидом и Розой из самой России, от этого царя Николашки. А ты?

— Ладно, коммодор, — вздохнул Голд с вымученной улыбкой. — Мы все устали. Может, ты помолчишь немного сегодня?

— Скоро он замолчит надолго, — сказала мачеха Голда.

Отец Голда приподнялся в кресле, лицо его сморщилось так, что превратилось чуть ли не в точку. — Это что еще значит? — строго спросил он.

— В моей семье в Ричмонде, — отвечала мачеха Голда, она не отрывалась от вязания и казалась еще более безумной, чем обычно, в своем большом, остававшемся на ней на протяжении всего обеда чепчике из дешевой розовой материи, — если дети просили родителей помолчать, то родители, обычно это бывала мать, отвечали: «Скоро я замолчу надолго», — имея в виду, что скоро она умрет и больше не будет говорить.

Прошла минута ошеломленного молчания, после чего отец прорычал: — Я тебе не мать. И на кладбище не собираюсь. Так что, пожалуйста, помолчи.

— Скоро она замолчит надолго, — сказала Дина.

— Спасибо, детка.

Отец Голда с выражением глубочайшего отвращения отвернулся от своей второй жены и сказал Голду: — Приедешь на ланч в воскресенье. Сид тоже.

— Только не в этот уик-энд, — покачал головой Голд. — Мне нужно проверить работы и закончить статью.

— Еще одну статью?

— Кажется, еще один винтик готов, — сказала его мачеха.

Голд испытывал желание убить ее.

Ирв хохотнул вместе с остальными. — А эта о чем?

— Об образовании.

— Ты за или против? — спросил его отец.

— Против.

— Пора бы тебе поумнеть. Пока что образование не пошло тебе впрок. Тогда приезжай через воскресенье. Мне не все ясно с возвращением во Флориду. — Он окинул комнату раздраженным взглядом и спросил: — А Сида почему нет?

— Может, его не пригласили.

— Почему его не пригласили?

— Может, ты нас не просил об этом.

— Я должен просить?

— Я просила, — сказала Белл. — Им сегодня нужно куда-то в другое место.

Старик с безутешным видом выслушал это сообщение. Роза зевала, и Макс пробормотал, что пора ехать.

— Не так скоро, — возразил старик. — Мне еще сегодня нужно посмотреть парочку покойничков по телевизору.

Ирв поклялся, что успеет во́время доставить старика до дома.

Голд скрылся в своем кабинете еще до того, как ушел последний из них, и принялся отделять свои личные работы от работ, которые делал в колледже, прикидывая в то же время, какими могут быть последствия развода, не выходившего у него из головы. Белл не пропадет. Его отец будет оскорблен. Сиду будет все равно. Его сестры будут безутешны. Его мачеха может хоть повеситься. Его дети могут идти в жопу — пусть о них беспокоятся их доктора. Мальчики в общем-то неплохие ребята, лишь бы жили где-нибудь подальше, вот как теперь. Дина это просто черт знает что, и за что Бог наградил его таким несчастьем, думал он, когда в комнату вкатилась его двенадцатилетняя дочь и сказала:

— Мама здорово мечет икру, да?

— Я не заметил. — Голд не поднимал глаз.

— Что ты врешь? — сказала Дина. — Она ведь не хочет, чтобы ты ехал в Вашингтон, да?

— Я тебе сообщу, когда выясню.

— Сплошные враки. Слушай, ты хоть думай, когда будешь писать свои дурацкие статьи. За ту фигню, что ты написал о воспитании детей в прошлом году в Ледиз Хоум Джорнал, мне здорово досталось.

— Я задумал эту статью, как шутку.

— Ее никто не понял.

— Эту поймут.

— Как она называется?

— «Образование и истина, или Истина в образовании».

— Я не понимаю.

— Иди погуляй.

— Зачем же вы отдали меня в школу, если ты не веришь в образование?

— Чтобы ты поменьше была дома.

— Я бы с удовольствием ушла из этого дома. Знаешь, жить с тобой и с ней совсем не подарок.

— Вот закончишь хорошо год, — проинформировал ее Голд, — и я пристрою тебя в интернат. Давай я буду писать за тебя домашние задания.

Она покачала головой.

— Вот уж фиг! Я еще не готова для этого подросткового секса. Видела я, как ты поступил с моими братьями, не успели они уехать. Из их комнат ты сделал библиотеку и кабинет.

— Для них всегда есть место, когда они приезжают домой.

— На полу. От меня ты так быстро не избавишься. Я сказала сыну Либермана, что ты будешь работать в Вашингтоне.

Голд улыбнулся в приятном предвкушении: — И что же ты ему сказала?

— Я сказала, что президент сделает тебя мэром или губернатором.

Голд швырнул карандаш.

— Господи Боже мой! Вас в этой сраной школе хоть чему-нибудь учат?

— Они пытаются, — мудро заключила Дина. — Но я для них слишком умна. Па, я тебя предупреждаю. Если ты опять что-нибудь напишешь обо мне в этой статье, береги задницу.

ПЕРВЫЙ абзац статьи об образовании Голд написал в самолете на пути из Вашингтона в Нью-Йорк, а первый черновой вариант в основном завершил в тот же день в классе, наплевав на занятия. Он был завален тетрадями со студенческими работами, которые совсем некстати нужно было читать. Подавленный и озабоченный — вот как Голд описал бы себя биографу, если бы таковой вдруг объявился. Приехав в тот же день из аэропорта в колледж на такси с опозданием, он пребывал именно в таком физическом и умственном состоянии. И его воспоминания о том, как он спал с Андреа, казалось, принадлежат уже безвозвратному прошлому.

Он был небрит и неподготовлен. Почти всю пришедшую ему почту он выбросил в корзину. Мрачным кивком отвечал он на приветствия коллег, удивленных его прибытием.

Голд никогда не задерживался в студенческом городке дольше, чем положено, и никогда не посещал факультетских собраний. Он составил себе свободное расписание присутственных часов и никогда его не придерживался. Консультации студентам он давал только по предварительной договоренности, но ни о каких консультациях он с ними никогда не договаривался. Любимчиками Голда были студенты, бросавшие его курс еще до начала семестра. Больше всего он не любил тех, кто посещал занятия регулярно и выполнял задания в срок. Их классные работы интересовали его не больше, чем собственные писания. Он прибыл в аудиторию с пятиминутным опозданием и ко всеобщему ужасу раздал экзаменационные тетради.

— Сегодня, — сразу же начал он, — мы проведем один из так называемых экзаменов-экспромтов, о которых я вам, возможно, говорил. Напишите эссе на тему, которая даст вам возможность рассмотреть основные положения того, что мы успели пройти.

— А что это за тема? — спросила девушка из первого ряда.

— Придумайте ее сами. Оценки вам будут выставляться как за формулировку темы, так и за ее раскрытие. Приступайте.

Голд вытряхнул все из своего дипломата. Там, все еще перехваченная резинкой, лежала стопка работ его других студентов, эссе, вспомнил он с упавшим сердцем, о психологических аспектах социологии в современной американской литературе и о социологических аспектах психологии английского романа девятнадцатого-двадцатого веков. Они были написаны в рамках курса, изобретенного им с единственной целью: переманить в литературу интересующихся психологией и социологией студентов, которые могут клюнуть на приманку ошибочного предположения, что им удастся освоить все три дисциплины одновременно, не тратя на это больших усилий и времени. Он понял, что теперь ему, как гирю каторжнику, придется таскать за собой эту новую стопку тетрадей. Поскольку ничего лучшего ему не оставалось, он перечитал первый абзац, который записал в желтом блокноте во время полета; точность его мысли и хлесткость выражения доставили ему удовольствие, и он с энтузиазмом взялся за перо. Работа шла споро. Он уже переходил к завершающей части своей статьи об образовании и истине, когда его внимание привлек закончивший работу первым бледный долговязый паренек в плетеной ермолке с круговым рисунком.

— Мистер Эпштейн, — тихо позвал он удалявшегося на цыпочках юношу.

— Сэр?

— Какую школу вы закончили? — Они говорили полушепотом.

— Йешива Герцля[59].

— Ах, да. Я ее хорошо знаю. Это ведь в Брайтоне?

— Нет, сэр. В Бара-Парк.

— Вы когда-нибудь слышали о таком празднике — Шмини Ацерет?

— Да, сэр. Он идет сразу же за Йом Кипур[60].

Голд разочарованно прищелкнул языком.

— А как насчет Шаббос Берешит?

— На прошлой неделе. Но это не праздник, профессор Голд, это просто название одного из дней года.

— Окажите мне услугу, мистер Эпштейн. Составьте для меня список еврейских праздников и названий всяких дней на этот год. И может быть я каким-либо образом смогу вас вскоре отблагодарить.

— Хорошо, профессор Голд, буду рад. Надеюсь, не очень вас обижу, если скажу, что разочарован этим курсом.

Голд сочувственно вздохнул.

— И я тоже. Вас-то что разочаровывает?

— Он называется «Монархия и монотеизм в литературе от средневековья до новейшего времени».

— Да?

— Но это больше похоже на курс по историческим пьесам Шекспира, — сказал мистер Эпштейн.

— Скоро мы перейдем к его основным трагедиям, — беззаботно ответил Голд. — Ко всем, кроме «Отелло» и римских пьес. В «Отелло», к сожалению, нет монарха, а римляне не были монотеистами.

— Описание курса в программе не точно, — пожаловался Эпштейн.

— Я знаю, — сказал Голд. — Я сам его писал.

— Разве это честно?

— Нет. Но может быть это мудро. Мы считаем, что все интересующиеся литературой должны изучить Шекспира, но мы знаем, что на это пойдут очень немногие, если только мы не назовем курс как-нибудь иначе.

— Но меня не интересует литература. Меня интересует Бог. Я пошел на английское отделение, потому что мне показалось, там предлагают много курсов по теологии и религиозной мистике.

— Вы были введены в заблуждение, — сказал Голд. — Если бы я был вашим куратором, я бы предупредил вас об этом.

— Вы и есть мой куратор, — сказал молодой человек, — но вас никогда нет в вашем кабинете.

Голд отвел глаза.

— Зато я всегда в классе. Если хотите, я вам разрешу бросить этот курс.

— Может быть, мне стоит перейти на отделение теологии?

— Нет, не переходите туда. Там вас заставят читать Мильтона и Гомера. Если вас интересует Бог, то попробуйте психологическое. Кажется, они сейчас переключились на религию.

— А где читают курсы по психологии?

— На антропологическом. Но всё равно скоро это переведут на отделение урбанистических исследований. Так что вы вполне можете специализироваться и там. Только поторопитесь. Иначе через год-другой вы, вероятно, и там встретитесь со мной, и вам придется заново перечитывать исторические пьесы Шекспира.

Голд молил Господа, чтобы Эпштейн бросил его курс до того, как ему придется читать его эссе.

Голд молился еще и о том, чтобы получить привилегированную кафедру от программы урбанистических исследований, где его ставка удвоилась бы, а нагрузка уменьшилась наполовину. Голд почти не сомневался, что если ему представится шанс, то он добьется успеха в Вашингтоне, потому что он был весьма искушен в дипломатии и дворцовых интригах. Сейчас он демонстрировал свое искусство, проводя крупнокалиберную стратегию в ходе разыгравшейся на факультете борьбы за привлечение студентов с естествоведческих факультетов к гуманитарным наукам и за привлечение студентов с других гуманитарных факультетов на английское отделение. Голд сам придумал большинство из соблазнительных названий и аннотаций для университетской программы, а соперничать с ним в изобретении новомодных учебных курсов не мог никто. Голд был архитектором противоправной и тайной политики разрядки, которая позволяла преподавателям германского отделения в обмен на голоса по важнейшим вопросам, решаемым на факультетских собраниях, вести курсы совершенствования английского как для испаноязычных, так и для студентов из стран Востока. В результате Испания и Италия были опустошены, классическое отделение разорено, а Франция была изолирована еще раньше. Россия неуклонно клонилась к упадку вместе с историей, экономикой и философией. Китай был низведен до уровня поварешки: процветали только курсы по китайской кухне. В результате самого успешного из всех его маневров сравнительное литературоведение было глухой стеной отгорожено от переводных текстов, а Голд и его английское отделение получили в результате полную свободу и, действуя по своему усмотрению, могли разбойничать на континенте, вооруженные такими своими победоносными творениями, как «Данте, ад, огонь и Фолкнер», «Сквозь ад и потоп с Хемингуэем, Гессе, Хьюмом, Хоббсом, индуизмом и прочими: бросок в Индию», «Блейк, Спиноза и современная американская порнография в кинематографе и литературе», «Секс в мировой и американской литературах» и «Влияние женщин, чернокожих и наркотиков на секс и религию в мировом и американском кинематографах и литературах». И теперь, благодаря начинаниям Голда, студенты могли закончить колледж специалистами по английскому, потратив все четыре академических года на просмотр иностранных фильмов в затемненной аудитории, не ведая никакого иного светоча знаний, кроме луча кинопроектора. В результате всех этих прогрессивных нововведений процветало главным образом английское отделение, куда не иссякал поток желающих, что свидетельствовало о необходимости увеличения штатного расписания, частично заполнявшегося профессорами-германистами, преподававшими на курсах совершенствования английского приезжим из Гонконга и Пуэрто-Рико. Голд заключил с Гансами мирный договор и пользовался уважением своего начальства.

Получая мизантропическое удовольствие от этих своих достижений, Голд пребывал в мрачном и подавленном настроении. О потере места он мог не волноваться. Коллеги его ценили, и это ему не нравилось. Скоро он должен был получить должность, которой не хотел. Он бы с большим удовольствием оставался свободной птицей. В колледже у Голда было то же преимущество, что и в семье: если он молчал, его родня считала, что он думает; если он не ходил на факультетские собрания, то само собой разумелось, что он занят более важными делами. Как непрерывно и подсознательно поглощающая пищу инфузория, английское отделение по инициативе и под руководством Голда с помощью изобретенного им цикла лекций под названием «Американская реалистическая проблемная литература современного города» незаметно поглощало все новые и новые пространства программы урбанистических исследований.

Голд не имел четкого представления о том, что такое урбанистические исследования. Но знал, что может копаться в этом дерьме не хуже других.

ГОЛД, в самолетах категорически отклонявший любые разговорные увертюры, если они не исходили от привлекательных женщин, в то утро, усевшись на свое место в «шаттле» на Нью-Йорк, сразу же, словно коршун на жертву, спикировал на номер Нью-Йорк Таймс. Он позвонил Андреа из аэропорта в Вашингтоне и знал, что позвонит еще раз из Лагуардия[61], чтобы сказать, что скучает без нее. Он сразу же увлекся одним из важных разделов, который интересовал его больше других: светская хроника.

Жизнь в городе продолжала бурлить и в его отсутствие. Он прочитал:

«Сдохнуть можно, — кипела от ярости Йан Чипман, прижатая в угол своей сестрой Баффи Кафриц и супругами Варни и Рид. — Ни за что бы не поверила, что мой муж может усесться на пол, чтобы смотреть демонстрацию мод».

Голд, в отличие от нее, поверить в это мог. Искривленными, как когти стервятника, ногтями он выдрал этот кусочек текста и с аккуратностью отсчитывающего сдачу автобусного кондуктора-европейца, положил рваный клочок в свой блокнот для записей. Может быть, он использует это в своей книге о евреях. Пропущенные им было на первой странице строки политических новостей всплыли в его памяти, и он вернулся к началу:

Сегодня утром в Индианаполисе президент отверг обвинение в мягкотелости, в том, что он позволяет «помыкать собой». «Тот, кто живет в стеклянном доме, не должен бросаться камнями», — возразил он во время пресс-конференции.

Голд выдрал и это. Президент явно нуждается в нем. Судя по финансовому разделу, условия для ведения бизнеса не изменились, азбучные истины свободного предпринимательства оставались вечно неколебимыми, хотя для вящей уверенности ключевое предложение ему пришлось прочитать дважды:

В настоящий момент, однако, некоторые аналитики считают, что Федеральный Резервный Банк ужесточает кредитную политику из-за растущей опасности экономического оздоровления.

В разделе «Образование» газета зарегистрировала 55-процентное увеличение преступности в школах:

Число зарегистрированных преступлений и актов насилия в городских школах, включая и нападения на учителей, этой осенью резко возросло. Указанный рост последовал за резким скачком преступности, отмеченным в учебном году, завершившимся в этом июне.

Внезапно Голд ощутил порыв вдохновения, ему пришли в голову блестящие слова, которыми он может начать свое «Образование и истина, или Истина в образовании». Он записал:

Образование является третьей главнейшей причиной человеческих несчастий. Первая, конечно, это сама жизнь.

Здесь ему пришлось остановиться. Он понятия не имел, где ему взять вторую. Смерть была соблазнительна. Смерть после жизни — это или очень хорошо или очень плохо. В этом была хлесткость, которую можно было ошибочно принять за мудрость. Он решил попробовать. У него рождался замысел еще одной сильной вещи, которая могла привлечь к нему внимание восторженной толпы, гораздо большей, чем до сих пор. Он закрыл глаза и улыбнулся. Голда никогда не приглашали на демонстрации мод. Скоро будут. Интересно, получил ли вчера мистер Чипман удовольствие от сидения на полу и горит ли он желанием повторить сделанное. Жаль, что ответ Баффи Кафриц сестре остался незамеченным репортером и теперь потерян, вероятно, навсегда. Голд любил помечтать и сейчас предался размышлениям о том, как будет вместе с Ральфом работать на президента, как женится на Андреа, будет жить в ее квартире в Вашингтоне, трахать ее более богатых и даже более привлекательных подружек, работать в Президентской комиссии по образованию и состоять профессором с двойным окладом при программе урбанистических исследований. Сдохнуть можно.

V

ОБРАЗОВАНИЕ И ИСТИНА, или ИСТИНА В ОБРАЗОВАНИИ

«БЛЕСТЯЩЕ!» — этим словом Андреа Биддл Коновер охарактеризовала статью Голда «Образование и истина, или Истина в образовании». «Остроумно», — добавила она еще одну характеристику, и еще — «афористично», и Голд счел ее полную горячего одобрения оценку также блестящей, остроумной и афористичной. Голд обычно никому, кроме издателей, не показывал рукопись. С другой стороны, у него еще никогда не было близких отношений со столь ошеломительной женщиной, чьи академические заслуги превосходили даже его собственные: учеба в Смите, потом в Йейле, докторская в Гарварде и годичная стажировка в Кембриджском университете в Англии по специальности внутренняя экономика.

Во время второго своего приезда в Вашингтон Голд обнаружил, что белый махровый халат Андреа Биддл Коновер слишком велик для него. Рукава можно было закатать на его паучьи руки, но вот полы были предательски длинны и, заплетаясь, тащились следом за ним неопрятным шлейфом. Кроме того, его беспокоила мысль о том, что в сегодняшнем его положении у него нет ни денег, ни времени ездить в Вашингтон так часто, как ему бы того хотелось.

— Если ты больше не хочешь меня видеть, — по собственному почину заявила она, — я пойму.

Этот настойчивый призыв начинал действовать на нервы. — Я очень хочу тебя видеть снова и снова, — со страстью уверял он ее. — Я бы хотел проводить с тобой все уик-энды. Просто я сейчас в ужасной запарке. Ральф не хочет, чтобы я звонил ему в офис, и не хочет, чтобы я звонил ему домой. Он говорит, что ты никому не позволяешь занимать правительственные телефоны личными разговорами.

— С тобой я ему разрешу разик поговорить, дурачок, — вздохнула она.

— Он может быть недоволен этим, — безутешно размышлял Голд.

— А хочешь, я подслушаю что-нибудь для тебя?

— Ты можешь подслушивать?

— Конечно, дурачок, — Андреа рассмеялась, его сомнения развеселили ее. — Я могу подслушать любого. — Уже в третий раз, отметил Голд, она неосторожно обратилась к нему «дурачок». Вот еще одна из ее привычек, которую он должен будет неумолимо пресечь, и он не без мстительности заглянул в будущее, когда получит более широкие полномочия в роли ментора и ревнителя строгой дисциплины.

— Знаете, доктор Голд…

— Брюс, — поправил он.

— Брюс… — Андреа светилась при каждом подобном подтверждении их отношений, — может быть, мой отец поможет. Но он сначала захочет убедиться, что мы близки. Он многим помогает, а потом они больше не хотят меня видеть.

— Разве мы можем быть еще ближе? — воскликнул Голд и, ринувшись через гостиную, чтобы сжать ее в своих объятиях, запутался в волочащихся полах ее халата.

Голд был очарован. Как бы ни была одета Андреа и в каком бы настроении ни пребывала, она привлекала его в любое время суток. Пока Голд доводил до ума свою статью, Андреа, выглядевшая в очках просто восхитительно, читала студенческие работы, ставила оценки и тонким карандашом писала замечания, чтобы он потом мог обвести их чернилами. Он воображал себе нескончаемую и безмятежную идиллию. Андреа была в восторге от его овсянки по-ирландски и благодарными восторженными восклицаниями реагировала на смолотую им смесь жареных зерен мокко, явы и французского кофе. Впереди его ждало бесконечное блаженство. Она будет проверять за него студенческие работы, следить за балансом чековой книжки и выписывать платежи по алиментам. А весной он заставит ее мацо брей[62].

С ИЗУМИТЕЛЬНЫМ самоограничением свел он свою статью к четырем тысячам слов и отправил это усеченное забавное изложение своих мыслей редактору Таймс Мэгазин, который вот уже почти год выпрашивал у него что-нибудь и с порога отверг эту статью, прислав ее назад с необоснованной рекомендацией сократить до восьми сотен слов, улучшить название и предложить в другой отдел газеты — «колонка комментатора». Голд знал, что будет ненавидеть этого типа до последнего своего дыхания. Он сократил статью до тысячи двухсот слов и, как ему было рекомендовано, предложил этот урезанный вариант в отдел «колонка комментатора», где его на ура принял ретивый молодой редактор, который объявил, что счастлив получить такое глубокое исследование столь уважаемого автора, а потом попросил Голда сократить статью до четырех сотен слов и изменить название.

«Утверждение будет гораздо лучше этой загадочной неопределенности, которая не достойна вас, профессор Голд, вовсе не достойна вас. Возьмите для заглавия ваше последнее предложение».

Голд сократил статью еще на четыре сотни слов, но название менять категорически отказался и получил чек из Нью-Йорк Таймс на сто двадцать пять долларов. Меньше чем через неделю после публикации этих его нескольких строк газета напечатала два письма, обязанные своим появлением его статье. Одно представляло собой добродушную похвалу от какого-то столетнего старца из Массачусетса; старец писал, что в жизни не читал ни стихов, ни романов, не видел ни одной картины и вообще со времени окончания им Уильямса семьдесят восемь лет назад не думал ни о чем другом, кроме своих доходов и здоровья, и за все эти годы ни секунды не пожалел об этом и ни разу не почувствовал своей ущербности. Второе было полным злобы письмом Либермана, который утверждал, что Голд «моральный нигилист и иконоборец-осквернитель», обвинял его в «оскорбительной пропаганде вызывающе непристойных идей, к которым все мы, добропорядочные американцы, должны относиться с беспрецедентным отвращением», и презрительно предлагал ему опровергнуть эти обвинения, «если только он посмеет!» Голд был рад увидеть свое имя в газете во второй раз, а кроме того, он получил удовольствие от двух последовавших за этим телефонных звонков. Первый — от одного из лидеров нью-йоркского сената, просившего поддержки Голда в проталкивании законопроекта об образовании, запрещающего финансовую помощь любому району штата Нью-Йорк, где проживают бедняки.

— Прелесть этого закона, — и я уверен, вы согласитесь с этим, доктор Голд, — состоит в том, что с его помощью мы очистим штат от большинства семей, живущих на социальное обеспечение.

Голд, помявшись, сухо сказал:

— Я знаю способ получше. Почему бы вам не изменить законы по социальному обеспечению так, чтобы вместо бедняков, которые живут в штате Нью-Йорк, давать деньги беднякам, которые живут вне его.

— Господи, Голд! — Голд в свое время произвел на свет немало лестных отзывов, но такое он слышал в первый раз. — Я думаю, это наилучшая политическая идея, какую мне доводилось когда-либо слышать. Приезжайте в Олбани[63] и помогите ее протолкнуть!

— К сожалению, не могу.

— Тогда я все заслуги припишу себе!

Второй звонок был от Ральфа.

— Я хотел сразу же тебе позвонить, но эта мысль как-то не пришла мне в голову. Мы собираемся послать тебя в Конгресс, чтобы ты отстаивал там нашу позицию. Ты дал нам как раз то оружие, которое мы искали, с его помощью мы покончим со всякими федеральными субсидиями народному образованию.

Голду стало не по себе.

— Ральф, я не совсем это намечал, — скромно вставил он. — Я пытался улучшить систему образования, а не разрушать ее.

— Брюс, все, что намечено, не сбывается, — наставительно проинформировал его Ральф. — Если мы сможем поддерживать нашу систему образования на том же кошмарном уровне, но сократив ассигнования, то тем самым мы значительно улучшим нашу систему образования, разве нет? Брюс, разговаривая с Конгрессом, ты не должен будешь говорить то, во что не веришь. Говори им правду.

— Правду?

— Даже если для этого тебе придется врать.

— Пожалуй, — задумался Голд, — это я смогу.

— Президент будет доволен. Самое большое впечатление на него произвело это твое утверждение — ну и дар же у тебя — о том, что лучший гражданин — это невежественный гражданин.

Голд вздрогнул.

— Ральф, это писалось с иронией.

— Боюсь, что иронии никто из нас здесь не почувствовал.

— Последнее время, — пожаловался Голд, — все мои сарказмы принимаются за чистую монету.

— Может быть, — уважительно принялся утешать его Ральф, — это потому, что, как все блестящие художники, ты даже не отдаешь себе отчета в том, насколько тесно соприкасаешься с реальностью. Твое назначение в новую президентскую Комиссию по образованию и политической стабильности теперь обеспечено. Мы объявим об этом на следующей неделе, сразу же после того, как с незначительными изменениями зачитаем эту твою работу в Конгрессе, чтобы ее можно было опубликовать в Бюллетене Конгресса. Конечно, если ты не будешь возражать. Я хочу сократить ее слов на двести, а твое заключительное предложение использовать вместо заглавия. И потом, я бы хотел, чтобы автор назывался доктор Брюс Голд.

Голд досадливо запротестовал:

— Я не доктор, Ральф.

— Ты доктор философии.

— И ты тоже, Ральф. Но как бы тебя понравилось, если бы тебя стали называть доктор?

— Это было бы кошмарно, Брюс. Но я не немец.

— И я тоже, Ральф, — сказал Голд. — Мои родители были русскими.

— А какая разница?

— Между немцами и русскими, Ральф? — спросил Голд.

— Ты же знаешь, что́ я имею в виду, Брюс.

— Не уверен, Ральф. С какой это стороны немцы и русские одинаковы?

— И те, и другие европейцы. Я думал, тебе это известно.

— Мне это известно, — сказал Голд все тем же удрученным тоном. — Даже Антона Чехова не называли доктором.

— Но это только для Бюллетеня Конгресса, Брюс, — продолжал уговаривать его Ральф. — Его же никто не читает, кроме наборщиков, а они обычно слепы.

— Ральф, я буду выглядеть смешно и помпезно. Киссинджера называли доктором, а ты знаешь, что о нем думали люди. Нет, Ральф, я не могу допустить это.

— Боюсь, я вынужден настаивать.

— Мой характер противится настояниям.

— Тогда позволь мне тебя убедить.

— В таком случае я согласен.

— Брюс, не могу тебе передать, с каким нетерпением мы ждем твоего приезда сюда! Ты уже установил здесь некий стандарт, на который мы стараемся ориентироваться. Мы называем его стандарт Голда.

Произнеся эту фразу, Ральф не рассмеялся[64].

А потому не рассмеялся и Голд.

— Ральф, а сколько я буду получать? — Голд, наконец, набрался смелости задать этот вопрос. — Может быть, мне придется взять отпуск в колледже.

— Боюсь, нисколько.

— Нисколько?

— Только расходные. До тысячи долларов в день.

Голд в жизни еще не был так близок к тому, чтобы запеть йодлем.

— Кажется, это куча денег, — заметил он с рассудительной объективностью.

— Раньше было больше, — в голосе Ральфа слышалось сочувствие и стыд. Он чуть понизил голос продолжая: — Конечно, ты всегда можешь представить липовый отчет и может быть оставить что-нибудь для себя. Если меня кто-нибудь подслушивает, то я делаю это предложение только в качестве шутки. Но не говори Андреа. У нее глаз острый, как у коршуна, когда дело касается денег правительства. Верно, Андреа? Есть такие президентские комиссии, которые существуют вечно.

Тысяча долларов в день вечно представлялась Голду совсем неплохим вознаграждением.

Статью Голда опубликовали в Бюллетене Конгресса после зачтения ее в Конгрессе представителем от Луизианы, о котором Голд никогда не слышал. На следующее утро Голд был удивлен, когда, открыв номер Таймс, снова обнаружил там свою статью, но под другим заголовком и с пояснительным текстом.

УТОЧНЕНИЕ

На прошлой неделе Таймс опубликовала статью, ошибочно озаглавленную «Образование и истина, или Истина в образовании», автор которой был неточно назван как Брюс Голд. Автором этой статьи является доктор Брюс Голд, который недавно был назначен в новую президентскую Комиссию по образованию и политической стабильности. Поскольку общественное мнение живо интересуется доктором Голдом и его взглядами, Таймс с удовольствием печатает это разъяснение и публикует его статью еще раз под правильным заглавием «Скажи жизни „Да“!»

Из Нью-Йорк Таймс пришел еще один чек на сто двадцать пять долларов. Больше всего на свете, как это чувствовал Голд, он любил получать деньги по почте, он редко бывал несчастлив в такие дни. Пребывая в жизнерадостном настроении, он прикидывал, придет ли от Либермана еще одно письмо в газету.

ЛИБЕРМАН со дня их последнего с Голдом ланча набрал еще веса и жирных пятен и потерял еще несколько пучков своих морковного цвета волос.

— Ты читал мою вещь в Таймс? — спросил он.

— Какую вещь?

— Мое письмо. Оно не оставляет камня на камне от твоей статьи, — ответил Либерман. Столики в ресторанчике были маленькими и тесными. — Я вижу, ты и не пытался мне возражать. У меня был заготовлен сокрушительный ответ для тебя и для всего вашего трусливого восточного либерального истэблишмента.

— Опубликуй его в своем журнале, — сказал Помрой.

— Мой журнал никто не читает, — сказал Либерман, внезапно упав духом.

— Вставь его в свою следующую автобиографию, — сказал Голд. — Может быть, к тому времени я буду известной фигурой в правительстве.

Во взгляде Либермана было что-то родственное ненависти.

— Сколько человек в этой комиссии?

— Восемь, — сказал Голд. На самом деле их было двадцать пять.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказал Либерман с крахмальной, протокольной любезностью, неаккуратно жуя свой чизбургер, — что я буду в оппозиции к тебе. Я буду писать сокрушительные статьи и редакторские колонки в моем журнале.

— Твой журнал никто не читает, — напомнил ему Голд.

— У меня есть друзья в Вашингтоне.

— Нет у тебя друзей, — сказал Помрой.

— Там есть люди, которые знают, что я собой представляю.

— Вот поэтому-то у тебя и нет друзей, — сказал Голд, как всегда наслаждаясь тем, что Либерман испытывает мучительную зависть и обиду, которые не может скрыть.

Наступила очередь врать Либермана.

— Откровенно говоря, я бы просто не польстился на такую работу, — сказал он, злорадно фыркнув, отчего на рукава и лацканы шерстяного пиджака полетели кусочки пережеванного мяса и плавленого сыра чеддер. Он принялся втирать их в ткань большим пальцем. Потом облизнул его. — Разве что мне предложили бы стать председателем этой Комиссии, писать отчеты и иметь прямой доступ к президенту в любое время, когда я сочту нужным. Я тебе разрешаю сказать об этом Ральфу.

— Ральф будет безутешен, — сказал Голд.

— Но я хочу услышать аргументы.

— На улицах будут танцы.

Помрой, как всегда пессимистично-мрачный, осторожно, словно лекарство, пригубливал с ложечки неприправленный йогурт и взирал на Либермана, как человек, вынашивающий тайную обиду.

— Где моя книга? — требовательно спросил Помрой Голда, коснувшись, наконец, цели их встречи.

— Я начал новую, — вмешался Либерман.

— Она почти закончена, — Голд тоже не обратил внимания на Либермана.

— Это, насколько я понимаю, — сказал Помрой, — означает, что ты еще не начинал.

— Нет особого смысла начинать, пока не закончил, разве не так? Это только создаст необходимость пересматривать написанное. Я хочу знать, к каким мы пришли выводам, прежде чем приниматься за их доказательства.

— И ты уже знаешь?

— Почти, — сказал Голд. — Я знаю, что еврейскому вопросу посвящено много хороших книг, из которых я могу воровать, не сомневаясь в качестве.

— Именно об этом я хотел сказать тебе.

— Мне могут понадобиться еще деньги. Ты ведь знаешь, я отложил мой роман.

— Сначала тебе придется предъявить мне какую-то часть работы.

— Я покажу тебе книги, из которых собираюсь воровать.

— Ты что, больше не веришь в самостоятельные исследования? — язвительность в тоне Помроя была едва заметна.

— Абсолютно верно, — ответил Голд. — Вот почему меня и тянет пользоваться исследованиями других.

— Я часто думаю, — со скорбным вздохом сказал Помрой, — неужели издатели, писатели и мыслители прошлого тоже вели убогие разговоры, вроде нашего. Потом я вспоминаю то, что знаю о них, и начинаю понимать, что вели. Нет, правда, ты хоть приблизительно можешь сказать, когда закончишь? Я теперь к таким вещам отношусь серьезно.

— Нет, — признался Голд. — Дай мне еще месяц-другой разобраться. Я бы хотел ввести в книгу некоторые уникальные и важные личные впечатления, если только я соображу какие.

Голд без всякого аппетита съел фруктовый салат и творог. Либерман заказал порцию жареной картошки, стакан молока с разведенным в нем шоколадом и гигантский чизбургер, представлявший собой разновидность сэндвича с постной бастурмой, говяжьим языком, индейкой, рубленой печенью, швейцарским сыром, томатом и бермудским луком. «Жаль, ребята, что у меня не ваше пищеварение, — пробормотал он чуть раньше. — А то и я был бы таким же тощим, как вы». Либерман по-прежнему ел обеими руками, поглощая и извергая пищу одновременно, он умудрялся говорить, не останавливаясь для того, чтобы сделать глоток или вдохнуть воздух. Он съел суп, держа ложку обеими руками. Двумя руками он держал и гигантский чизбургер.

— Книгу я могу закончить за месяц, и она будет лучше, чем его, — сказал Либерман.

— Откуда у тебя такое высокое мнение о себе, — спросил Помрой Либермана, — если у всех, кто тебя знает, такое низкое?

Либерман, задумчиво жуя, принялся и так и сяк поворачивать в голове сказанное Помроем, словно этот вопрос был не оскорбительным выпадом, а просьбой о помощи.

— Я издаю один из крупнейших в стране мелких журналов.

— Тиражом шестнадцать экземпляров.

— Никто не умаляет твоих достоинств, — сказал Помрой.

— Я знаю кое-что еще, — сказал Либерман, — и образование у меня выше, чем у девяносто девяти процентов американцев, а это, может быть, означает больше ста процентов, если брать во всем мире.

— И у нас тоже.

— Этого мало, — сказал Голд.

— Мало?

— Но не для тебя, — сказал Помрой. — Либерман, ты отдаешь себе отчет…

— Пожалуйста, называй меня Кузнечик.

— Либерман, ты отдаешь себе отчет в том, что ты, вероятно, единственный из моих знакомых, о котором я никогда не слышал ни одного доброго слова?

Либерман угрюмо взвесил это сообщение.

— Никогда?

— Брюс, ты вырос вместе с ним.

— Не совсем так, — сказал Голд. — Наши семьи какое-то время жили в одном квартале. Но это был большой квартал.

— Ты с ним вместе учился в начальной школе?

— Всего года два. Его семья переехала на Брайтон-Бич.

— Но вы вместе закончили среднюю.

— Он учился в классе на год старше.

— Но ты его давно знаешь. Ты слышал о нем от кого-нибудь хоть одно доброе слово?

— Нет, — чистосердечно признался Голд. — Кузнечику всегда не хватало обаяния, таланта, юмора, ума и умения общаться.

— Вы оба ошибаетесь, — вмешался Либерман. — Я всегда был первым учеником в классе.

— Вторым, ты, врун, — сказал Голд. — Первым был я.

— Мне дали стипендию в Колумбии.

— Ничего подобного, — еще раз поправил его Голд. — Тебе, как и мне, ничего там не давали, хотя мы оба и говорим, что поступили туда на стипендию. И ты никогда не вступал ни в какую коммунистическую организацию, так что прекрати приписывать себе заслуги выхода оттуда.

Либерман ужасно кичился тем, что о нем иногда говорили как о бывшем коммунисте, хотя он никогда им и не был, но от его самодовольства не оставалось и следа, если его видели на приемах и обедах, устраиваемых реакционерами, которые называли себя консерваторами, и где выступали с речами известные антисемиты или неофашисты, или если он оказывался в окружении гостей более важных, чем он. Либерман с его двойным подбородком, животом-подушкой, рыхлый, огромный, всегда обеими руками был за отправку бомбардировщиков и противостояние всем и вся в любой точке земного шара. Он не боялся войны с Россией или Китаем. Он боялся Помроя и Голда.

— Я сделал огромные успехи как писатель, — запустил пробный шар Либерман, окрылившись вдруг надеждой. — Я теперь гораздо смелее в выборе слов, когда говорю о политике, к тому же я шире использую эпиграммы и парадоксы. — Достав откуда-то из глубин своего засаленного и помятого одеяния экземпляр следующего номера своего журнала, он принялся листать страницы, наконец нашел то, что искал — постоянную рубрику, смело озаглавленную: «Откровенные признания откровенного издателя. М. Г. Либерман, издатель». — Послушайте, до чего я дошел, — возбужденно выкрикнул он и приготовился читать. — Хватит риторических вопросов, — воскликнул он и начал: — «Что же тогда скажем мы тем, кто протестует, утверждая, что это может привести к войне? Я без колебаний говорю им: так пусть же будет война». Ну, как? Я всего лишь пристыдил и облил презрением весь этот ваш трусливый восточный либеральный истэблишмент, всех, у кого сдают нервы. Эту фразу, — он не смог удержаться от примечания, — я позаимствовал у Генри Киссинджера.

— Ты позаимствовал ее у меня, — негодующе поправил его Голд, выудивший эту цитату из нелестной характеристики, данной бывшему государственному секретарю в Нью Рипаблик; эта фраза вкупе с безумной догадкой его отца впервые натолкнула Голда на подозрения и была его путеводной звездой в ходе развития тайной и замечательной гипотезы о том, что Генри Киссинджер — не еврей.

— «Наша воля к сопротивлению угасает, тогда как воля русских разгорается», — продолжал давить Либерман. — А вот еще одна неплохая: «Если мы готовы идти в бой всякий раз, когда под угрозу поставлены наши жизненные интересы, то я утверждаю, что мы должны идти в бой всякий раз, когда нашим жизненным интересам ничто не угрожает, чтобы ни друзья, ни враги не сомневались в наших намерениях». В конце концов, — игриво резюмировал Либерман, с наслаждением пробегая своими крохотными глазками по колонкам текста, — зачем делать ядерное оружие и бомбардировщики, если мы не собираемся воспользоваться ими? Это просто пустая трата средств, а вот в этом месте… в этом месте я напускаюсь на слабаков, пугающихся перспективы множества жертв, к которым мы должны быть готовы, и потерь, которые неизбежны. Что-нибудь не так? — Либерман ошалело отпрянул, смутившись под двумя каменными взглядами, которые, как он вдруг понял, устремлены именно на него.

— Если ты не прекратишь вести подобные речи, — мягко предостерег его Помрой, — то мы больше не позволим тебе общаться с нами.

На глаза Либермана неожиданно навернулись слезы.

— Извините, — сказал он и повесил голову.

Чувства Либермана были уязвлены так глубоко, что на десерт к кофе он заказал пирог с творогом и клубникой.

— Кого ты имеешь в виду, — спросил Помрой, когда появился и ушел официант, — говоря «мы»? — Он смотрел на Либермана сквозь стекла больших очков в роговой оправе своими излучавшими тихий гнев глазами.

Либерман надолго задумался, пытаясь угадать.

— Правительство.

— Правительство — существительное единственного числа, — сказал Помрой. — А мы — местоимение множественного. Ты взял себе отвратительную шовинистическую привычку говорить мы, нас и наши, говоря о стране, правительстве, наших предках. Твой предок ощипывал кур в России.

— В Моравии, — поправил Либерман.

— Что это за «мы», которые должны быть готовы к жертвам и потерям?

— Говоря «мы», он имеет в виду «их». Вот ведь говноед!

— Я могу откорректировать! — попытался уверить их Либерман, артистично вскинув руки. — Если нужно, я умею быть гибким.

— Знаю я эту твою гибкость, — угрюмо упрекнул его Помрой, и Либерман покраснел. — Я снова видел твое имя в газетах среди имен присутствовавших на еще одном обеде, устроенном твоими вонючими фашистами. Воображение мне отказывает, — продолжал Помрой, и удивления в его голосе было не меньше, чем упрека. — Что происходит в твоей голове, когда ты сидишь там и слушаешь этих антисемитов? О чем ты думаешь?

Либерман опустил глаза.

— Я повторяю таблицу умножения, — стыдливо ответил он.

— Ты аплодируешь? — спросил Голд.

— Нет, — ответил Либерман. — Клянусь, я в буквальном смысле в течение всего обеда сижу на обеих руках.

— Как же ты ешь? — спросил Голд.

— Ну, я же говорил фигурально.

— Почему же ты тогда сказал «буквально»? — сказал Помрой.

— Мне нужно пописать.

— Вот идет человек, — сказал Голд, — без единого положительного качества. Он даже понятия не имеет о том, что он шут.

Но отвлечь Помроя было не так-то просто.

— Значит, ты едешь в Вашингтон, — сказал он, посмотрев на Голда взглядом, который тому было нелегко выдержать. — Как это отразится на книге, которую ты мне должен?

— Это неизмеримо обогатит ее, — ответил Голд, чувствуя себя не совсем в своей тарелке. — Часто ли еврей из бедной семьи эмигрантов оказывается на высокой должности в федеральном правительстве?

— Слишком часто, — сказал Помрой и прослезился. — Мой отец впал в старческий маразм. Он больше не узнаёт меня, а когда я прихожу к нему в дом для престарелых, он говорит всякие безумные слова. Он называет меня доктором и судьей и не понимает, зачем я пришел. На прошлой неделе какой-то слепой избил его тростью, а он даже не помнит об этом. У него диабет, и может быть, ему придется ампутировать обе ноги, а он и не поймет, что с ним случилось. Я не могу оставить его там и не могу взять его домой. Я не хочу из-за него разрушить мою семью. Я даже не знаю, зачем я хожу к нему. Никого ближе — родственников или друзей у меня нет, и мне не с кем поговорить, кроме тебя.

— У меня куча близких родственников, но мне тоже не с кем поговорить, — сказал Голд. — Моему отцу сейчас восемьдесят два, и он не желает возвращаться во Флориду. Я не хочу, чтобы он заболел здесь. Я вот уже пятнадцать лет, затаив дыхание, жду, что с ним что-нибудь случится. Я боюсь, что это произойдет, я боюсь, что этого не произойдет. Он все время задирает меня, а я все еще боюсь его. Всю мою жизнь он задирал меня. Все мое семейство считает меня неразумным ребенком. Они относятся ко мне, как к полоумному. И я с этим ничего не могу поделать без того, чтобы не выглядеть подлецом. Черт возьми, я в долгу перед всеми ними, но чувство вины ничего не меняет. Когда я поступил в колледж, мой старший брат пошел работать, и теперь он все больше и больше завидует мне. Я никогда не могу его переспорить и поэтому выхожу из себя, а ему именно это и надо. Моей старшей сестре Розе сделали сюрприз — собрались в ее честь в день ее шестидесятилетия, и у меня чуть сердце не разорвалось, когда я узнал, что она впервые в жизни праздновала свой день рождения. Я чуть не расплакался, когда ей пели «С днем рождения, Роза», но я чувствую, что ужасно далек от нее. Она вот уже сорок с лишним лет работает на одном месте и постоянно боится потерять работу. Ее муж выпивает, и здоровье у него начинает сдавать. Я должен отчитываться перед ними за каждый свой шаг.

— Почему же ты миришься с этим?

— Я не хочу, чтобы они считали, что я зазнался. Я рад, что моя мать умерла. Не хотел бы я видеть, как она страдает. Я не люблю Белл. Семейная жизнь нагоняет ужасную тоску. Как преподавание и писательство. Моей младшей сестре, которая живет в Калифорнии, уже сорок пять, и не исключено, что я до сих пор может быть люблю ее. Я чувствую себя отчаянно одиноким. Все, что я делаю, нагоняет теперь на меня тоску. Я хочу жениться на деньгах. Вытри глаза. Идет моравский поц. Мне жаль твоего отца.

— Так чья же это грустная история? — Помрой спрятал лицо за большим белым носовым платком, делая вид, что утирает только губы. — Почему бы тебе не написать книгу об этом, если тебе действительно нужны значительные и неповторимые личные впечатления? — сказал он, снова овладев собой.

— Все вышло в лучшем виде, — игриво сообщил Либерман, снова усевшись на свое место с патрицианской повадкой человека, который воображает себя центром всеобщего льстивого внимания.

— Ты говоришь об автобиографии? — спросил Голд. Уголком глаза Голд увидел, как замер Либерман.

— Нет, не об автобиографии, — сказал Помрой. — Но вместо того, чтобы освещать еврейский вопрос в Америке вообще, я предлагаю тебе написать работу о твоем собственном опыте. Мне нравится мысль о «Луна-парке» и «Стиплчезе», портновских мастерских и торговцах вразнос. Что, «Стиплчез» действительно был занятным местечком?

— Это было просто названием. Никакого «Стиплчеза» на самом деле там не было.

— Вырасти в Кони-Айленде — наверно это было интересно. Я готов рискнуть за такую книгу тем же авансом. Я могу продать от десяти до пятнадцати тысяч экземпляров любой твоей книги. Если нам повезет с этой, то мы сможем продать пятьдесят тысяч.

— Мне понадобятся еще деньги, — сказал Голд, — чтобы начать во второй раз.

— Больше денег ты не получишь, — сказал Помрой, — потому что ты не начал в первый. Слушай, Брюс, я готов платить, чтобы дать тебе возможность попытаться написать что-нибудь правдивое и честное, действительно стоящее и непохожее на остальное.

— Какие у меня побудительные мотивы? — пошутил Голд.

— Пошел ты в жопу.

Вот уже несколько мгновений Голд явственно ощущал внутри Либермана какое-то гортанное бульканье, готовое вот-вот прорваться наружу. Теперь оно прорвалось резким свистящим хрипом.

— А как же я? — раскипятился Либерман, отщелкивая согласные, отчего они становились похожими на удары хлыста. Его лицо посерело от гнева и напоминало Голду битую алюминиевую кастрюльку.

Голд никак не мог понять, симулировал ли Помрой удивление или оно было естественным.

— А что — ты?

— Ты же знаешь, я тоже жил на Кони-Айленде, — сказал Либерман. — Ты даже еще не заглянул в мою последнюю автобиографию, а уже собираешься издавать его.

— Ах, Либерман, Либерман, Либерман, — в недоумении запел Помрой. — Я прочел твою последнюю автобиографию, она ничем не лучше твоих других или тех претенциозных первых страниц романов, что ты рассылал кому попало. Либерман, Либерман, у кошки девять жизней. У тебя одна. Либерман, правда, не слишком ли это много — четыре автобиографии на твою единственную, такую маленькую жизнь?

— Эта — совсем другая, — упорствовал Либерман. — Я думаю, история моей жизни имеет широкий общественный интерес. Эта биография представляет собой пронизанные любовью мемуары. Я прощаю многих людей, даже вас двоих. Критикам она понравится, потому что я всех прощаю. Там есть много теплых воспоминаний о тебе и о Голде тех времен, когда мы вместе учились в колледже.

— У меня нет теплых воспоминаний о том периоде, — сказал ему Помрой.

— Не забудь в своих теплых воспоминаниях, — сказал Голд, — сообщить о том, как мало интереса мы испытываем к тому, что́ тебе о нас запомнилось.

— Либерман, какие же скучные четыре жизни ты прожил, — сказал Помрой. — Да кому, ты полагаешь, может быть интересно, что ты думал о гражданской войне в Испании или о пакте Гитлера со Сталиным? Тебе тогда было восемь лет.

— Мне было одиннадцать, — сказал Либерман, — когда я порвал со Сталиным. И мои соображения были ничуть не лучше и не хуже, чем соображения лучших мыслителей того времени.

— Твои и были соображениями лучших мыслителей того времени, — парировал Помрой. — Кому же они могут понадобиться теперь в твоем изложении? У тебя по-прежнему нет ничего нового, о чем бы ты мог написать.

— А если бы и было, — сказал Голд, — то ты бы не знал, как написать об этом.

— Я все еще не умею писать?

— Не умеешь.

— А почему ты продолжаешь попытки?

— А почему ты их не прекращаешь?

Нижняя губа Либермана задрожала; у него с детства сохранился этот рефлекс, которым его лицо реагировало на удары судьбы.

— Для этого нужно было мужество, — заявил Либерман, засопев. — Нужно было мужество, чтобы на улицах Кони-Айленда спорить об истории и политической теории со всеми этими старыми европейцами.

— На чьей стороне? — спросил Голд.

— На любой, на которой я мог иметь преимущество, — гордо ответил Либерман. — Я хочу, чтобы ты поговорил об этом с Ральфом, — с мольбой в голосе сказал он, положив ладонь на руку Голда. — Мне кажется, они даже не представляют, насколько я могу быть лоялен. Я могу за день радикально изменить свою позицию по любому вопросу, на который мне укажут. — Голд испытывал безотчетную брезгливость, когда с хмурым видом аскета высвободил свой рукав из пальцев Либермана, отводя его руку.

— Как он может поговорить о тебе с Ральфом, — с озорством спросил Помрой, — если ты не хочешь пускать его в Вашингтон?

Либерман был смущен этим аргументом.

— Может быть, я его и отпущу.

— И не сокрушишь?

— Мне нужно будет подумать об этом. — И тут его осенило: — Если я пушу тебя в Вашингтон, обещаешь, что поможешь мне там?

— А почему бы и нет? — сказал Голд.

— Я пришел к выводу, — сказал Либерман, — что мое истинное призвание это, вероятно, работа в правительственных структурах. Нет, правда, руководить маленьким интеллектуальным журналом совсем не так интересно, как может показаться. Доходов мало, престижа никакого. И я уже немного устаю изобретать все эти риторические вопросы. Я бы хотел получить, — с улыбкой поведал он, — место в администрации с очень большим влиянием и властью.

— Ни хера себе, — в крайнем изумлении воскликнул Голд.

— Я знаю, что справлюсь.

Помрой вовсе не был в этом уверен, о чем и поведал, выбирая свой из трех принесенных чеков. Либерман схватил из хлебницы жесткую булочку и разломал ее с таким треском, что их пугливый официант подпрыгнул, а завтракавшие за соседними столиками в панике повскакали со своих мест. Не успели еще две половинки исчезнуть у Либермана во рту, а его короткие пальцы, словно незрячие слизняки, уже шарили по четырем углам стола в поисках крошек, которые он прилеплял к своим губам, как россыпи искусственных бриллиантов. Мрачно утерев нос тыльной стороной ладони, он сказал:

— Почему ты считаешь, что я могу не справиться?

— У тебя нет мозгов, — сказал Помрой.

— Или способностей, — сказал Голд. — И, конечно же, у тебя нет друзей.

— Но ты — мой друг, — вспомнил Либерман.

— Ну уж нет, — с отвращением отпрянул от него Голд.

Помрой сказал:

— Брюс может стать твоей единственной надеждой в Вашингтоне.

— Если ты меня не сокрушишь.

— Если я тебя туда пущу, — сказал Либерман, — ты будешь моим другом?

— Я бы мог попробовать.

— Ты мне поможешь получить секретные субсидии ЦРУ, чтобы я разрекламировал мой журнал и увеличил тираж?

— Цепляй свой вагон к моей звезде.

ЕСЛИ я буду продолжать попытки расхлебать все каши, которые завариваются, то непременно объемся, потому что они с каждым часом становятся всё круче и круче, думал Голд в машине, направляясь вместе с Белл в Бруклин. Как президент, со дня своего вступления в должность пытающийся вести хронику произошедших событий, которые развиваются стремительнее, чем он успевает записывать, или как Тристрам Шенди, сумбурно рассказывающий обо всех обстоятельствах своей жизни и появления на свет. Надо прикончить чуть ли не четыре тома, прежде чем он сможет появиться из чрева, и он отстает все больше и больше. Голд был безразличен к художественным достоинствам Тристрама Шенди, но на выпускном курсе получил высокие оценки за работу, в которой предложил новое объяснение своему безоговорочному восхищению, которого никогда не испытывал. В скором времени его ждала волнующая встреча с отцом Андреа, знаменитым пожилым дипломатом и известным владельцем загородной усадьбы, а может быть еще и теплая дружба с президентом Соединенных Штатов, который был так поражен словами Голда, что на стене своей малой гостиной рядом с цитатой из Плиния повесил вставленную в рамку и увеличенную максиму Голда: «Сокрушительные успехи, или Все, что намечено, не сбудется». Ах, если бы об этом узнал мир! Голд собирался спросить у Ральфа, из какого Плиния взята цитата — Старшего или Младшего. Голд с трудом отличал одного Плиния от другого, а под мухой путал их обоих с Ливием. На сегодняшний вечер автомобиль он взял напрокат.

Белл молча сидела рядом с ним в бескомпромиссной позе неумолимой покорности, которая ужасно его бесила. Ее пухленькое, круглое лицо было непроницаемо, а голову она держала высоко. Чтобы угодить ему, она надела несколько толстых свитеров и тяжелое пальто. Они снова ехали к его отцу, но надежды Голда на то, что упрямого деспота удастся выпроводить из Нью-Йорка и сослать во Флориду, были невелики. Им придется напирать на ветер и респираторные заболевания, а не на увещевания. Раздражение, которое Белл вызывала у Голда, усугублялось ее пассивным непротивлением всему, что он тайно вынашивал. Решимость Голда вязла в нежелании Белл противиться его коварным замыслам, и он не знал, как ему защитить себя от этих идущих крещендо терпимости и покорности. Вина за разрыв их брака целиком ляжет на него. Ему достанется лежалый плод в виде себя самого. Ну почему она никогда не возразит, никогда не скажет что-нибудь такое дома или не сделает что-нибудь такое в гостях? Откуда в ней эта неизменная сраная благожелательность и практичность, и почему она так хорошо ведет себя с детьми и его семьей? Он размышлял над этой загадкой, чувствуя себя жертвой какой-то убийственной несправедливости.

На коленях у нее лежала ее сумочка и двойной пакет с вычищенными сковородками и сверкающими кастрюлями, оставшимися со дня рождения Розы и теперь возвращавшимися к Гарриет и Эстер.

— Положи их на заднее сидение, — предложил он ей несколько минут назад.

— Пусть лучше здесь.

Он знал, что Белл считает его никудышным водителем, и теперь вид у нее был такой, будто она готовилась в любую минуту со всем своим скарбом покинуть машину, если его неумение приведет к аварии.

Когда он выехал из туннеля Бруклин-Бэттери, почти все необходимые слова между ними были сказаны. Он сделал еще одну попытку общения.

— Как ехать — по Кольцевой или Оушн-Паркуэй?

— Как хочешь.

Он поехал по Кольцевой. Он пребывал в мрачном настроении. Тяжелые, грозные тучи низко нависли над свинцовой водой, закрывая солнце, и этот вид наполнял его сердце тоскливой надеждой и удовлетворением. Ничто не могло обрадовать его больше, чем перспектива холодного дождя.

— Кто это звонил сегодня утром?

— Барри звонил из Чоута, — сказала Белл. — Ной — из Йейла.

— А оплату, небось, перевели на наш номер? Неужели современные дети совсем разучились писать письма?

— Им обоим нужны деньги.

— Так пошли им.

— И ты не хочешь узнать сколько?

— Нет.

— И зачем?

— Пока нет.

— Барри хочет со своей группой на Рождество поехать в Москву.

— Хорошо, может быть, я оплачу его поездку, если он пообещает специализироваться в русском, когда вырастет.

— Ной хочет вместе с кем-то снять домик на лыжный сезон.

— Лыжи? Я должен оплачивать его катание на лыжах? — Голд был близок к тому, чтобы отказать. Сам он никогда не катался на лыжах. К тому же он и в Йейле не учился.

— Он говорит, если мы его не отпустим, он на все уик-энды будет приезжать домой.

— У нас нет места.

— У нас есть кабинет и библиотека.

— У меня там повсюду раскидана работа. Ты же знаешь, как я теперь занят.

— Он может останавливаться у тебя в студии.

— Я не хочу, чтобы он останавливался у меня в студии. Пошли ему денег.

— Мы можем себе это позволить?

— Я заработаю в Вашингтоне. Если бы мы не могли себе это позволить, то и посылать было бы нечего, разве нет? Но ты перебила меня раньше, да? — строго спросил он.

— Каким образом?

— Ты поинтересовалась, хочу ли я знать, на что они просят денег, я сказал, пока нет. А ты мне все равно рассказала.

— Но разве я тебя перебивала? — пожелала узнать Белл. — Ты ведь ничего не говорил.

— Я думал. Я собирался сказать, что ты лучше меня решаешь денежные дела и разбираешься с детьми и можешь принимать такие решения без меня. Ты прервала мой поток мыслей.

— Откуда мне знать, что у тебя поток мыслей?

— Если сомневаешься, — сказал он, — то всегда считай, что у меня поток.

Голд, тщетно ожидавший раздраженного ответа, понял, что если она будет следовать его инструкциям, то он ничего не услышит. Если она будет следовать его инструкциям, он может вообще больше не услышать от нее ни слова. Белл ничем не выдала своего несогласия, кроме едва заметной понимающей улыбки. Он чувствовал, что даже если бы от этого зависело ее существование, она все равно не дала бы ему ни малейшего повода для гнева. У Голда было мистическое убеждение, что они могут совершенно свободно читать мысли друг друга. Они почти ни о чем не говорили, и тем не менее всё знали. Она вела беспощадную осаду крепости по имени Голд, используя в качестве оружия терпение и покорное молчание. Своей гордой осанкой она словно бросала ему вызов, говоря: «Вот я, вся перед тобой. Я не была красавицей, когда ты женился на мне, и как бы ни старалась, все равно ею не стала бы». Он мог бы развестись в любой момент, когда пожелает. Ему только нужно взять все на себя. Покорность и послушание были жестоким оружием нападения, ее стратегия атаки заключалась в безоговорочной капитуляции, и ему было трудно противостоять ей. На следующий вечер он собирался лететь к Андреа, прихватив с собой шотландских копчушек и, может быть, ломоть бекона. Или, может, бекон приберечь на потом. На селедку Андреа ни за что не купится, думал он, а вот от копченой скумбрии будет в восторге.

Почти прямое шоссе вместе с береговой линией делало поворот на восток, и вскоре вдалеке справа он увидел долговязый остов парашютной вышки, стоящей на узкой полоске земли за Грейвсенд-Бэй, и вспомнил — не без гордости за свое прошлое, — как эта парашютная вышка, главная достопримечательность всемирной нью-йоркской выставки 1939 или 40 года, была передвинута потом на территорию «Стиплчеза», но местное население, натренированное в «Луна-парке» на аттракционах, вроде «Циклона», «Молнии» и «Небесной мили», сочло, что вышка для них недостаточно опасна. Теперь она выглядела заброшенной: она никому не принадлежала и никто не собирался ее разбирать. Она напоминала те населенные призраками незавершенные роскошные многоквартирные дома на Манхэттене — подрядчикам не хватило на них денег, когда банкиры прекратили финансирование; эти дома стояли теперь, зловеще зияя пустыми глазницами окон и уже впадая в беспробудное старческое одряхление, так ни разу и не просияв великолепием молодости. Мгновение спустя он увидел гигантские очертания колеса обозрения, остановленного сейчас на холодный сезон, единственного чертова колеса, оставшегося на Кони-Айленде теперь, когда «Стиплчез», «лучшее из мест», обанкротился и прекратил существование. Трудные времена пришли тогда не только на Кони-Айленд. Там, где более тридцати лет назад весь в ярких огнях шумел летними вечерами «Луна-парк», теперь поднялся квартал высоких, похожих на соты кирпичных домов, которые на фоне мрачного неба казались еще более унылыми, чем обычно. На путепроводе над Оушн-Паркуэй Голд повернул голову, чтобы метнуть взгляд на школу Авраама Линкольна, и в тысячный раз посетовал на злой случай, забросивший его туда одновременно с Белл и уготовивший ему, ничего не подозревавшему, беспросветную участь отца семейства с упрямой женой и тремя детьми на руках. Если мужчина, как в свое время суждено было и самому Голду, женится молодым, аристократически рассуждал он в философской манере лорда Честерфильда[65] или Бенджамина Франклина[66], то он, скорее всего, женится на своей ровеснице, и не успевает он войти во вкус обладания молоденькой девушкой и воспарить к своему физическому расцвету, как она становится старой. Он передаст это проповедническое, драгоценное знание двум своим сыновьям, если не забудет. Ах, если бы Белл была неверной женой, обманывала его, скупердяйничала. Даже на здоровье она не жаловалась.

Миновав Брайтон, он свернул с шоссе в направлении Шипсхед-Бэй и Манхэттен-Бич. Только что пересеченная ими тонкая серповидная коса на южной оконечности Бруклина была в этом районе единственным клочком земли, который он хорошо знал.

Почти все остальное было для него чужим и запретным. Его мысли вернулись назад к трущобной улице, которую они миновали; там все еще стоял обветшавший, древний полицейский участок, куда он попал ребенком в тот день, когда Сид бросил его и ушел со своими дружками. Какое бессердечие. Голд, наверно, чуть с ума не сошел в этом участке. Он и адреса-то своего, вероятно, не знал, если у него спрашивали. Ближайший к его дому телефон находился тогда в кондитерской у троллейбусной остановки на углу Рейлроуд-авеню. А несколько лет спустя он зарабатывал по два цента, вызывая туда из их квартир девушек, которым парни по телефону назначали свидания. Бруклин был большой вонючей дырой.

ВСКОРЕ Голд, разомлевший и перегревшийся сидел на крыльце отцовского дома. Вместо проливного дождя, на который он рассчитывал, совсем некстати бодряще светило благодатное солнце. Он расстегнул пуговицы на пальто. Гарриет сняла теплые наушники, а Сид сказал:

— Нет, как подумаешь, это и правда удивительно. Я говорю о стервятниках.

Услышав это, Голд еще больше упал духом, как если бы у него резко упало кровяное давление. Он не испытывал никакого желания сопротивляться. Воскресенье, как всегда, было для него серой порой бездействия, которую человек пережидает в апатии, если только он не профессиональный футболист или если только, как Андреа, не владеет лошадьми, чтобы прокатиться, и лисами, чтобы поохотиться. В понедельник он встретится с Ральфом и переспит с Андреа. Во вторник утром он будет заправлять в собрании знаменитостей, столь блистательных в своем неповторимом великолепии, что других таких не сыщешь на всей земле. А здесь, в паутине своих корней, он вынужден слушать, как Сид, причмокивая, лакает очередную порцию пива, вяло продолжая:

— Это одна из величайших загадок природы, верно? То, как стервятники, или кунаки, как их еще называют…

— Канюки, — проворчал Голд, не поднимая взгляда.

— А я как сказал?

— Кунаки.

— Странно, — сказал Сид, симулируя удивление. — Я именно канюков и имел в виду… как стервятники умеют обнаруживать умирающих животных с расстояния пять или десять миль, и это несмотря на то, что все они, с самого момента рождения, всегда абсолютно слепы.

Теперь голова у Голда непроизвольно дернулась и он уставился на Сида, которого видел словно в тумане.

— Кто это сказал? — прорычал он, не испытывая при этом ни малейшего желания говорить.

— Разве они не слепы? — спросил Сид.

— Нет.

— С чего ты взял, что нет?

— Я бы знал, если бы они были слепы.

— Это откуда? — с язвительной усмешкой сказал его отец. — Из его колледжа, что ли?

— Сид знает о науке больше него, — мрачно сказала Гарриет.

— Конечно, — сказал его отец. — Сид изобретал. Я был в бизнесе. Теперь я отошел от дел.

— Я хочу еще пива, — сказал Сид. Эстер с действующей на нервы поспешностью поднялась, чтобы обслужить его, отчего все прониклись к ней невыносимой жалостью.

— Как бы ты узнал об этом? — спросил Сид Голда.

— Услышал бы где-нибудь, — сердито упорствовал Голд. — Ведь знаю же я, что слепы термиты и кроты. А стервятники — нет.

— Он говорит не о термитах и кротах, — свое раздражение Голдом Гарриет адресовала другим. — Вечно он его поправляет.

— Кроты делают холмики, — Мачеха Голда разрешилась этой мудростью, не прекращая вязать; ее длинные спицы, как обычно, пребывали в непрестанном движении. Сегодня на бледной коже ее носа, сбоку, словно капелька крови, сверкала булавочная головка алого прыщика. Ее недавно вымытая голова топорщилась седыми волосами, и она напоминала Голду фигуру сумасшедшего с картины, на которой Пиккет ведет войска на приступ Геттисберга[67]. — А некоторые, — добавила она, метнув взгляд в сторону Голда, чтобы не оставалось никаких сомнений, кого она имеет в виду, — берут эти холмики и делают из них горы.

— Даже Библия говорит об этом, — заявил Сид; Голд молча скрежетал зубами.

— Библия? — Голд насторожился, как леопард. Он читал лекции по Библии, хотя ему так и не удалось одолеть ни один из Заветов целиком, а то, что он все-таки прочел, казалось ему маловразумительным. В чем ценность знаменитой книги Иова, оставалось для него тайной за семью печатями, язык казался ему слишком цветистым, а мудрые изречениями — банальными, не менее сумбурное впечатление производила на него и Песнь Песней Соломона. — Где же в Библии сказано об этом?

— Три вещи не имеют ответа для меня[68], — звучно, словно кантор, затянул Сид, — путь птицы к жертве, путь семени в земле и путь мужчины к девице. Так? — Простодушно взывая к здравому смыслу, Сид адресовал свой обкромсанный вопрос ко всем остальным.

Голд вполне мог поверить своим ушам, но не больше.

— Чушь свинячья, — проворчал он, потом сказал громче: — Ты неверно цитируешь.

Сид изобразил невинность. — Ну, мы все не без греха, малыш, — сказал он, убежденно тряхнув головой.

— А где здесь сказано, что стервятники слепы?

— Ну, малыш. — Сид поставил свой стакан и стал потирать ладони одна о другую. — Ведь ты же учился в колледже. Пошевели мозгами. Если бы стервятники могли видеть, то что бы в них было такого особенного? Стоило бы тогда упоминать о них в Библии?

— Конечно, нет, — сказал его отец.

— Брюс и не спорит с этим, — извинилась за него Эстер, и голос ее задрожал сильнее, чем обычно.

— Он просто беседует, — сказала Белл.

Я происхожу из простой семьи, сказал себе Голд, с которым случился вдруг приступ тихого автобиографического помешательства, и он как бы принялся диктовать свои мемуары или же мемуары Генри Киссинджера. Моя семья прозябала в нищете, и у меня не было никаких привилегий. Хотя на самом деле мы не прозябали в нищете, а привилегий у меня было достаточно, но не так много, как я того заслуживал, как это и выяснилось впоследствии. Мое развитие было замедлено необходимостью с самого раннего возраста в поте лица своего добывать себе хлеб насущный. Мой талант был зарыт в землю. Все, чего я достиг, я достиг своим трудом, за исключением того, что мне досталось от моего отца, моей матери, моего брата и от всех четырех моих старших сестер. Я не получил никаких преимуществ, если не считать моих мозгов, которые, как я подозреваю, я унаследовал не от людей, претендующих на звание моих родителей. Есть основания полагать, что корни мои уходят в более благородную почву, чем это может показаться с первого взгляда, и что я оказался среди этих честных, но бедных работяг по прихоти злой судьбы, став жертвой различных случайных обстоятельств, распутать которые не представляется возможным. Мой старший брат Сид, которого я знаю всю свою жизнь, старший из семи детей, добился кое-каких успехов в жизни, у него дилетантский интерес к науке и механике, он довольно свободно тратит деньги, он человек добродушный, ему легко дается деловое общение с людьми, а еще он сраный тупоумный кретин, который обращается со мной так, будто я последнее говно, и заставляет меня говорить о стервятниках.

ГАРРИЕТ, которая несколько минут назад встретила его, излучая заговорщицкую приветливость, сейчас пребывала в мрачном, воинственном настроении. Отведя его в сторону, она сказала:

— Эстер думает, что Милт, возможно, скоро сделает ей предложение. Ты должен помочь. Она попросила Розу спросить Иду, чтобы та выяснила у Сида, должен ли между ними быть секс.

Голд внутренне весь сжался.

— А я-то тут при чем?

— Ну, ты можешь разузнать о таких вещах, — сообщила она ему безапелляционным тоном. — Сид разбирается в науке, а ты профессор английской литературы.

— Давайте-ка на воздух, — сказал его отец с плохо скрываемым злорадством. — На крыльце сейчас хорошо.

Эта обескураживающее известие о погоде было как похоронный звон по всем их надеждам на этот день, и Голд почувствовал, как по жилам его конечностей заструилась холодная слякоть.

— Ну, я Сида предупредила, — сообщила Гарриет и придала своему лицу суровое выражение, настраиваясь на предстоящую склоку. — Если к концу недели они не уедут во Флориду, то туда уеду я, с дочерьми и внуками.

Голд вовсе не был союзником этой раздражительной скуповатой женщины, которой перевалило за шестьдесят; вот уже более тридцати лет он не очень-то с ней ладил. Если себя он воображал привлекательным мужчиной в расцвете сил, то Гарриет, казалось ему, принадлежала совсем к другому поколению, стоящему ближе к его отцу, чем к нему. Он отмечал морщины возле ее узких глаз и глубокие складки у рта, видел, как расширились поры у нее на лице, как поредели ее крашенные в каштановый цвет волосы. Вспоминая беспутные эскапады Сида и его друзей, Голд пытался понять, какие чувства испытывает теперь Сид к Гарриет. Голд знал о ее бедах. У нее был удален желчный пузырь, ее младший брат умер от рака несколько лет назад, ее дочь снова приехала погостить из Пенсильвании вместе с детьми, и невозможно было не заметить признаков серьезного разлада в ее семье. Сам Сид ничего не предпринимал. Сид редко говорил о своих детях, а если все же и говорил, то в голосе его слышались безотчетное неодобрение и разочарование. Всю свою жизнь он был не очень разговорчив в семье; может быть, так проявлялась его болезненная реакция на беспрестанную, начавшуюся почти с самого его детства борьбу с отцом, который был несносен не только в припадках своего вулканического бешенства, но и в мелочных придирках, громком пении или назойливом мурлыкании знакомых мелодий. Его репертуар был обширен — от простеньких песенок на идише, от выученных им по радио арий из американских оперетт и произведений Джилберта и Салливана[69], исполнителям которых он подражал с замечательной задушевностью, до новейших слезоточивых баллад о погибшей любви, претендовавших на первые места в хит-параде «Лаки Страйк». Совершенно невыносимым и сногсшибательным гвоздем его программы стала «Ипана[70] — и улыбка белозуба», которой он неизменно приветствовал соседей и клиентов своей портновской мастерской или громко услаждал себя самого; «Сэл Гепатика — и улыбка облегченья на устах». «Когда природа забывает, вспомни про Экс-Лакс»[71] было еще одним гвоздем его программы.

Джулиус Голд сдвинул на нос очки, оправа которых выцвела за последние годы и теперь изысканно гармонировала с жесткими завитушками его густых белых волос; он пыхнул дымком своей сигары и открыл дверь на крыльцо. Сид уже принял расслабленную, сонную позу, совершенно исключающую всякое сопротивление.

Гарриет с воинственным видом приступила:

— Ну, так как вам понравилось ваше пребывание в Нью-Йорке в этом году? — спросила она с подчеркнутой вежливостью.

— Я тебе скажу об этом, — ответил он, — когда оно закончится.

Наступление Гарриет тут же захлебнулось. На отце Голда была рубашка темно-голубого цвета с высоким воротом и сероватый кашемировый спортивный пиджак, который, по оценке Голда, должен был стоить не меньше двух сотен долларов. В нагрудном кармане расцветал бутончик темно-голубого в горошек платка. «Этот сукин сын выглядит лучше меня», с тоской подумал Голд. Через десять лет он будет носить замшевый ковбойский костюм с бахромчатой кокеткой и рукавами, а я стану такой же развалиной, как Сид. Далеко он ушел от времен завалящей мастерской, по которой носился как безумный в жилетке, в рубашке с расстегнутыми манжетами, с булавками, торчащими изо рта, с портновским метром, накинутым на плечо, и кружочком мела в руке.

Голд изобразил дрожь. — В газете что-то писали о снеге.

— Не в моей, — сказал отец.

— В Северной Дакоте, — сказала его мачеха.

— Два наших знакомых, — сказал отец, — на прошлой неделе умерли от жары в Майами.

Гарриет мрачно толкнула Сида в бок. — Ты ведь хотел о чем-то поговорить.

— О преступности? — ляпнул Сид.

— Это просто ужас какой-то, — сказал Белл.

— Система залога не работает, — пустился в пространные рассуждения Голд. — Если сделать залог низким, то рецидивисты тут же возвращаются на улицу. Если высоким, то наказывают невинных. Вся эта концепция устарела, когда преступление превратилось в обыденное явление, а презумпция невиновности перестала основываться на внушающей доверие вероятности.

Отец барабанил пальцами.

— Во Флориде сейчас ничуть не ниже, — сказал он так, словно Голд не произнес ни слова.

— Цены? — пытаясь не попасть пальцем в небо, сказал Голд.

— В Нью-Йорке такие высокие цены, — сказала Гарриет.

Нам они по карману, — сказал отец.

— Нам не нужна ничья благотворительность, — сказала мачеха.

— Нам достаточно того, что мы имеем от тебя и Сида. — нагло сказал отец, обращаясь к Гарриет, — и от остальных моих детей. Даже моя дочь в Калифорнии присылает мне деньги. Джоанни.

— Сдохнуть можно, — сказала Гарриет, снова складывая оружие.

— Иными словами, — сказал с ухмылкой Сид, — вы с мамой не видите ничего плохого в том, чтобы жить в Нью-Йорке?

— Здесь иногда бывает холодновато, — после некоторой паузы пошел на уступку отец, — в феврале или марте, но в остальное время нормально. Здесь имперский штат[72].

Гевальт[73], затосковал Голд.

— Ты не можешь оставаться здесь так долго — бросился в наступление Голд. — Два года назад ты и мама…

— Я тебе не мама, — язвительно напомнила ему Гусси.

— Сид? — сказал Голд.

— Па, сейчас здесь правда становится слишком холодно для тебя и мамы, и слишком влажно.

— Но не здесь, — сказал Джулиус Голд.

— Да о чем ты говоришь? — голос Голда сорвался на крик. — Ты здесь окружен водой. За спиной у тебя залив, а спереди целый океан.

— Мы любим соленый запах моря, — сказала мачеха.

— Здесь сухие холода, — сказал его отец.

— И очень сухая влажность.

— Интересно, почему это он может называть вас мамой, а я нет? — спросил Голд.

— Потому что его я люблю, — ответила его мачеха, не меняя выражения.

— Хорошо отбрила, — рассмеялся его отец.

Гусси светилась от торжества. — Подержи-ка это минутку, — сказал она и протянула Голду свои спицы и связанную полоску шерсти. Ему пришлось встать, чтобы выполнить ее просьбу; он вцепился в ее вязание мертвой хваткой, чтобы не дай Бог что-нибудь не упало. — Мне нужна твоя помощь. Ты же видишь, — сказала она, мелодично кудахтая, — у меня еще сумочка. — Она сунула свою соломенную сумочку ему в руки. — Держи.

— И что я должен с этим делать? — спросил Голд.

— Минутка еще не кончилась, — сказала она.

— Опять хорошо отбрила! — сказал его отец.

Моменю[74], проклинал свою судьбу Голд, он с удовольствием швырнул бы в кого-нибудь чем-нибудь тяжелым, если бы не был связан обязательством держать ее проклятое вязанье. Он решил взять отца испугом:

— У меня теперь для тебя почти не будет времени. Я буду занят в Вашингтоне. А на мне еще преподавательская работа и книги.

— А мы с Сидом, — присоединилась к Голду Гарриет, — вероятно, уедем надолго отдыхать. Может быть даже во Флориду.

— Остановитесь у меня.

Сид сдержал улыбку.

— Па, у тебя нет места. Поэтому мы сегодня и приехали к тебе — поговорить о кондоминиуме.

— Конечно, я вам сказал — кондоминиум, — согласился старик. — Мы поговорим о нем за обедом.

— За обедом? — Голос Голда снова сорвался. — Мы приехали на ланч.

— Я думал, на ланч мы поедем в какой-нибудь приличный китайский ресторан поблизости; там и пообедаем. Сид, ты им сказал в телефон? Дома я никогда не ел с битой посуды, чтобы эта косоглазая шайка знала, с кем она имеет дело. Что это он стоит там с этой шерстью, как идиот? — спросил он про Голда.

— Ну, минутка, кажется, кончилась, — сказала мачеха Голда и вырвала у него из рук вязанье и сумочку. — Это мое, отдай.

Татеню[75], подумал Голд и упал в кресло. Он повернулся и бросил отцу вызов:

— Ну, сейчас все твои еврейские праздники, кажется, заканчиваются да? — Старик пришел в смятение от такого нахального вторжения на информационное поле, которым до этого момента владел единолично. — Теперь у тебя ничего не будет до… — Голд вытащил из кармана машинописный листок и нашел нужную строку.

— До Хануки[76], — поторопился вставить его отец; он повернулся к ним спиной, загораживая что-то от них. — А Ханука будет… только в конце декабря.

Голд бесшумно поднялся и заглянул через плечо отца. Его отец справлялся с перечнем еврейских праздников, похожим на тот, что был у Голда. С листками в руках они оба с изумлением уставились друг на друга.

— Ты где это взял? — спросил Голд.

— У Тауба из Майами, — сказал его отец. — А ты?

— У Эпштейна из «Монархии и монотеизма». Ты собираешься возвращаться?

— Мы практически собрались. — Голд сел. — Но не раньше больших торжеств, — сообщил его отец; он снова обрел свою неистребимую уверенность в себе, и Голд резко поднялся. — И никаких нет. Чтобы я уехал и нанес оскорбление своим детям? Только не я.

Сид первым оправился от этого новейшего известия.

— Каких торжеств?

— Нашего юбилея, — с воодушевлением заявил старик. — Вы что, все забыли? Гусси и я, мы скоро имеем десятилетний юбилей. И мы не хотим никого обидеть, уехав перед торжествами, которые вы устраиваете.

— А когда это будет? — с вызовом спросил Голд. — В какой день?

Джулиус Голд в замешательстве обратил взор на жену, ища ее помощи. Гусси взволнованно пожала плечами и предпочла промолчать.

— Четырнадцатого ноября, — сказала Белл. — В пятницу.

— Конечно, — сказал Джулиус Голд. — Четырнадцатого ноября, в пятницу. И мы ни за что не хотим пропустить это торжество, правда?

— Даже за всю шерсть Китая, — сказала Гусси Голд.

Добрый ангел Голда посоветовал ему сидеть и помалкивать.

— А что, в Китае много шерсти? — с видом превосходства злобно и язвительно осведомилась Гарриет.

— О, да, — сказала Гусси Голд. — Столько шерсти нет нигде в мире. Они ее импортируют, чтобы одеть свое огромное население. Почти каждый четвертый человек в мире — китаец, хотя, может, многие из них и не похожи на китайцев.

— Эммис?[77] — тихонько и с раздражением буркнул отец Голда, обращаясь к Сиду.

Ответный кивок Сида не доставил ему удовольствия.

— А это означает, — лекторским тоном продолжала мачеха Голда, — что из нас семерых, присутствующих здесь сегодня, почти двое — китайцы, хотя, может быть, мы на них и не похожи.

Тут Сид потряс головой, а Джулиус Голд впился в свою сигару зубами и принялся отчаянно дымить.

— А кто устраивает торжества? — спросила Белл.

— Я еще не решил, — сказал старик, пуская дым. — Может быть, Рози, потому что она близко. Может быть, Эстер, потому что она одна, и у нее есть время. Может быть, Мьюриел, потому что она знает, что мы ее не любим, и если я ей позволю, может, она не будет так завидовать. Может быть, Ида и Ирв, потому что они имеют деньги, хотя и не любят их тратить. Может быть, Сид и Гарриет, потому что у Гарриет всегда такой счастливый вид, когда я приезжаю к ним домой, правда? А где это Ида с Ирвом и Роза с Максом? Я их пригласил. Их почему нет?

— Я тебе уже говорил, — сказал Сид.

— Ирву представилась возможность сыграть в теннис, — еще раз объяснила ему Белл. — А Макс поехал навестить брата.

— А где Эстер? — капризно спросил он. У него вдруг стал сонный вид. — Что она так долго делает в доме?

— Она накрывает на стол, — стыдливо ответила мачеха Голда. — Она спросила, может ли она помочь накрыть стол к ланчу, и я сказала, что может.

Отец Голда озадаченно сказал:

— Мы едим ланч не здесь. Мы едим ланч в китайском ресторане.

— Об этом она меня не спрашивала, — сказала мачеха Голда, — и я ей ничего не говорила.

Услышав этот ответ, отец Голда бросил неодобрительный взгляд на свою вторую жену, словно изучая неизвестно откуда взявшийся сбой в логически последовательной цепи событий.

— Иди скажи ей, пусть прекратит, — сказал он с необычным спокойствием и принялся что-то бормотать себе под нос, пока она не исчезла в доме, и тогда он задумчиво поделился со своими сыновьями: — Ваша родная мать была лучше. Она много болела, но она все время трудилась.

Отвечать на такой трогательный панегирик было бы святотатством. Сид переменил предмет разговора.

— Па, на этой неделе я хочу съездить во Флориду, поискать хорошее место, куда бы ты смог поехать после торжеств.

— Может быть, я захочу побыть здесь подольше.

— Вы не можете оставаться здесь подольше, — сказала Гарриет с большей суровостью, чем, вероятно, собиралась. — У нас нет столько денег.

— Разве я не могу жить на свои собственные?

— У нас есть деньги, — резко возразил Сид. — Так что, пожалуйста, не говори больше об этом.

Гарриет прикусила губу. — Вот из-за вас уже и ссоры начинаются, — обвинила она старика.

— Из-за меня? — сказал Джулиус Голд, хватаясь рукой за сердце. — Из-за меня начинаются ссоры? — Негодование сквозило в каждой его черте. — Не из-за меня. Я ссор никогда не начинаю. Ты попала пальцем в небо. Это я виноват, что твоя дочь разводится, а? Это я виноват, что ее никто не научил, как быть хорошей женой? Разве я велел ей жениться на этом крикливом ничтожестве из Пенсильвании только потому, что его семья имеет магазины. Разве я приказал Эстер жениться на этом сумасшедшем Менди? — воскликнул он, к несчастью, в тот самый момент, когда в дверях показалась Эстер, тут же замершая на месте; на ее губах застыла жалкая улыбка. — Я знал, что с таким характером он долго не протянет. Он всегда цеплялся ко мне из-за пустяков. Разве моя вина, что она теперь вдова, а мне теперь стыдно перед моих друзей, потому что моя дочь не имеет мужа. Он был такой урод, лицо, как у обезьяны, в цирке у Барнума и Бейли[78] и то были получше. Ты что ревешь? — с удивлением и укором обратился он к Эстер. — Если хочешь распускать нюни, как дитя, иди в дом. И возьми с собой эти грязные стаканы. Один из них треснул. Ты меня даже на похороны не пригласила, она думает, я не помню, да? но я знаю больше, чем она думает. Ты думала, я об этом никогда не скажу, да? — торжествовал он. Маска была сброшена. Голд, не веря своим глазам, смотрел на него. Грубая жестокость сумасшедшего портняжки с Кони-Айленда ничуть не уменьшилась. Просто он постарел. Монстр, яростно шипел про себя Голд, злобно косясь на Белл и разъяренно посверкивая глазами в сторону Сида, вот ведь сучий монстр! — Гусси, подай мне пальто, — вдруг устало и безразлично попросил отец; такой резкий перепад настроений для человека в здравом уме был совершенно невозможен. — Мы скоро поедем есть. И сделай что-нибудь со своими волосами. У тебя не голова, а сумасшедший дом. — Он взял ноту где-то посредине между стоном и криком и удерживал ее на высоте низкого гудения, пока Гусси не вышла, и тогда гнусавый, раздраженный гул без какого-либо перехода сменился словами: — Я не прав? Она иногда не говорит, как чокнутая? — Никто из присутствовавших не стал с этим спорить. — Если евреи разводятся, — философски заметил он, — я иногда подумываю, не развестись ли мне.

— Евреи разводятся, — сказала Белл, единственная из присутствовавших женщин, которую он еще не оскорбил.

— Не настоящие евреи. Не Голды. Не этот Голд. — Еще одно мгновение старик сохранял набожный и невозмутимый вид. Потом он снова открыл огонь. — Может быть, кто-нибудь, вроде их избалованной дочери, и приезжает с детьми домой к родителям, чтобы развестись. Или, может быть, кто-нибудь, вроде этого твоего мужа-профессора и держит что-нибудь такое в голове, когда уезжает в Вашингтон за какой-то липовой работой, а жену оставляет дома и, может быть, даже не просит ее приехать к нему. Но не я. В чем дело? — удивленно спросил он с тем же феноменальным непостоянством настроений, свойственным неисправимым эгоистам. — А что это у всех такой сердитый вид? Вы разве не в гости приехали, а?

Сид осторожно ответил:

— Ты наговорил много ужасных вещей, па.

— Я? Я наговорил ужасных вещей? — Рука старика снова легла на сердце; с застывшей улыбкой и безапелляционно покачивая головой, он отмел предъявленное ему обвинение: — Не я. Если кто и говорит что-то такое, то только не я. Я разве когда говорю что-нибудь об Иде и о том, как она командует этим своим щенком-мужем, или о том, как обращается Мьюриел с этим своим пустышкой Виктором? — Он недовольно пыхтел, а глаза его гневно сверкали. — Я разве хоть раз говорил, как ты раньше гонял в Мексику с этими тощими манекенщицами, так часто, что даже эта твоя умница-жена догадалась, или о том, что мой младший сын держит квартиру для своих шлюх и называет ее студией, а сам ни разу не пригласил меня туда переночевать, и я должен ездить по ночам через весь город в Бруклин?

— Ты замолчишь наконец? — крикнул Голд.

— Да я бы в жизни не положил своей головы на твой грязный матрац!

— Можешь ты наконец замолчать? — снова закричал Голд, с трудом подавляя в себе желание схватить и разорвать его на части, как индейку.

— Я? Я замолчать? Что такого ужасного говорю я? Ты говоришь отцу замолчать? Сид в молодые годы был здоровенный, как футболист, а я все равно всю жизнь задавал ему перца. Однажды я даже выгнал тебя на целое лето, верно? — вспомнил он, хохотнув.

— Было дело, — сказал Сид.

— Нет, вы посмотрите, как здесь тепло, когда стихнет ветер. А почему все молчат? Я не люблю ездить есть с кислыми минами. Гусси, рассмеши-ка кого-нибудь, — приказал он, когда она появилась с его пальто.

Гусси предприняла попытку. Ее лоснящаяся кожа побледнела почти до прозрачности, она подошла к Голду со своей закрытой плетеной сумкой и протянула ему кончик вязания, торчащий из отверстия.

— Это твое. Я закончила. Возьми, сын мой.

— Что это? — Голд инстинктивно убрал руки за спину.

— Носок.

— Один носок? Вы связали мне один носок?

— У меня ведь только две руки. В прошлом мае я увидела дыру у тебя на носке. Если бы я увидела дыру на обоих носках, то я бы связала тебе два.

— Что я буду делать с одним носком?

— Может быть, тебе отрежут ногу, — сказал старик и одобрительно цокнул языком. — Возьми его, умник, давай, бери.

Голд, преодолевая страх, взялся за кончик и потащил, потащил… он чувствовал, что может продолжать тащить до конца света, потому что из плетеной сумки, извиваясь змеей, поползла та самая вязанная полоска шерсти, которую она прилежно, как паук паутину, плела все те годы, что была его мачехой. Это был не носок, это был розыгрыш, а на лице ее застыла ухмылка.

Голд выдавил улыбку, молча осыпая мачеху страшными проклятиями, и сказал:

— Ну, мама, ну, вы и отмочили. Вот уж действительно смешно.

— Я тебе не мама, — последовал незамедлительный ответ.

— Снова она его околпачила, — оживился его отец, поднимаясь на ноги.

— Это все ты виноват с твоей сраной щедростью, — ощетинился Голд на Сида, когда все направились из дома к двум стоящим у тротуара машинам. — На следующий год посели их в районе с ниггерами, наркоманами и придурками на пособии, а тогда посмотрим, сколько они здесь высидят. Слушай, мне нужен твой совет, — прошептал он, отводя Сида подальше в сторону. — Мне нужна помощь, и я думаю, ты ее можешь предоставить.

— Говори, малыш. Все, что смогу.

— Можешь начать с того, что прекратишь называть меня малышом.

Сид был немного сконфужен.

— Я не знал, что это тебя задевает. — Костяшками пальцев он потер подбородок, и в этом его движении была покорность и легкая самоирония. — Наверно, я всегда, независимо от нашего возраста, видел в тебе младшего братишку. Обещаю больше никогда не называть тебя так, малыш. Что еще?

Голд с достоинством снес эту непредумышленную оговорку.

— Мне это может понадобиться для моей книги. — Он словно бы случайно встал рядом с Сидом так, чтобы другие не видели его лица. — Один еврей ненадолго уезжает, скажем, в Вашингтон и хочет проводить там время с другой женщиной. Он может как-нибудь обезопасить себя от звонков своей жены?

Сид мигом понял, что от него требуется.

— Зарегистрируйся в отеле, — ответил он с радостным участием. — Каждый вечер звони на коммутатор, чтобы они принимали все звонки в твой номер. На следующее утро узнавай у них, звонил ли тебе кто-нибудь. Ответные звонки делай из своего номера.

— Я, наверно, буду бояться.

— Нет, малыш, никогда не бойся. Хуже этого ничего не бывает. У тебя там хорошенькая девушка?

— Это я не для себя.

— Жаль. Хуже боязни ничего не бывает. — Глаза Сида засветились приятными воспоминаниями, и он как бы случайно обошел Голда, чтобы самому стать спиной к остальным. — Я, бывало, целые недели проводил в Акапулько, а все считали, что я в Детройте и Миннеаполисе. А однажды я провел четыре дня прямо здесь, на Манхэттене, а она думала, что я в Сиэтле.

— Но как-то раз тебя все же застукали в Акапулько?

Сид кивнул с мягким грудным смешком. — Ее дядюшка был в Мексике на съезде фармацевтов. Но это не имело значения, и я не боялся. Когда она мне сказала, чтобы я убирался из дома, я вернулся в Акапулько. Когда она с детьми переехала к матери, я снял номер в отеле в Нью-Йорке, и мы с Шейки, Копоткиным, ты его знаешь — механик, и Мерши Уэйнроком устраивали там оргии. Мерш тогда был в интернатуре и приводил медсестер. Когда Гарриет расколотила пепельницу, я разбил блюдо. Она перевернула кресло, а я перевернул горку с посудой. Я думаю, когда она поняла, что меня ничем не напугаешь, наш брак стал вполне крепким.

Сид никогда столько не рассказывал о себе и никогда не выглядел таким веселым и оживленным. Голд слушал его в восхищении. Наука, машины, ужасные лошади брайтонской прачечной, а еще супружеская неверность и домашние скандалы — на эти темы его старший брат всегда предпочитал не распространяться. За этой таинственностью непременно должно было что-то скрываться.

В наплыве новых мощных чувств Голд предложил:

— Сид, давай позавтракаем вдвоем, когда я вернусь из Вашингтона. Я приглашу тебе в один неплохой ресторан в городе, мы там сможем увидеть каких-нибудь писателей и театральных деятелей.

— С удовольствием, — воскликнул Сид с такой потрясающей скромностью, что Голд только глаза раскрыл. — Мы с тобой всего один раз и завтракали вместе, кажется, когда ты кончил колледж. Знаешь, мы все гордимся тобой, малыш, — сообщил он к вящему удивлению Голда. — Не все в нашей семье стали профессорами.

— Что же ты, засранец, так глубоко ее прячешь, свою гордость, — сказал Голд с улыбкой. Гарриет со своего места в «кадиллаке» Сида нажала на сигнал. — Сид, а ты почему перестал кобелить? Возраст? Здоровье?

Сид возразил, сказав, что ему всего лишь шестьдесят два. Покраснев, он признался:

— Я начал бояться.

В машине Голда Эстер снова стала плакать.

— И вовсе не потому, что мы не хотели видеть его на похоронах, — объясняла она; Голд старался не обращать на нее внимания. — Думали не волновать его лишний раз.

— Почему это ты помнишь, когда у них юбилей, а они нет? — обратился Голд к Белл.

Белл улыбнулась.

— Я это выдумала. Я выбрала пятницу, чтобы в субботу они могли упаковаться, а в воскресенье уехать.

Голд одобрил ее. Обе женщины вышли из машины у китайского ресторана на Кингз-Хайуэй, и Голд, как дар божий воспринял пятнадцать минут одиночества, которые ему достались, пока он искал место для парковки и возвращался назад.

— НИКТО, — ни с того ни с сего заговорил Сид, когда Голд опускался на стул, — не знает устья Нила. — Он заказал семейный обед на двенадцать человек.

— Истоков, — сказал Голд, усаживаясь поудобнее.

— А я что сказал?

— Устья.

— Вот забавно, — сказал Сид, лицо его расцвело хитроватой и довольной улыбкой. — Что-то я сегодня сам не свой.

— Свой, свой, старый ты хер.

— Он попросил передать ему хрен, — нашлась Белл, демонстрируя достойную восхищения сообразительность.

— К тому же истоки Нила знают все, — пробормотал Голд, устремив свой взгляд на принесенную еду.

— Все?

— Я не знаю, — не согласился его отец.

— Мне кажется, и я не знаю истоков Нила, — сказала его мачеха.

— Я тоже не знаю, — сказала Эстер.

— Все, кто захотел взять на себя труд разузнать, знают.

— Ты знаешь? — поддразнил его Сид.

— Да, — сказал Голд. — Какого Нила? Их два.

— Два Нила? — в один голос сказали женщины.

Голд потерял осторожность. — Да. Голубой и Белый.

Он с тревогой прислушался к зловещей тишине, сгустившейся над столом, и по невыразимой торжественности погрузившихся в размышления собеседников понял, что попал в еще одну страшную ловушку. К тревоге во взглядах женщин примешивалось сочувствие, а на глаза Эстер снова навернулись слезы жалости. Ах Сид, ах ты, недоносок, зловредный, злоебучий, коварный мерзавец, пропел он про себя скорбную литанию. Опять ты загнал в угол своего младшего братишку.

— Два Нила? — уже раздраженно рычал его отец, расплескивая себе на колени горячий чай из трясущейся чашки. — Голубой и Белый? Да что у него — опилки в голове?

— Вы что, не видите — он шутит? — не очень уверенно вмешалась Белл.

— Что-нибудь не так? — со зловещей невозмутимостью спросил высокий, мускулистый метрдотель, сразу же появившийся на шум, чтобы не допустить во вверенном его попечению ресторане никаких неприятностей. Второй претендент на звание чемпиона мира по карате сидел тише воды, демонстрируя невероятную законопослушность.

— Все в порядке, — весело подбодрил их обоих Сид. — Еще парочку порций, пожалуйста. Суп великолепен.

Голд нос к носу столкнувшийся с безысходностью, воспользовался этой передышкой, чтобы выпутаться из затруднительного положения. — Бог с ними, с моими Нилами, — с грубой прямотой заявил он. — Что с твоим кондоминиумом?

Он застиг своего отца врасплох. Челюсть Джулиуса Голда отвисла, а щеки затряслись.

— Да, — сказал Сид, выставляя подкрепление Голду.

— А почему я не могу остаться здесь? — спросил отец Голда и с видом победителя добавил: — Разве кто-то имеет от меня неудобств?

— Па, я хочу, чтобы ты купил этот кондоминиум.

Еще мгновение старик бросал вокруг безумные взгляды, пребывая в полном смятении. Потом кровь пугающе прилила к его лицу; он так задыхался от гнева и крайнего потрясения, что казалось, борется за каждый глоток воздуха. Слова застряли у него во рту. Обуреваемый чувствами ярости и бессильной злобы, он в припадке бешенства принялся тыкать согнутым пальцем в направлении стола, его косящий взгляд переносился с сидевших по одну сторону от него на сидевших по другую. При первом движении его руки древний инстинкт, до поры до времени дремавший в остальных, пробудился, и все присутствующие в ужасе принялись хвататься за ближайшие к ним блюда, чтобы подать их отцу. Голд обеими руками подставлял ему тарелки с уткой, свиными ребрышками и рисом. Эстер, которая сидела к нему ближе других, пододвинула к нему полную супницу. Голд, опоздав лишь на долю секунды, заметил на фарфоре крошечную трещинку; он не успел издать предупреждающий крик, и интуиция, перечеркнув любые неопределенности, мгновенно подсказала ему, что последует дальше. Но на самом деле звон, раздавшийся при ударе супницы об пол, превзошел все его самые худшие ожидания. Метрдотель тут же появился снова, вся его фигура производила устрашающее впечатление силы и власти, его сопровождала армия из трех неулыбчивых воинов с ониксовыми глазами и бритыми головами и нервной восточной женщины с ярко крашенными губами, в руке у нее был очень длинный, тонкий карандаш.

— Что-нибудь не так?

— Битый фарфор? — спросила Эстер.

— Вер Гехаргит![79] — обретя, наконец, голос, проревел старик в ответ зловредному метрдотелю-китайцу, тыча ему в живот пальцем, отчего этот великан попятился назад. Метрдотель побледнел, когда Джулиус Голд, не переставая всаживать ему палец в живот, прокричал: — Не нужен мне никакой кондоминиум! Я живу здесь, а не там! Я туда езжу отдыхать!

Сид был уже на ногах, фонтаном извергая чаевые по двадцать долларов и велеречивые извинения. Вот сука, кипел Голд, с наифальшивейшей из фальшивых улыбок рассовывая бумажки по доллару и по пять ошеломленным детям и родителям за ближайшими столиками. Запереть его нужно! В тюрьму, а не больницу! Засадить в кандалы! Держать на цепи в темнице! Упрятать этого полоумного хера на пятнадцать футов под землю!

Когда пол был вычищен, они перешли к десерту, состоявшему из ананасов, мороженого и печенья-гаданья[80]; обед проходил почти в полном молчании, все из кожи вон лезли, делая вид, что ничего не случилось. Последовавшая все же затем торговля была краткой. Старик не вернется во Флориду, пока не будет готов и согласен. Сид гарантировал ему ежемесячное посещение минимум на пять дней по крайней мере одной из ветвей семейства. Не пошло. Каждые три недели по семь дней? Ладно, там будет видно.

— Пошел он в жопу, — кипятился Голд по пути домой, обращаясь к Белл. — Пусть сучий сын снова заболеет бронхитом и кашляет хоть до чахотки. Пусть себе жалуется, что ему одиноко, потому что мы к нему не приезжаем.

— Ты будешь в Вашингтоне, — лаконично сказала Белл.

И тебя тоже в жопу, молча метал громы и молнии Голд, злобно косясь на жену. Это ты права, черт тебя возьми, я буду в Вашингтоне. В полночь он звонил в Калифорнию Джоанни, умоляя ее приехать в Нью-Йорк и попытаться взять ситуацию под контроль. У нее были неприятности с Джерри, и адвокат не советовал ей уезжать из дома.

— Он разбил супницу! — повторяя одно и то же, трагически настаивал Голд. — Он разбил эту чертову супницу! Господи, это был худший день в моей жизни. В ресторане, после того как он разбил супницу, мне досталось печенье с таким дурацким предсказаньем, о каком еще никто не слышал. А когда я ехал домой, на дороге кто-то пошутил — повернул знаки одностороннего движения в другую сторону, и я не мог подъехать к дому, чтобы высадить Белл, и не мог вернуться в гараж, чтобы сдать мою прокатную машину. Гусси сказала, что связала мне носок…

— Один носок?

— У нее же всего две руки. А оказалось, что это та самая полоска шерсти, которую она вязала с тех самых пор, как мы ее знаем, и все надо мной смеялись. Никто из тех, кто меня знает, не относится ко мне с уважением.

— Мы же твоя семья, Брюс. Ты хочешь, чтобы и мы называли тебя доктором?

— Не только они. Я тут для всех просто шмак. Даже для китайского печенья-гаданья. Вчера в гимнастическом зале я встретил Крапа Уэйнрока, помнишь, мы росли вместе на Кони-Айленде, и он сказал, что Белл коротышка, и говорил со мной так, будто я тупоголовый первоклассник. Ведь Белл вовсе не коротышка, да?

— Нет, — сказала Джоанни после секундного колебания. — Она коротышка.

— Ну и что в этом плохого?

— Я не сказала, что это плохо. Есть женщины высокие и стройные, как я, а есть низенькие и…

— Но ведь не ее вина, что она коротышка, — брюзгливо сказал Голд. — Мы такими рождаемся. Ведь не виноват же я, что родился низеньким, правда?

— Ты не низенький, — встала на его защиту Джоанни. — Ты среднего роста.

— Среднего роста мало.

— А что тебе нагадало твое печенье?

Нытье Голда было вызовом судьбе.

— У всех остальных были нормальные предсказания. Обычно я даже не прикасаюсь к этому печенью. Они меня заставили. — Он нарисовал для Джоанни эту сценку: только после совместных настойчивых уговоров, разломал он выбранное им печенье-гаданье и извлек оттуда стоическое послание: ТЫ ПОВРЕДИШЬ НОГУ. — И им всем показалось, что это очень смешно.

— Что там было написано?

— «Ты повредишь ногу». А потом они стали передавать бумажку из рук в руки и снова смеялись надо мной. Джоанни, что там у тебя? Что это за шум? Черт возьми… что это ты делаешь?

— Смеюсь, — сказала она. — Не могу удержаться. Мне это тоже кажется смешным.

В БИЗНЕС-КЛУБЕ Ассоциации молодых христиан между гардеробом и лестницей, ведущей на беговую дорожку двумя этажами выше, располагалась гостиная с телевизорами, спальня, душевые, массажные столы, парная, сауна и небольшой зал с гимнастическими снарядами, который обычно пустовал, когда туда днем заглядывал Голд, чтобы разогреться и втайне от всех потренироваться в поднятии тяжестей. На деревянной скамеечке виднелись знакомая фигура Зака, мозольного оператора, члена клуба, его лысая голова клонилась чуть ли не к самым коленям, отчего он становился похожим на человека, молящего Господа о невозможном. Он пробормотал какое-то унылое приветствие, которое Голд не пожелал услышать; Голд обошел его, направляясь к своему шкафчику в самом конце ряда. В АМХ Голд обычно был необщителен, всем своим видом демонстрируя, что он интроверт и холерик. Когда Голд, одетый в спортивный костюм, направлялся назад, Зак с той же похоронной интонацией повторил свое обрядовое заклинание. Голд пробормотал «Привет» и пошел дальше. Когда Голд шагал по ковровой дорожке коридора к лестнице, из спальни появилась высокая неуклюжая голая фигура в простыне, накинутой на бесформенное плечо, на лице сияла бессознательная улыбка; вдруг фигура разразилась смехом.

Голд остановился с рассерженным видом.

— Ты что здесь делаешь?

— Я член, — сказал Крап Уэйнрок, не переставая давиться от смеха и с сонной веселостью поглядывая сверху вниз на Голда, что мгновенно поставило Голда в невыгодное положение. — А ты?

— Я уже Бог знает сколько лет членствую, — высокомерно установил свое первенство Голд. — А ты здесь зачем?

— Я здесь сплю, — сказал Крап. — Мерш сказал, что мне пора ради здоровья начать ходить в гимнастический клуб. Вот я раза два в неделю и прихожу сюда вздремнуть. В сауне я читаю Варайати и журналы мод, а иногда ложусь на массажный столик. Мерш был прав. С тех пор как я начал сюда ходить, я себя чувствую гораздо лучше. А ты здесь зачем?

Голд слушал, словно во сне. — Я бегаю трусцой.

— Ты? Вот это да. Как поживаешь?

— Отлично, — сказал Голд. — А тебе что за дело?

— Знаю я, за что ты на меня зуб точишь, — беззлобно сказал Уэйнрок. — Я тебе должен тысячу триста долларов.

— Я на тебя зуба не точу. Я о тебе вообще не думаю.

В ответ на это унижение Уэйнрок засиял еще более мерзко, наслаждаясь шпильками Голда. — Я тебе могу сейчас вернуть. Позвони мне в офис, я тебя свожу позавтракать. Как твой старик?

— А тебе что за дело?

— Жив еще? Моя мать как раз спрашивала о нем на прошлой неделе.

— Он в полном порядке, — ответил Брюс. — Как твой?

— Мой умер, Брюс. Я думал, ты знаешь.

— Ты мне должен всего тысячу сто, — сказал Голд извиняющимся тоном. — В прошлый раз, когда ты просил, я тебе не мог столько дать.

— Я забыл. — Уэйнрок потер свои сонные глаза. — Эти старики, нет с ними сладу, да? Я от моей чертовой матушки до сих пор тычки получаю. Она ни слова не знала по-английски, но когда мне было одиннадцать, выучилась звать меня Крап, потому что я работал у твоего отца. Сейчас-то она молодцом. — Как это несправедливо, уже не в первый раз подумал Голд, все родители, кроме его отца, к старости стали более покладистыми и податливыми. — Как твой братец Сид?

— Отлично, — сказал Голд.

— А твои сестры Роза и Эстер?

— В полном порядке. А тебе-то какая разница?

— Меня это интересует. А Ида с Мьюриел и Китти с Бетси?

— Нет у меня никаких Китти и Бетси.

— Я забыл.

— Что это ты смеешься, мудила? — пожелал узнать Голд. — Что тут такого смешного?

— Фиши Сигел сказал, ты будешь работать в Вашингтоне на президента. Об этом писали в газетах.

— Фиши Сигел не читает газет.

— Зато его брат Шейки читает. Ты все еще женат на этой коротышке, как ее зовут?

— Да, — с вызовом ответил Голд. — А ты все еще женат на этой тощей жирафе с большими зубами?

— Нет-нет, — сказал Крап Уэйнрок. — Я от нее избавился.

Голд опять почувствовал, что его обошли, и сказал:

— Отдавай мне мои деньги, ты, херосос.

— Это что, так профессора разговаривают?

— Ах ты, хер вонючий, — разбушевался Голд. — Ходишь в спортивный зал, чтобы почитать, поспать и полежать на массажном столике! И тебе еще не нравится, как я разговариваю? Где мои деньги?

— Позвони мне в офис. — Уэйнрок снова начал давиться от смеха. — Значит, будешь заниматься политикой в Вашингтоне и зашибать большую деньгу, да? А все наши ребята с Кони-Айленда думали, что ты ничего не добьешься.

— Я рассматриваю это, — сказал Голд, — как служение на благо общества.

— Вот над этим-то я и смеюсь, — сказал Крап Уэйнрок.

Когда Голд полчаса спустя, пробежав свои три мили, спустился с дорожки и принялся искать Уэйнрока, того уже не было. Кости обеих ног Голда в щиколотках были как переломанные. Зак, мозольный оператор, повторил:

— Сегодня над клубом витает ангел смерти.

Потерявший бдительность Голд на сей раз расслышал. — Что?

— Сегодня над клубом витает ангел смерти.

— О чем это вы говорите?

— Сегодня здесь уже второй копыта отбросил.

— На дорожке?

— На площадке для игры в сквош.

Да насрать мне на эти дела, внушал себе Голд, направляясь к своему шкафчику, чтобы раздеваться и принять душ.

— Я читал то, что вы написали в Таймс и в этом другом журнале, — сказал Зак, когда Голд вернулся в тапочках для душевой, с полиэтиленовой бутылкой травяного шампуня и зеленой мыльницей в руках, — и готов поспорить с вами по одному-двум пунктам, если вы сначала возьмете на себя труд объяснить мне вашу терминологию.

Прошло почти две минуты, прежде чем из бойлера в подвале пошла горячая вода. Два раза во время мытья из рук Голда выскальзывало мыло и один раз он уронил бутылку шампуня. В двух соседних кабинках два старика, начисто лишенные слуха и чувства ритма и не обращающие друг на друга никакого внимания, увлеченно пели каждый свою песню. У Голда заболела голова. Весы показали, что он весит на полтора фунта больше, чем ему хотелось бы. Надо бы основательно облегчиться, подумал Голд.

— Что вы думаете о не облагаемых налогом муниципальных облигациях, — спросил Зак, мозольный оператор, — как о способе инвестиций, как об экономическом явлении и как о социальной несправедливости? У вас есть мнение на этот счет?

Пульс у Голда упал. Одеваясь у своего шкафчика, он определял размер ущерба, нанесенного беговой дорожкой его плоти, костям и внутренним органам. Как и всегда, больше всего досталось правой стороне туловища. Устойчивая боль в затылочной части шеи отзывалась во всем теле, пронизывая его, как железнодорожный костыль. Его плечо, предплечье и грудь дрожали, печень вздулась и казалась тяжелой, как свинцовая чушка. В левой почке он чувствовал обжигающее, тончайшее покалывание, а в правом бедре — уплотнение, которое, как он надеялся, еще может рассосаться. В аппендиксе, в паху и правом яичке началось воспаление, а мышцы ног от ягодиц до икр свела судорога. Его бы ничуть не удивило, если бы он узнал, что у него рак бедреной кости. Из-под ногтя на пальце ноги шла кровь. Физически он достиг пика своей формы.

— Лично я в принципе против подобных налоговых льгот, — сказал Зак, мозольный оператор, когда Голд снял свое пальто с вешалки. — Но я придерживаюсь той точки зрения, что попытки коррекции вызовут трудности в других отраслях экономики, и эти трудности будут более болезненными, чем устраняемые нами несправедливости. Кто, по вашему мнению, будет играть за Суперкубок в трех следующих сезонах, и что вы думаете о воздействии телевидения на революционные настроения масс и отношения между членами ядерного клуба? У вас есть мнение на этот счет?

Старый гандболист несколькими шкафчиками ниже визгливо пожаловался: — И это называется Ассоциация молодых христиан? Но покажите мне, где вы здесь видите христиан?

— Трудно быть евреем, — сказал Зак Голду. — Вы согласны?

Голд закрыл дверь телефонной будки. «Модели Уэйнрока» теперь назывались «Моды Крапа».

— Мистер Уэйнрок на рынке, — сказал тоненький девичий голосок, когда Голд назвал себя. — Кто-нибудь другой может вам помочь?

— На каком рынке? — спросил Голд.

Девушка в панике повесила трубку. Зак, мозольный оператор, с ухмылкой ждал его у выхода.

— А-а-а, вы сам не знаете, о чем говорите.

Голд, устало прихрамывая, направился к лифту. Обе коленные чашечки у него размягчились, лодыжка болела, и он шел, припадая на одну ногу, преждевременно исполнив мистическое пророчество, полученное им в китайском ресторане на следующий день.

VI

ТЫ ПОВРЕДИШЬ НОГУ

— ТЫ еще не ушел от Белл? — сказал Ральф. — Тогда передай ей, пожалуйста, привет от меня. Только поторопись с разводом, если собираешься делать предложение Андреа и жениться на ней, прежде чем мы объявим о твоем назначении. Завтрашнее заседание Комиссии может иметь для тебя огромное значение, Брюс, потому что больше оно ни для кого не имеет ровным счетом никакого значения. Можешь делать, что хочешь, пока это совпадает с тем, что хотим мы. У нас нет никаких идей, а на нас здорово давят. Прибери все к рукам. Администрация во всем будет поддерживать тебя, пока ей это будет выгодно.

ГОЛД прибыл на первое заседание президентской Комиссии точно в назначенное время — в восемь тридцать на следующее утро, словно вынесенный навстречу судьбе волной оптимизма, однако он пал духом, увидев, что никого больше нет. В десять появилась соблазнительная полногрудая женщина с черными волосами, завязанными в хвостик, ее сопровождали несколько ассистентов, призванных обеспечивать техническую готовность; она была ошеломлена, увидев, что кто-то уже пришел на официальное заседание, которое должно было начаться за полтора часа до этого. Ее звали мисс Плам. На ее миловидном лице было много косметики, а между грудей томно покоилось ожерелье из зеленых мексиканских бусинок. Голд проклял себя за идиотское решение прийти вовремя. Он нервно, как затравленный зверь, бродил туда-сюда по мраморным коридорам, заглядывая в двери, и горячо молился о том, чтобы его союзники по Комиссии присоединились к нему. Вскоре в приемную въехал передвижной кофейный буфет, за ним поспешал знаменитый престарелый дипломат в полосатых брюках и визитке, приподнимаясь на цыпочки, чтобы увеличить свой радиус действия, он жадно выщипывал изюминки и глазурованные миндалинки из тех булочек, до которых у него хватало сноровки дотянуться.

Шел уже двенадцатый час, когда, оживленно беседуя и шествуя такими плотными группками, словно все они сошли с одной колесницы, появились двадцать три остальных члена комиссии. Сердечные приветствия, ни одно из которых не было адресовано Голду, гулким эхом заполнили помещение. Пришедшие смотрели и проходили прямо сквозь него, словно он был чем-то бестелесным. Все ко всем обращались по должностному званию. Голд в конце концов был представлен проигравшему на выборах мэру, отозванному старому судье, который был почти слеп, отставному военно-морскому капитану, оставившему сан священнику в роскошном одеянии, когда-то атлетически сложенному ректору крупного университета, одетому в спортивный свитер, шапочку с козырьком и со свистком на шее; ректора называли Тренер. Звание оказалось даже у Голда: Доктор, и, насколько он мог судить, он был единственным членом этой элитной группы, имевшим, кроме участия в Комиссии, другую работу, пусть при этом он и был только доктором, к тому же всего лишь доктором философии, да еще и специализирующимся в английской литературе.

С самого начала он был обескуражен тем, что его появление осталось почти незамеченным, и ораторские способности могли изменить ему из-за его боязни показаться хуже других. Уж не единственный ли он еврей в этом собрании? — спрашивал он себя. Мисс Плам, излучая веселость и соблазнительно-сексуальную участливость, представляла его другим членам Комиссии, и более пожилые из них, те, кто работал и жил в Вашингтоне дольше других, а потому и строже других блюл местные традиции, беззастенчиво и похотливо лапали ее. Мисс Плам четыре раза была замужем, и Голд мог с уверенностью сказать, что она не девственница. Всех затмевал красивый, с серебристыми волосами и точеным, раздвоенным подбородком бывший губернатор Техаса, известный своею способностью испускать лучи властности.

— Рад познакомиться, доктор Голд, — твердым голосом сказал Губернатор, когда мисс Плам, наконец, представила их друг другу. Застывший на Голде взгляд плоских голубых глаз казался ледяным. — Мне все вокруг говорят, что вы гений.

— Кто? — вырвалось у Голда; не успев произнести это слово, он уже раскаивался.

— Вряд ли вы такой уж гений, если даже не знаете об этом, — сказал Губернатор, отворачиваясь от него. — Доброе утро, Мэр, вы отлично выглядите. У Заместителя и Шефа тоже неплохой вид. Вы не видели Адмирала?

— Он с Консулом и Советником, Губернатор. Наслаждаются беседой с Вдовой.

— А что это там за Пиковка?

— Он наша новая Черная Метка. Блестящий студент-стипендиат из Оксфорда.

— Он знает свое место?

— В конце стола. Я слышал, Губернатор, вы скоро снова станете секретарем?

— Ай-яй-яй, Генеральный Солиситор, — предостерегающе сказал Губернатор, укоризненно грозя пальцем. — Вы, вероятно, подслушивали разговор Майора с Тренером. Я знаю, что меня ждет Заместительство.

— Посол снова прекрасно выглядит после того, как потерял Вьетнам, Чили, Грецию, Кипр, Турцию, Пакистан, Китай, Африку, Таиланд и Средний Восток, правда?

— Он каждый раз вновь как огурчик. Чем тяжелее потери, тем крепче он становится. Поразительная жизнестойкость.

Все повернулись, чтобы сквозь Голда с любовью взглянуть на занятого делом у передвижного буфета престарелого посла, который, целиком уйдя в себя, рассовывал булочки по карманам визитки, полосатых брюк и жемчужно-серого жилета.

Голд снова был уязвлен их безразличием. Ему придется либо избегать общества подобных людей, либо привыкнуть к этому чувству уязвленности, и он заранее знал, что ему суждено второе.

Он с радостью ухватился за возможность показать себя и захватить бразды правления в свои руки, когда мисс Плам мягко предложила всем пройти в конференц-зал и начать. В его портфеле лежали тезисы вводного слова, которое начиналось высказываниями из Монтеня и Эразма, а завершалось внушительной цитатой из кардинала Джона Генри Ньюмана[81], призванной обеспечить ему надежное покровительство Римского католического епископата в Америке, если, конечно, его публичные выступления не подвергнутся тщательному изучению на предмет его отношения к абортам, пресуществлению[82], воскрешению или догмату папской непогрешимости. Тренер был назначен Постоянным Временным председателем, и Губернатор сказал:

— Давайте перенесем заседание.

— На какой срок? — воскликнул Голд, когда в помещении почти никого не осталось.

— Вас известят, зайчик, — пропела мисс Плам, обняв его за шею своей нежной ручкой. Ее дыхание было ароматным, а от низкого выреза ее платья поднимался запах свежевымытого тела. — За тысячу долларов в день не обязательно работать по восемь часов.

Голд оттрахал бы ее прямо тут же. Она благосклонно увлекла его из зала в затененный проход, уставленный телефонными будками, взяла под руку и нежно потянулась своими пальчиками к кончикам его пальцев. Голд затолкал мисс Плам в телефонную будку и прижал к своему члену.

— Не здесь, — сказала она. — Здесь не полагается.

— Тогда где?

— Где угодно. Дома у Андреа.

— Черт. — Огорчение оказалось сильнее желания. Вы знаете Андреа?

— Она мне сказала, что вы — высший класс.

— Это не так. Андреа не знает.

— Андреа сказала, что вы сильный и властный, она вам поставила А с плюсом. Власть меня заводит.

— Это известное возбуждающее средство. Только власть еще и развращает.

— Мне ли не знать.

— Я люблю вас, мисс Плам.

— Фелисити.

— Но если об этом узнает хоть одна живая душа, я проломлю вам голову.

Фелисити Плам назначила следующее заседание на завтра, чтобы как можно скорее увидеть Голда.

К этому времени Голд разузнал в Вашингтоне, что ЦРУ вербует наемников для использовании в Африке. Ему стало известно об этом за завтраком во время чтения газеты:

ЦРУ ОТРИЦАЕТ ВЕРБОВКУ НАЕМНИКОВ ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В АФРИКЕ

В Конгрессе в течение всего предшествовавшего дня члены коалиции республиканцев и демократов правого крыла брали слово, чтобы воздать хвалу ЦРУ за вербовку наемников для их использования в Африке.

ГОЛД был преисполнен решимости не оплошать на сей раз и на второе заседание Комиссии прибыл вместе с другими с выражением наглости почти воинственной. Он заметил, что сегодня звание было даже у мисс Плам, ее звание было Милочка. Голд как бы случайно положил похотливую руку на ее плечо и почувствовал волосатую, холодную, морщинистую плоть и окаменевшие кости. Старый слепой судья успел первым.

Они собрались раньше, чем вчера. Тренер ударом молотка призвал собравшихся к порядку и Губернатор сказал:

— Давайте разойдемся. Мы уже потратили на эти проблемы времени больше, чем они того заслуживают.

Голд издал кошачий вопль протеста.

— Нет! Пожалуйста! Мы еще ни минуты не потратили!

— И этого более чем достаточно, — сказал бывший Посол. — Мы сделали все, что собирались. Давайте расходиться.

— Мы ничего не сделали!

— К тому же еще и в рекордно короткие сроки, — прокудахтал Посол. — Один раз я заседал в Президентской комиссии, которой потребовалось три года, чтобы ничего не сделать, а мы добились того же результата всего за два заседания.

— Теперь у нас есть компьютеры, — сказала Вдова.

— Я согласен с Губернатором, — сказал Морской Командир. — И я предлагаю всем завершить работу нашей Комиссии выражением единодушного одобрения.

— Я согласен с Командиром, — сказал Губернатор.

— Все, кто за, скажите да.

— Я возражаю, — сказал Голд.

— Один против, остальные за, — сказал Тренер. — Решение принято единогласно. Вас подвезти на прием, Губернатор?

— Я иду на бранч.

— Тогда увидимся на ланче.

— Я так счастлив, что все закончилось, — фыркнул Посол, — даже несмотря на то, что мне очень жаль. Я так люблю расходные деньги, — он сжал руки в кулаки и сложил их вместе, — и все эти бесплатные булочки.

— Но мы можем сделать значительно больше, — взмолился Голд. — Мы даже еще не вызывали представителей власти.

— Голд, — Губернатор тихо произнес это имя, и все остальные смолкли. — Все здесь присутствующие и есть власть. — Даже сидя, Губернатор производил внушительное впечатление, что делало его на голову выше остальных. — Минуты через три мы уйдем отсюда. Репортеры в первую очередь подойдут ко мне, потому что я здесь самый главный и могу испускать лучи властности, о чем писали газеты всего мира. Эти лучи и сделали меня знаменитостью, черт побери! Я сообщу им, что работа Комиссии завершена и мы сделали все, что могли при сложившихся весьма затруднительных обстоятельствах, которые станут понятны, когда люди прочтут наш отчет. Если вы хотите сообщить им что-либо иное, сообщайте. Но тем самым вы нанесете оскорбление мне и остальным присутствующим здесь прекрасным людям, которые работали рядом с вами щека к скуле и бедро к ноге, и лучше вам сразу поверить, что рано или поздно все члены начинают вставать под мою дудку, и вашему тоже не избежать этой участи; это знают все, кто соприкасался со мной в ходе моей политической карьеры, которая удивила и порадовала моих учителей, мою семью и моих друзей. Может быть, вы хотите сказать, что я не прав?

Голд не хотел.

— Я вам признателен за это, — сказал Губернатор. — Еврей, да, Голд?

Никакие муки ада не могли сравниться с теми, казавшимися решительно бесконечными, что доставались на долю Голда в тот миг, когда приходилось отвечать на этот вопрос. Это бьющее, как хлыст, слово было произнесено так, будто первая буква в нем была не е, а я, к тому же Голд отметил переход Губернатора на упрощенный синтаксис. Он страстно молился о том, чтобы в это мгновение раздался голос какого-нибудь отважного рыцаря из окружения короля Артура; ответом на его молитву было лишь гробовое молчание.

— Я еврейского происхождения, сэр, — ответил он шутливо, но с достоинством — тоном, специально выработанным им для такого рода случаев, — если вы об этом спрашиваете.

— А о чем еще я могу спрашивать, черт возьми?

— Я не был, — сказал Голд, — стопроцентно уверен.

— Ваша стопроцентная уверенность или ваша стопроцентная неуверенность значит не больше, чем козлиный горошек. Эй, парень! — Губернатор резко перевел взгляд на черного студента в конце стола. — Ниггер, да? Ты понимаешь, что я говорю, когда я говорю «ниггер», да?

Студент распрямил плечи.

— Кого я не люблю, так это либералов с севера, которые говорят одно, а имеют в виду другое. Я знаю свое место в отношении вас, а вы знаете свое место в отношении меня.

— И какое же у меня место?

— Какое захотите, масса.

Губернатор с нетерпеливым вздохом снова обратил на Голда свой покровительственным взгляд.

— Так вот, Голд. У нас у всех здесь есть свое место, и я не понимаю, чего вы ерепенитесь, когда вам указывают на ваше. Вот он — Пика, она — Вдова, я — Губернатор, а вы…

— Доктор! — завопил Голд как раз вовремя, чтобы не дать прозвучать вновь позорному слову. — Я буду Доктор.

Манеры Губернатора переменились, он как бы преисполнился эгоцентризма.

— Остеопат или кто, Голд? Знахарь? Хиропрактик? — Он согнул руку и потер плечо. — Меня, бывает, мучает бурсит, так что может понадобиться помощь.

— Пусть посмотрит мне ногу, — сказал Тренер, расшнуровывая ботинок, а судья, пытаясь привлечь внимание Голда, принялся безумно размахивать руками и стучать себя в грудь, словно в приступе удушья, и одновременно шарить рукой в поисках пуговиц на рубашке, Консул, закашлявшись, показал Голду язык, а Посол поднялся, выставил Голду задницу и начал спускать свои полосатые брюки.

Теперь в криках Голда слышался ужас, смешанный с отчаянием.

— Философии! — завопил он, хлопая себя по лбу. — Я доктор философии! Профессор. Я писатель!

— Тогда в жопу мой бурсит, — сказал Губернатор, испуская лучи властности, которая прославила его повсюду, и сообразительности, за которую ему тоже аплодировал мир. — Вы напишете отчет. Вас отвезти на прием, Вдова?

— Спасибо, губернатор, но сегодня я молюсь с Епископом.

— Тогда мы с Посланником увидим вас в бальном парке.

— О чем мне написать? — беспомощно вставил Голд.

— О чем хотите, — сказал Губернатор, и Посол оживился: «Верно! Верно!». — Пока там не будет ничего такого, с чем может не согласиться кто-либо из присутствующих. — Он вдруг проникся сочувствием к Голду и благожелательно сказал: — Голд, еврею всегда нужны друзья в Вашингтоне, потому что на самом деле ему здесь не место. Не спорьте — слушайте. Сделайте мне одолжение в этом, и может я вам помогу обзавестись друзьями.

Чувство облегчения было первой эмоцией Голда, а его рвение проявлять инициативу поутихло. — Как вы хотите, чтобы я написал этот отчет, сэр? — спросил он.

— Сделайте его покороче, — посоветовал Губернатор, — и сделайте его подлиннее. Сделайте его пояснее и сделайте его позапутаннее. Сделайте его покороче, сразу приступая к каждому пункту. А потом сделайте его подлиннее, разбавляя эти пункты водой так, чтобы никто не мог понять, где сами пункты, а где вода, или даже сообразить, о чем идет речь.

— Кажется, я понял, — сказал Голд, — о чем вы говорите.

Губернатор смягчился.

— Позвольте мне преподать вам пять полезных правил поведения, которые я получил от моей матушки, когда впервые покинул нашу грязную ферму, направляясь в великий и обширный город Остин. Моя матушка, да будет ей земля пухом, учила меня: «Не делай обидных замечаний, никогда не говори хозяйке, что ты прекрасно провел время, не лезь ни во что механическое, никогда не пинай ничего неодушевленного и не трать время на борьбу с неизбежным». Так вот, Голд, мне представляется, что, возражая мне, вы очень близко подходили к борьбе с неизбежным. Надеюсь, что я ошибся.

— В мои намерения никак не входило, — сказал Голд, — бороться с неизбежным, сэр. Или соваться во что-то механическое. Я никогда не пну ничего неодушевленного.

Губернатор жестом братского прощения положил свою огромную ладонь на плечо Голда. — Поймите, что никто из находящихся здесь не желает читать наш отчет. И это еще одна причина, по которой вы должны сделать его достаточно длинным: чтобы проклятая Нью-Йорк Таймс не смогла напечатать его целиком. Иначе кто-нибудь из этих любопытных журналистов будет годами преследовать нас со своими вопросами, ответов на которые мы не знаем, по темам, которые не вызывают у нас интереса. Я увижу вас на коктейле, мистер Следователь по особо важным делам?

— Нет, Губернатор. Мы с Ревизором и Педиком едем прямо на банкет. Вы будете на бале?

— Мы с Миссис задержимся на оргии. Но, может быть, на ужине…

— Если я сумею туда добраться. Я буду трепаться с Адьютантом и Бейлифом. Скажем привет Плуту и прощай Чемпиону.

— Я не плут, — сказал Плут.

Когда все закончилось, Голд почувствовал разочарование: ему их отчаянно не хватало. Работая в согласии, они всего за два заседания добились того, на что у других уходило три года: ничего. Он отработал в своей первой президентской комиссии, и о, эта радость… о, этот пьянящий экстаз оскорблений и снисходительного отношения от людей, имеющих твердое положение в обществе, людей, которые не замечают, унижают и презирают его, о, это наслаждение быть допущенным в такую компанию в качестве ничтожного искателя теплого местечка, искателя, которым можно пренебрегать и помыкать, которого можно прерывать, когда он все же пытается говорить, которого можно с таким небрежным изяществом изгнать из любой беседы, если он попытается принять в ней участие. Они были заняты своими бранчами, ланчами и оргиями, на которых его присутствие пока было нежелательным. Они ездят в бальный парк с Вдовами и Прелатами и занимают там лучшие места. Как он завидовал их неколебимой уверенности в том, что они здесь на своем месте, и их непроходимой глупости.

«Пригласи еврея в Белый Дом (и он станет твоим рабом)» — так собирался Голд начать свою исполненную язвительной иронии атаку на Либермана, когда того пригласили в Белый Дом за его поддержку войны во Вьетнаме. Как близко счастливый случай, зависть и слепая интуиция подвели Голда — и это не ускользнуло от внимания Ральфа — к пониманию основополагающих истин этого мира.

А как ласкал сердце обычай, позволявший людям носить, словно перья на шляпе, знаки того наивысшего положения в обществе, которое они когда-то занимали. Если бы я был президентом… — когда я буду президентом, поправлял он себя, предаваясь мечтам, — каждый будет назначен на какой-нибудь высокий правительственный пост, а на следующий день его попросят подать в отставку, и тогда все в этой стране, независимо от расы, занятий, семейного положения, убеждений или доходов, смогут идти по жизни, называя себя Послом, Судьей, Мэром или Секретарем, а не Эстер, Розой, Ирвом, Виктором, Джулиусом или Сидом.

ОТ ЭТИХ мыслей Голда оторвала мисс Плам, сообщившая, что за дверью толкутся четыре журналиста в надежде услышать от него слово истины.

Трудно было вообразить кого-нибудь моложе этих журналистов; прилетев сюда словно мотыльки на свет, они теперь окружили его, как погасшую лампочку. Среди них была высокая хорошенькая девица с маленьким личиком и прямыми светлыми волосами; брюзгливым, неуважительным тоном и с раздражением, какого Голду еще не случалось ни у кого вызывать, она спросила, что́ он и остальные собираются врать о результатах своей работы. Голд решил ее соблазнить.

— Откровенно говоря, моя дорогая, я не знаю, — начал он скромно-обезоруживающим тоном, в котором набил руку, но дальше этого пойти не смог. Они улетели.

— Это было ужасно! — стала строго выговаривать ему мисс Плам с паническим ужасом, от которого ее чувственный рот принял форму вытянутого уродливого эллипса, а на щеках и на лбу выступили капельки пота. — Вы никогда не должны так говорить!

— Великолепно! — подбодрил его Ральф по телефону, успев перехватить Голда еще до того, как тот выскользнул из здания, чтобы в одиночестве пережить свой позор. — Телеграммы с компьютерной шифровкой твоего заявления уже ушли в наши посольства.

— Какого заявления?

— Теперь твой девиз — стержень официальной политики.

— Какой девиз?

— Твой инстинкт безошибочен, твои слова поэтичны, твоя скромность очаровательна. Брюс, у меня от тебя чердак дымится. Теперь ты должен сломя голову нестись на наш следующий брифинг для прессы. Поступила директива, согласно которой ты сможешь туда просочиться.

— Вы были замечательны, — воскликнула мисс Плам, придвигаясь к нему поближе, но Голд больше не любил ее и знал, что уже никогда не захочет прижать ее к своему члену.

ОН ПРИБЫЛ на организованный Белым Домом брифинг для прессы, не опоздав ни на секунду, и нашел себе место у стены, откуда без всяких помех мог видеть трибуну, и в этот же момент пресс-секретарь сказал:

— У меня есть заявление. Как вам известно, этот президент привержен открытости и абсолютной откровенности. В соответствии с этой политикой я должен заявить, что у меня нет никаких заявлений. Со вчерашнего дня ничего не произошло.

Последовала ошеломленная пауза, и наконец один из ветеранов прессы спросил:

— Ничего?

— Совершенно. Сегодня нет никаких новостей.

— Никаких новостей?

— Никаких.

— Абсолютно?

— Абсолютно ничего такого, о чем стоит говорить.

— Это касается только Вашингтона, Рон? — спросил голос сбоку. — Или и всей остальной страны тоже?

— Только Вашингтона. Остальная страна нас не интересует.

— Вас не интересует остальная страна?

— Совершенно верно.

— Это означает, что в газетах ничего не будет о президенте?

— Точно. Если только вы не захотите раздуть из этого историю. Мы можем продолжать?

— Ваше заявление, Рон, приводит меня в некоторое замешательство, а потому позвольте мне вернуться на пару лет в прошлое. Некоторое время назад бывший шеф ЦРУ Ричард Хелмс[83] был уличен в том, что солгал под присягой по крайней мере одной комиссии Конгресса. Тем не менее, ему позволили остаться на службе и отправили послом в Иран вместо того, чтобы предать суду за это преступление. Вы можете прокомментировать это?

— Нет. Эта администрация считает неуместным комментировать дела, находящиеся на расследовании.

— Вы хотите сказать, — быстро спросила какая-то женщина, — что это дело находится на расследовании?

— Я этого не говорил.

— Но разве это не вытекает из того, что вы сказали?

— Не знаю.

При этом ответе по залу пронесся всеобщий вздох изумления, а за ним последовал оживленный ропот, в котором, наконец, один голос зазвучал громче других.

— Что вы сказали?

— Не знаю.

— Вы не могли бы повторить?

— Не знаю.

— Вы не знаете?

— Я правда не знаю.

— Вот блин! Рон, Рон, будьте добры, повторите еще раз в микрофон. Я хочу быть абсолютно уверен, что это записалось.

— Пожалуйста. Не знаю.

— Спасибо, Рон. Это было здорово.

— Этот ответ можно давать со ссылкой на источник? Вы готовы к тому, что вас будут цитировать?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что не знаете, готовы ли вы позволить цитировать ваше заявление о том, что вы не знаете?

— Верно.

— А это мы можем процитировать?

— Не знаю.

— Рон, есть ли кто-нибудь еще, занимающий ответственный пост в правительстве или где-нибудь в другом месте, кто когда-либо говорил «Не знаю»?

— Не знаю. Эти слова принадлежат доктору Брюсу Голду, который преподает в колледже в Бруклине, штат Нью-Йорк, и который, возможно, скоро будет работать в администрации.

— Рон, в каком качестве доктор Голд будет работать в администрации?

— Не знаю. Пойдем дальше?

— Вы ведь помните Генри Киссинджера? Что вы о нем думаете?

— Второй сорт.

— Таким было его мнение о Ричарде Никсоне, верно?

— Тогда третий.

— Меня это всегда приводило в недоумение, Рон. Если Ричард Никсон был второй сорт, то кем же тогда нужно быть, чтобы это был третий?

— Генри Киссинджером.

— Вы ставите Генри Киссинджера ниже Ричарда Никсона?

— Только по интеллекту и сообразительности. По характеру и искренности они приблизительно равны.

— Что касается искренности, Рон. Вы помните, как Ричарда Клайндьенста уличили в том, что он лгал под присягой при его назначении генеральным прокурором? Значит, это было клятвопреступление. Тем не менее ему позволили признать себя виновным всего лишь в мелком правонарушении и продолжать работать юристом. Вы не можете нам сказать, почему с Ричардом Клайндьенстом, как и с Ричардом Хелмсом, обошлись столь мягко, тогда как к другим преступникам обычно не проявляют подобной снисходительности?

— Не знаю.

— Это немного подозрительно, правда?

— Чертовски подозрительно.

— Это можно дать со ссылкой на источник?

— Конечно нет. Кто следующий?

— Теперь, по прошествии значительного времени, не могли бы вы нам сказать, каковы были истинные причины — я понимаю, тут у нас затесалось слишком много Ричардов с уголовным оттенком, но я надеюсь, вы извините меня, Рон, — вынудившие Джеральда Форда[84] простить Ричарду Никсону все сексуальные преступления, совершенные им во время президентства?

— Разве Никсон совершал сексуальные преступления?

— Не знаю. Но разве такой вывод не напрашивается из того, что Никсон был прощен за все преступления, совершенные им во время своего президентства?

— Не знаю.

— Эта администрация решила бороться с инфляцией, поднимая цены, чтобы снизить спрос, чтобы сбить цены, чтобы увеличить спрос и вернуть инфляционно высокие цены, которые мы хотим снизить уменьшением спроса, чтобы увеличить спрос и поднять цены. В этой формуле заключена вся ваша экономическая политика или есть что-нибудь еще?

— Не знаю.

— Рон, вы уверены, что не знаете, или вы только высказываете такое предположение?

— Я абсолютно уверен, что не знаю.

— Какой прогноз вы готовы сделать относительно безработицы и состояния экономики на ближайшее время?

— Не знаю.

— Вы не знаете, каким будет ваш прогноз?

— Совершенно верно.

— А кто-нибудь в правительстве знает?

— Каким будет мой прогноз?

— Я снимаю вопрос.

— По поводу наших заокеанских союзов. Если в основе почти каждого из них лежит подкуп, нажим, подрывная деятельность и прочая коррупция, то какова будет стабильность этих союзов в условиях настоящего кризиса или при смене правительств?

— Господи, да откуда ж мне это знать?

— А есть кто-нибудь в администрации, кто все же знает?

— Что?

— Что-нибудь.

— Не могли бы вы повторить вопрос?

— Что-нибудь.

— Разве это вопрос?

— Разве это ответ?

— Не знаю.

— Я забыл свой вопрос.

— Я снимаю свой ответ.

— А как насчет президента? У него есть какое-нибудь разумное представление о том, что будет происходить в стране и за рубежом?

— Не знаю.

— Рон, пожалуйста. Умоляю. Повторите это еще раз для телевидения. Я хочу сделать наезд как раз перед вашим ответом. Отвечать начинайте, когда увидите, что мы наехали.

— Конечно. Не знаю.

— Потрясающе.

— Рон, я обязан задать вам этот вопрос о президенте. Вы и правда не знаете или просто не хотите говорить?

— Не знаю.

— Вы хотите сказать, что не знаете, знаете вы или нет?

— Совершенно верно.

— Спасибо, Рон, — сказал пожилой корреспондент в первом ряду. — Вас нужно поздравить. Это был самый откровенный и информативный брифинг для прессы, на котором мне довелось присутствовать.

— Ах, не знаю.

РАЛЬФ позвонил на следующее утро, когда Голд готовил завтрак, и сообщил, что президент хочет его видеть, чтобы поздравить лично.

— Он пытался дозвониться до тебя в отеле, но на коммутаторе ему сказали, что ты не принимаешь звонков.

— Я остановился у Андреа, — сказал Голд. — А зарегистрировался в отеле, чтобы обезопасить себя.

Ральф уважительно присвистнул.

— Какая глубина, Брюс. Именно этим способом мы все и должны пользоваться, чтобы защитить наши жизненно важные секреты. Приезжай в Белый Дом в одиннадцать. Подъезд для прислуги.

Голд последовал указаниям Ральфа, и его провели вверх по лестнице через кладовую в приватную приемную, и в этот момент из приватного внутреннего кабинета на цыпочках появился Ральф и повел его назад. Аудиенция была отменена. Президент спал.

— Он прилег вздремнуть, — прошептал Ральф.

— В одиннадцать утра? — воскликнул Голд.

— Президент, — объяснил Ральф, — очень рано встает. Каждое утро в пять часов он уже на ногах, он принимает две таблетки от бессонницы и транквилизатор и снова ложится в постель и лежит, пока не проснется.

— Когда же он работает? — спросил Голд.

— Что ты имеешь в виду? — сказал Ральф.

— Когда же он работает?

Главным чувством Ральфа было недоумение.

— Я что-то все равно не понимаю.

— Когда он делает то, что входит в его обязанности? В обязанности Президента?

— Двадцать четыре часа в сутки, — сказал Ральф. — Бедняга, может быть, работает даже в этот момент, когда спит. Да, тебя повысили. Об этом он и хотел тебе сказать.

— До кого? — в удивлении воскликнул Голд?

— Мы еще не решили, но это большой шаг вперед.

— Откуда?

— Мы что, так еще и не выяснили? Ты уже вот-вот сможешь выбрать что-нибудь, если только такая возможность появится. Это уже официально, хотя еще и подлежит утверждению, но все должно оставаться в тайне, пока мы об этом не объявим в том случае, если решим, что это можно предать гласности. Ты уже ушел далеко вперед от источника и представителя.

— Я буду больше зарабатывать? — осведомился Голд.

— Столько, — сказал Ральф, — сколько сможешь унести, хотя конкуренция всегда очень сильна. Знаешь, Линдон Джонсон[85] и Джек Джавиц[86] были не единственными, кто разбогател на службе в правительстве. Я случайно встретил Гарриса Розенблатта и выяснил у него, что делает министр финансов, — сказал Ральф, когда они удобно расположились в его кабинете. — Люди твоих религиозных убеждений там неизбежно преуспевают.

Голд откашлялся. — У меня нет религиозных убеждений, Ральф.

— Ну, ты же знаешь, что я имел в виду. Я просто пытался тактично это выразить.

— Я тебе очень признателен за твою тактичность.

— С Гаррисом Розенблаттом происходит что-то таинственное, Брюс, — сказал Ральф, нахмурившись. — Каждый раз, когда я его вижу, он все больше и больше становится похожим на кого-нибудь, вроде меня, и все меньше на кого-нибудь, вроде тебя.

И опять Голд с трудом нашел слова.

— Что ты имеешь в виду, Ральф, когда говоришь, что Гаррис Розенблатт становится все больше и больше похожим на тебя и все меньше на меня?

— Он становится выше и стройнее, Брюс, — просто и честно ответил Ральф, совсем, казалось, не обратив внимания на оцепенение, в котором пребывал Голд. — И у него появилась осанка. Ты помнишь, каким он был низеньким и дряблым. И еще — он, кажется, становится бледнее. Я вчера на вечеринке видел Андреа, и она меня тоже беспокоит. Раньше она была выше, верно?

— Выше? — Голд поймал взгляд Ральфа в надежде увидеть в нем хотя бы лучик мысли, которую он сможет разделить с ним. — Выше, чем что?

— Чем теперь. Я бы на твоем месте проверил. Ведь ты не хочешь, чтобы она стала слишком низкой?

— Слишком низкой для чего, Ральф?

— Для тебя, Брюс. Я не думаю, что тебе добавит веса, если твоя вторая жена будет такой же низенькой, как Белл, верно?

— Я у нее спрошу, Ральф, когда это будет удобно. А чем занимается министр финансов?

— Он подбадривает деловое сообщество.

— Это я бы смог, — сказал Голд.

— Конечно, смог, — согласился Ральф. — И еще обещает понизить дефицит бюджета. На самом деле он этого не делает, он только обещает. Он также блюдет свои финансовые интересы и интересы своих друзей, чтобы они могли продолжать жить на том уровне, к которому привыкли.

Интерес Голда ослабел.

— Меня не очень уж беспокоят мои друзья, — признался он. — Я пытаюсь улучшить тот уровень, к которому привык я.

— Значит, у тебя к этому не лежит сердце.

— Я еще раз обдумал варианты главы НАТО, министра обороны, Директора ЦРУ или ФБР и даже министра Армии, Флота или Воздушных сил, если только уже не поздно.

— Нет, конечно, не поздно, — сказал Ральф, — если только уже не поздно. Мы пришли к какому-нибудь решению по здравоохранению, образованию и социальному обеспечению?

— Меня интересуют только мои собственные.

— А как насчет жилищного строительства и городского планирования? Это помогает узнать, что значит быть бедным…

— Я уже был бедным.

— … и принадлежать к тем, кто не пользуется привилегиями.

— Оттуда меня вычеркни.

— Как насчет генерального прокурора, Брюс? Вот уж где теплое местечко.

— У меня открытый ум, — сказал Голд. — Я думаю, теперь, когда на моих детях это уже никак не скажется, я мог бы способствовать лоббированию таких вопросов, как смешанное обучение и интеграция. Но разве я не должен быть юристом, чтобы стать генеральным прокурором?

— Не думаю. Во всяком случае, закон этого не требует.

— Ты не мог бы узнать?

— Я спрошу генерального прокурора.

— Давай лучше опустим это.

— Что ты думаешь о государственном департаменте?

— Вот там, думаю, я буду на своем месте.

— Может быть, и президент так думает. — Ральф, поднявшись, удовлетворенно потянулся. — Уверен, я почти могу тебе гарантировать получение должности, которую ты выберешь, когда только пожелаешь, хотя я и не могу ничего обещать. Так что не лови меня на слове.

Хотя в голосе Ральфа не слышалось ничего, кроме дружелюбия, Голд решил, что может позволить себе более детальное изучение вопроса. — Ральф, я тут слышу такие вещи, что просто своим ушам не верю.

— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, — Ральф провел рукой по своему рыжеватому чубу. — Пожив в Вашингтоне какое-то время, я готов поверить во что угодно.

Может быть, я говорю слишком непонятно, подумал Голд.

— Ральф, я слышу их от тебя.

— От меня? — воскликнул Ральф с искренним удивлением. — Брюс, тому, что говорю тебе я, ты можешь верить, потому что тебе я никогда не совру. Все, что я тебе обещал, совершилось, верно? Расскажи-ка мне, как ты управляешься у себя в колледже.

— Всех своих студентов я перевел на полностью свободное расписание, — сказал Голд, — и дал им темы курсовых работ. Не исключено, что больше я их никогда не увижу.

Ральф раскрыл от изумления рот и постучал по переносице пальцем. — Какая глубина, Брюс, огромная глубина! Сомневаюсь, что в правительстве найдутся такие проблемы, которые ты бы не смог разрешить с легкостью. Тебе остается только развестись с Белл и жениться на Андреа. Будет гораздо лучше, Брюс, если ты сделаешь это до того, как начнутся слушания по твоему утверждению. Для страны всегда плохо, если кто-нибудь избавляется от своей старой жены ради жены получше после того, как его сделают крупной фигурой в правительстве. Такая этика может быть приемлема для сенатора или конгрессмена, но ты уже и теперь крупнее.

— Правда?

— Я думал, тебе это известно, — сказал Ральф, — хотя ты еще ни коим образом и не мог это узнать. Оставь Белл, Брюс. Сделай то, что нужно.

Голд был слегка напуган.

— Оставить жену не так-то просто, Ральф.

— И ты это говоришь мне?

— И потом, может быть, Андреа не захочет выходить за меня.

— Она не сможет отказаться, когда узнает о твоем повышении.

— Как я могу ей сказать, если это должно оставаться в тайне?

— Ты можешь ей намекнуть, — сказал Ральф. — И потом, она все равно наверно подслушивала. Ты уже видел Пью Биддла? Он необыкновенный, как и его имение в охотничьих угодьях. Над чем ты сейчас работаешь?

— На мне висит эта книга о…

— Людях еврейского происхождения? — решил покрасоваться Ральф.

— О евреях, — храбро признался Голд. — Хотя ее тема все больше уходит в личную сторону. И я собираю материал для юмористической книги о Дэвиде Эйзенхауэре и для серьезной о Генри Киссинджере, хотя все может получиться наоборот.

— Как ты будешь рассматривать Генри Киссинджера?

— Объективно.

— Мне он тоже никогда не нравился. Ах, да, президент просил, чтобы я выяснил у тебя, начнет ли Россия войну, если мы уменьшим нашу военную мощь.

Голд взглянул на Ральфа краем глаза.

— Откуда мне знать?

— А ты бы не мог выяснить?

— У кого? Ральф, неужели здесь никто не имеет об этом никакого представления?

— У нас есть масса экспертов. Но президент считает, что твое предположение может быть ничуть не хуже других.

— Я поспрашиваю.

— Ты — высший класс, Брюс, — сказал Ральф. — Президент будет тебе благодарен.

— Ральф, — сказал Голд со скептицизмом, который снова возобладал над множеством других его чувств, — ты и правда видишь президента?

— Конечно, Брюс, — ответил Ральф. — Все видят президента.

— Я имею в виду лично. Он тебя видит?

— Президент всё видит, Брюс.

— Ты его видишь так, чтобы поговорить с ним?

— О чем? — спросил Ральф.

— О чем угодно.

— Господи, Брюс, с президентом не будешь говорить о чем угодно, — с укоризной сказал Ральф. — Президент зачастую очень занят. Он, может быть, пишет еще одну книгу.

Голд, невзирая на беспросветно сгущающийся туман неопределенностей, упрямо плел свои логические вопросы.

— Ну, хорошо, Ральф, если у тебя есть что-то важное, что ты бы хотел обсудить с президентом, ты можешь зайти и поговорить с ним?

— О чем?

— О чем угодно, что у тебя важное… нет, не прерывай меня… о войне, например.

— Это не моя епархия, — сказал Ральф. — Это не моя область.

— А чем ты занимаешься?

— Почти всем, что относится к моей компетенции, Брюс.

— А что относится к твоей компетенции?

— Все, что лежит в моей области, Брюс. Это моя работа.

Голд с трудом сдерживался, чтобы не повысить голос.

— Я и пытаюсь выяснить, в чем состоит твоя работа.

— Я рад, что смог помочь тебе в этом, — сказал Ральф, пожимая ему руку. — Пожалуйста, передай мой привет Белл и наилучшие пожелания Андреа, или привет — Андреа и наилучшие пожелания — Белл, как тебе больше нравится.

Голд почувствовал себя уставшим.

— А ты передай мои — Альме.

Ральф, казалось, растерялся.

— Какой Альме?

— Разве твою жену зовут не Альма? — спросил Голд.

— Точно так зовут и девушку, с которой я обручен, — сказал Ральф. — Она почти на целый год моложе. Брюс, послушайся моего совета. Если мужчина собирается уйти от одной жены и жениться на другой, то лучше ему сначала развестись с первой, прежде чем жениться на второй. Я испробовал и то, и другое. И уходить от них нужно как можно скорее, прежде чем у них начнутся всякие там раковые опухоли и удаления матки. Да, всегда разумнее уходить от жен, пока они здоровы и достаточно молоды, чтобы завести другого мужа, который будет оплачивать их медицинские счета и посещать в этих жутких больницах. Ах, да, я же должен выяснить, не было ли в твоей жизни какого-нибудь грязного пятна, из-за которого мы все попадем в неловкое положение, если его вдруг обнаружит кто-нибудь наверху.

— Какого, например?

— Понятия не имею.

— Тогда я вынужден сказать нет.

— Ты совершал когда-нибудь поступки похуже, чем все мы?

— Ни в коем случае.

— Тогда ты чист. — По безмятежному выражению лица Ральфа и тому глубокому вздоху, который он издал, глядя из дверного проема на ряды рабочих столов, можно было подумать, что он созерцает тучное пастбище и вдыхает воздух, наполненный ароматами цветущей бирючины, жимолости и непрекращающимся жужжанием бесчисленных буколических совокуплений. — Просто дух захватывает, — воскликнул он. — Двое-трое из наших самых надежных мозговых трестов утверждают, что если долго стоять вот в этих моих дверях, то рано или поздно можно увидеть президента. Хочешь подождать?

Голд подозрительно взглянул на него, снова испытывая сомнения в том, что он правильно понял своего друга-протестанта.

— Мне нужно идти делать предложение Андреа.

— Президент будет рад.

НА ПРОТЯЖЕНИИ всего обеда Голд нервничал и испытывал легкое головокружение. Сохраняя внешнее спокойствие, он снова искусно внушал Андреа мысль о необходимости воздерживаться от обсуждения их отношений и частностей сексуальной близости с кем бы то ни было, а в особенности с кем-либо, вроде мисс Плам. Андреа слушала его с доверчивым восхищением, отчего он испытывал чувство собственной исключительности и некоторой тревоги. Он не привык к тому, что может оказывать такое гипнотическое воздействие на людей, перед которыми благоговеет.

Шотландская копчушка и литовский ржаной хлеб, которые он привез из Нью-Йорка, прошли хорошо, а Андреа обещала узнать у знакомых в министерстве торговли и сельского хозяйства, можно ли где-нибудь в мире достать арабский мокко, или его больше не производят. Арабский мокко он предпочитал французскому. Голд поставил последние тарелки в сушилку и перешел в гостиную, где Андреа полулежа ждала его на софе в позе, которая вызывала ассоциации с картиной и мраморной статуей, изображающей мадам Рекамье[87], — ее рука легко подпирала голову, а ее изящные, гибкие ноги покоились поверх подушек. И снова у него перехватило дыхание от бледно-лиловых лучиков, радиально исходящих из ясных, цвета морской волны колечек вокруг ее зрачков. У нее было самое красивое лицо из всех, что ему доводилось разглядывать, и он еще раз задал себе вопрос: почему на него время от времени находит такая скука. Ее пальцы нежно играли темными волосами сзади на его шее.

— Ральф считает, — сказал он, целуя ее, — что мы должны пожениться.

Щеки у нее засверкали, вспыхнув от прихлынувшей к ним краски.

— Я тоже так думаю.

— Он считает, что это будет хорошо для страны, — сказал Голд, залившись краской стеснения, которое, как он считал до сего момента, оставляет людей после четырнадцати и которое он, предпринимая спартанские усилия, пытался скрыть. — Понимаешь, я буду работать в правительстве. Теперь это уже абсолютно точно, хотя я и не уверен.

— Я всегда хотела выйти замуж за кого-нибудь, занимающего высокий пост в правительстве, — сказала Андреа. — За кого-нибудь, кем я восхищаюсь и кто захочет увидеть меня еще раз.

— Сегодня я получил большое повышение.

— С какой должности?

— Не могу сказать, — таинственно сообщил он.

— А что ты будешь делать?

— К сожалению, об этом я тоже не могу сказать.

— Спорим, угадаю, — сказала, дразнясь, Андреа и принялась щекотать его. — Представитель?

— Ну, уж нет, — без ложной скромности ответил Голд, одновременно с ней давясь от смеха. Они оба валяли дурака. — Я уже переведен много выше.

— Источник? — Она с азартом поддерживала игру. — Выше, чем официальный представитель? — продолжала она в ответ на отрицательный жест Голда. — Ну, тогда я не знаю, — сказала она, вдруг посерьезнев. — Председатель Объединенного комитета начальников штабов? Государственный секретарь? Генеральный прокурор? Председатель Верховного суда?

Голд приложил палец к ее губам.

— Очень близко, дорогая, — твердо сказал он ей. — Но это должно оставаться в тайне. И я думаю, мы можем начать думать о свадьбе. Я чувствую, мы как бы всегда этого хотели. Я знаю, у меня от тебя всегда голова кружилась.

— Ты такой смешной.

— Блаженство! — в экстазе воскликнул он, когда понял, что его предложение принято. — Такого я еще не испытывал.

Итак, все было решено. Оба приняли как должное, резюмировал позднее Голд, что он так или иначе расстанется с Белл, потому что никто из них не обмолвился о ней ни словом.

Позднее, лежа в постели, она сказала:

— Можешь этого не делать. Я почти никогда не кончаю.

По всем мыслимым стандартам она была совершенством.

ДОМА Голд стал раскручивать этот предмет постепенно. Процедура ухода от жены нагоняла на него страх, но у него было значительное преимущество — его студия, куда он мог переехать с минимумом неудобств для себя.

— Я снова был у доктора, у психиатра, — уклончиво начал он. — По поводу переутомления.

— Да? — сказала Белл.

— У меня сейчас большие нагрузки — преподавание, мои книги и вся моя работа в Вашингтоне.

— Ты мне говорил об этом всего пару дней назад.

— Видишь, какие у меня провалы в памяти? Он мне настоятельно рекомендует пожить где-нибудь одному какое-то время, чтобы поправить нервы.

— Конечно, — сказала Белл.

— Понимаешь, отпуск сейчас я не могу взять. И он предложил мне ночевать в моей студии, когда я в Нью-Йорке, одну ночь в неделю, может быть, две, ну, как бы жить там три-четыре дня в неделю, пока я как бы не поправлю нервы.

— Хорошо, — сказала Белл.

— Белл, ты понимаешь? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Конечно, — сказала Белл.

— У меня по ночам столько раз возникает желание встать и начать печатать, а мне не всегда удобно делать это здесь.

— Хорошо.

Натолкнувшись на такое непротивление, его решимость ослабела. При мысли, что ей может быть это безразлично, он испытал меланхолическое разочарование.

— Так что, — объяснил он со скорбным першением в горле, — мы какое-то время поживем порознь. Отдельно. Как бы сами по себе. — Она ничего не ответила. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— По крайней мере, пока я не поправлю нервишки.

— И сколько, — спросила Белл, — ты будешь поправлять нервишки?

— Этого никто не знает.

— Как ты думаешь, — спросила Белл, — ты сможешь поправить нервишки к юбилею твоего отца в следующую пятницу?

— Да, конечно, — Голд согласился пойти ей навстречу с отважной готовностью, не очень вязавшейся с тем неврастеническим состоянием, которое он только что описывал. — Я по-прежнему буду часто приезжать сюда на обед и за почтой, почистить костюмы и забрать стиранное белье. Мне для Вашингтона понадобятся мои старые темные костюмы и кой-какие из тех старых белых рубашек.

— Иначе он захочет подольше остаться в Нью-Йорке, чтобы помочь тебе поправить нервишки.

— Я буду много времени проводить в Вашингтоне.

— Он и в Вашингтон захочет поехать, чтобы помочь тебе поправить нервишки.

— Я буду на юбилее, — сказал Голд, — и буду приходить куда нужно, пока они не уедут. Белл, ты уверена, что не возражаешь?

— Почему я должна возражать?

— Потому что я почти каждый вечер буду у себя в студии и буду редко ночевать здесь. Иногда я буду отсутствовать целые уик-энды.

— По правде говоря, — сказала Белл, — если бы ты мне не сказал, я, может быть, и не заметила бы.

— Не заметила бы?

— Ведь ты живешь так уже не первый год.

ДОЧЬ Голда, хотя ей и исполнилось всего лишь двенадцать, была не столь легковерна, она чувствовала: что-то происходит.

— Ты переезжаешь, да? — сказала она с проницательностью, редкой для столь юных лет.

— Нет, не переезжаю. — Услышав ее презрительный смешок, он скорчил ей гримасу. — Я просто упаковываю вещи, которые мне понадобятся в студии для работы и которые мне будут нужны в Вашингтоне.

— Не вешай мне эту лапшу, — сказала Дина. — Ты разводишься.

— Маленьким девочкам не следует так разговаривать.

— И тебе наплевать, что будет со мной?

— Да.

— Зачем вы меня тогда родили, если я была вам не нужна?

— Кто же знал, что это будешь ты?

— Это что еще значит?

— Спроси кого-нибудь другого.

— Ну, ты и тип.

— Делай уроки или иди погуляй на улицу.

— У тебя другая женщина, да? Я же вижу. Ты, наверно, думаешь, что хочешь на ней жениться, да?

— В этом нет ни слова правды, — сказал Голд.

— Враки. Я знаю, ты всю мою жизнь трахал других теток. Ты думаешь, я не вижу, что происходит вокруг? Мог бы и сам мне рассказать. Я имею право знать. Я все равно узна́ю.

— Не лезь не в свое дело.

— А мне как быть? Приезжать к тебе в гости на уикэнды?

— Даже и звонить не думай.

— Ты блядун. Нужно мне начать ходить к психоаналитику, чтобы тебе навредить. Из школы меня выпрут. Я из тебя всё до последнего цента вытяну.

— Будешь ходить в бесплатную клинику, — сказал Голд, у которого вдруг защемило сердце, потому что Дина обычно выполняла свои угрозы. — На один прием в неделю. В группе.

— Надеюсь, она наградит тебя сифилисом и триппером.

— Подотри задницу, паршивка.

ОТДЕЛАВШИСЬ от Белл и полностью обговорив все дела с дочерью, Голд решил остаться на обед и на ночь. Дома он чувствовал себя уютнее, чем в студии, где по ночам у живших по соседству гаитянских шлюх грохотала адская музыка, свободно проникавшая сквозь стены, словно перегородки были бумажными.

ПЕДАНТИЧНО сверившись с наручными часами, Голд, раздуваясь от растущего чувства сановного величия и преисполненный предвкушением заманчивых перспектив на будущее, брезгливо миновал захудалую приемную редакции и, осторожно ступая на скрипучие половицы между грозившими обвалиться кипами нераспроданных и возвращенных журналов, начал пробираться по коридору в самый дальний угол, к кабинету, который по убогости, неряшливости и затхлости не мог сравниться ни с одним из тех, что он повидал. Худшего он и представить себе не мог. Старая перьевая метелка, словно только что вынутая из помойного ведра или извлеченная из покинутого трущобного жилища, лежала на вершине стопки изрезанных и пожелтевших от времени листов Нью-Йорк Таймс Мэгазин, откуда Либерман постоянно воровал большинство из своих новых редакторских идей.

— Я пользуюсь ею для чистки, — извинился Либерман.

— Для чистки? — повторил Голд ледяным тоном, призванным возвести между ними непреодолимую преграду шириной не менее вытянутой руки. — Как тебе удается найти для чистки что-то грязнее этого? — Он не мог припомнить, когда получал такое огромное удовольствие от разницы в их положении, кроме того давнего счастливого случая, когда Либерману за одну неделю отказали подряд в стипендии Родса[88], стипендии Фулбрайта[89], гранте Гуггенхейма[90] и библиотечном абонементе. — Выкини ее отсюда к черту, если хочешь, чтобы я здесь сел и что-то подписал.

Либерман, ревниво реагировавший на восходящую звезду Голда, произвел на свет еще одно из своих воззваний. Голд прочел:

ПРИЗЫВАЮ ПОКОНЧИТЬ С КОММУНИСТИЧЕСКИМ ПРАВЛЕНИЕМ В АЛБАНИИ.

— Как видишь, — сказал Либерман, — я позволяю некоторым из моих коллег, числящих себя интеллигенцией, вместе со мной субсидировать это воззвание. Мы хотим по пятьдесят долларов с каждого подписавшего, чтобы разместить рекламу в самых влиятельных изданиях мира, включая мое. Мы планируем собрать подписи тысячи известных людей, и я решил позволить тебе быть среди них. Я лично гарантирую участие пяти сотен.

— Сколько у тебя есть сейчас?

— Ни одного. — Далее в его воззвании шел такой текст:

МЫ ТРЕБУЕМ

1. ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕМОКРАТИИ В АЛБАНИИ.

2. СВОБОДЫ ПРЕССЫ В АЛБАНИИ.

3. РЕЛИГИОЗНОЙ ТЕРПИМОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К АЛБАНСКОМУ НАРОДУ.

МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ, ЧТОБЫ ОТ НАШИХ ТРЕБОВАНИЙ ОТМАХНУЛИСЬ!!!!!!

Дальше Голд читать не стал.

— Я не подпишу этого.

— А пятьдесят долларов дашь?

— Я и пятидесяти центов не дам. С тех пор как я стал неоконсерватором, прогрессистом-прагматиком, обеспокоенным демократом, выступающим за коалицию демократического большинства, либеральным реакционером и просвещенным республиканцем, я больше не плачу денег из своего кармана для рекламы своих политических принципов. И ты тоже.

— А почему ты не хочешь подписывать?

— Не уверен, что это благоразумно, — сказал Голд, светясь от радости, которая часто согревала его сердце, когда он созерцал неудачи и разочарования ближних. — Меня вот-вот должны назначить на высокий пост в Вашингтоне.

— Что-что? — уголки рта Либермана растянулись и какое-то мгновение казалось, что он собирается прокусить череп Голда своими коренными зубами. — Ты, наверно, шутишь.

— Никогда не был так серьезен.

— Вашингтон? Какое ты имеешь к этому отношение? Почему это ты, а не я должен быть в правительстве? Я один раз обедал в Белом Доме.

— С четырьмя сотнями других.

— С женой. А ты там не обедал. Ты хочешь, чтобы албанский народ оставался без политической демократии только потому, что ты получаешь работу в правительстве? Тебе безразлично, что с ними будет?

— Безразлично.

— Я тебя за это уничтожу, — пригрозил ему Либерман. — Я выпущу еще одно воззвание.

— Спокойнее, Либерман, — весело предостерег его Голд. — Давай подходить к делу с холодной головой. Если ты хочешь издавать воззвания, то почему ты выбрал их объектом крохотную Албанию? Направь свои стрелы против России и Китая. Зачем тратить воззвания впустую? Я уверен, как только ты поставишь на колени Россию и Китай, такая мелкая рыбешка, как Албания, сама приплывет в твои сети.

— Ты все шутишь, — хмуро пробормотал Либерман. — Но ведь с чего-то нужно начинать. Какая работа будет у тебя в Вашингтоне?

— Даже если бы хотел, все равно не мог бы сказать, — ответил Голд. — Но я уже получил повышение.

— Что, такой крупный пост? — на Либермана это произвело впечатление.

— И секретный.

— Ты даже мне не можешь доверить?

— На моих устах печать.

— Когда мы будем знать?

— Я не могу сказать больше, чем сказал.

— У тебя в Вашингтоне, должно быть, теперь есть влиятельные друзья, да?

— Целая куча. Я был в Белом Доме на встрече с президентом.

— На обеде? — спросил Либерман.

— На бранче, — сказал Голд. — Там были только Ральф и я. Встреча была короткой. У нас у всех куча дел. Меня выбрали писать отчет Комиссии.

— Что ты там напишешь обо мне?

— Ничего, — сказал Голд, — что могло бы тебя обидеть.

— Я тебе предоставлю любую помощь, — предложил Либерман и тут же попросил помощи для себя. — Ты теперь наверняка можешь многое для меня сделать, да?

— Я знал, что ты придешь к этой теме, — сказал Голд. — Но я всегда должен задавать себе вопрос: а отвечает ли это государственным интересам.

— Я думаю, отвечает, — сказал Либерман. — Я ведь все время меняю свою издательскую политику, чтобы оказывать поддержку администрации.

— Я вовсе не уверен, что администрация заметила изменения в твоей издательской политике, — сказал Голд.

— Ты бы мог им сказать. — Либерман схватил его за руку. — Брюс, а как там в Вашингтоне? — Голд рывком высвободил свою руку и начал оттирать жирные пятна и счищать пыль, оставленные на рукаве пальцами Либермана. — Что ты там делаешь?

Голд выдал ему сразу из двух стволов.

— Трахаю девочек, Либерман, — с жаром начал он, не находя в себе сил удержаться от получения этого садистского удовольствия. — Блондиночек, Либерман, самых блондинистых блондиночек, каких ты себе даже представить не можешь. Все они жуткие красавицы. Дочери нефтяных магнатов и акул газетного бизнеса. Лесопромышленников, финансовых воротил, спрутов сталелитейной промышленности. Посмотрел бы ты на них, Либерман, ох, посмотрел бы. Всем им от девятнадцати до двадцати трех, и никогда не бывает больше. Они любят евреев. Ты меня слышишь, Либерман? Они любят евреев. А нас там не так уж и много. Мы там пользуемся большим спросом. Они с ума по нам сходят, Либерман. Ты слушаешь? Ты слышишь? Богатые вдовушки. Они считают, что мы блистательны, динамичны и изобретательны, а не только раздражительны, нервны и невротичны. Они не знают, Либерман, они просто не знают. Ты должен их поиметь пачками, поимей их, пока можешь.

— Возьми меня с собой! — со слезами в голосе выкрикнул Либерман и умоляюще поднял глаза на Голда. — Найди мне работу.

— Не убежден, — холодно сообщил ему Голд, — что правительству в настоящий момент нужен еще один русский еврей из Бруклина.

— Моравский еврей, — быстро поправил его Либерман.

— У тебя нет опыта, — сказал Голд. — Извини, мне пора.

— Тогда устрой мне субсидию от ЦРУ. — Преследуя Голда по извивающемуся змеей коридору, Либерман пыхтел, как в приступе грудной жабы.

Голд пронзил его ледяным взглядом. — Тебе не кажется, что ты утратишь целостность личности интеллектуала, если будешь потихоньку брать деньги у правительства?

Услышав этот вопрос, Либерман вновь обрел свой бахвальский тон нравственной непогрешимости.

— Абсолютно нет, — ответил он с вызывающей грубостью и высокомерием. — Нет ничего плохого в том, что я буду брать деньги за поддержку позиций, которые все равно буду отстаивать.

— А какие позиции ты будешь отстаивать?

— Какие мне скажут.

— Прощай, приятель.

— Брюс, — лебезил Либерман, загораживая Голду выход, — почему бы тебе с Белл не прийти как-нибудь ко мне и Софи на обед?

— Потому что я не хочу, — сказал Голд и, едва усевшись на свое место в хвосте самолета, который должен был доставить его в Вашингтон, к Андреа, принялся умело действовать ножницами, карандашом и скотчем, излюбленными инструментами своих научных исследований. У него были вырезки, которые он собирался приклеить к листам бумаги, чтобы потом разложить по папкам. Не прошло и нескольких минут после взлета, а он не без самодовольства рассматривал сооруженную им хитроумную цепочку, состоявшую из трех заголовков с первых страниц разных номеров нью-йоркской Пост.

«Обращение судьи к гражданам штата Юта»

«ПРИСТРЕЛИТЬ ЕГО 17 ЯНВАРЯ!»

«Приговор Гилмору

КАЗНИТЬ!»[91]

«ГИЛМОР МЕРТВ!»

Отсутствовал кульминационный пункт. Он его выдумал.

«Постановление суда:

КАЗНИТЬ ЕГО ЕЩЕ РАЗ!»

К этому он изобретательно добавил расположившиеся на отдельном листе два старых заголовка из нью-йоркской Дейли Ньюс; эти заголовки не имели друг к другу никакого отношения:

«Обращение Форда к гражданам штата Нью-Йорк

ОТКИНУТЬ КОПЫТА!»

И:

«Обращение мэра к мусорщикам

УБРАТЬ ЭТОТ МУСОР!»

Двумя полосками скотча он ловко прилепил эти вырезки на клочок из Нью-Йорк Таймс, который давно носил у себя в бумажнике и боялся потерять:

ЦИТАТА ДНЯ

«Я им сказал, что мне не нравится происходящее. Я им сказал: пусть либо выметают, либо выметаются». Мэр Бим выразил свое недовольство чиновникам санитарной службы в связи с состоянием улиц города.

Хотя Голд еще и не знал каким образом, но был уверен, что вставит это куда-нибудь в свою книгу о Киссинджере, Дэвиде Эйзенхауэре или жизни еврея в Америке. Затем Голду на глаза попались еще две шутки Генри Киссинджера, которые он отложил для своей коллекции острот бывшего государственного секретаря; Голд безжалостно собирал их уже не первый год. Он перечитал первую:

Вчера утром во время традиционного еженедельного награждения полузащитников государственный секретарь Генри А. Киссинджер отпустил шутку. Покидающий должность секретарь язвительно сообщил, что отверг предложение команды «Нью-Йорк Джетс» стать возможным преемником полузащитника «Джетс» Джо Намата. «Думаю, что Нью-Йорку не потянуть двух секс-символов сразу».

Следующая была того же пошиба:

Прощальный подарок этой недели покидающему должность секретарю: почетное членство в команде «Гарлем Глобтроттерс» плюс баскетбольная форма гарлемцев. Киссинджер одобрительно заметил, что на его новой форме стоит номер 1. Генри сказал: «Это числительное соответствует моей самооценке. Единственное, что меня беспокоит, так это, как я буду выглядеть в трусиках».

Голд злорадно планировал использовать обе остроты в разоблачительной и уничижительной главе, посвященной юмору Киссинджера. Ни в первой, ни во второй не было и следа фаталистической и тонкой иронии Талмуда или штетл[92], и Голд предпочитал юмор шутки о Киссинджере, пущенной в оборот датским агентством новостей «Ритцаус»:

Говорят, Киссинджер приобрел отрез отличной твидовой ткани, из которой пожелал сшить себе костюм. Вашингтонские и нью-йоркские портные, сняв с Генри мерку, сказали, что материала на брюки и пиджак не хватит. В Лондоне, Франции и Германии, которые он посетил с дипломатическими миссиями, то же предупреждение он услышал из уст лучших портных этих стран. Тогда он отправился в Иерусалим, и еврейский портной велел ему оставить материал и вернуться через десять дней. Вернувшись после встреч в Египте, Аравии, Сирии и Иране, Киссинджер был удивлен, когда увидел, что портной сшил ему не только идеально сидевший на нем костюм, но еще и жилетку, второй пиджак и две дополнительные пары брюк, и все это из того же отреза. «Как же так, — спросил Генри Киссинджер, — в Нью-Йорке, Вашингтоне, Лондоне, Париже и Германии мне говорили, что материала у меня мало даже на один костюм, а здесь, в Израиле, вам удалось сшить из этого так много вещей?»

«Потому что здесь, в Израиле, — сказал еврейский портной, — вы не такой уж и большой человек».

Теперь Голд занялся двумя своим последним вырезками из досье на Киссинджера. Первая вызвала у него кривую ухмылку, потому что эта историйка, хотя и маленькая, появилась на первой странице Таймс, сам тон заметки казался игривым:

ГРУППА АМЕРИКАНСКИХ ЕВРЕЕВ ЧЕСТВУЕТ КИССИНДЖЕРА

Государственный секретарь Генри А. Киссинджер нанес трогательный прощальный визит лидерам американских еврейских организаций; это произошло вчера во время ланча, устроенного Конгрессом президентов крупнейших организаций американских евреев.

«Я никогда не забывал, что 13 членов моей семьи погибли в концентрационных лагерях», — сообщил мистер Киссинджер притихшей аудитории.

С ланча в «Пьере» он отправился на обед в отеле «Уолдорф-Астория», чтобы получить там награду за выдающееся достижения, присужденную ему Ассоциацией внешней политики.

Среди самых выдающихся из этих выдающихся достижений, со злорадством подумал Голд, было и решение бросить евреев в «Пьере», чтобы отправиться на обед в «Уолдорф». Теперь у него оставалась последняя вырезка, которая вот уже несколько месяцев не находила себе места и раздражала его; подняв брови, он прочел ее три, четыре, пять раз:

3 ЭКСПЕРТА ПО ХЕЛЬСИНКСКОМУ СОГЛАШЕНИЮ ОСТАНОВЛЕНЫ КИССИНДЖЕРОМ

Государственный секретарь Генри А. Киссинджер изъял сегодня разрешение у трех чиновников администрации на сопровождение контрольной комиссии Конгресса, отбывающей для проверки соблюдения противоречивого Хельсинкского соглашения.

Вместо этого мистер Киссинджер поручил им отправиться вместе с пятью членами Конгресса в Брюссель, где они должны будут ответить на вопросы официальных лиц Северо-Атлантического Союза и Общего Рынка.

Голд прочел заметку в шестой раз, но опять впустую. Он никак не мог вспомнить, зачем сохранил ее. Он недоумевал еще минуту-другую, пока, в задумчивости перевернув вырезку, не обнаружил на другой стороне:

ОТ ПРОИЗВОДИТЕЛЯ — ПРЯМО К ВАМ!

ДУБЛЕНКИ ВЫСШЕГО КАЧЕСТВА!

СКИДКА ДО 40 %!

ПОСЕТИТЕ НАШ САЛОН СЕГОДНЯ!

ДЕШЕВЛЕ НЕ БЫВАЕТ!

Голд тщательно разгладил вырезку и сунул ее к себе в бумажник. Завершив свой рабочий день, он открыл Таймс и прочел:

ПОЛИЦЕЙСКАЯ ХРОНИКА

Отделение Ситибэнк на Парк-авеню, 1, что возле 32-й Стрит, было ограблено сегодня на 1290 долларов мужчиной, который сунул кассиру записку неприличного содержания.

В разделе деловой хроники он нашел еще одну заметку неприличного содержания, посвященную финансовым новостям; она, как ему показалось, не так уж далеко ушла от первой:

САЙМОН НАМЕРЕВАЕТСЯ ВЕРНУТЬСЯ К «БРАТЬЯМ САЛОМОН»

Уильям Е. Саймон, министр финансов, собирается вернуться в «Братья Саломон», нью-йоркскую инвестиционно-банковскую компанию, которую он оставил 1 января 1973 ради работы в правительстве Никсона.

Уильям Р. Саломон, управляющий и совладелец «Братьев Саломон», сказал, что надеется на возвращение мистера Саймона в фирму. «Мистера Саймона, побывавшего в должности министра финансов, мы будем ценить больше прежнего».

В то время, когда его пригласил бывший президент Никсон, мистер Саймон, как сообщалось в опубликованных отчетах, зарабатывал от двух до трех миллионов долларов в год. В администрации Форда Мистер Саймон являлся рупором президентской экономической политики.

ПОМНИ О ТЕХ, КТО НУЖДАЕТСЯ!

Смутное раздражение Голда, его отвращение к укоренившемуся в обществе алчному практицизму несколько умерились при мысли о том, что, когда завершится его служба в правительстве, его тоже станут ценить больше прежнего у «Братьев Саломон». Когда шасси коснулось земли, его внимание привлек заголовок так точно бивший в цель, что даже в самых смелых фантазиях трудно было вообразить что-либо подобное. Он прочел:

МОРАВСКИЙ ПОЦ

Голд на мгновенье отвел взгляд и всосал внутрь щеки. Но его глаза, как ему поначалу подумалось, не обманули его.

МОРАВСКИЙ ПОЦ

Уточнение

В статье «Рождество — еще один Вифлеем» (Трэвел Ньюс от 7 ноября) был допущен ряд неточностей. Приводим исправленный текст: Рождественское представление, известное под названием «Моравский поц», будет показано 5 декабря в Рождественском образовательном центре за старой Моравской часовней на Черч-Стрит в Вифлееме, штат. Пенсильвания.

В аэропорту он, купил марку и, выпросив конверт, отправил вырезку, озаглавленную «Моравский поц», Либерману, сделав анонимную приписку: «Это про тебя?» Он поспешил к такси в приподнятом настроении, которое, как ему казалось, ничто не может испортить, но, прибыв к Андреа, понял, что ошибался.

ОНА собиралась уезжать на уик-энд с человеком, с которым встречалась до тайного обручения с Голдом. Он просто онемел, когда она продолжила сборы, перед этим раз десять поцеловав и ущипнув его и поклявшись ему в вечной любви за то, что он вернулся так быстро. Голду стоило большого труда проявлять терпение и сдержанность. Он знал, что, когда дело не касалось ее отрасли знаний — внутренней экономики, — она нередко проявляла наивность, которая на посторонний взгляд могла показаться глупостью.

— Дорогая, мы же собираемся пожениться, — втолковывал он ей.

Она помнила об этом.

— Поэтому-то я и решила, что должна повидать его. Я хочу с ним попрощаться.

— Попрощаться? — Голд изобразил флегматичное спокойствие. — А почему это нельзя сделать по телефону?

— Мы уже говорили по телефону, дурачок, — ответила Андреа, весело хихикая и ничем не показывая, что замечает, как нахмурился Голд. — Мы договорились по телефону.

— Почему ты не могла попрощаться по телефону?

— Это было бы такое холодное прощание.

— Оно должно быть теплым?

— Это же всего на уик-энд, — возразила она.

— Ты мне говорила, что хочешь, чтобы я приехал на уик-энд.

— Я и хочу! — воскликнула она. — Я так счастлива от того, что ты здесь. Ты не должен быть таким мелочным, Брюси.

— Пожалуйста, не называй меня «Брюси», — сердито сказал он, задавая себе вопрос: понимает ли она, что бьет в самое его больное место. Голд привык к тому, что жена или его подружки называют его по-другому, и сам тоже воздерживался от любого проявления дружеских эмоций. — И где же вы собираетесь остановиться?

— У него дома. Или, может быть, в мотеле. Раньше он любил останавливаться в мотелях.

— Это что, один из тех, кто больше не хотел тебя видеть? — Она кивнула. — Что же это он передумал?

— Он твой большой поклонник.

Голд больше был не в силах изображать спокойствие.

— Боже мой, Андреа, — простонал он, в отчаянии и изумлении тряся головой. — Ты и ему рассказала о наших отношениях? Ты должна сохранять их в тайне.

В последовавшем за этим скорбном молчании Голд вспомнил о еде, которую привез с собой из Нью-Йорка, и мрачно направился на кухню, чтобы разобрать два тяжелых пакета. Андреа молча последовала за ним.

— Я отдаю ему только мое тело, дорогой, — попыталась она утешить его минуту спустя. — Послушай, ну о чем мы говорим?

Голд почувствовал, как его глаза застлало пеленой.

— Только?

— И больше ничего. — Она говорила теперь с каким-то задиристым и изумленным выражением. — Разве от нас с тобой что-нибудь убудет из-за того, что ему что-то там нужно от моего тела? Мой ум будет принадлежать тебе.

— У меня есть свой собственный. — Не в первый раз Голд почувствовал, что ему чужды нравы поколения, к которому он не принадлежит.

— Но ведь и тело у тебя тоже есть. — Чтобы его убедить, она взывала к его здравому смыслу.

— Не такое, как у тебя.

— Пусть он его берет, если ему хочется, — возразила она. — Это только кости, плоть, органы и всякие места.

— Твое тело, — сказал Голд, — из тех вещей, к обладанию которыми стремлюсь я.

— И пожалуйста, дорогой, когда тебе будет угодно. Ты тоже можешь получить его, даже прямо сейчас, если только быстро. — Она бросила взгляд на часы.

— Я хочу обладать им нераздельно, — громко уточнил Голд, бросив на нее бескомпромиссно осуждающий взгляд.

— Ах, Брюси…

— Не называй меня так.

Андреа ухватилась за подлокотник своего кресла и рассмеялась.

— Нет, правда, я думаю, ты придаешь слишком большое значение всему этому. Мне кажется, что у тебя сексуальные воззрения человека средних лет.

В ее тоне он вовсе не услышал того восторга и полной покорности, которые он теперь воспринимал как должное в ее отношении к нему.

— Я и есть человек средних лет, — холодно сказал он. — Какие же, по твоему мнению, у меня должны были быть сексуальные воззрения?

— У тебя к этому слишком старомодный подход, тут вовсе не из-за чего так волноваться. Почему он не может взять мое тело, если ему так хочется? Многие мужчины хотят мое тело. — Голова у Голда ритмично вздрагивала при каждом повторении слова «тело», словно эта тема была слишком болезненной для обсуждения. Не ради же этого, говорил он себе, собирается он оставить жену, вызвав тем самым ненависть к себе своих детей, оскорбив чувства своих домашних и отказываясь на время от других эротических сношений, а ради денег, красоты, социального положения, политических соображений и колоссального увеличения своего сексуального престижа; когда он вспомнил об этом, его уязвленные чувства успокоились, а его уязвленная гордость была восстановлена, и он определился в своей главной цели — подтвердить свое превосходство над Андреа, чтобы не утратить его навсегда. Он начал возражения с формальностей.

— Когда мы впервые встретились в Фонде сенатора Рассела Би Лонга, — напомнил он ей, — я был доктор Голд. Когда мы вместе пили кофе или завтракали или изредка встречались на коктейлях или обедах, я всегда был доктор Голд. Когда мы не так давно впервые занимались любовью, я все еще был доктор Голд. Даже когда я позвонил тебе на следующий день, чтобы сообщить о том, как счастлив и как хочу увидеть тебя снова, я оставался доктором Голдом. А теперь, когда мы тайно обручились, я стал суетливым, глупым, смешным и старомодным. Когда же это я перестал быть доктором Голдом и стал мелочным и ограниченным? Почему же ты раньше этого не замечала?

— Раньше это не имело значения.

— А что имело значение?

— То, что ты был доктором Голдом, — сказала она. — И ты всегда был таким реактивным, злым и умным. Ты на меня произвел впечатление. На всех женщин. И на меня до сих пор производит впечатление то, что для всех здесь ты — доктор Голд. А ты даже не доктор.

Голд недоуменно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Не настоящий доктор.

— У меня докторская степень по философии.

— Ах, Брюс. — Она снова рассмеялась. — У всех, кого мы знаем, докторская степень, у меня тоже. Но ты единственный из тех, кого мы знаем, кого называют доктором. Это так увлекательно любить доктора, который не врач! Ты и представить себе не можешь, как я буду счастлива, когда мы поженимся.

Голд пошел на рассчитанный риск.

— Я не очень-то уверен, что мы поженимся, — сказал он и увидел, как улыбка исчезла с ее лица.

— Ты что, сердишься? — неуверенно ответила она, и ее глаза наполнились слезами. — Никак не думала, что тебе это будет небезразлично. Ах, дорогой, я не хочу с тобой ссориться из-за этого моего здоровенного, дурацкого тела. Жаль, что оно вообще у меня есть. У меня из-за него одни неприятности. Если ты так ревнуешь, то я, может быть, больше и не буду отдавать его, когда мы поженимся.

— А ты собиралась отдавать? — с любопытством и удивлением спросил он.

— Я считала само собой разумеющимся, что мы оба захотим оставаться свободными. — Она была готова капитулировать. — Если для тебя это так важно, я отменю свидание. Ты этого хочешь?

Голду понадобился весь его жизненный опыт, чтобы найти самые веские слова.

— Я хочу, чтобы ты больше никогда с ним не встречалась.

Он нашел то, что было нужно. Она прелестно улыбнулась в подобострастной покорности и прижала его руку к своей щеке, посмотрев на него игриво-влюбленным взглядом. Было совершенно очевидно: такой галантности по отношению к себе она еще не знала.

— Я ему скажу, что никуда не поеду.

Голд в первой пробе своих сил восстановил превосходство и теперь был готов проявить снисходительность.

— Я с нетерпением ждал возможности провести с тобой весь уик-энд, — нежно признался он, целуя ее руку.

Андреа вздрогнула, словно ее дернуло током.

— Весь уик-энд? Что мы будем делать целый уик-энд?

Голд отлично владел собой.

— Когда мы поженимся, Андреа, — сказал он тоном, каким может говорить мать, укладывая в постель свою умственно отсталую дочь, — мы будем вместе не только по уик-эндам.

— Но тогда у нас будет столько разных дел. Снимать дома, обставлять их, гости, званые обеды, путешествия. А что мы будем делать целый уик-энд теперь?

И опять ответ Голду подсказало вдохновение.

— А мы не могли бы завтра съездить к твоему отцу? Ты бы покаталась верхом, а мы бы с ним тем временем познакомились.

— Я ему скажу, что мы приедем.

— МОЯ дочь сообщила мне, — сказал Пью Биддл Коновер, — что у вас сексуальные воззрения человека средних лет. — Он говорил из своего моторизованного кресла-каталки в просторной обитой деревянными панелями библиотеке, откуда взирал на множество своих садов и множество своих садовников. К подобному замечанию Голд, хотя и был все время начеку, оказался не готов. Первый удар в этот день он получил за два часа до этого, когда, проехав с Андреа по охотничьим угодьям Вирджинии, увидел великолепный, безукоризненный особняк, имеющий ширину знаменитого Версальского дворца, хотя, может быть, и уступающий ему по глубине и высоте; по не подлежащей сомнению совокупности визуальных признаков он сделал вывод, что никто из множества галантных и богатых гостей, обычно пребывающих в доме Коновера, еще не прибыл. Вместо праздничной суеты, которую он ожидал увидеть, в доме царила мрачноватая и унылая атмосфера. Повсюду были видны одетые в униформу хранители домашнего очага самых разнообразных профессий, но длинные подъездные аллеи и бесчисленные гаражи пустовали, и Голд не заметил никаких свидетельств того, что здесь кого-нибудь ждут. Жилища больших размеров он еще в жизни не видел. «Около семи акров, — сообщила ему Андреа, когда они подъезжали к дому в ее желтом „порше“, — перекрыты крышей одного лишь главного дома».

— Мне жаль, что она говорила с вами об этом, — выдавил, наконец, из себя Голд.

— Бог свидетель, я ее об этом не спрашивал, — ответил Коновер со звучным, но мягким смешком, и Голд с нежностью посмотрел на своего худощавого и франтоватого хозяина. — Хотя это несомненно и свидетельствует в вашу пользу. — Коновер оказался цветущим, привлекательной внешности человеком неопределенного возраста, изящным и подтянутым, одет он был в поношенный вельветовый костюм для верховой езды, его волнистые волосы отливали сединой, а на лице красовались маленькие острые усики, какие в моде у военных. На шее его был с небрежной щеголеватостью повязан платок сочно-красного цвета, и от него исходила неколебимая уверенность и сила повелителя, всемогущего в своем царстве и доходах. Голд подумал, что ему еще не приходилось видеть ни одного умирающего инвалида здоровее и красивее Пью Биддла Коновера. От него, словно некое свидетельство мужественности, исходил бодрящий, терпкий запах лошадиной мази, и кожа у него была розовая, без морщин, кожа человека, которого миновали превратности судьбы и который не сомневался, что и впредь они будут обходить его стороной. Голд от восхищения не находил себе места. — Признаюсь, — сказал Коновер с усмешкой, — я понятия не имею, что́ она имела в виду. А вы?

— И я тоже, — сказал Голд, — и я весьма смущен тем, что эта тема вообще всплыла. Раньше Андреа не была такой откровенной. — Голд был рад тому, что разговор между ними шел так легко. — Когда я впервые встретил вашу дочь в Фонде сенатора Рассела Би Лонга несколько лет назад, она сразу же заинтересовалась мной, но, как она сказала, застенчивость не позволила ей показать свои чувства.

— Она соврала, — сказал Коновер с добрым грубоватым юмором. — Андреа никогда не была застенчива и всегда могла попросить что угодно, даже парочку миллионов. Боюсь, но она не всегда и не во всех интеллектуальных областях демонстрирует хорошую способность рассуждать, к тому же она чересчур долговяза, но, по-видимому, с этими недостатками сейчас уже ничего не поделаешь. У меня был смертельный страх, что и вы тоже захотите поговорить со мной о сексе. Или о марихуане или других наркотиках, которые вы оба употребляете.

— И в мыслях такого не имел, — похвастался Голд. — И я не употребляю наркотиков.

— Теперь у меня отлегло от сердца. Вот еще одна ваша черта, которая заслуживает оваций, мистер Голдберг. Пока вы, кажется, абсолютно безупречны, да?

— Голд, сэр.

— Сэр?

— Меня зовут Голд. Вы назвали меня Голдберг.

— В самом деле, — сказал Коновер, задумавшись. — Запомните, мой друг, пока еще молоды, ученье лучше серебра и золота. Серебро и золото придут и уйдут, плоды ученья никогда не пропадут. Каждый сам златокузнец своего счастья.

Услышав подобное утверждение в другой компании, Голд, вероятно, проявил бы гораздо меньшую покладистость, чем ту, которую он позволил себе в данном случае.

— Я всегда буду это помнить, сэр. Как вы, может быть, знаете, я вложил много сил в свое образование и написал ряд статей и книг по общим вопросам. — Коновер хранил молчание, и Голд посмотрел на часы.

— Вы чувствуете себя не в своей тарелке, — сказал Коновер, отхлебнув бурбон из стакана, который Голд незадолго перед этим наполнил из одного из стоящих поблизости хрустальных графинов. — Вижу по вашему лицу.

— Андреа сказала, что с вами я всегда должен быть откровенен, — ответил Голд. Согласным кивком Коновер дал Голду понять, что тот может говорить дальше. — И что я потеряю в вашем мнении обо мне, если буду делать вид, что не замечаю вашей болезни и недугов. Позвольте спросить, что с вами?

— Какой болезни и недугов? — удивленно спросил Коновер.

— Вашей немощи.

— Нет у меня никакой немощи, — раздраженно ответил Коновер. — Что за галиматью вы несете?

— Вы пользуетесь креслом-каталкой, — услышал Голд свой извиняющийся голос.

— Это проще, чем ходить, — сказал Коновер. — Вы-то приехали сюда на машине?

— Вас посещает врач.

— Только когда я болен, мистер Голдфарб. Механик, ремонтирующий это проклятое кресло, посещает меня гораздо чаще. Хотите покататься, пока мы ждем Андреа? У вас дурные предчувствия. Вижу по вашему лицу.

— Меня зовут Голд, сэр, не Голдфарб.

— Есть ключи из золота, есть из серебра, есть ключи до завтрака — наживать врага.

— Что-что? — завопил Голд, подпрыгнув на пару дюймов, словно ужаленный. — Нет-нет-нет, сэр, — быстро опомнился он, когда Коновер хотел было повторить. — Я просто был удивлен мудростью ваших слов.

— Старые истины — лучшие истины, мистер Файнголд. — Думаю, вы еще не раз в этом убедитесь.

— Меня зовут Голд, сэр, — поправил Голд уже не так заискивающе.

— Отлично, — Коновер веско кивнул и с улыбкой взглянул на него. Через мгновение он снова заговорил своим спокойным, сочным голосом; произносимые им округло, на южный манер гласные благозвучно перемежались с четкими согласными, поставленными лучшими преподавателями английского в подготовительной школе. — Надеюсь, какой-то лишний слог, случайно сорвавшийся со стариковского языка, не станет причиной серьезных недоразумений между нами.

— Конечно нет, сэр! — с искренним энтузиазмом уверил его Голд и сделал шаг назад, чтобы насладиться видом своего хозяина. Более чем когда-либо Пью Биддл Коновер казался ему квинтэссенцией джентльмена и государственного деятеля, соответствующего его сентиментальному идеалу. В нем не было никакой помпезности. В нем чувствовался острый, отточенный ум. Он был чистое золото.

Коновер спросил:

— Хотите холостить жеребцов[93] или поработать золотарем?

Такой вопрос был поставлен перед Голдом впервые.

— С какой стати, — выдавил он, — мне этого хотеть?

— Просто ради удовольствия, — весело ответил Коновер. — Знаете, в этом есть что-то сексуальное. Я бы нашел вам жеребцов порезвее. А мои ниггеры наточили бы вам инструмент.

— Пожалуй, нет, — неуверенно сказал Голд, — если только мой отказ вас не обидит.

— Дело ваше, — разочарованно сказал Коновер, — хотя, я думаю, вы упускаете редкую возможность. У некоторых из них такие большие яйца. Вы, кажется, удивлены. Вижу по тому, как вы разинули рот.

— Я, пожалуй, выпью еще, сэр.

— Я тоже выпью еще глоток, если вы будете так добры. Нет-нет, глоток побольше, мистер Голдстауб. Вы так мало наливаете, можно подумать, что это ваше. Такой уж вы народ — мало пьете, да?

Брови Голда поползли вверх. — Такой уж мы народ? — Подспудная чудовищная мысль, которая всю его взрослую жизнь не покидала его, теперь стала принимать четкие очертания. — Что вы имеете в виду, сэр, когда говорите такой уж вы народ?

Коновер ответил по-дружески, ни на секунду не утратив невозмутимости, словно не чувствовал решительно никакого скрытого смысла в своих словах. — Я имею в виду такой народ, который мало пьет. Есть народы, которые пьют, Голдштейн, и народы, которые не…

— Голд, сэр.

— … которые не пьют, да? Ведь не пьет? Ей-богу, я имел в виду вещь вполне невинную, ничего, кроме этого. Ваше здоровье, шельма, — провозгласил тост Коновер с внезапным воодушевлением. — У вас есть какие-то вопросы. Вижу по тому, как вы дергаетесь.

Проницательный взгляд маленьких, острых глазок Коновера усиливал беспокойство Голда, он чувствовал, что почва уходит у него из-под ног, как это бывает во сне. Ему хотелось, чтобы поскорее вернулась Андреа. — У меня создалось впечатление, — нервно сказал он с показной развязностью, которая, как он надеялся, могла сойти за легкость, — что у вас здесь по уик-эндам всегда бывает много друзей.

— Они мне не друзья, — с очаровательной прямотой признался Коновер. — Но лучшего у меня нет. Они приезжают, когда я этого хочу, а когда я хочу побыть один, они сюда не показываются.

— Если бы я знал, что вы хотите побыть один в этот уик-энд, — высказал вежливое предположение Голд, — мы бы не приехали.

— Если бы вы не приехали, — сказал Коновер, глядя ему прямо в глаза, — то я бы не захотел быть один. Я в большом восхищении от вашей работы, мистер Голд, — продолжил он в своей непредсказуемой манере, которая выводила Голда из равновесия, — хотя я был слишком слаб и не читал ничего из того, что вы написали. Я слышал только лестные отзывы.

— Спасибо, сэр, — с подъемом и от души сказал Голд, почти освободившись теперь от напряжения, в котором пребывал, как понял это теперь, из-за милой неустойчивости умственного состояния своего будущего тестя. — А я, сэр, — набрался храбрости Голд, — всегда был в восхищении от вас.

— Я сказал, что я в восхищении от вашей работы, — язвительно подчеркнул франтоватый маленький человечек, — а не от вас. Говоря по правде, вы мне вовсе не нравитесь. Если хотите знать, я нахожу вас нахальным.

— Нахальным? — Голд дал петуха.

— Да. — Для иносказаний практически не осталось места.

— Вы говорите это, — уязвленно спросил он, — потому что я еврей?

— Я говорю это, — сказал Коновер, — потому что вы кажетесь мне нахальным. Но если уж вы спросили, то я не люблю евреев и никогда не любил. Надеюсь, это вас не оскорбляет.

— Нет-нет, ни в коем случае, — сказал Голд, чувствуя себя ужасно. — О таких вещах нужно говорить открыто.

— Особенно, — сказал Коновер, — когда их невозможно скрыть. Вы собираетесь жениться на женщине значительно более высокого положения.

К этой теме Голд был готов.

— Многие женятся на женщинах более высокого положения, — с пафосом начал он, — хотя, может быть, делают это совсем по другим соображениям. Ведь часто женятся…

— Да?

— По любви. — Это слово, как колючка, вцепилось ему в нёбо и вышло наружу через ноздри с тембром высокой ноты, взятой кларнетом.

— Значит, вы женитесь по любви? — язвительно спросил Коновер. — Или, может быть, вы выбираете жену сообразно с новой карьерой в Вашингтоне, в направлении которой, вы, по вашему мнению, двигаетесь?

— Я не мог бы полюбить несообразную женщину.

— Значит, любовь не совсем слепа, да?

— В моем возрасте она и не должна быть слепа, разве не так?

— Вообще-то меня это не волнует, — со вздохом уступил Коновер. — Андреа может сама позаботиться о себе, что она всегда и делала. Лет десять-пятнадцать назад я бы не обратил на это никакого внимания, потому что был слишком занят собственными удовольствиями. Тридцать лет назад я бы не допустил этого. Сорок или пятьдесят лет назад, когда у меня не было дочери и все еще оставались какие-то демократические идеалы, я бы приветствовал ее брак с человеком, стоящим ниже ее. Сегодня я свободен от всех предрассудков, и все это только досаждает мне. Еврей средних лет все же лучше ниггера и немногим хуже, чем ирландец или итальяшка. Или кто-нибудь с плешью! Я думаю, именно этого я всегда и боялся больше всего, — пронзительным голосом продолжал Коновер с шизофреническим многословием, от которого у Голда глаза лезли на лоб. — Думаю, я бы не вынес, если бы Андреа привела сюда лысого мужа. Мне плохо. Плохо, вы слышите? Плохо, вы, идиот! — Онемевший от удивления Голд стоял, беспомощно уставившись на него, а Коновер позволил судороге легкого кашля свести свое тело, а затем устремил взгляд на Голда, словно надеясь узнать у него что-нибудь. — О Господи, — воскликнул он с отвращением и начал легонько постукивать себя в грудь кулаком. — Мое лекарство. Ох, ох! Я должен принять мое лекарство. Быстрее, ты, дурак набитый. Ты, бестолочь еврейская, ты что, не можешь дать мне лекарство? — Голд безумно обшаривал глазами комнату, словно голодный в поисках пищи. — Прекрати! — закричал на него Коновер. — Подай мне виски, виски, в стакане, в большом, тупица. Наполни его, до верха, до верха, черт возьми, это мое виски, не твое! До верха, до верха! Вот так-то лучше. Ох-хо-хо, еврейчик, где твой бубенчик? Кажется, я буду жить. Ты спас мою жизнь, мой убийца, — воскликнул он, снова оживившись, — и я выпью за твое здоровье. Повинуйся своему честолюбию, и успех тебе гарантирован. Вы хотите что-то сказать. Я вижу это по тому, как вы побледнели.

— Вы не очень-то вежливы со мной, — с подчеркнутой любезностью сказал Голд. — Такой уж вы народ, у вас ведь принято быть вежливым. И потом, я все-таки гость.

— Но не мой, Голдфайн, — весело ответил Коновер. — А я не хозяин. Ваше присутствие здесь сегодня — чистая формальность. И мое тоже. Что бы я ни сказал, Андреа сделает то, что хочет. У нее есть собственные деньги, а будет еще гораздо больше, и у нее нет никаких причин бояться моего неудовольствия.

— У меня есть свои деньги, — сказал Голд.

— Очень сомневаюсь, что они идут в какое-нибудь сравнение с нашими, — с саркастической вежливостью сказал Коновер.

— На самом деле меня не очень интересуют деньги Андреа, — возразил Голд, — хотя, думаю, вы этому не поверите.

— А меня они не интересуют совсем, — со смехом сказал Коновер, — поскольку мне из них не принадлежит ни цента. Все они достались ей от прадедов и прапрадедов, которых так много, что со счета можно сбиться. Признаюсь, было время, когда я питал большие надежды унаследовать и ее деньги в случае, если она скончается раньше меня, но теперь, когда я уже в летах, пусть ее живет. Мои размышления шокируют вас. Я же вижу по отвращению на вашем лице. Но я люблю деньги, мистер Файнштейн, люблю больше всего на свете. Сомневаюсь, что эту землю топчет другой человек, который любит деньги, как я. Я не то чтобы страстно жажду денег, у меня их всегда было предостаточно, но я ценю их гораздо больше здоровья. Я хвораю и я стар, что бы я ни врал. Но если бы судьба предложила мне: «Живи еще тысячу лет, но ты будешь беден», — то я бы отверг это предложение, не моргнув глазом. Если бы у моего смертного одра появился ангел и сказал: «Пожертвуй своим богатством, пока еще есть время, и ты проживешь еще долго бедняком, а потом тебя будет ждать вечное блаженство в раю», — то я бы ответил: «Сгинь, пернатый болван! И пусть на мое надгробье и на каждый из моих кенотафов потратят не меньше миллиона». Я бы предпочел умереть в роскоши. Ведь в конце концов, мистер Голдфингер, из здоровья шубы не сошьешь, верно? У меня от философствований мозги сохнут, — сказал Коновер, подкрепившись из стакана. — Но я ценю компанию человека, вроде вас, с кем могу, как с равным, провести время в интеллектуальной беседе.

Злобно сверкавшие глаза Коновера наводили на мысль, что имел он в виду нечто весьма далекое от комплимента.

— Меня зовут Голд, сэр, — напомнил ему еще раз Голд, сердито вздохнув. — И я бы попросил вас запомнить это.

— Я это помню, — с улыбкой ответил Коновер, разглаживая мизинцем тщательно подстриженные усики; его аккуратные щечки, словно регистрируя степень ублажения его желчности, раскраснелись еще больше. — Мой ум, когда у меня нет приступов, ясен, как стеклышко. Я не буду возражать против этого брака, потому что это бесполезно, и не буду мешать вашей карьере, хотя я никак не могу взять в толк, что может делать еврей в правительстве, кроме как завоевывать себе общественное положение. Ни одного дельного еврея там никогда не было, верно? Это и для протестанта-то непросто, хотя у нас и есть сноровка.

Голд не желал быть вовлеченным в дискуссию о преимуществах той или иной веры.

— Я убежден, сэр, что, служа обществу, могу принести такую же пользу, какую люди моей… этнической принадлежности принесли в других областях.

— У меня четыре акра конюшен, мистер Голдфингер, но дерьма в них меньше, чем в ваших словах, — любезно ответил Коновер. — У вас, как я вижу, кроме множества других недостатков, черные и редеющие волосы, но если я хоть чуточку разбираюсь в скальпах, они продержатся столько же, сколько продержитесь вы. Если уж Андреа суждено выйти за иностранца, то я бы предпочел кого-нибудь вроде Альберта Эйнштейна, или Артура Рубинштейна, или даже Артуро Тосканини. Господи Боже мой, какие замечательные волосатые головы были у них! Но только не за Джо Луиса или Игнацы Падеревского[94]. Пожалуй, вы лучше. Я думаю, я бы не вынес зятя поляка. Зятя? Какое тошнотворное слово. Вы еще не поняли? Тошнотворное! — Голд подлил ему виски. Приключение кончилось, любовь прошла. Резкий запах, исходивший от Коновера, оказался всего лишь перегаром, свет разума в его проницательных глазах — огоньком незаурядного безумия. Перед Голдом был еще один старый псих. — Ваше здоровье, ты, проныра, — бодро выкрикнул Коновер и сделал большой глоток. — Пусть все ваши неприятности будут только маленькими. Я всегда знал, что Дин Раск[95] так и останется нулем, или Бенито Муссолини. Слишком плешивы. A-а, Андреа, дитя мое. Ты пришла вовремя. Мне всегда нелегко разговаривать с твоими ухажерами, а с этим — особенно, он просто чурбан.

Андреа после верховой прогулки и ванны вся светилась и выглядела свежей и почти ослепительно красивой. Она поцеловала их обоих, слегка прикоснувшись губами, и сказала:

— Папа, ты говоришь грубости.

— Я себя неважно чувствую, доченька, — пожаловался Коновер. — Мне нужно было срочно принять лекарство, а он не давал, ни единой капельки. Можно мне сейчас немного? Нет, пусть он нальет. Живее, живее, ты, трахарь иудейский. До верха, до самого, черт побери. За это плачу я, а не ты. А-а, вот так-то лучше, мое здоровье поправилось. Благослови вас Господь, мой друг. Никогда не делайте обрезания автобусам. Они не евреи. Арабы моют ноги. Макджордж Банди[96] — самое теплое человеческое существо, какое мне доводилось встречать.

— Папочка, кажется, ты заговариваешься.

— Вероятно, я слабею просто на глазах. Ваше здоровье, сэр, и за нашу неувядаемую дружбу. До встречи с вами я любил все человечество. Пусть ваша жизнь будет такой же яркой, как лампочка Эдисона.

— Заканчивай свое виски, — Андреа придерживала его стакан. — У тебя мысли разбегаются.

— Гип-гип ура. Вот это денек. Зеленая травка, желтая муть, когда целуешь, хватай за грудь. Вы тронуты, мистер Голд. Я вижу по тому, как вы покраснели.

— Я перевариваю ваши слова.

— До чего же вы умны, мне до вас как до луны. Бога ради, хватит этого с нас всех. Мои ниггеры покормят вас. Пусть Саймон выпорет их, если они не будут слушаться. — Коновер привел в действие свое кресло и без дальнейших церемоний, сделав полукруг, выкатился из комнаты.

Голд и Андреа ели молча в огромной освещенной канделябрами столовой, по которой бесшумно сновали бесстрастные черные большеглазые слуги. Отдельные спальни, отведенные Голду и Андреа, находились на разных этажах в миле одна от другой, и Голд повел Андреа в свою. На косяке двери висела мезуза[97].

— Пожалуйста, не еби меня здесь, — умоляющим голосом сказала она.

Голд пришел в ярость.

— Если я еще хоть раз услышу от тебя это слово, — ответил он, — я, может быть, больше не буду тебя ебать нигде.

Это была его единственная победа за день. Спальня была большая, постель удобная. Его утешало лишь то, что худшее было уже позади. Утром дела могут пойти лучше.

ОН проснулся с рассветом и стал прислушиваться — не поднялись ли остальные. В десятом часу он долее не смог выносить одиночество и выполз на свет Божий в настроении настороженной удрученности. Он спустился по великолепной закругляющейся дубовой лестнице со скорбной покорностью сакральной жертвы, для которой настал момент истины. Дом был полон казавшейся вечной тишины. Лошади Коновера были отучены ржать. Его собаки не лаяли. Если в его владениях и были петухи и коровы, то они не кукарекали и не мычали. Двери не хлопали, вода в туалетах не журчала, полы не скрипели, листва не шелестела, а шагов не было слышно. Внизу у лестницы стоял старый представительный негр с копной курчавых волос, на нем была коноверовская черная с серебром ливрея; с легким поклоном, он указал Голду, куда тому идти.

Горничные со щетками и лакеи с кусками замши молча чистили и полировали дерево, медь, бронзу, стекло и фарфор. С трепетом и не веря своим глазам, Голд прошел по коридору нижнего этажа и оказался, наконец, в огромном помещении для утренних трапез, где находился буфет таких размеров, какие, как думал Голд, существовали только в причудливом воображении романистов, обладавших необыкновенными способностями к преувеличению. Легионы слуг, черных как по цвету кожи, так и по расе, находились каждый на своем посту под присмотром недреманного ока белой старой девы, за которой, в свою очередь, присматривал омерзительного вида белый надсмотрщик, сердито сверкавший глазами даже на Голда. Иерархия плантаторского быта сохранилась здесь в неприкосновенности.

Сервировочный стол имел более шестидесяти пяти футов в длину. Когда Голд вошел, в помещении находились только слуги. На пути Голда не было никаких препятствий, и он прошествовал мимо стола, как сомнамбула. На нем были индейка, куропатка, сквоб и гусь, чтобы заморить червячка. Там же лежали увесистые окорока. Это чересчур, чересчур — исторгала крик его душа. Пальцы его дрожали, и он с трудом мог смотреть на все это. Безмолвные широкоскулые фигуры стояли вокруг в ожидании его распоряжений. Здесь были подносы с бисквитами и корзинки с яйцами, нарезанный ломтиками бекон и судки с рыбой, наполненные до краев кувшинчики, графинчики и чайнички, блюда, короба и кастрюльки, над которыми поднимался пар, воздушные хлопья: сухие — в мерках, разогретые — в котелках, сервировочные тарелки с колбасой и подносы с говядиной, бочонки с маслом и лари с сыром, кувшины с парным молоком, и кофейники с горячим кофе, и приправы в соусницах, флакончиках и блюдечках. Над всем возвышался серебряный поднос с рельефным изображением поросячьей головы; на нем покоилась испеченная безглазая поросячья голова. Здесь были вазы с фруктами, и ведерки с вымытыми свежими овощами, и дымящиеся лотки с тушеной крольчатиной и олениной. В конце стола, сверкая, как рождественский фейерверк, стояли два или три бочонка, вернее целые бочки свежей лесной малины, и каждая из ягод имела идеальную, как рубин, форму. Голд взял себе только кофе, дольку мускатной дыни с подноса, на котором лежала и лопаточка, и налил стаканчик апельсинового сока из графина. Серебряные приборы и салфетки лежали на столиках, накрытых на пятьсот персон. Голд был единственным гостем.

Он сидел лицом к двери и молился, чтобы появилась Андреа. Сколько она может спать? Никогда не ждал он появления живой души с таким нетерпением. Казалось, что единственные звуки во всем христианском мире исходили из него или из его рта. Его жеманное, по глоточку, отхлебывание сока или кофе производило шум урагана и тропического ливня, когда же он глотал пережеванную пищу, эти звуки вызывали в воображении жуткие взрывы извергающихся первобытных вулканов. Он боялся оглохнуть. Каждое прикосновение чашки к блюдцу было незатихающим звоном цимбал, к которому, как он был уверен, с неодобрением прислушивались все тридцать восемь глазевших на него слуг, хотя они и не сказали ни слова ни ему, ни друг другу. Неловкость, которую он испытывал вначале, не шла ни в какое сравнение с ощущением этого единодушного и ничем не смягченного осуждения, подавлявшего его теперь. Как только он поднимал глаза, чтобы взглянуть на что-нибудь, мрачная фигура, словно по волшебству, материализовавшись у его плеча, подливала ему кофе. Наконец, Голд самым тихим голосом, который ему дался в звуковом диапазоне чуть громче постельного шепота, обратился к ближайшему слуге:

— Мисс Коновер? Вы не знаете, в какое время она спускается к завтраку?

— Мисс Коновер была здесь в пять, сэр. Кажется, она отправилась на верховую прогулку.

— Мистер Коновер?

— Мистер Коновер никогда не спускается к завтраку, если в доме ночуют гости. На следующий день он их не выносит. Еще кофе, сэр?

Голд уже выпил шестнадцать чашек. Через балконную дверь он вышел в сад и бесцельно поплелся вдоль стены дома. Не прошло и минуты, как во внутреннем дворике он наткнулся на Пью Биддла Коновера, который удобно восседал в своем кресле-каталке, словно монарх на троне. Он был франтовато одет в кожаную охотничью куртку рыжевато-серого цвета, а платок на его шее сегодня был игриво-голубой. В руках он держал полный графин с виски, который любовно исследовал в лучах утреннего солнца. Его лицо просветлело, когда он увидел Голда.

— A-а, доброе утро, мой друг, — тепло приветствовал он его. — Вы хорошо спали?

— Лучше не бывает, — охотно отозвался Голд, обрадовавшись неожиданному дружелюбию хозяина. — Спальня — просто за́мок, и кровать великолепна.

— Мне неприятно об этом слышать, — весело сказал Коновер. — Вам понравился завтрак?

— Чрезвычайно понравился.

— Отвратительно, — сказал Коновер, и Голд снова погрузился в тоску. — Вам не хватает моей дочери, верно? Вижу по вашим слезам. Она, вероятно, на верховой прогулке. А вы верхом не ездите, да? Ваши обычно не ездят.

— Мои? — Голд вдохнул побольше воздуха в легкие и последовал за Коновером в маленький кабинет. — Кого вы опять имеете в виду, сэр, когда говорите «ваши»?

— Вы же знаете, Голденрод, — сказал Коновер с тем же веселым добродушием, никак не вязавшимся с отвращением, которое Голд читал в его глазах и которое тот не делал ни малейших попыток скрыть. — Есть люди, которые ездят верхом, а есть — которые не ездят, правильно я говорю, да?

— Евреи? Вы это хотите сказать?

— Евреи? — повторил Коновер, по-петушиному вскинув голову. — Итальянцы тоже. И ирландские католики. Вы все время говорите о евреях, будто только о них мы и думаем. У вас что, других мыслей нет в голове?

— Именно такое впечатление создается у меня о вас.

— Может быть, так оно и есть. В этот уик-энд, — отомстил ему Коновер, попав в цель с точностью снайпера и элегантной сноровкой хорошо воспитанной гадюки. Уже не сдерживаясь, он со злорадством подался вперед. — Ваши внуки, может быть, и будут ездить верхом, если вы сколотите капитал или женитесь на деньгах. Но ваши дети не будут, потому что сейчас у вас денег нет. Посмотрите, как много смогли сделать для своих детей Анненберги, Гуггенхеймы и Ротшильды, и как мало можете вы. Каково это, доктор Голд, знать, что ты уже загубил будущее своих детей, а может быть, и внуков, каково это — сознавать, что ты лишил своих ни в чем не повинных потомков шанса попасть в хорошее общество?

— Хорошее общество? — презрительно повторил за ним Голд.

— Да, Шапиро, вы знаете, о чем я говорю. Я — в этом обществе, а вы — нет. Моя семья принадлежит к нему, а ваша — нет. Вы испытываете вожделения, и сожаления, и чувство собственной неполноценности, а я нет. Что вы делаете здесь, рядом со мной? — внезапно спросил он, и его глаза сузились, приняв выражение яростного удивления и раздражения. — С какой это стати мы столько говорим друг с другом? И вообще, какого черта вам от меня надо?

— Я хочу жениться на вашей дочери, — сказал Голд. — Я приехал сюда, чтобы просить у вас ее руки.

— Берите ее руку и выметайтесь, — сказал Коновер. — Идите почитайте воскресные газеты или что-нибудь, пока не вернется Андреа. Порешайте кроссворд.

— Вы мне даете свое благословение?

— Если вы уберетесь пораньше.

Уже от двери Голд нанес ответный удар.

— Я надеюсь, сэр, что со временем вы еще полюбите меня.

— ТЫ понравился папочке, — сказала Андреа в своем маленьком золотистом спортивном автомобиле, который со скоростью молнии, рассекая горы, несся назад в Вашингтон. Голд все больше склонялся к убеждению, что она выжила к херам из ума. — Уж я-то знаю. Ты и представить себе не можешь, каким он может быть холодным и саркастичным с людьми, которые ему не нравятся.

— Могу себе представить, — еле слышно сказал Голд.

— И после этого они больше не хотят со мной встречаться. Пожалуйста, не сердись. — Ее явно расстраивал его мрачный вид. — Я для тебя что угодно сделаю.

— Сделай девяносто пять. — Она заметно сбросила скорость, и стрелка спидометра опустилась ниже сотни. — Он был со мной груб и вел себя отвратительно. Где его вежливость? Где его почтительность? Он что — не знает, что меня ждет большой пост в правительстве?

— Он умирает, дорогой. Ну, что, уже лучше?

— Нет! — виновато воскликнул Голд, припомнив с отвращением, какое непостижимо-жестокосердное радушие всегда выказывала часть этих христиан по отношению к своим мертвецами. Древние греки, едва успев нарубить дровишек, обмыть и умастить тело, тут же разжигали погребальные костры. Евреи предавали земле своих не позднее, чем через сорок восемь часов после смерти. А часть этих христиан продолжала питать к своим покойникам такие теплые чувства, что целую неделю выставляла их на всеобщее обозрение у себя дома, а нередко и в комнатах по соседству с кухнями и столовыми. — Бога ради, Андреа, — добавил он более рассудительным тоном, — какое это имеет отношение к тому, как он обращается со мной теперь?

— Но тем не менее это правда, верно? — Андреа горела желанием объясниться. — Ведь для нас все будет много легче, когда он умрет, да?

— Ты не должна так говорить. — Андреа вызывала у него презрение, и Голд начал получать удовольствие от кипевшего в нем праведного гнева. — Черт побери, почему он не испугался? Ведь я буду работать в команде президента, а уж твой-то отец должен знать, что́ это значит.

— Больше работы?

— Меньше работы. Но власть. Грубая власть. Жестокая, беззаконная власть. Я воспользуюсь ею, чтобы уничтожить его и отравить ему жизнь. Я буду прослушивать его телефоны. Я заставлю ФБР вести расследования, чтобы опорочить его. Для него я, может быть, и лысеющий маленький иностранец из Нью-Йорка, но…

— Ему нравятся твои волосы.

— Но волосы Артуро Тосканини ему нравятся больше? Лошадки? Я понатыкаю микрофонов и секретных агентов в его конюшнях и застукаю его, когда он будет кастрировать жеребцов. Налоговая служба будет требовать у него отчета за каждый цент, который он вычтет из облагаемых доходов. Я разряжу аккумулятор в его каталке и оставлю его на солнцепеке, пусть сварится всмятку. Я стану анонимным источником, который будет давать утечки в прессу о том, что твой старик сифилитик. Новый тесть знаменитого доктора Брюса Голда умирает вовсе не от каких-то там неведомых, как это все считают, болезней. Он нагулял сифилис, а сифилис догуливает его. Как это понравится его дружкам-лошадникам, когда они узнают, что он сифилитик? Твой сраный папаша все время оскорблял меня, — продолжал он, улыбаясь в предвкушении той иронической шпильки, которая должна последовать, — и я отомщу ему, если он поможет мне получить работу. Он не проявил ко мне уважения, Андреа. У него нет ко мне уважения.

— Как и у твоего отца.

— Мой отец меня знает. А твой — нет. На нашей свадьбе его не будет.

— Он то же самое сказал.

— Как и моего или моих сестер. — Голд с вялым смешком упер подбородок в кулак. — Я думаю, у нас будет очень скромная свадьба, хотим мы этого или нет. Если только мы вообще поженимся.

Красивое лицо Андреа задрожало.

— Не говори этого, Брюс, — взмолилась она, чем значительно улучшила его настроение. — Я буду так несчастна, если ты не захочешь жениться на мне из-за моего отца. Я больше никогда не буду скрести пятки, разве что когда я одна.

— Смотри на дорогу! — завопил Голд, когда она в отчаянии обхватила его обеими руками. — У тебя опять скорость сто восемьдесят! — Андреа сбросила скорость до ста тридцати пяти, и частота его пульса соответственно снизилась. — Андреа, я должен спросить тебя кое о чем и, кажется, не знаю, как это сделать. Раньше ты не была выше?

— Выше, чем что?

— Выше, чем теперь, вероятно. Ральф видел тебя на какой-то вечеринке и ему показалось, что ты становишься ниже.

— Чем что?

— Чем ты была раньше, наверно.

— Если это и так, то я не заметила. Может быть, я только кажусь ниже, потому что ты становишься больше.

— Меня там не было.

— А если я действительно становлюсь ниже, то это имеет большое значение?

— Не для меня. — Ответ сорвался с языка Голда слишком уж поспешно и своей точностью мог поколебать надежность его положения. — Хотя Ральфа это, кажется, и беспокоит. Но если ты становишься ниже, то, как ты думаешь, должны мы это выяснить до свадьбы и попытаться что-нибудь предпринять? Ведь в конце концов, — сказал Голд, ощущая собственную душевную широту, — не хочешь же ты стать коротышкой, верно?

— Ах, нет. Только не коротышкой. Я займусь этим, если ты хочешь. Я измерюсь или схожу к специалисту. Я сделаю все, что ты хочешь.

— Я рад, что об этом мы с тобой договорились, — сказал Голд. — Ты сообщила своему отцу, что у меня сексуальные воззрения человека средних лет, да? Зачем ты всем трезвонишь о том, что мы спим вместе?

— О тебе я говорю только хорошее.

— Дело вовсе не в этом, — мрачно фыркнул он. — Ты сказала мисс Плам, что я великолепен, а своему отцу — что у меня сексуальные воззрения человека средних лет. Значит, получается, что я великолепный мужчина с сексуальными воззрениями человека средних лет, да?

— Я не могу удержаться, чтобы не похвастаться тобой, — ответила Андреа. — Пожалуйста, не сердись на меня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты был счастлив. Я буду твоей рабой. Ты можешь считать себя моим повелителем и привязывать меня к стульям и кроватям веревками, ремнями и цепями.

— Андреа, что это ты говоришь? — с безотчетным ужасом воскликнул Голд; он подпрыгнул на своем низко откинутом сиденье так, словно ему в зад вставили горящую спичку, и чуть не вывихнул ногу, когда резко развернулся, чтобы получше рассмотреть ту, которая оказалась совсем не похожей на девушку, которую он себе представлял; ему просто не хватало фантазии, чтобы постичь, что же она такое.

Андреа не поняла его реакции и вдохновенно продолжала.

— Или я могу изображать из себя молодую бедную девушку викторианских времен из провинции, а ты будешь мой злой лондонский хозяин, который может вынудить меня на любое извращение, какое тебе нравится, с кнутами или плетками. Ты можешь связать мне ягодицы или руки.

Совершенно обалдевший, Голд уставился на нее.

— Зачем это мне нужно?

— Чтобы подчинить меня своей воле. Я могу тебе ноги мыть и воду пить.

— Не надо мне никаких одолжений! — всполошился Голд и сразу же пожалел, что говорил так решительно. По зрелому размышлению, ее идеи не казались такими уж дикими, и он начал рисовать себе картинку с ее слов. Андреа рабыня или связанная викторианская девушка — это было не так уж и плохо.

— Я только хотела сделать тебя счастливым, — попыталась защититься она. — Когда я проводила время с этим экономистом из джорджтаунского университета…

— Я ничего не хочу об этом знать, — прервал ее Голд, сделав при этом жест рукой, будто стряхивал с рукава что-то грязное и непотребное. — Андреа, зачем ты мне рассказываешь такие вещи?

— Я всегда исповедовала правду.

— А теперь перестань, — приказал он. — Что такого особенного ты нашла в правде?

— Ты меня любишь? — спросила она.

— Всем сердцем, — солгал он.

— Тогда позволь мне сделать тебе что-нибудь приятное. Ведь должно же быть что-нибудь, что ты любишь.

Голд, надув губы, задумался.

— Я бы хотел для разнообразия, — решил он, — поесть где-нибудь в ресторане. Я устал каждый вечер готовить дома.

Андреа оставила машину швейцару ресторана.

— Добрый вечер, мисс Коновер. — Высоченный метрдотель говорил прямо с Андреа, словно не замечая Голда. — Вы хотите быть на виду? Или предпочтете какое-нибудь уединенное место, где вы сможете делать друг с другом все, что пожелаете?

— И то, и другое, — сказал Голд.

Они сели у дальней стены в кабинке с фаллической формы канделябрами, которые освещали только их брови и глаза. Голда охватил холодный ужас, когда почти сразу же к ним присоединился Гаррис Розенблатт и с назойливой многозначительностью стал переводить взгляд с одного на другого.

— Это Андреа Коновер, — сказал Голд. — Мы с ней вместе слушали лекции в Фонде сенатора Рассела Би Лонга и вот случайно встретились здесь, в Вашингтоне.

— Кажется, я неплохо знаю вашего отца, — сказал Гаррис Розенблатт, прежде чем Голд успел закончить. — Как поживает Пью?

— Почти без изменений, — ответила Андреа.

— Очень жаль, — голос Гарриса Розенблатта сочувственно понизился по регистру, но Розенблатт без остановки продолжал в той же будничной, торопливой манере, словно все трое спешили куда-то и вот-вот должны были уходить. — Много там было народу в этот уик-энд?

— Почти никого.

— Обещайте ему, я постараюсь заскочить в следующий раз, когда буду в Вашингтоне. А кстати, что с ним такое?

— Никто не может понять.

Смятение и досаду Голда, обнаружившего, что Гаррис Розенблатт на такой короткой ноге с Пью Биддлом Коновером, было невозможно описать. Он испытал противоречивые чувства, когда, увидев знакомое лицо, не сразу сообразил, что перед ним Гаррис. Хотя Ральф и сообщил ему о своих тревожных наблюдениях, Голд не был готов к восприятию тех физических изменений, которые нашел в своем бывшем однокашнике и которые, если бы не видел перед собой Гарриса, считал бы невозможными. Гаррис Розенблатт похудел от праведности, а неподкупность и пуританская добропорядочность, не столь уж редкая в финансовых кругах, сделали его длинноногим и стройным, как шомпол. Он каким-то образом нарастил себе высокий лоб. У него был норвежский нос. Темные вертикальные складки испещрили его лицо от бровей до подбородка, а застывшие мускулы худых щек несли на себе печать торжественности и пресекали любые поползновения рассмеяться или улыбнуться. Его слова били точно в цель, а глаза сверкали умением разоблачать людей, которые не соответствуют стандартам. До своего побега от неминуемого провала на защите диссертации Гаррис Розенблатт был довольно тучной и никчемной личностью менее чем среднего роста с пухлым и мясистым лицом, бесформенным задом и выпяченной грудью. Вот как изменяют человека финансы! Юмора он никогда не понимал, и Голд не без оснований полагал, что теперь Розенблатт стал еще мрачнее и тупее.

— Как поживает Белл? — сразу же выстрелил Розенблатт, подтверждая верность этого анализа.

— Она в порядке, — сказал Голд и бросил эту тему, как горячий уголек. — Ты прекрасно выглядишь, Гаррис. Ты стал таким худым и высоким. Ты, наверно, на какой-то особой диете. Здорово сбросил вес, да?

— Нет-нет, я не потерял веса.

— И не был на диете?

— Нет. Не на диете.

Недоумение Голда возросло. — Но ты стал выше?

— О, да, много выше. — Здесь Розенблатт решил каким-то образом дать понять, что слова Голда ему приятны. — Я сильно вырос с момента нашей последней встречи. Теперь я большой человек, гораздо больше, чем раньше. Я многому научился и стал лучше во всех отношениях.

— Чему же ты научился? — полюбопытствовал Голд.

— Не знаю, как бы это выразить, — ответил Гаррис Розенблатт. — Но я был очень гордым. Теперь нет. Я научился быть скромным и горжусь этим. — В последовавшем за этим молчании он снова принялся беспокойно бегать глазами, переводя взгляд с Андреа на Голда и с Голда на Андреа. — Кто-то мне сказал, что вы с Белл расстались.

— В этом нет ни слова правды, — сказал Голд.

— Я был очень огорчен, когда это услышал. Кажется, эта информация о тебе и Белл поступила от надежного неназванного источника.

— Я здесь провел большую работу в качестве анонимного источника, — нервно и поспешно ответил Голд, — так что эта информация вполне могла исходить и от меня. Она ложна от начала до конца.

— Я рад, что у вас с Белл все хорошо. Подобные вещи случаются в наши дни слишком уж часто, и это меня не устраивает. Это плохо для семьи, это плохо для детей и это плохо для страны. Может быть, это хорошо для экономики, но меня это не устраивает ни в долгосрочной, ни в краткосрочной перспективе, и это несомненно плохо для бюджета. Я очень рад, что вы с Белл и дальше будете вместе, и Сельма тоже будет очень рада.

— Какие новости в финансовых кругах, Гаррис? — спросил Голд, как только ему удалось вставить слово. — Что нас ждет — ревальвация или девальвация, и что это будет означать для доходов и покупательной способности?

— Понятия не имею. В нашей фирме подобными вопросами занимаются другие. Я специализируюсь на муниципальных облигациях и составлении бюджета на федеральном уровне.

— Ну, и что же нас ждет там?

— Не знаю, — находчиво ответил сказал Гаррис Розенблатт, словно нашел подходящую цитату, и наградил Голда одобрительным взглядом, что несомненно следовало воспринимать как большую редкость, так как этого удостаивались немногие. — Да, Брюс, ты отчеканил замечательную фразу, замечательную, и я уверен, что все в бизнесе и правительстве тебе благодарны. У меня чердак дымится от того, как раньше дымились чердаки, вроде моего, от задымляющих чердак вопросов, вроде этого, пока у нас не было этих двух твоих маленьких словечек: Не знаю. Я прекрасно понимаю, зачем ты нужен президенту. Я слышал много хорошего о твоем отчете.

Голд скрыл удивление.

— Он все еще в процессе подготовки.

— Хорошие новости просачиваются. Когда он будет готов? Я с нетерпением жду, когда его можно будет прочитать.

Голд тоже решил попробовать.

— Не знаю.

— Отлично, — горячо одобрил Гаррис Розенблатт. — А теперь мне пора. У меня с утра назначены встречи в министерстве финансов, в Отделе управления бюджетом и в Федеральном резервном комитете. Могу тебе поведать, что я скажу им завтра и что я говорил им в Белом Доме вчера и сегодня. Это самый разумный совет, какой я могу дать стране и каждому отдельному гражданину. — Гаррис Розенблатт произнес свою речь, поднимаясь со стула, и после этого замер, вытянувшись на какое-то мгновение в полный рост, как колонна древнего храма. — Составляйте сбалансированный бюджет, не то вы пожалеете. Если хотите танцевать, нужно платить дудочнику, а тот, кто платит скрипачу, тот и заказывает музыку.

— Гаррис, — сказал Голд, вцепившись в край стола, словно опасался за свою жизнь, — ты и правда говоришь это людям?

— Говорю именно этими словами. — В голосе Гарриса Розенблатта звучало торжество, а его произношение, как заметил теперь Голд по жесткому «р», приобрело всю красоту и отточенность потомственного жителя среднего запада, чьи предки в десятом колене уже обитали в этих местах. — И они слушают очень внимательно. Я тебе вот что доверительно могу сказать. Полагаю, будут приложены максимальные усилия, чтобы сбалансировать федеральный бюджет, и, по моему мнению, наши шансы на успех очень велики.

— И что это будет означать?

— Что ты имеешь в виду? — Вопрос Голда вызвал у Гарриса Розенблатта полное недоумение.

— Что это будет означать для таких вещей, как цены, налоги, доходы и безработица? Какое воздействие сбалансированный бюджет окажет на экономику и социальное обеспечение?

— Не знаю. — Гаррис Розенблатт остался доволен своим ответом и сделал короткую паузу, чтобы придать ему большую весомость. — В нашей фирме этими вопросами занимаются другие отделы. Я специализируюсь только на сведении бюджетного баланса. Всего доброго, мисс Коновер. Передайте мой привет Пью Биддлу и скажите ему, я с нетерпением жду моего скорейшего приезда к нему и возможности поохотиться на лис, о’кей? Напомните ему, я бы хотел получить ту собаку, что он мне обещал. Он сказал, что даст мне пристрелить хорошую собаку. Брюс, теперь, когда ты становишься широко известным, почему бы нам с Сельмой не собраться, как прежде, пообедать с тобой и Белл? Мы так здорово проводили время с тобой и Белл. Не забудь передать Белл мой привет, — прогремел он, произведя шуму не меньше, чем старый троллейбус с Кони-Айленда, и в отзвуках эхо покатил прочь.

— Кто такая Белл?

Голд был уже в стартовом секторе.

— Моя бывшая жена, — сказал он и проворно затрусил вперед. — Нам еще предстоит обговорить некоторые детали, прежде чем развод станет фактом. Что имел в виду Розенблатт, когда сказал, что твой отец даст ему пристрелить собаку?

— Вероятно, это одна из папиных шуток. Ты же знаешь, как он любит пошутить. Сколько времени может занять твой развод?

— Ральф сказал, что на Гаити это можно сделать за час, когда мы придем к соглашению.

— Я хочу, чтобы мы поскорее поженились, и тебе не нужно было возвращаться назад.

— Я хочу поскорее получить работу в правительстве, чтобы мне не нужно было возвращаться назад, — заявил Голд, и в голосе его послышалась горечь. — Я надеялся, что твой отец предложит сделать для меня что-нибудь побольше. — На лице Андреа появилось выражение обиды, и Голд почувствовал угрызения совести. — Я бы хотел, чтобы мы вдвоем уехали подальше от всех на тайный медовый месяц. Я бы больше всего в жизни хотел провести с тобой отпуск, но я думаю, мне это не по карману.

— Мы можем сделать это на мои деньги, — тут же предложила Андреа.

— Я этого не допущу, — услышал Голд свое еще более спешное заявление. Это его внезапное утверждение принципа прозвучало куда более окончательно, чем он того хотел, и волна раздражения сразу же накатила на него. — Черт бы их всех драл, почему бы какому-нибудь богачу не пригласить нас в Акапулько? Готов поспорить, что Киссинджер за такие поездки не платил сам.

— Сначала нужно занять положение, а уж потом тебя начинают приглашать, — со смехом объяснила Андреа. — Я так счастлива, что тебе это пришло в голову. А то я все боюсь, что ты не захочешь меня больше видеть даже после того, как мы поженимся.

— Зачем бы я стал жениться на тебе, — спросил Голд, — если бы не хотел тебя больше видеть?

— Чтобы я помогла тебе получить назначение в правительстве, — ответила она. — Поэтому я хочу, чтобы ты сначала получил назначение, а потом мы бы все решили. Я не думаю, что мы смогли бы быть счастливы, если бы ты стал всего лишь министром сельского хозяйства или спичрайтером, правда? Но мне нравится твоя идея, если бы только тебе это было по карману. — Она сжала его руку обеими своими. Его рука лежала у него на коленях.

— Я смогу достать деньги, — беззаботно решил он и почувствовал прилив радости, вспомнив о деньгах, которые был ему должен Крап Уэйнрок, а остальные ему сможет одолжить Сид. — Мы вдвоем сбежим в Акапулько и никому не скажем. Это будет опасно, но и черт с ним, так даже интереснее.

— Ты такой забавный.

— Я начну составлять план. Мы уедем, как только я выпровожу моего папашу во Флориду.

СПАЛ Голд неважно. Андреа всегда спала так крепко, что не шелохнулась бы, хоть над ней из пушки пали. С завистливым раздражением прислушивался он к ее дыханию, проклиная изъяны своей натуры, лишившие его той категоричности суждений и ограниченности взглядов, без которых невозможно сохранять какие бы то ни было идеологические убеждения. Тот факт, что болваны, вроде Гарриса Розенблатта, находят приверженцев в Вашингтоне, вызывал сомнения в безгрешности и незыблемости правительства и американского общества, и эти сомнения не могло заглушить никакое патриотическое здравомыслие. Андреа вздохнула во сне, потом ее охватила дрожь, которая унялась только после того, как ее тело снова прикоснулось к его. Они оба спали голыми. Ее загоревшая кожа под пушком шелковистых желтоватых волос была великолепна в зыбкой светотени. Ему вдруг пришло в голову, что в своем глубоком и спокойном забытьи она, вероятно, не отдает себе отчета в том, что рядом с ней лежит именно он. Печаль охватила его, и мысленно он унесся далеко от сегодняшнего дня. Сид помыкал им. Когда Голд был ребенком, Сид, скупой на разговоры в семье, не находил для него иных отеческих слов, кроме неодобрительных и уничижительных. Будучи намного старше Голда, Сид был для него как второй отец, и оба они, и отец, и Сид, чувствовали себя опозоренными тем, что Голду рано пришлось надеть очки. Как бы хорошо ни успевал он в начальной школе, Ида всегда брюзжала, утверждая, что он мог бы успевать и получше; своим брюзжанием она приводила в полное недоумение их мать, новоиспеченную американку, которая никак не могла поверить, что он всегда в чем-нибудь виноват, как это следовало из постоянно сыпавшихся на него упреков. Даже когда он приносил домой отличные отметки, в похвале Иды слышался укор. Нет, он очень хорош, все еще слышал Голд голос Иды, пытающейся навязать свое мнение несчастной, ничего не понимающей женщине, но ему ничто не мешает стать идеальным, а не валять дурака, как Мьюриел.

«Эй, малыш, тебе нужно набрать вес, а то тебя никогда не возьмут в команду, — нередко говорил ему Сид. Целый год Сид выступал за футбольную команду школы запасным. А потом ушел оттуда, потому что начал работать в прачечной. — Займись-ка ты фехтованием, когда перейдешь в среднюю школу. Ты такой тощий, в тебя никто не сможет попасть. Я уверен, ты можешь стоять под душем и не промокнуть».

На уроках пения из него сделали публику и запретили открывать рот. Учительница, на первом занятии построив перед доской класс, чтобы услышать, как они поют, отшатнулась, и на лице ее появилось выражение отвращения, когда какой-то непередаваемо уродливый звук безжалостно ударил по ее чувствительным и не готовым к этому барабанным перепонкам. Она сразу же, словно оказавшись перед лицом страшной опасности, развернула безумно-бурную деятельность. Быстро проводя перегруппировки и отборы, она сузила возможный источник оскорбительного для уха звука до восьми учеников, потом до четырех, потом до трех. И наконец обвиняющий перст указал на него. «А ты, Брюс, — провозгласила она на том последнем дыхании, что у нее оставалось, — можешь быть публикой. Нам ведь и публика тоже нужна, правда, ребята?» — Грудь ее колыхнулась со вздохом безмерного облегчения.

А потом он по два или три часа в неделю сидел и слушал, как остальные, стоя, репетировали то, что будут петь в пятницу на недельном сборе. А один раз мисс Лэм, та самая учительница, похвалив певцов по завершении урока, предупредительно попросила их всех развернуться и поаплодировать ему за то, что он был такой преданной и хорошей публикой, и это стало ритуалом. На каждом уроке музыки Голд молчал, как бревно, и на душе у него лежал камень. Даже сраный Либерман и тот пел басом.

А потом, припомнил Голд с ностальгической горечью, от которой щемило сердце и першило в горле, даже его папаша, этот полоумный засранец, стал, наконец, им гордиться, беспардонно хвастаясь перед клиентами своей портновской мастерской и ближними и дальними соседями. «На весь класс лишь один-единственный ученик — публика, — заявлял он, уставив перст в небо и повергая Голда в немой ужас, — и этот единственный — мой сын». И без всякого предупреждения разражался мелодичным воплем в пять самых знаменитых нот из I Pagliacci[98][99] и, резко оборвав мелодию, говорил: «Видите, как хорошо он слушает?»

«Мы с Фиши Сигелом в нашем классе альты, — остановив его как-то на улице, сообщил ему Крап Уэйнрок; он подошел к Голду прихрамывая, потому что одну ногу ставил на край тротуара, а другую — в сточный желоб. — А ты кто?»

Часы показывали три. Плакал ребенок. Десятки подобных грустных сценок из прошлого теснились в голове Голда, который лежал в постели с Андреа и забыл о том, что она рядом, а Брюс Голд, доктор философии и профессор английского и других смежных дисциплин, еще не вступивший в должность назначенец президента, приближающийся к полувековому рубежу своей жизни, искал ночью успокоения, выдумывая свое детство, в котором он на самом деле не был Брюсом Голдом, а его семья — не его семьей, его происхождение — не его происхождением, а его место в жизни — не его местом в жизни, он лежал, выдумывая детство, в котором в его жилах текла кровь более благородных предков, чем считали все, кроме него одного, прозревшего истину, состоящую в том, что он по какой-то нелепой случайности, в результате немыслимого ряда ошибок и недоразумений, которые вот-вот должны были разъясниться, всю свою жизнь оказывался не на своем месте. Компьютер уже расшифровывал эту путаницу. Справедливость восторжествует. Судьбою ему уготовано лучшее. Скоро появятся мужчины и женщины прекрасного и благороднейшего происхождения, в сандалиях и шелковых хитонах, они заявят на него право собственности, и он вернется на свое настоящее место. Страна возрадуется. Дитя найдено. Он даже может оказаться принцем. А те, кто так преданно и неустанно искал его, были сплошь мультимиллионерами.

«Вы не Брюс Голд, — утешали они его. — Эти люди — вовсе не вашего круга, а эти родственники и друзья — вовсе не ваши родственники и друзья. Вы Ван Клиф энд Арпелс, — говорили они. — Вы ослепительный и сверкающий ювелирный магазин на Пятой авеню, и все, что там есть, — ваше. Богатейшие люди приезжают к вам отовсюду за покупками. — Голд крепко держался за эту мечту, и его вера в неизбежность такого исхода за десятилетия зрелости почти не уменьшилась. — Пожалуйста, входите мистер Ван Клиф энд Арпелс[100], — ворковали они, — и чувствуйте себя как дома, потому что все это принадлежит вам. Вы — группа сногсшибательных и уникальных ювелирных магазинов с отделениями на Беверли-Хиллз, в Палм-Бич, Париже и других прекрасных городах, и у вас тайные связи с Антверпеном. Те немногие, в чьих жилах течет еще королевская кровь, с почтением поднимаются по вашим устланным коврами ступенькам и платят вам деньги. Самые изящные и красивые во всем мире — ваши подданные и ваши просители. Вы больше не публика, — шептали они. — Вы даже, — убаюкивали они его, — больше не еврей».

Голд шевельнул губами, чтобы ответить, но с его губ не слетело ни слова. Он спал.

VII

ПРИГЛАСИ ЕВРЕЯ В БЕЛЫЙ ДОМ (И ОН СТАНЕТ ТВОИМ РАБОМ)

БРЮС Голд по-прежнему не понимал, как это здравомыслящий и добропорядочный еврей мог пойти на службу к Ричарду Никсону; Голд не мог припомнить ни одного. Евреи, которые все же работали в этой администрации, были, вероятно, единственными из образованных взрослых, кто, будучи свидетелями происходящего, не увидел в злобных нападках вице-президента Спиро Агню[101] на прессу подлую кампанию скрытого антисемитизма. Или, может быть, они только делали вид, что ничего не понимают.

«Пригласи еврея в Белый Дом (и он станет твоим рабом)» — это дерзкое заглавие Голд дал своей вызывающей, разоблачительной речи, написанной им в припадке злобного раздражения, причиной которого стал факт приглашения Либермана в Белый Дом в благодарность за поддержку американских военных действий во Вьетнаме. В порыве творческой активности, обусловленной равно и враждебными эмоциями, и принципиальными соображениями, Голд с рекордной скоростью написал довольно сильный первый черновой вариант. Он решительно углубился в историю и начал с президента Эйзенхауэра и процесса Розенбергов[102], взяв их за самые ранние образцы этого подлого, распространяющегося как эпидемия подобострастия, а кончил поколением трусливых, чутких ко всем веяниям оппортунистов, которых исследовал пространно, с замечательной, неустрашимой мстительностью и разоблачительным пафосом. Голд больше не горел желанием опубликовать «Пригласи еврея в Белый Дом (и он станет твоим рабом)». Если бы он сделал это, то его, вероятно, больше никогда в Белый Дом не пригласили бы.

— А если сначала какая-нибудь ответственная вакансия появится в министерстве сельского хозяйства, тебя бы это могло заинтересовать? — спросил Ральф, когда Голд еще раз заглянул к нему, чтобы снова с ним попрощаться в разочаровании.

— Нет.

— Я даже упрекнуть тебя не могу. — Ральф накинул пиджак, чтобы немного проводить Голда. — Представь себе абсурдность общественного устройства, при котором перепроизводство пищевых продуктов становится экономической катастрофой. Насколько все было бы проще, если бы мы национализировали все наши основные ресурсы. И как нам повезло, что подавляющее большинство граждан не знает об этом.

— Ты говоришь, — сказал Голд, настороженно прищурив глаза, — почти так, будто веришь в социализм.

— О да, — сказал Ральф, — всем сердцем. И каждый день я благодарю судьбу за то, что другие в него не верят и позволяют людям, вроде нас с тобой, жить в таких привилегированных условиях. Ведь ты бывал здесь раньше, да?

Голд бросил взгляд через авеню на лужок, уходящий вверх к постаменту памятника Вашингтону.

— На марше мира, — признался он. — Но это было уже в самом конце, Ральф, тогда уже многие протестовали против Вьетнамской войны. Ты, наверно, тоже участвовал в одном-двух.

— Я участвовал во всех, — сказал Ральф, и у Голда возникло неприятное ощущение, что его проверяют. Он ни на одну секунду не поверил Ральфу. — Я ненавидел эту войну, Брюс, — продолжал Ральф без каких-либо видимых изменений своего беззаботного настроения, — как ненавидел и почти всех правительственных чиновников при Джонсоне, Никсоне и Форде; они вели тайную работу, чтобы затянуть наше участие в войне, и не возбуждали в обществе протестов, чтобы помочь нам выйти оттуда. Какое свинство! Это, пожалуй, один из немногих вопросов к которым я отношусь серьезно. К этому и еще к браку. Сколько вранья, Брюс, ах, сколько вранья. Можно, если тебе угодно, забыть об этих ужасах — о пятидесяти тысячах убитых американцев, о сотнях тысяч искалеченных, о миллионе или больше азиатов — но как забыть об этом вранье? Они виновны, Брюс, виновны в зверских военных преступлениях, все они, и я уверен, их надо повесить, пусть висят, пока не отдадут Богу душу. И конечно же, я не считаю, что их следует простить слишком быстро или что их имена слишком скоро должны быть преданы забвению. — Голд флегматично хранил молчание и благодарил Бога за то, что не он, а Ральф произносит эти обличительные речи. — Я говорю не только о евреях, вроде Уолта Уитмена Ростоу[103] или Генри А. Киссинджера, — снова заговорил Ральф после паузы, достаточной для того, чтобы Голд мог согласиться или возразить, если бы был расположен сделать то или другое. — Я говорю и о людях с именами, вроде Банди, Банкер, Болл, Браун, Валенти, Вэнс, Иглбергер, Клендьенст, Клиффорд, Лерд, Лодж, Лорд, Макнамара, Мартин, Митчелл, Мойнихан, Ричардсон, Раск, Рокфеллер, Уорнке, Хэмфри, Хейг, Циглер[104] и Джавиц.

— Джавиц? — Эта фамилия сорвалась с языка Голда словно вследствие непроизвольного сокращения мышц. — Джавиц был евреем, Ральф.

— Джек?

— Его настоящее имя было Джейкоб.

— Почему же тогда не Джейк?

— Потому что некоторые умеют устраиваться.

— Республиканец? — На мгновение непонятная, загадочная улыбка мелькнула на приветливом, с безукоризненными чертами лице Ральфа, отчего сердце у Голда екнуло. — Должен сказать, что еврей-республиканец всегда казался мне шутом и моральным разложенцем. — Голду и возразить-то было нечего. В этот мир несообразностей он включил бы еще евреев на слаломных лыжах, теннисных кортах и в седле; евреи, носящие галстук бабочкой в горошек, всегда производили на него неприятное впечатление, он считал их показушниками, нечестивцами и вопиюще неубедительными как в качестве христиан, так и в качестве евреев. Среди других заимствованных грешков он мог бы также назвать запойное пьянство, адюльтер и разводы, но предпочитал в это не ввязываться. — Вот еще одна причина, по которой я с самого начала не доверял Киссинджеру и всегда считал его чем-то вроде клоуна, — продолжал Ральф с тихим смешком. — Ты же знаешь, Брюс, я не антисемит. Но признаюсь, я получил удовольствие, когда узнал, что Киссинджер встал на колени вместе с Никсоном в Овальном Кабинете и молился там на ковре. Разве евреи становятся на колени, когда молятся, Брюс? Я этого не понял.

Голд не был уверен:

— Не думаю.

— Может быть, поэтому они и приходят в церковь с молельными ковриками на плечах, — развивал эту тему Ральф, не обращая внимания на Голда, — чтобы можно было бы чуть что пасть на колени и молиться на коврике, когда они того захотят.

— Это не коврики, Ральф, это накидки, — сказал Голд, испытывая сильное желание поговорить о чем-нибудь другом, — и они приходят в храм, а не в церковь, и мы не становимся на колени, когда молимся, и не пользуемся молельными ковриками. Это делают арабы.

— Почему же это сделал Киссинджер?

— Потому что он Киссинджер, вот почему, — резко ответил Голд. — Так ему вероятно было удобнее, вот почему.

— Должен признаться, он вызывал у меня отвращение, — сказал Ральф. — Сознаюсь, я всегда считал Киссинджера грязным, вульгарным, наглым, вонючим, отвратительным, своекорыстным, сраным еврейским выскочкой.

Голд, который при каждом эпитете в этом ритмичном стаккато раболепно кивал, как преданная собака, внезапно замер.

— Ральф, — спросил Голд крайне робким голосом, — ты абсолютно уверен, что ты не антисемит?

— Потому что я ненавижу Киссинджера? — Ральф отмел это абсурдное обвинение, добродушно покачав головой. — Нет-нет, Брюс. Даже если бы я захотел, я бы не знал, как стать антисемитом. Кстати, Брюс, послушай умного слова: если ты и дальше будешь так преданно защищать его, то кое-кто тут может начать думать, что ты отстаиваешь клановые интересы.

— Я его не защищал! — со злостью закричал Голд, услышав фантастическое обвинение в сочувствии человеку, который не вызывал у него иных чувств, кроме презрения. — Я просто задал себе вопрос, — сказал он, сдерживая себя, — говоришь ли ты это потому, что он Киссинджер, или потому, что он еврей.

— Потому что он Киссинджер, Брюс, — простодушно ответил Ральф с такой безыскусной искренностью, что самый закоренелый скептик не усомнился бы в чистоте его воззрений. — Ну как я могу быть антисемитом? Я ведь очень многим обязан тебе. Я воспользовался твоими исследованиями, чтобы получить степень.

— И даже отметки у тебя были лучше, — припомнил Голд.

— Я воспользовался твоей работой по Тристраму Шенди.

— И опубликовал ее, без единой ссылки на меня.

— Я не мог это сделать, Брюс, иначе нас обоих исключили бы. А теперь каждый раз, когда ты приезжаешь в Вашингтон, я пользуюсь твоим номером в отеле.

— И, вероятно, получаешь больше удовольствия, чем я.

— Ты там найдешь телефонное послание от Либермана, в котором он просит тебя поговорить со мной. И еще одно — от Белл, она напоминает тебе о юбилее твоего отца в пятницу. Я думал, ты ушел от Белл.

— Я и ушел, — сказал Голд в некотором замешательстве. — Дело в том, что я не вполне уверен — знает ли она, что я ушел.

Переоценить благоговение, с которым Ральф воззрился на Голда, было невозможно.

— Ах, Брюс, как ты глубок, как глубок, — заговорил он преданным шепотом, в возбуждении постукивая себя по переносице. — Господи Боже мой, если бы я был достаточно умен для этого, я мог бы продолжать игры со всеми моими бывшими женами. Нет, лучше все же освобождаться от них, пока у них не начались эти боли в пояснице и полипы. Пожалуйста, передай от меня привет своему отцу. И попытайся убедить себя, что антисемитизма больше не существует. Слушай, у нас теперь даже в ФБР есть один еврей. Хочешь с ним познакомиться? — Голд не хотел. — К сожалению, тебе придется это сделать, Брюс. Он ведет твое дело.

— Мое дело?

— И ведет его просто блестяще, — сказал Ральф. — Именно он и откопал это твое поразительное высказывание о том, что Гарвард и Уэст-Пойнт подарили цивилизации больше тупоголовых кретинов, чем все прочие заведения за всю историю человечества вместе взятые.

Голд, потрясенный, посмотрел на него. — Это была шутка, Ральф, — испуганно запротестовал он, а потом его охватила тревога. — Черт побери, Ральф… что, кто-то из ФБР уже проверял мою благонадежность?

— Он один из наших лучших людей. Мы зовем его Бульдог.

— Он должен был догадаться, что я это говорил в шутку. Ральф, я сделал это замечание почти десять лет назад в Университете Оклахомы, когда валял дурака на одном из семинаров, организованном по типу вопрос-ответ.

— На самом же деле, — сказал Ральф, — это правда. И это один из наших самых неусыпно охраняемых секретов. Я знаю, ты главным образом имел в виду правительственных чиновников, но если взять всех выпускников Йейла, то твое высказывание применимо и к ним. Ты должен был знать, что тебе придется пройти проверку со стороны органов безопасности и тщательное медицинское обследование. По существующим правилам ты можешь воспользоваться услугами любого специалиста-еврея или пройти бесплатное обследование в Уолтер-Рид-Мемориал[105].

— Я лучше попрошу Мерши Уэйнрока.

— ФБР будет на связи. И начиная с сегодняшнего дня, все новое, что ты напишешь, перед публикацией показывай нам.

— На цензурирование?

— На идеи. В наше время столько людей страдает графоманией, что стало практически невозможно сказать что-нибудь новое, все сразу же звучит как банальность или вранье. И вот здесь ты можешь принести большую пользу стране, Брюс. Нам очень скоро понадобится что-нибудь серьезное о вырождении.

— Вырождении?

— Я имею в виду не биологию, а урбанизацию.

— Мы за вырождение или против?

— Ни то и ни другое, — сказал Ральф. — Нам придется напустить туману, а президенту нужно что-нибудь свежее.

Голд мгновенно откликнулся на это предложение, продемонстрировав готовность и компетентность, которые другими нередко воспринимались как блеск ума. — Кажется, у меня есть то, что вам нужно, — предложился он. — В книге, которую я пишу для Помроя и Либермана, есть глава, посвященная упадку Кони-Айленда, в ней горки для катания, карусели и комнаты смеха я использую как метафоры общественных формаций. Я могу легко развить эту метафору, распространив ее на насилие и разложение, характерные для городов. Я могу сделать это весьма остроумно.

— Кажется, именно это нам и нужно, — ответил Ральф. — Пришли нам копию. И еще, может быть, ты сможешь мне помочь с памятником Вашингтону.

Голд поймал себя на том, что искоса поглядывает на Ральфа.

— Каким образом, Ральф?

— Меня это мучит с тех самых пор, как я перебрался сюда. — Ральф скорбно почесал затылок. — Он что-то мне напоминает, а я никак не могу вспомнить — что. Не фаллический символ, а что-то другое.

— Египетский обелиск.

— Ах, Брюс, какой у тебя интеллект, от твоего интеллекта просто чердак дымится! — воскликнул Ральф с видом неподдельного изумления. — Ты знаешь все, что тебе нужно знать, верно? У меня чердак дымится от того, как у меня все время от тебя дымится чердак. Кстати, Брюс, а что здесь значит «чердак»? Я искал где только можно, но, кажется, ни в одном словаре нет слова «чердак» в этом смысле, а все, у кого я спрашиваю, тоже не уверены.

Голд ответил:

— Слова в таком смысле действительно нет.

— Правда? — Ральфу это показалось любопытным. — Как же мы умудряемся им пользоваться, если его нет?

— Потому что так уж мы устроены, — сказал Голд.

ВСТРЕЧА произошла час спустя в отеле, в номере Голда. У еврея из ФБР волосы были, как стальная проволока, а лицо и шея казались изготовленными в литейном цехе.

— Меня зовут Гринспэн[106], доктор Голд, — начал он, не тратя даром времени. — Лайонел Гринспэн. Позвольте, я буду откровенно.

— Конечно, Откровенно.

— Вы шонда[107] для всего вашего народа.

— Что? — На памяти Голда ни одна из его милых шуток не проваливалась с таким треском.

— Вы шонда для всего вашего народа, — повторил Гринспэн. — Я заявляю это скорее с горечью, чем с гневом.

— Что это вы такое говорите?

— Я должен быть откровенным, — мрачно сказал Гринспэн. — Доктор Голд, скажите, ваша жена Белл — коммунистка?

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Почему же вы тогда трахаете всех этих других женщин?

Голд медленно опустился на стул. Он был знаком с практическими розыгрышами. Этот к разряду таковых не относился. — Потому что мне это нравится. — Следующие несколько секунд был слышен только звук их тяжелого дыхания. — И их не так уж и много.

Гринспэну пришлось открыть свой блокнот в кожаном переплете.

— Во-первых, та нееврейка, с которой вы тайно обручены, потом другая, замужняя женщина из Уэстчестера, приезжает к вам в Нью-Йорк якобы за покупками, потом бельгийская студентка, которая учится по обмену на романском отделении в Сара-Лоренс[108]…

— Это было в прошлом году!

— И потом у нас есть Фелисити Плам.

— Мисс Плам? — Гринспэн кивнул и неодобрительно взглянул на Голда, получив в ответ такой же взгляд. — Я ни разу не трахнул мисс Плам.

— А она говорит — трахали. Она всем рассказывает, что вы великолепны.

— Это не так. Гринспэн, это ложь. Я к ней и пальцем не прикоснулся.

— Вы два раза прижимали ее к своему члену.

— Один.

— У меня записано — два.

— У вас неверно записано. Гринспэн, можете вы повлиять на нее, чтобы она прекратила эту болтовню? Подобные россказни могут погубить мою карьеру.

— Мы можем только попытаться, — участливо сказал Гринспэн. — Наш долг — охранять не только вашу персону, но и вашу репутацию. Но я хочу быть откровенным. Профессор Голд, мы ничего не сможем сделать, если она решит написать книгу и заключит выгодный контракт на нее.

— Я эту сучку засужу в жопу, — заявил профессор Голд, — вот что я сделаю.

— Вы пожинаете бурю, — философски заметил Гринспэн, а потом, воздев руки, напустился на Голда. — Я умоляю вас, измените свой образ жизни, пока еще не поздно, — выпалил он дрожащим голосом. — Сделайте это ради меня, если не хотите ради себя. Ах, доктор Голд, если бы вы только знали, сколько раз мое сердце разрывалось на части из-за этого момзера[109] Генри Киссинджера. Пожалуйста, не заставляйте меня пережить это снова. Как мне было плохо, когда он поднимал голос на Голду Меир[110]. Как я рыдал, доктор Голд, как я рыдал, когда мне сказали, что он встал на колени — не сомневаюсь, даже без шапки на голове — и молился вместе с этим шайгецом[111]Никсоном. — Гринспэн принялся в гневе размахивать кулаком. — Со своим народом он в храм не ходил, но вот вам — становится на колени, чтобы молиться с этим вонцем. Доктор Голд, я страдал. Я не шучу. Я должен быть откровенным.

— Так я чист или нет? — устало прервал его Голд. — Гринспэн, черт вас побери, говорите вы по делу.

— Я не уверен. Поэтому-то я и говорю, что вы шонда.

— Вы собираетесь объявить о моей непригодности из-за того, что я трахаю девочек? Я что — первый, что ли?

— Не из-за того, что вы трахаете девочек, доктор Голд, — чинно возразил Гринспэн. — А потому, что вы удобная мишень для шантажиста в интересах иностранных держав. А шантажистом может стать любой, кому известны все факты.

— А кому известны все факты?

— ФБР известны все факты.

— Неужели вы думаете, что ФБР будет меня шантажировать в интересах иностранных держав?

— Вы прошли, — неохотно сказал Гринспэн и со щелчком захлопнул свой блокнот. — Поскольку вы почти правительственный чиновник, мы почти обязаны защищать вашу жизнь. Если вам будет грозить опасность, обращайтесь ко мне за помощью.

— Как я вас найду?

— Говорите со стеной, — под укоризненно сверкнувшим взглядом Голда Гринспэн полез за своим пистолетом.

— Как вы сказали? — осмелился переспросить Голд.

— Вы можете говорить со стеной. Вот смотрите, я вам покажу. — Гринспэн зигзагами отошел к стене, наклонив вперед свою большую упрямую голову, и сказал: — Проверка, один, два, три, четыре. Как меня слышите? — «Слышу вас хорошо, Бульдог», — раздался голос из его живота. — У меня жучок в пупке, — объяснил Гринспэн. — Он замаскирован под кожу. Я скоро выйду с вами на связь, — закончил он голосом, который показался Голду зловещим. — Желаю хорошо провести время у Мьюриел и надеюсь, наша следующая встреча произойдет по более веселому поводу.

— У Мьюриел? В честь чего у Мьюриел?

— На десятилетней годовщине свадьбы вашего отца. Ли считает, что вы правильно поступаете, отмечая десятилетнюю годовщину вашего отца и мачехи, хотя они и женаты всего лишь шесть лет, пять месяцев и восемь дней. Ли вот уже двадцать лет, четыре месяца и одиннадцать дней как моя жена, и за все это время — я не хвастаюсь, доктор Голд, я просто констатирую факт, — за все это время я ни разу не возжелал другой женщины. Я помню моего дорогого покойного отца. — Подстегнутый этими воспоминаниями, Гринспэн предпринял последнюю попытку воздействовать на Голда — с помощью сентиментальности, он с трясущимися губами опять напустился на Голда, на лице его появилось омерзительное выражение благочестивости и доброжелательности. — Если вы не хотите сделать это для меня, то сделайте это хотя бы ради вашего милого старика-отца. Оставьте секс, — умолял он, простирая к нему трясущиеся руки, — и вернитесь к вашей жене. Адюльтер, может быть, годится для них, но не для нас.

— Перечитайте Библию, Гринспэн, — сказал ему Голд. — Мы первые открыли его. А когда нам не удавалось найти канаанеянок и филистимлянок, мы трахали даже овец.

Ответ Гринспэна был холоден.

— Вы — шонда для вашего народа.

— Зато вы делаете честь вашему.

— У нас один народ, доктор Голд.

— Хватит об этом, Бульдог, — приказал Голд и, оставшись один, в ту же секунду заговорил со стеной. — Свяжите меня с Ньюсамом, — сердито рявкнул он. — Скажите ему, это срочно. — Через минуту Ральф отвечал ему по телефону. — Ральф, этот вонючий хер Гринспэн повсюду выслеживал меня. Он все обо мне знает.

— Ты прошел? Что он сказал?

— Он хочет быть откровенным. Боже мой, ты должен был предупредить меня. Если уж подвергаться всем унижениям, сопутствующим государственной должности, то я, по крайней мере, хотел бы получить эту должность. Иначе, я тебя предупреждаю, ни ты, ни президент ни хера от меня не дождетесь по вырождению.

— Пожалуйста, — принялся умолять его Ральф. — не бросай нас. Ведь сейчас у президента такое тяжелое время — инфляция, безработица, разоружение и Россия.

— Но меня еще даже не приняли.

— Тебя уже повысили.

— До кого? Подай мне какой-нибудь знак, Ральф. Сделай публичное заявление, иначе мне, может быть, придется снова ходить на эти сраные занятия. Ненавижу преподавательскую работу. Никто не знает, что я играю важную роль в администрации. Я даже думаю, что и Андреа по-настоящему не верит в это, а уж она-то ни за что не выйдет за меня, пока не удостоверится.

— Что ты думаешь о шарике?

— Буду в восторге от леденца на палочке.

— Мы запустим пробный шар, — объяснил Ральф. — Мы его запустим сегодня во второй половине дня и посмотрим, приземлится ли он на людном месте.

Рано утром следующего дня Белл нашла его имя в газете и сообщила ему об этом за завтраком. Голд не чувствовал никакой практической необходимости лишний раз напоминать Белл о своем грядущем переезде, пока действительно не переедет; Андреа не умела ни шить, ни гладить, а у Голда не было на это времени. В колонке «Заметки о людях» на страницах Таймс, отданных сплетням, которые наверняка прочтет большинство из его просвещенных коллег, Голд прочел о неподтвержденных слухах из неназванного источника о его неминуемом назначении на высокую правительственную должность; источник в правительстве отказался комментировать эти слухи, а официальный представитель администрации заявил, что не обладает никакой информацией, которую мог бы обнародовать. «Я просто не знаю», — сказал официальный представитель администрации, когда журналисты стали на него наседать, требуя подробностей.

ВСЕГО за одну ночь Голд колоссально улучшил свое общественное положение. Королевским жестом протянул он руку, чтобы взять Нью-Йорк Дейли Ньюс, и прочел там:

Все одеваются или пытаются одеться. Мэгги и Клайд Ньюхаусы попросили дам, приглашенных на официальный прием, организованный ими в честь Недды и Джоша Логан, сделать прически с цветами, желательно живыми. А Музей Купера-Хьюитта обращается к мужчинам, приглашенным на бал в отель «Ридженси», с просьбой приходить в усах и жилетах.

Тут волевым решением Голд подвел черту. Ньюхаусы пусть обосрутся, а Музей Купера-Хьюитта может поцеловать его в задницу. Усов у Голда не было, а женщина с цветами в волосах не имела у него никаких шансов.

— КОГДА ты умрешь, — спросила мачеха Голда у отца Голда во время краткого затишья, наступившего к концу обеда в честь шестой с половиной годовщины их свадьбы, — куда ты хочешь, чтобы я тебя положила?

Вышеупомянутое затишье было просто ничто в сравнении с тишиной, которая воцарилась за столом после этого. Даже глуповатая тринадцатилетняя дочка Мьюриел прекратила вдруг свою пустую болтовню и погрузилась в испуганное ожидание. Наконец, Джулиус Голд обрел способность отвечать.

— Что? — прорычал он, не веря собственным ушам; его глаза чуть не вылезали из орбит. Каждая жилка на его лице налилась и, казалось, была готова вот-вот лопнуть, и Голд понял, что сейчас-то оно и случится — апоплексический удар, прямо здесь, в столовой Мьюриел, и не будет никакой тихой кончины во Флориде, где Сид мог бы проводить это отжившее поколение, явившись на похороны один и избавив от неудобства остальных.

— Когда ты умрешь, — не отрывая глаз от вязанья, повторила Гусси Голд свой вопрос Джулиусу Голду, — что ты хочешь, чтобы я с тобой сделала? Куда ты хочешь, чтобы я тебя положила?

Старику понадобилась еще минута, чтобы убедить себя в том, что собственные уши не обманывают его.

— В кухне под столом! — заревел он в ответ, и тело его содрогнулось в чудовищной конвульсии; выгнув брови, он отпрянул к спинке стула подальше от своей жены, словно от ужаснейшей из всех напастей, когда-либо посланных злодейкой-судьбой человечеству.

— Джулиус, я говорю серьезно, — сказала мачеха Голда. — Как ты хочешь, чтобы я распорядилась твоими останками?

— Забудь о моих останках, косоглазая дура, — прогремел в ответ старик, оскалившись. — И отчего это ты так уверена, — злорадно сказал он с закравшейся в голос ноткой торжества, — что ты проживешь дольше меня?

— Я моложе, — неустрашимо ответила она. — А когда умру я, то я никому не доставлю неудобств. У меня собственный участок на кладбище в Ричмонде, в Вирджинии, и еще мне сообщили, что, если возникнет необходимость, для меня всегда найдется место на земле предков — на еврейском кладбище в Чарлстоне, в Южной Каролине, хотя там часто бывает сыро, — знаете, там такое низкое и мокрое место, — хотя все мои родственники по чарлстонской ветви и отказались иметь со мной отношения, — какое-то шестое чувство утешительно подсказывало Голду, что лицо сейчас вытягивается не у него одного, — после того, как я вышла за вашего отца.

Было слышно, как на мгновение все затаили дыхание, потом, когда она завершила свою речь всего лишь скандальным заявлением, оскорбительно намекающим на то, что чарлстонская родня считала социальное положение старика унизительным для себя, жизнь за столом возобновилась.

— У меня мой собственный участок на кладбище, — уже гремел голос отца Голда. — Твой мне не нужен.

— Я просто пыталась выяснить, Джулиус, где ты хочешь лежать — на своем участке или на моем.

— На моем. Он лучше.

— А места там хватит?

— Конечно хватит. Я купил для всех.

Сид обеспокоено наклонился вперед.

— Когда это было?

— Когда я приехал сюда и нашел хорошую работу. Я купил на всю семью. Я купил для мамы и для меня, — голос его ослабел, так как его уверенность заметно пошатнулась, — и для Рози… и для тебя. Это и была семья.

— Но это только четыре места, — подсчитала Ида, имевшая склонность к буквализму. — Одно заняла мама. Четыре минус один остается три.

— Этого мало, нужно докупить еще, — раздался чей-то голос, принадлежность которого Голд не смог определить, потому что ему мешала умственная агония, которую не описать словами.

— Не спорьте, — приказал его отец. — Я знаю, что я сделал, и я знаю, что я сказал. Я купил на всех, и вы все отправитесь туда, хватит там места или нет, и все. Конец. Фартиг.

— У меня собственный семейный участок, — извинился Сид.

— Мой для тебя был плох?

— У меня теперь своя семья, па.

— И мы хотим, чтобы наши дети были похоронены с нами, — добавила Гарриет со злобной решимостью. — И наши внуки тоже. Сид, ты уверен, что у нас достаточно места? Мы не думали, что у нас будет четверо детей. И может быть, нам придется оставить место для моей матери и сестры.

— Ты можешь рассчитывать на нас. У Макса большой участок.

— А у меня ничего нет. Менди лежит со своей семьей.

— Может быть, они держат место и для вас, — сказал Милт. — Если нет, я буду рад пригласить вас к себе.

— Она отправится ко мне, — прорычал старый Карамазов[112]. — Все мои дети будут лежать со мной и все мои внуки тоже. Я так хочу.

— А мы хотим, чтобы наши дети лежали с нами, — сказала леди Чаттерли[113]. — И наши внуки тоже.

— У нас может не хватить места, Гарриет, — сказал бедняга Твемлоу[114], пытаясь утихомирить обоих. — А у детей могут быть и свои планы.

— Кто знает, что на уме у детей, — сказал почтенный Канцлер казначейства[115], с тщеславием хвастливого невежи демонстрируя Эстер свое непревзойденное умение играть первую скрипку. — У вас сколько места?

Золушка пожала плечами.

— У нас есть лишнее, — сказал Ирв, и на лице его появилась доброжелательная улыбка, сразу же исчезнувшая, когда маленькая Клитемнестра[116] метнула на него злобный взгляд, смысл которого был очевиден: не хочет она, чтобы всякие там недипломированные типы, вроде Виктора или Макса, покоились в мире рядом с ней. — Впрочем, нет. Я забыл о брате. Теперь, когда он развелся, нам, вероятно, придется потесниться.

— Имущество перешло к жене?

— Его можно положить к нам.

— Нет, нельзя, мистер Умная Голова, — сказала Мьюриел, а ее дочка прыснула в ладошку, слыша такое грубое унижение своего отца. — Сначала думай о своих детях, а потом уже о посторонних людях. И участок этот даже не нам принадлежит. Он записан на имя твоего брата. Все записано на его имя, ведь так? Даже бо́льшая часть предприятия? — темная волна смущения захлестнула румяное лицо Виктора, отчего оно стало багровым.

— У вас сколько мест? — второй раз спросил Куилп[117] у Голда и повернулся к Максу.

У Голда не было ничего.

— Мне, может, скоро понадобится место для матери, — вежливо вставила Софрония[118], почти не проронившая за весь вечер ни слова, и начала приобретать жуткое сходство с Белл. — Я помню, рядом с отцом есть место, но я забыла, куда мы его положили.

— Нам нужно докупить еще! — раздался чей-то пронзительный вопль.

— Покупать сейчас — просто безумие.

— Недвижимость всегда возрастает в цене.

— Сейчас неподходящее время.

— Мы можем пропустить участок через бухгалтерию как основные фонды против говядины и телятины, — сказал пришедший в себя Виктор и смешно хихикнул. — Одно спишем, другое оприходуем.

— Разумнее все же покупать, — настаивали Джарндис и Джарндис[119], и вот в это мгновение или чуть раньше Голду пришла в голову очевидная мысль о том, что между «невероятным» и «немыслимым» существует тонкое различие, на которое он прежде не обращал внимания. «Невероятное» это то, что кажется всего лишь неожиданным или то, что трудно предвидеть. «Немыслимое» же означает нечто, во что ни при каких обстоятельствах, даже при самом богатом воображении или фантазии, невозможно поверить. Это было немыслимым!

В других семьях родственники ссорились из-за денег и безделушек, здесь же они ругались из-за места на кладбище. Все его инстинкты говорили ему, что он никогда никого, даже Джоанни, не сможет познакомить с Андреа или с тем блестящим новым окружением, которое ждет его в Джорджтауне, Бетесде, Александрии, Чеви-Чейсе, Маклине[120] и в заповедных охотничьих угодьях Пью Биддла Коновера в Вирджинии. На его инаугурации их не будет, в этом нет никаких сомнений. Он соврет и скажет, что у него нет билетов. Через Ральфа он распустит слух о том, что он найденыш. Дети все поймут и объяснят себе. Ни хера они не поймут и ничего себе не объяснят, сучьи выродки. У них одно на уме… Из этих меланхолических размышлений Голда вывел его отец, огласивший комнату безумным криком; он задыхался от гнева и в возмущении ревел, хрипло хватая ртом воздух.

— Я больше не желаю слышать никаких разговоров о смерти и похоронах, понятно? — закричал он голосом, не допускающим возражений, потом замолчал, чтобы обиженно надуть губы, и тут же нарушил собственный приказ, повернул свое пылающее, в пятнах лицо, обращаясь главным образом к Сиду. — Ты хочешь знать о смерти и похоронах? Я тебе скажу о смерти и похоронах. В мое время… — задохнувшись, он опять замолчал и в неистовом раздражении тыча дрожащим пальцем, пытался вобрать в себя побольше воздуха, чтобы продолжать говорить, но тут же ему со всех сторон стали подсовывать тарелки с пирожными и печеньем и чашки с кофе и чаем, которые он отталкивал прочь движением кистей, издавая при этом дикие, шипящие, бессвязные звуки и не переставая махать ладонями, — в мое время, когда люди начинали стареть, мы не лишали их детей и внуков. Они умирали рядом со своими домами и семьями. Так умерла твоя мать. И мать твоей матери, она умерла в моем доме, а моя собственная мать, она умерла в доме моего брата Мейера, когда мы привезли ее сюда. А вы сегодня даже не привезете меня к себе, привезете? Ей было почти девяносто, она была слепая, а голова и руки у нее тряслись, как студень, но мы были с ней рядом до самого конца. Люди приезжали с тюками и спали на полу, пока не могли найти себе другое место, как мы в доме моего брата Мейера. Вы с Рози должны помнить, если только вы хотите помнить, и, может быть, Эстер. Я впустил в мой дом братьев и сестер вашей матери, хотя я их и не любил. А когда они болели и умирали, мы не отсылали никого в кондоминиумы и приюты. Мы были вместе, даже когда не могли выносить друг друга! Ну и сыновей я родил! Я когда-то мог переломать вам спины ременной пряжкой или вешалкой, если бы захотел, но я никогда не хотел. А теперь я жалею, что я не хотел. Теперь вы хотите возить меня то туда, то сюда, как малое дитя, которое не понимает, что вы делаете. Но я понимаю, что вы делаете, и у меня еще осталось кое-что здесь! У меня есть мои собственные деньги, и я могу быть там, где я хочу. Только моя дочь в Калифорнии, Джоанни, обращается ко мне с любовью и уважением, пока я жив! Раз в месяц она обязательно звонит мне. Вот когда! — Голос его внезапно зазвенел в жестоком, мстительном смехе. — Когда я буду тойт, гештробен![121] Именно, вот тогда я и поеду во Флориду, а вы сможете купить мне кондоминиум, когда я умру и соглашусь, чтобы меня закопать ин дрерд[122], и вот куда я хочу, чтобы меня положили, когда я умру, — в кухне под стол!

В глазах старика, когда он закончил, стояли слезы, и Голд подумал, что в жизни еще не видел более удрученной аудитории. Голд защищал себя от всяких эмоций, вроде стыда или раскаяния, таившейся в глубине души уверенностью в том, что его отец не испытывает ни малейшей толики тех чувств, которые разбудил в других, и доказательство этого не замедлило последовать.

— Ты всегда говорил, что хочешь жить на покое во Флориде, — сделал слабую попытку защититься Сид.

— А теперь я так не говорю. Их фур ништ.[123] — Старик обвел их всех вызывающим и тоскливым взглядом. — Я не собираюсь возвращаться, пока я не захочу и не соберусь, а этого, может, никогда не будет.

— Вы же обещали, — напомнила ему Гарриет. — Вы же дали нам слово.

— Ну и что? — ответил отец Голда и, наклонив голову набок, разразился вдруг приступом торжествующего смеха, так же внезапно и оборвавшегося; Голд не мог представить себе большей низости и коварства. — Почему я должен курить эти дешевые сигары? — пожаловался он обиженно, но с вызовом. — Если уж вы так меня любите, то почему не купили мне на юбилей одну хорошую? И я больше не хочу никаких разговоров о месте на кладбище, никаких! Эта тема закрыта.

— Мой отец, — с королевским достоинством начала мачеха Голда, вдохнув побольше воздуха и не прекращая работать спицами, — подарил мне на свадьбу, кроме всего остального, довольно большой и очень красивый участок на кладбище. Какой красивый получился стежок, правда? Ну, разве не красивый стежок? Посмотрите все. Все посмотрите, какой у меня красивый получился стежок. Там было место для нас восьмерых, и я в своей детской невинности наивно полагала, что на жизнь этого хватит. Как же я была молода и неопытна! Я ведь когда-то была девушкой, вы же знаете. Когда умер мой первый муж, мой настоящий муж, не этот, то его там и похоронили, конечно, на почетном месте, и я с таким нетерпением ждала того счастья, которое мы испытаем, когда воссоединимся. Иногда мне просто невмочь было ждать. Но вскоре после этого умер отец моего мужа, мой свекор, и простые правила приличия потребовали, чтобы я удовлетворила просьбу моей свекрови, когда она объяснила мне, как это важно для них обоих лежать рядом, хотя они и не очень ладили в жизни; и вот я положила его рядом с его первенцем. И не успели мы похоронить его там, как она тоже ушла в мир иной, и я решила, что ее нужно положить рядом с ее мужем и моим мужем. Я знаю, на ее месте я бы хотела того же. Три моих места исчезли, не успела я и глазом моргнуть, и только я перевела дыхание, Господи Боже, преставился брат моего мужа. Он при жизни был мотом и вечно сидел без денег, и так как он не позаботился о том, чтобы приобрести себе и своим близким пристойный участок, а многие члены его семьи уже лежали на моем, я сочла жестоким отказать ему и отослать Бог знает куда, чтобы он провел остаток своих дней с чужими людьми. И вот я взяла его туда. Потом умерла его жена, говорят, от горя и цирроза, а потом пришел черед женщины, с которой он тайно встречался всю жизнь, она скончалась от любви и одиночества, а может, от пьянства — ее доктор поделился с нами под профессиональным секретом, что нередко сильное горе и дешевое виски одинаково губительно воздействуют на жизненные органы, — и у нее тоже не нашлось другого места. Я приютила и ее, хотя меня до сих пор одолевают сомнения: правильно ли было укладывать всех троих на одно, так сказать, ложе, хотя вряд ли его можно назвать ложем любви, верно? Значит, уже набралось шесть. Не припомню, как туда попал седьмой, и я даже не знаю, кто он, но кто-то там лежит — в этом нет никаких сомнений, — а значит, Джулиус, место там осталось только для одного, для меня, вот почему я и пытаюсь выяснить, где бы ты хотел лежать. Если ты все же захочешь отправиться со мной, а не с твоей первой женой, я думаю, мы сможем найти там неплохое местечко неподалеку и, может быть, даже по соседству, если мы начнем искать прямо сейчас. Я знаю, мне это будет приятно, потому что я вовсе не уверена, понравится ли мне в окружении стольких людей, кто мне вовсе и не кровная родня, и в придачу еще и рядом с тем, одним, кого я вообще не знаю. Пожалуйста, распорядись и сообщи мне, пока у тебя еще есть время. Милые дети, кто-нибудь принесет мне стаканчик чистой водички? У меня от разговоров во рту пересохло, и если вы хотите, чтобы я продолжала, мне нужен самый крохотный глоточек водички.

Рывок к дверям столовой мог бы разрушить дом, будь он сооружен с меньшим запасом прочности. Голд пролетел через кухню и остановился у бара рядом с Максом, которому пришлось скосить глаза, чтобы его увидеть. Максу с его диабетом вообще нельзя было пить. Мешки под его грустными глазами имели синеватый оттенок, а его апатичный и похоронный вид свидетельствовал о том, что он сдался.

— Как дела, Макс? — церемонно спросил Голд.

— Отлично, отлично, Брюс, очень хорошо, хорошо, — сказал Макс. — Хотя, может быть, не так уж и хорошо. Норма в Сан-Франциско развелась с мужем и думает, что хочет вернуться в университет, чтобы получить степень, после того как она возьмет еще полгода отпуска. Она была в Лос-Анджелесе неделю или месяц назад и завтракала или обедала с Джоанни. Кажется, они поссорились или поспорили. Она говорит, что Джоанни низко с ней поступила.

— Джоанни не могла с ней низко поступить.

— Возможно, Норма была чересчур чувствительна в тот момент. — Макс, занервничав, поспешил сменить тему. — Мы опять видели твое имя в газетах, Брюс. Роза эту газету у себя на службе всем показала. Может быть, если стоимость почтовых отправлений возрастет, мы получим хорошую прибавку, как ты думаешь? — спросил этот болезненный, угрюмый, хилый человечек, который некогда занял второе место в штате на конкурсе поступающих на государственную службу в почтовое ведомство и обрел однодневную славу, когда его фотографию и несколько строк о нем поместили в бруклинском разделе нью-йоркской Санди Ньюс. — Как ты думаешь, ведь это было бы справедливо? — Когда-то он давал Голду десятицентовики. — Сегодня удачная вечеринка, правда?

Вечеринка была отвратительная; Мьюриел как хозяйка была настоящим деспотом, между ней и Идой весь вечер происходили стычки, и Голд нашел себе убежище в одном из многочисленных уголков с телевизором; телевизорами был напичкан весь дом. Настроение его ухудшилось еще больше, когда к нему подошла дочь Мьюриел и попросила выступить у нее в школе.

— Моя учительница не знает, о чем вы будете говорить, но она сказала, что все будут рады вас послушать.

— Пожалуйста, Чири, скажи ей, что сейчас я не выступаю, — тактично ответил Голд.

Старшая из двух девочек, Симона, оделась поярче и еще до начала обеда отправилась смотреть телевизор к жившей через улицу подружке, с которой они вместе сидели на голодной диете.

— Вам эта новая сумочка тоже нравится, дядя Брюс? — спросила младшая, тоненько рассмеявшись нервным и глуповатым смешком. — Мне ее тоже мама купила, но она не хочет, чтобы папа знал, так что, пожалуйста, не говорите ему. Или вам другая больше нравится с этими туфельками?

— Лучше покажи ее своей тете Розе или тете Эстер, — ответил он после продолжительной паузы. Голду было больно видеть, как Мьюриел настраивает дочерей против отца, и он испытывал сочувствие к Виктору. Как и Мьюриел, обе девочки были сильно нарумянены и носили большие кольца и множество тонких браслетов на обеих руках. — Они в этом разбираются лучше меня, и я знаю, они будут рады.

— Они обе такие старые. — Девочка скорчила недовольную гримасу. — Я лучше посижу здесь с вами и поучусь жизни. Вы молодой. Мама не любит тетю Джоанни. Мы ее много лет не видели.

— Ты все равно должна поговорить с ними, Чири, — пожурил ее Голд, — и с дедушкой тоже. Все они очень тебя любят. И ты не должна смеяться над своим отцом, особенно разговаривая с посторонними. Он и правда очень добрый человек.

Противная девчонка прервала его пренебрежительным жестом.

— Он, может, даже и не замечает. Вам эта юбка больше нравится с этими туфлями и блузой, или голубая лучше, дядя Брюс? Мама хочет, чтобы мы прилично выглядели, когда выходим куда-нибудь с ней и ее друзьями. — У девчонки была неприятная манера закрывать рот ладонью и хихикать, прежде чем сообщить что-нибудь такое, что, по ее мнению, представляло большой интерес. — Теперь по субботам мы часто ходим куда-нибудь с ней и Симоной. А иногда я с ними даже на скачки хожу, но она не хочет, чтобы папа об этом знал, так что, пожалуйста, не говорите ему. У мамы много знакомых мужчин и женщин, и с ними интереснее, чем с папой, но она не хочет, чтобы он знал, так что, пожалуйста, не говорите ему. Вы куда?

Голд сказал, что идет к остальным и засеменил прочь с жалкой улыбкой и мрачным предчувствием, что совсем не за горами тот день, когда, по слезной просьбе Виктора, ему придется объяснить Мьюриел разницу между сучкой и блядью и привести примеры того, как можно быть одной, не становясь другой. А ничего не понимающий Виктор будет умолять его убедить Мьюриел спасти его брак, его детей и его дом. Голд видел, что Мьюриел в пятьдесят два подражает Джоанни в восемнадцать, а в основе неослабевающей неприязни, которую она все еще питает к своенравной младшей сестре, лежит зависть, а не осуждение.

В большой комнате, где собралась вся семья, Голда ждало безрадостное зрелище; Ида и Мьюриел горячо спорили о наградах Академии, а его отец, сгорбившись, как злобный упырь, сидел над переключателем телевизионных каналов и издавал варварские звуки перед гигантским экраном, перескакивая с одной программы на другую в тщетных поисках старых кинофильмов с усопшими актерами, которых он близко знал.

— Ты где был?

Грубость этого вопроса сильно разозлила его.

— У меня разболелась голова.

— Где?

— Хороший вопрос, — восхищенно сказала мачеха Голда.

Голд безмолвно осыпал проклятиями эту хрупкую фигурку. В другом углу комнаты развивались события, чреватые куда более опасными последствиями, и Голд замер, услышав, как Эстер, Роза и Гарриет убеждают Белл всякий раз сопровождать его в Вашингтон. И тогда, но только на одно мгновение, Голд понял, что́ происходит, когда дымится чердак, и в это мгновение он мог бы дать Ральфу исчерпывающее определение.

— Жена всегда должна быть рядом с мужем, — с дрожью в голосе говорила Эстер.

— Хотя бы ради того, чтобы приглядывать за ним, — коварно подчеркивала Гарриет.

Белл отвечала уклончиво.

— Мне там не понравится. В Вашингтоне высокая преступность.

— Ничуть не выше, чем в Нью-Йорке.

— К нашей преступности я привыкла. А там я никого не знаю.

— Брюс представит тебя всем своим друзьям, — сказала Роза. Голд почувствовал, что для него наступило время тактично вмешаться в этот разговор.

— Не надо ее заставлять, если она не хочет.

— Ну, видите, как я ему там нужна? — горько сказала Белл и вспыхнула, проявив свое несогласие с Голдом, что случалось крайне редко. Остальные женщины разом вздохнули, и Белл, окинув взглядом сочувственные лица, отвернулась.

— И потом, — в порыве изобретательности сказал Голд, фальшиво улыбнувшись, — сначала мне нужно съездить в Мексику. Да. С секретной культурной миссией.

— В Мексику? — Пелена, казалось, спала с глаз Сида, и он выпрямился, устремив на Голда проницательный, внимательный взгляд. — В Мехико-сити?

— В Акапулько.

— В Акапулько? — Это слово вырвалось у Гарриет ревом первобытной волны. — А что там такое в Акапулько?

— Акапулько, — ответил Голд лекторским баритоном, — быстро становится новым культурным центром всей страны. Моя командировка туда засекречена, и я не могу о ней говорить.

— В таком случае поговорим о чем-нибудь другом, — сказал Сид, словно приходя к нему на помощь, и Голд почувствовал лихорадочное облегчение. — Поговорим о геологии. Так стервятники слепы или нет?

Удар ногой в пах вряд ли мог бы привести Голда в состояние более близкое к истерике. Он почти не сдерживал себя.

— Сид, — с места в карьер напустился он на брата, и ничто на свете не в силах было его остановить, — у нас осталось совсем немного праздников, и целых шесть семей хотят играть на них роль хозяев, так что застолий нам осталось всего ничего. Только Рождество, День благодарения[124], два вечера еврейской Пасхи, потом Рош Гашана[125] и, может быть, Пурим[126], а время от времени христианская Пасха и Новый год, изредка дни рождения по воскресеньям или годовщины, и это почти все, если не считать свадеб и похорон, и осталось, слава Богу, совсем немного бар мицва. И ты делаешь это каждый раз, да? Так вот, если ты сделаешь это еще раз, Сид, еще один раз, слышишь, ты, жирный, никчемный, обожравшийся, ленивый, самодовольный сукин сын…

— Виктор! Убей его! Он хочет загубить мой праздник!

— … то эта семья…

— Не трогайте его! — взвизгнула Белл.

— … то эта семья, ты, недоношенный старый хер, может больше никогда не собраться на обед, ты, паршивый, хитрый, гнусный ублюдок!

— Я убью его! — заявил его отец, вспомнив о своих патриархальных привилегиях; слишком быстро вскочив на ноги, он принялся потирать подогнувшуюся коленку. — Вы двое, быстро подведите меня к нему!

— Мьюриел, Мьюриел, — возопил Голд, молельно сцепив руки. — Извини, что порчу твой вечер, но неужели ты не понимаешь, что он делает? Он и тебя никогда не любил. Всю мою жизнь он занимался этим. Он завидует, вот почему. Ида, объясни же ты ей, — жалобно попросил он и тут же, посерев лицом, отказался от этой идеи, вспомнив, что с точки зрения дипломатии выбирает наихудшего из имеющихся адвокатов. — Мьюриел, это не имеет отношения к геологии, и стервятники не слепы! Сейчас он начнет мучить меня какими-нибудь дурацкими силлогизмами, а я ничего не смогу доказать! — Голд всхлипнул и замолчал.

— Ну, пусть это не имеет отношения к геологии, — сказал Сид. — Я только хотел сменить тему, чтобы угодить моему младшему братишке.

— И прекрати ты обращаться со мной как с ребенком, черт побери! — взорвался Голд и со зверским видом приготовился снять скальп с Сида и раз и навсегда доказать его невежество остальным. — Ну, хорошо, умник, давай посмотрим, что знаешь ты. Мартирологи! — услышал Голд свой безумный крик. Он собирался начать совсем по-другому. — Где они? Почему мы никого из них не видели? Почему мы не знаем никого, кто бы их видел? Рыбы. Лосося и тунца варят до того, как закатывают в консервные банки, или после? Ну-ка?

— Сначала варят? — спросил его отец.

— Закатывают сырыми? — ответил Голд, перенимая тактику своего отца.

— Ну, вот ты и расскажи нам. Ведь это тебя мы послали в колледж.

— Это не имеет отношения к науке, — презрительно поведала Голду Гарриет.

— Конечно. — Отец Голда неторопливо распаковал сигару. — Ты его спроси, что такое тепло и холод.

— Что такое тепло? — бросил Голд Сиду.

— Отсутствие холода.

— А холод?

— Отсутствие тепла.

— Это бессмыслица. Что-нибудь одно неверно.

— Что именно?

— А по мне, так это вовсе не бессмыслица, — сказал Ирв. Другие согласно закивали.

— Я люблю рассуждать обо всяких вещах, — сказал отец Голда, величественно чиркнув спичкой.

Голд был неумолим.

— Почему спичка гаснет, когда на нее дунешь?

Сид сказал:

— Ты выдуваешь разогретые газы, которые поддерживают высокую температуру и заставляют спичку гореть.

— Тогда почему полено горит ярче, когда дуешь на угли?

— Потому что тепло в углях, малыш, а не в газах. Ты создаешь горячие газы, когда задуваешь туда кислород.

— Почему вода расширяется, когда замерзает, хотя все остальное сжимается, когда температура падает?

— Она не расширяется, — ухмыльнулся Сид.

— Не расширяется?

— Нет.

— Вот дубина, — презрительно бросил Голд. — Ты ведь видел кубики льда в корытце из холодильника? Воды становится больше.

— Это уже не вода, малыш. Это лед.

— Почему же льда становится больше?

— Не становится. Это корытце сужается. Металл сжимается при понижении температуры. Уж это-то ты должен знать.

— Почему же тогда воды не становится меньше, когда она замерзает? — голос Голда поднялся до крика.

— Потому что это лед.

— Почему же льда не становится меньше?

— Меньше, чем что?

— Чем раньше.

— Раньше он не был льдом, Брюс. Он был водой.

— Ты просто набит всякими глупостями. Почему человеческий желудок не переваривает сам себя?

— Он переваривает, — не сбиваясь с ритма, сказал Сид.

— Переваривает?

— Но как только он начинает переваривать, он перестает быть цельным желудком, и ему приходится остановиться, чтобы потом начать снова.

— Иди, просрись, — сказал Голд. И сразу же пригласил Сида на ланч в понедельник. — За мной должок.

— Давай лучше в среду, парень, — Сид увлекал Голда к бару, вцепившись в его руку хваткой, из которой было не вырваться. — В понедельник я встречаюсь с Джоанни.

— Учти, больше я тебе не позволю унижать меня перед твоим семейством, — нарушила, наконец, свое молчание Белл на обратном пути на Манхэттен.

— Каждый раз, когда я унижаю тебя, — отстраненно сказал Голд, — ты говоришь, что больше не позволишь. Чем я тебя унизил сегодня?

— Своим грязным языком. Ты знаешь, я не выношу этого. И почему ты каждый раз ссоришься с Сидом?

— Этот старый хер всегда первый начинает, ты же сама знаешь. Ты просто злишься из-за того, что я могу переехать в Вашингтон, да?

— С Вашингтоном ты можешь делать, что тебе угодно. Я бы все равно не смогла бросить работу в середине учебного года.

Голд все еще ставил на эту карту.

— Я могу прилетать на уик-энды. Многие сенаторы и конгрессмены так и делают. Тебя это устраивает?

— Если это устраивает тебя, то устраивает и меня, — сказала Белл. — Как и все остальное.

— Нет, не как все остальное, — возразил Голд. — Ты ведь предпочитаешь думать, что я все делаю по-своему, разве нет?

— Ну, значит, не как все остальное, — сдалась Белл, пожав плечами. — Пусть будет по-твоему.

— Ты даже не заметишь, когда я уеду.

— И я даже не замечу, когда ты будешь здесь.

— Ну, если у тебя такое настроение, — сказал Голд, — то я лучше переночую у себя в студии. Придумай что-нибудь для Дины.

— Почему я должна что-нибудь придумывать?

— Чтобы она не считала, что мы ссоримся и что она никому не нужна.

— Дина говорит, что ты уже давно ушел от меня, но что ты слишком ленив, чтобы переехать, и слишком хитер, чтобы признаться, хотя ты, вероятно, уже подумываешь о том, как бы тебе потихоньку встретиться с адвокатом по поводу развода.

Голд ночевал дома и взвешивал, стоит ли ему посоветоваться с Сидом о поездке в Акапулько с Андреа.

НО сначала произошел неприятный разговор за выпивкой с Джоанни, которая призналась, что в Лос-Анджелесе не очень-то радушно встретила дочь Розы и Макса.

— Она нюхает кокаин и глотает таблетки, а чужие деньги впитывает, как губка. Господи Боже мой, Норме уже за тридцать, а она все еще думает, что ей можно вести себя как пятнадцатилетней. Я ненавижу наркоманов, всяких. Им всегда что-нибудь нужно. — А потом, рассеянно и озабоченно помолчав, сообщила, что они с Джерри могут вот-вот развестись. — Все эти годы я считала, что делаю ему одолжение — он ведь такой пустой и скучный тип, — а теперь он хочет, чтобы я убиралась. Он не даст мне денег, чтобы хватало на хорошую жизнь, а по-другому я жить не умею.

Голд знал, что утешитель из него плохой. Его напугало, что Джоанни перестала быть красивой. Хотя у нее все еще сохранилась осанка высокой и изящной женщины, ее загорелая кожа вдруг стала сухой, как наждачная бумага, губы были тонкими, глаза беспокойно бегали, как у него, а морщины на лице потемнели и натянулись. Голд заказал себе еще виски, а Джоанни перешла на кофе. Друг, к которому она на следующий день летела в Палм-Бич, был пожилым, прикованным к постели человеком; он ей нравился и вел себя с ней очень благородно, когда она была моложе и пустилась в бега из дома, надеясь сделать карьеру знаменитой королевы красоты или кинозвезды. Дочь сапожника с Кони-Айленда, с которой она когда-то убежала, жила теперь в Ки-Бискейн и была каким-то образом связана с богатым человеком, владельцем яхты, на которой устраивались особого рода сибаритские вечеринки, и Голд начал понимать, что Джоанни, вероятно, не всегда рассказывала ему о себе всю правду.

— А что сказал Сид?

— Сид пообещал дать сколько понадобится на лучшего адвоката, но о большем я его не могу просить, правда? А как насчет тебя?

— Что ты имеешь в виду? — Голд вовсе не хотел рисковать и с трепетом заглядывал ей в лицо, надеясь понять, что может предвещать ее вопрос.

— Как идут дела с твоей книгой и работой в Вашингтоне? — И довольно сухо она добавила: — Если ты получишь хорошую работу, Джерри, может быть, и позволит мне остаться.

— И то, и другое на мертвой точке, — не вдаваясь в подробности сообщил он. Ее романтический ореол исчезал у него на глазах, и он испытывал нечто вроде разочарования при виде малопривлекательных симптомов старения на ее лице и в ее душе. — Если я получу работу, то мне не нужно будет писать книгу. Если я не получу работу, то, пожалуй, мне придется ее писать.

— А ты хочешь?

Голд ответил, неуверенно пожав плечами:

— Должен хотеть. Если бы кто-нибудь рассказал мне что-то любопытное, я мог бы этим воспользоваться. Бог свидетель, сам я ничего не знаю. А ма… Мама когда-нибудь говорила с тобой о сексе? — Этот вопрос рассмешил ее. — Нет, правда? Интересно, что говорит приехавшая из России женщина, которая и английскому-то толком не выучилась, своим подрастающим здесь дочерям о вожделении, ласках, траханье, нравственности? Что она говорила тебе?

— Брюс, я младше тебя. Я ее почти не помню. Спроси у других.

Теперь рассмеялся Голд.

— Как я могу задавать такие вопросы Розе или Эстер? Или Иде. Мьюриел много ходит на сторону, словно она только что открыла адюльтер, и, кажется, ее не заботит, если Виктор узнает об этом. Я думаю, там назревает скандал.

— У Белл расстроенный голос, — равнодушно сказала Джоанни.

— Она беспокоится о матери, — не моргнув глазом, ответил Голд и, совершив искусный маневр, увел свой корабль от опасного рифа. — Джоанни, я не могу понять этих людей — маму и папу…

— Тони.

— Неужели мы не можем хоть на время оставить эту херню?

Она возражала, правда недолго, и капитулировала, неохотно кивнув:

— Ладно, пусть будет Джоанни.

— Ты представь себе этих стариков…

— Они вовсе не были так стары.

— … уехать с детьми из маленького городка в России больше шестидесяти лет назад и добраться сюда. Как им это удалось? Они ведь знали, что никогда не вернутся. Я, когда уезжаю, обязательно бронирую номер в отеле, а на два дня куда соберешься, непременно забудешь что-нибудь из белья, недосчитаешься чемодана или опоздаешь на самолет. Ведь ты сама много ездишь. А представь себе их.

— Всегда с кредитными карточками, — сказала Джоанни. — И обязательно обращаюсь к билетному агенту Джерри.

— Я и шагу не сделаю без билетного агента, — сказал Голд, несколько удивленный своим живым интересом к этой теме. — А у них не было никаких агентов. Кто им помогал? Как они знали, куда им нужно ехать? Где они ночевали? Они наверно были в пути дольше Колумба. О чем они думали и говорили, что ели? Они были почти детьми. И не забывай, у них на руках был Сид, а Роза была еще совсем младенцем.

— Спроси папу.

— Папу, — безнадежно повторил Голд. — Мне он не скажет. А даже если бы и захотел сказать, то ведь он все равно все давно забыл, а я бы не поверил ему. Коренной американец, так он назвал себя на прошлой неделе, даже не понимая, что говорит. Скоро он будет говорить, что он не еврей.

— Только не папа, — заявила Джоанни. — Может быть, ты и я. Но не он.

— Я часто думаю, почему я так мало говорил с ней. — Любопытство подгоняло его мысль, и он задумчиво подался вперед, оперев голову на руку. — Я так до сих пор и не знаю, отчего она умерла, и узнавать боюсь. — Он чувствовал, что впадает в сентиментальность, но продолжал. — Теперь я понимаю, что это значит. Я даже не отдавал себе отчета в том, что не знаю этого, до тех пор, пока мне не пришлось впервые страховать свою жизнь, там-то мне и задали этот вопрос. Я ответил, что она умерла от рака щитовидки, потому что у нее все время была забинтована шея, но на самом деле я и понятия не имею, отчего она умерла. И я думаю об этом, только когда говорю с тобой, но ты тоже не хочешь разузнать.

— Спроси Сида, — сказала Джоанни. — Уверена, он многое помнит.

— Сида, — повторил Голд с той же гримасой, что и минуту назад, и уставился в пространство мимо нее. — Сид ничего не расскажет. Он только и знает что издеваться надо мной за обедом. Он должен это прекратить. Я чувствую, что убить его могу.

— Он думает, что это смешно, — сказала Джоанни. — Он думает, что тебе это тоже нравится.

— Скажи ему, что это не смешно и что мы оба уже староваты для этого.

— На самом деле Сид гордится тобой, Брюс, — сказала Джоанни. — Он все еще вроде как заботится о нас, правда. Хотя Гарриет и сходит с ума, когда видит, что он на кого-то тратит деньги. Он чувствует свою близость к нам. Как и все они.

— А мы не чувствуем своей близости к нему.

— Вот это-то и смешно, — сказала Джоанни, и в глазах ее мелькнула неистребимая тоска. — Они считают себя дружной семьей. Им было бы больно, услышь они наш разговор. Даже мы с тобой больше уже не близки, да? О Господи, Брюс, что мне делать? Я знаю, мне больше не удастся найти мужа, а я и думать не хочу остаться без мужа. Уж лучше Джерри, с которым можно все время цапаться, чем никого, верно? Не хочу становиться дамочкой средних лет, занимающейся за неимением ничего лучшего, как все они, теннисом. — Глаза ее настороженно сузились, горло у нее перехватило, и она замолчала. Голд не предпринимал никаких попыток утешить ее. — Господи, — воскликнула она с циничной веселостью, когда снова обрела способность говорить, — я сама все прекрасно понимаю. Можешь в своей книге о жизни еврея написать то, что я тебе рассказала. Я знаю, что дойду до сожительства с каким-нибудь мальчишкой, который ездит на мотоцикле, играет на банджо и мечтает стать актером. Боже мой, неужели я опять буду курить травку с какими-нибудь кретинами?

Голд тем временем незаметно укрылся за броней невмешательства — позиция, которую он всегда инстинктивно выбирал, едва перед ним возникала угроза оказаться втянутым в чьи-то личные проблемы. Пусть Сид разбирается с этим, решил он, бегло целуя на прощанье свою любимую сестру. Между ними возникло ужасное чувство неловкости. Сид мог разобраться со всеми — с Джоанни, Мьюриел и Виктором, со смертью его отца и организацией похорон. Но вот будет кошмар, если первым умрет Сид, и все это свалится на него. Последствия, связанные с подобным развитием событий, никогда раньше не приходившим ему в голову, были слишком запутанными, и Голд сейчас был не в состоянии проанализировать их хоть с малой долей хладнокровия. Вместо этого головокружение, отдавшееся болью в виске, качнуло его. На мгновение он прислонился к почтовому ящику, чтобы окончательно выкинуть из головы все следы этой жуткой мысли, прежде чем продолжить путь в направлении своей студии, где собирался проверить, нет ли на его автоответчике чего-нибудь новенького.

Он был недоволен собой и знал, что любые надежды перемениться беспочвенны. Когда после смерти Менди два года назад Эстер осталась вдовой, безразличие Голда к своей старшей сестре сразу же трансформировалось в агрессивную, недремлющую подозрительность и неприязнь. Он испугался, что его тем или иным образом могут в это втянуть. Но ничего такого не случилось. Вскоре после этого его охватило раскаяние; это случилось, когда он заметил подобные же изменения в Гарриет: ее более чем тридцатилетние родственные чувства ко все членам семьи Сида сменились сдержанной антипатией. Она тоже боялась, что может оказаться втянутой, и принимала меры, чтобы уменьшить потери.

Голд со времени смерти Менди не бывал на похоронах. Только небольшая часть из тех, кто собрался в синагоге в Бруклине, поехала тогда на лонг-айлендское кладбище. Стоя среди резных каменных надгробий, Голд лениво думал о том, что на его похороны народу придет еще меньше. Потом он вспомнил, что в завещании распорядился о собственной кремации без каких-либо обрядов или поминальных служб. А еще он вспомнил, что, кроме этого распоряжения, оставил и такое, по которому все его органы и ткани пойдут на нужды медицинской науки. На похоронах Менди он сделал себе зарубку в памяти исправить завещание. Теперь он вспомнил, что забыл это сделать. И еще он вспомнил, что это все равно ничего не изменит. Из жизни еврея никуда не выкинешь и то, что едва он успевает умереть, как его тут же закапывают в землю, и никто просто не успевает найти и прочитать какое-то сраное завещание.

СИД уже был у стойки и приветствовал появление Голда с безмятежным радушием легкого опьянения. — Вот это ресторан, малыш. Кажется, я уже видел парочку телевизионных ведущих и журналистов. А какие девочки!

Но Голд видел только Помроя и Либермана, которые направлялись к выходу. Помрой тактично прошел мимо, не произнеся ни слова, так как Голд в этот момент отвернулся лицом к Сиду. Но этот болван Либерман сделал вираж и, растолкав локтями Голда и Сида, протиснулся между ними к стойке, он уронил на пол пепельницу и, не глядя, с видом голодного неандертальца сунул загребущую лапу в центр тарелочки с орешками.

— Тут палят из всех стволов. — Когда Либерман говорил, у него изо рта во все стороны разлетались пережеванные орешки, а когда замолкал — в рот летели новые. — По поводу этой твоей статьи. Я думал, она традиционная, спокойная, интеллигентная, ортодоксально-неоконсервативная. Но тут говорят, что она нигилистическая и всё отрицающая.

Голд, уперев ладонь в лицо Либермана, с силой оттолкнул его от стойки.

— Это мой брат Сид. А это Максвелл Либерман. Вы, может быть, помните друг друга по Кони-Айленду.

— Называйте меня Кузнечик. Ты и в самом деле говоришь, что все намеченное, даже намеченное нами, не сбывается?

— Конечно, — добродушно сказал Сид, пока Голд формулировал научный ответ.

— Не понимаю, почему вокруг нее подняли столько шума, — сказал Либерман. — Она либеральная или консервативная?

— И то, и другое, — сказал Сид.

— Сид, — сказал Голд, — дай все же буду отвечать я.

— Так ведь ты все никак не можешь решиться, малыш, — игриво ответил Сид. — Даже когда он был мальчишкой, я всегда принимал решения за него.

— Вы хотите сказать, — спросил Либерман со сдержанным раздражением, обращаясь к ним обоим, — что все попытки политических или социальных реформ не удались?

— Не, — сказал Сид.

— Сид!

— Он не говорил этого, — продолжал Сид в сатирическом воодушевлении. — Он сказал, что они не сбылись.

— Индустриализация? Рабочее движение? Интеграция? Конституция? Демократия, коммунизм, фашизм? Бесплатное образование? Свободное предпринимательство? — Теперь Либерман обращался только к Сиду. — Вы хотите сказать, что это не сбылось?

— Так, как было намечено, — уточнил Сид.

— Никоим образом?

— Спросите у него, — Сид большим пальцем указал на Голда. — Это он написал.

— Но вы ведь читали ее, да?

— Нет, — сказал Сид. — Вы уж меня не впутывайте.

— Ну, так что? — настаивал Либерман в таком тоне, что не ответить ему было невозможно. — Ты и на самом деле считаешь, что все надежды улучшить что-либо обречены на провал?

— Я не совсем так говорил.

— Он говорил, что они не сбудутся.

— Сид!

— Какая разница?

— Две.

— Две?

— Две большие разницы.

Голд вспомнил про свою неприязнь к Либерману и внезапно почувствовал, что ему доставляет удовольствие то, с какой легкостью его старший брат разговаривает с этим типом. Глаза Помроя смотрели с привычным неистребимым пессимизмом.

— Как дела? — участливо спросил Голд.

— Процветаю, — похоронным тоном признался Помрой, словно сообщил, что у него злокачественная опухоль на сердце.

— Прими мои соболезнования, — сочувственно сказал Голд.

— Наверно, могло быть и хуже.

— Могло быть вообще из рук вон, — сказал Голд. — В один прекрасный день ты мог бы стать президентом этой компании и тянуть лямку до конца своих дней.

— Прикуси язык.

— Где еще ты бы хотел оказаться?

— А лучше откуси его совсем.

— Одно я вам могу сказать с полной уверенностью, — авторитетно заявил Сид, оплатив счет прежде, чем Голд успел возразить. — Любое действие, направленное на социальное улучшение в одном направлении, вызывает равное противодействие в противоположном направлении. Верно, малыш? — От такого заявления Либерман окаменел и, как ни странно, не нашел что сказать. — Давай-ка поедим. Значит, ты едешь в Акапулько, а? — такими словами начал разговор Сид, когда они уселись за столик и Голд заказал еще выпивку.

— Об этом я не хочу говорить, — сразу же ответил Голд, закрывая тему. — Что будем делать со стариком?

— Я последнее время получаю от него огромное удовольствие, — мягко сказал Сид.

— Могу себе представить. Гарриет тоже не хочет, чтобы он здесь оставался.

— Меня больше не очень беспокоит, чего там хочет Гарриет, — тихо признался Сид. — Я ведь вроде как люблю его, Брюс, а ему уже недолго с нами оставаться.

— Как ты можешь его любить? — спросил Голд. — Он же просто геморрой. Он подло с тобой обходился. Вы с ним всегда ссорились.

— Подло он со мной никогда не обходился, — почти шепотом возразил Сид. — Мы не ссорились.

— Сид, вы с ним вечно ругались. Однажды он выгнал тебя на целое лето. Ты убежал из дома и добрался до самой Калифорнии.

— Я убежал не поэтому.

— Поэтому, Сид, — настаивал Голд. — Роза и Эстер так говорят, и Ида тоже. Да он и сам любит хвастаться, как он тебя выгнал.

— На самом деле все было не так, — сказал Сид. Он избегал взгляда Голда. — Для меня это была возможность посмотреть страну. А подло он со мной никогда не обходился.

— Сид, ты убежал, — мягко напомнил ему Голд. Ему захотелось прикоснуться к руке брата. — Сколько тебе тогда было?

— Четырнадцать или пятнадцать, может быть, шестнадцать. По-моему, я тогда еще учился в школе.

— Почему ты никогда не рассказываешь об этом? — с удивлением спросил Голд. — Наверно, это было ужасно интересно.

— Да, было. Пожалуй.

— И опасно.

Сид на секунду задумался. — Нет, не думаю, что опасно.

— У тебя ведь не было денег, да?

— У меня было несколько долларов. Тогда на дорогах было много народу. Какое-то время я держался с бродягами, они мне помогали. Владелец ранчо в Аризоне предлагал мне постоянную работу, если бы я захотел остаться. И еще мне предлагал работу фермер в Калифорнии. Я видел Голливуд. Но я был рад, что смог вернуться назад, когда лето кончилось. Я не хотел пропускать школу. — Глаза у Сида были влажны, но он, казалось, не знал, что готов расплакаться. И все время на его мясистом лице светилась какая-то странная, печальная и далекая улыбка, словно он весь ушел в размышления.

— Ты с ним поругался, Сид, — гнул свое Голд. — Поэтому-то ты и уехал. Мама так волновалась.

— Я писал ей два раза в неделю. Посылал ей почтовые открытки. Она знала, что я жив-здоров. А папа всегда был очень добрым и мягким человеком и ни с кем не обходился подло. Ему было очень нелегко. — Глаза Сида снова наполнились слезами. По всему лицу у него расплылась улыбка, и минуту он молчал. — У него на руках были все мы, потом началась Депрессия, потом мама много болела, и он сильно волновался и, наверно, из-за этого бывал подловат.

— Ты ведь сказал, что не был.

— На самом деле это вовсе не подлость. Можно я выпью еще?

— Нет, Сид, лучше не надо, — решил Голд. — Вы все, вероятно, многим пожертвовали ради меня, ты, Роза и Эстер, да?

Сид задумался на мгновение, потом покачал головой.

— Нет, малыш, на самом деле все было не так. Если бы тебя не было, нам бы все равно пришлось бы делать то, что мы делали.

— Все расстраивались, что у тебя не было возможности поступить в колледж, — сказал Голд, пытаясь поймать и не отпускать его взгляд. — Разве тебя это не огорчало?

— Просто я был недостаточно умен для колледжа, — ответил Сид. — Я думаю, это было решено еще до твоего рождения.

— И ты бы все равно не смог поступить, даже если бы хотел, да?

— Я просто был недостаточно умен.

— И тебе пришлось уйти из футбольной команды в школе, чтобы работать в прачечной?

— Нет, малыш, все было не так. Я ведь был в команде новичков, да и то всего год. Для футбола я ростом не вышел. И потом с лошадьми в прачечной было куда безопаснее, чем на футбольном поле. Можем мы еще выпить?

— Может быть, по бокалу вина?

— Я не люблю вино.

Голд заказал себе вина и еще один бурбон для Сида.

— Сколько тебе было лет, когда вы сюда приехали, и что ты помнишь?

— Кажется, около шести, и, пожалуй, я много чего помню. Я помню… — здесь Сид замолчал и рассмеялся, полузакрыв глаза, потом кашлянул несколько раз, словно прогоняя подступившие к горлу рыдания, — помню, как-то раз папа по ошибке поселился со всеми нами в христианском квартале в Бенсонхерсте. Он все время совершал такие ошибки. Наверно, мы там были единственной еврейской семьей и никто из нас не говорил по-английски.

— Господи, Сид, — воскликнул Голд, — наверно, это было ужасно.

— Это было не так уж страшно, — тихо ответил Сид, немного подумав. — Они называли меня еврейчик, но позволяли играть с ними, я говорю о тамошних мальчишках. В основном это были ирландцы и норвежцы. Бывало, они набрасывались на меня и сбивали с ног. Они заставляли меня расстегнуть ширинку и показать им член, а они по очереди плевали на него, но если я делал, что они говорили, не плакал и никому об этом не рассказывал, то они потом снова позволяли мне играть с ними, и потому, наверно, меня это тогда не очень трогало.

— Господи, Сид, какой ужас! — вскричал Голд.

— Мы прожили там всего год, — продолжал Сид, — так что это повторялось не так уж много раз. Думаю, маме и папе доставалось не меньше, и от евреев в том числе. Многие из тех, кто обосновался там раньше, вообще не желали нас там видеть. Я помню, что каждый год мы переезжали на новую квартиру. Все так делали. Новый хозяин обычно делал косметический ремонт и давал скидку на первый месяц. Не знаю, почему хозяева не давали ежегодных скидок нам как постоянным съемщикам, ведь те, кто въезжал туда после нас, получали эти льготы, но так уж там было заведено, и в конце года мы снова переехали и поселились в еврейском квартале, а я пошел в школу. Наверно, я говорил по-английски с очень смешным акцентом, но я был слишком глуп и не понимал этого, пока другие мальчишки и девчонки не стали меня дразнить. Но даже и тогда я не сразу догадался, что они дразнят именно меня. Я только знал, что они начинают как-то странно говорить, когда я появляюсь, а потом я тоже стал говорить на их лад, передразнивая то, как они дразнили меня.

Жалость еще сильнее сдавила горло Голда, и он почувствовал, что и его глаза наполнились слезами. — Господи, Сид, представляю, что ты чувствовал, когда догадался, когда понял!

— Да нет, ничего страшного, — сказал Сид. — Наверно, многие из нас говорили со смешным акцентом. Я помню, что вначале мне приходилось трудновато, потому что я никак не мог сообразить, как нужно есть в большую перемену. Мама давала мне с собой на ланч сэндвич и яблоко в бумажном пакете, но мне почему-то втемяшилось в голову, что на ланч я должен ходить домой, как в первой школе. Я не знал, где я должен был есть, а жили мы тогда далеко от школы. И вот каждый день в перемену я бегом бежал словно бы домой на ланч, а на самом деле, пробежав пару кварталов, прятался где-нибудь неподалеку и, съедая свой ланч, смотрел, как снуют туда-сюда поезда метро — с Кони-Айленда на Манхэттен.

— Один? Ты не мог спросить у друзей? Тебе никто не сказал?

— У меня не было друзей, — сказал Сид. — У меня, считай, не было никаких друзей, пока мы наконец не переехали на Кони-Айленд и не осели там. А потом как-то раз, наверно, это был какой-то очень дождливый или снежный день, я не смог выйти на улицу и тогда увидел, что остальные дети едят ланч в школе или в школьном дворе, а потом остаток часа играют во дворе или в спортивном зале.

Сердце Голда обливалось кровью.

— Какой кошмар, Сид. Наверно, ты был ужасно одинок.

— Я не был одинок.

— Но ты, наверно, очень расстроился и смутился, когда узнал.

— Да нет, я не расстроился и не смутился, — упрямо возразил Сид, а потом порылся в памяти, словно взвешивая вырвавшийся у него ответ. — Нет, наверно, я не был одинок, малыш. Все было как бы новым и интересным, я не знал, что вот это вот — хорошо, а это — плохо, мне вроде как нравилось и то, и другое. Мне нравилось играть в школе и смотреть на других детей и мне нравилось уходить и съедать ланч где-нибудь рядом с путями метро. Я могу тебе рассказать один смешной случай — это было на пароходе по пути сюда. На пароходе было ужасно грязно, шумно и полно народу, и я почти все время боялся. Первые дни официанты вместе со всякой едой разносили апельсины. Понимаешь, до этого мы никогда не видели апельсинов, не думаю, что они были в деревнях, где мы жили, и я даже прикасаться к ним боялся.

— Ты никогда до этого не видел апельсинов? — вставил Голд.

— Там, где мы жили, их не было. И вот мама заставила меня попробовать кусочек, мне понравилось, и я захотел еще. Но к следующий еде апельсины уже кончились, и мне ничего не досталось.

— Все кончились? — скорбно повторил Голд. — Господи, Сид, какой же ты бедняга. Тебе не достался апельсин? И раньше ты никогда их не видел?

— А где нам их было увидеть? — ответил Сид. — Никто из нас не видел. Ни бананов, ни ананасов, ничего такого.

Голд все никак не мог поверить.

— А как на идише будет апельсин?

— На идише? Апелшин.

— Ананас?

— Ананаш.

— Банан?

— Бенен. В нашем языке не было таких слов, Брюс. Неужели ты не понимаешь? Ведь это все тропические фрукты. Бедная мама только в Нью-Йорке впервые попробовала мандарины. Они ей так понравились.

— О папе… я тебя хотел спросить про него еще кое-что.

— Я знаю, о чем, — сказал Сид, встретив его взгляд. — Но я не хочу, чтобы ты писал об этом.

— Папа хотел стать певцом. Он решил, что он певец, да?

— Да. В одночасье. — Скорбно кивая и вздыхая, словно эта пытка все еще продолжалась, Сид продолжал. — Я думаю, маме это дорого обошлось. Это был единственный случай, когда она ему возражала. Он хотел ездить по всему Бруклину и петь на свадьбах и на конкурсах любителей. Возомнил вдруг себя профессиональным певцом. Он пел целые дни напролет. Для всех. Он начал всем подряд говорить, что он знаменитый певец.

— В своей портновской мастерской?

— В своей портновской мастерской.

— А он и в самом деле был чертежником, торговцем утилем, импортером и брокером на Уолл-стрит?

— Папа много чем занимался, — уклончиво ответил Сид, потирая себе ухо. — Может, он и был чертежником и импортером. Я этого просто не помню. Но он занимался хлебом, готовым платьем, кофе и мехами до того, как попал в эту механическую мастерскую и кожаный бизнес. В кожах он знал толк.

— Но тебе тем не менее пришлось его выкупать, да?

Этот вопрос усилил замешательство Сида.

— Нет, малыш, это было не совсем так. Он знал толк в кожах, но ничего не смыслил в бизнесе. Я просто помог ему все организовать.

— Вранье это все, Сид. Ведь ты за все заплатил, да?

— Нет, малыш, клянусь тебе. Его бизнес стоил немалых денег. Я просто свел все его имущество воедино и нашел человека, который захотел приобрести все это, а потом я посоветовал отцу так вложить большую часть денег, чтобы он мог получать пожизненную ренту, чтобы у него всегда был приличный доход и он ни от кого из нас не зависел.

— А что с его пением?

— Бог знает, с чего это ему взбрело в голову, Брюс. — Сид снова несколько раз ностальгически кивнул. — Ни с того ни с сего. Как гром среди ясного неба. Больше не нужно трудиться. Здрассьте, я мистер Энрико Карузо. Он даже ходить стал как-то по-особому, закинув назад голову, выпятив грудь и прижимая руку к сердцу. Он хотел выступать на сценах кинотеатров на Кони-Айленде и петь в водевилях. А знал он от начала до конца всего несколько песен на идише. Он писал на радиостанции, пытался пролезть в «час для любителей» и даже хотел попасть на прослушивание в Метрополитен-Опера. Он хотел заявиться туда собственной персоной. Потом он хотел попасть на радиовикторину мистера Энтони, надеялся, что ему там позволят спеть. Он выдумывал задачки и посылал их туда. Сейчас вроде смешно об этом вспоминать, но тогда нам было не до смеха. Мы все боялись. Мы думали, он по-настоящему свихнулся, и не знали, что делать. Нам приходилось удерживать его, сжигать приходившие ему письма и прятать деньги, чтобы ему не на что было ездить. Мама и девочки с ума сходили. Он сообщил всем родственникам в Нью-Джерси и Вашингтон-Хайтс и всем соседям по кварталу, что он знаменитый певец, и целыми днями давал сольные концерты всем, кто только готов был его слушать. Он хотел выступить в моей школе. Ты, наверно, помнишь кое-что из этого. Может быть, у него мозги повредились от пара гладильной машины. Не знаю, как это прошло, но это прошло; думаю, потому что началась война, Вторая мировая; он оказался в механической мастерской и забыл о пении. Ты, наверно, заметил, он никогда об этом не вспоминает. Знаешь, Брюс, мне нравится так вот с тобой разговаривать. Давно мы не завтракали вместе и не разговаривали, да?

— Ну, это не только моя вина, Сид, — сказал Голд. — Обычно ты не очень-то любишь много разговаривать. Ты, наверно, временами жутко меня ненавидел, да?

— Ненавидел? — У Сида внезапно перехватило дыхание и он метнул на Голда быстрый взгляд. Лицо его побледнело. — Ну почему бы мне тебя ненавидеть? Нет-нет, Брюс. Я тебя никогда не ненавидел. Я всегда очень гордился тобой.

— А помнишь, ты как-то раз потерял меня, а, сукин ты сын? — со смехом напомнил брату Голд. — Как ты мог потерять такого маленького?

Сид залился краской.

— Я знал, что тебя найдут. Там рядом был полицейский, и я велел тебе подойти к нему. Потом я сам подошел к этому полицейскому и сказал, что, похоже, малыш потерялся. Знаешь, тебе бы и вправду нужно постараться почаще заезжать к Эстер. Она очень переживает, хотя и не показывает вида.

— Я постараюсь, — соврал Голд. — Сид, ты, наверно, здорово злился на меня, да?

— Да нет же, Брюс, — сказал Сид. — С какой стати? Я всегда очень гордился тобой.

— Мне было так легко жить после того, как тебе приходилось так трудно. Я получал хорошие отметки в школе и смог поступить в колледж.

— Я рад, что мы смогли послать тебя учиться, — сказал Сид. — Нет, против этого я ничего не имел.

— А тебе было противно нянчиться со мной? — мягко спросил Голд. — Я был младшим в семье, и все со мною носились. Сид, я не обижусь, если ты скажешь «да». Родственники подчас питают неприязнь друг к другу и за вещи куда менее серьезные.

— Нет, мне не было противно. — Сид говорил, слегка отвернувшись от любопытного взгляда Голда.

— А сейчас ты мне завидуешь, Сид? Ну хоть когда-нибудь? Изредка?

— Я очень горжусь тобой.

Голд расслабился.

— А как ты помирился с папой, когда вернулся из Калифорнии?

— Я это хорошо помню, — задумчиво ответил Сид с таким видом, будто воспоминания доставляли ему удовольствие. Глаза его опять затуманились. — Я сошел с троллейбуса на Рейлроуд-авеню и пошел по улице. Помнишь, раньше ходил троллейбус из Нортон-Пойнта. В тот день меня никто не ждал, но мама смотрела из окошка, как папа гуляет с тобой, и первая меня увидела. Папа был с тобой на улице, вы играли в новую игрушку, которую он тебе купил, кажется, это был заводной самолетик, и он даже летал. Папа посмотрел на меня. Я сказал: «Привет». Наверно, я был здорово грязный. Он сказал, чтобы я шел наверх и принял ванну, вот, пожалуй, и все.

— И даже руки друг другу не подали? — с болью в голосе спросил Голд. — Не поцеловались? Не обнялись?

— Никаких поцелуев, никаких объятий, — покачал головой Сид. — А потом мама долго еще шутила. «Когда приезжаешь из Калифорнии, — говорила она, — нужно принять ванну». — Сид задумчиво улыбнулся. — Она была так рада моему возвращению.

Но Голду не давала покоя другое удивительное обстоятельство.

— Он купил мне игрушку? — воскликнул он. — Он играл со мной на улице?

— Конечно, — не задумываясь ответил Сид. Он тихо откашлялся. — Папа тебя обожал, когда ты был маленький. Это к нам, к остальным, он плохо относился. Это мы не могли тебя выносить.

— Значит, ты все же не любил меня, — упрямо гнул свое Голд. — Ты только что признался, что не мог меня выносить.

— Да нет, — мягко возразил Сид. — Я всегда тебя любил. Я всегда тобой гордился.

Жалость заставила Голда угомониться, и он прекратил попытки развязать запутанные узлы уклончивых ответов Сида. Он чувствовал, что его от старшего брата отделяют целых пятнадцать лет жизни и тысяча лет житейской мудрости. И, может быть, единственное, чем они были похожи в это мгновение, так это общей для обоих горечью. Сид был гораздо сложнее, чем казалось, гораздо сложнее, но тайна, хранящаяся в его душе, так навсегда и останется нераскрытой за щитом отрицаний, и Голд уже не предпримет попыток пробить этот щит.

— Сид, отчего умерла мама?

— Ей плохо сделали операцию, — сказал Сид с надрывающей душу улыбкой, неуместной на лице, искаженном болью и горькими воспоминаниями. — Это не имело никакого отношения к ее щитовидке. Она умерла в больнице Кони-Айленда. Ей сделали простую операцию на желчном пузыре. Но ночью швы разошлись, а утром она умерла от кровотечения.

— Почему я ничего этого не помню? — сказал Голд. — В доме наверно было много криков и слез, когда сидели шиву[127]? У нас было столько дядюшек и тетушек и столько соседей.

— Тебя там не было, — сказал ему Сид. — Уходя на операцию, она взяла с нас слово, что если с ней что-нибудь случится, тебя и Джоанни отправят куда-нибудь из дома, пока все не закончится. Она не хотела, чтобы младшие дети видели это. Она думала, это вас напугает. Знаешь, в этом была вся мама.

— А на похоронах я был? Я совсем не помню.

— Не помню.

— А ты когда-нибудь бываешь на кладбище? — спросил Голд. — У нее на могиле? Мне никогда не приходило в голову пойти туда.

— Нет, мы теперь там не бываем, — сказал Сид, и на его лице появилось виноватое выражение. Пальцы его играли с пустым стаканом из-под виски. — Раньше ходили, по крайней мере в Родительский день, но я уже не помню, когда это было в последний раз. Мне теперь Гарриет не заставить пойти, и детей тоже, даже если бы я и захотел. И папу тоже не заставить. Раньше я пытался его уговорить. Знаешь, есть такой обычай. Когда приходишь, ты должен оставить камушек на могиле, как знак того, что кто-то здесь бывает и ты все еще помнишь. У бедной мамы на могиле лет тридцать-тридцать пять никто не оставляет камушков. Ты придешь на обед к Эстер в эту пятницу? Для нее праздник, когда ты приходишь.

— Постараюсь. Мы непременно придем. А ты не будешь надо мной издеваться?

— Как? — Лицо Сида изобразило удивление. — Я над тобой не издеваюсь.

Голд снисходительно улыбнулся, словно неисправимому ребенку.

— Хоть раз не говори о науке или природе и не делай философских обобщений. Договорились?

— Договорились, — согласился Сид. — Не знал, что тебя это так волнует. Иногда мне просто больше не о чем говорить, вот я и говорю всякие глупости. Я тебя поставил в неловкое положение перед этим издателем? Извини, если так.

— Либерман? Он не в счет.

— Извини, если поставил.

— Не поставил, — сказал Голд. — Ты с ним хорошо говорил. А другой знал, что ты валяешь дурака, и, наверно, ему это понравилось.

— Иногда я забываю, что ты важная персона и что я должен вести себя прилично, когда с тобой твои знакомые.

Голд тепло рассмеялся.

— Все в порядке, Сид. И не такая уж я важная персона.

— Да нет, важная. Мы видим твое имя в газетах. Ты самая важная персона, какую мы знаем. Это было здорово, малыш.

— Да, Сид, и давай повторим это поскорее, — сказал Голд, не сомневаясь в том, что они никогда больше не будут сидеть вместе за ланчем.

— Так я тебя увижу у Эстер в пятницу? — спросил Сид, когда они поднялись. Казалось, для него это очень важно.

— Если ты обещаешь не дразнить меня и не издеваться. Обещаешь?

— Я не буду тебя дразнить. Обещаю. Клянусь тебе.

— Тогда я приду.

— ЛИЛИИ, — сказал Сид в пятницу у Эстер, обращаясь только к Голду.

— Что лилии?

— Полевые лилии.

— Ну, и что с ними такое?

— Они не трудятся и не прядут[128].

— Ну и что?

— Вы только подумайте, — взорвался вдруг Сид повелительным ветхозаветным ревом, обращаясь ко всем сразу; довольно безобидный тон, каким он начал развивать эту тему, сразу же вызвал у Голда предчувствие надвигающегося кризиса. — Полевые лилии, они тебе не трудятся и не прядут. И все же природа, или Господь сделали так, что им достаточно питания, и они растут каждый год, и каждый год цветут.

— Сид, ты же обещал, ты мне клялся, — закричал Голд. Раньше, до этого мгновения, он даже не понимал, что бездна человеческого падения может быть воистину бездонна.

— Это просто мысль, — кривляясь, проскулил Сид со смиренной кротостью без вины виноватого, претерпевшего только что жестокую обиду.

— Отличная мысль, — радостно заявил отец Голда. — Из уст моего любимого сына.

— И из Библии, — злобно пробормотал Голд. — К тому же перевранная.

— Как она может быть перевранной, если она из Библии?

— Ее переврал Сид, а не Библия.

— Он ведь и в Бога-то не верит, — нанес ответный удар отец Голда, обращаясь к остальным и издевательски фыркая. — Эй, идиот, если Бога нет, мистер Умный Политик, то откуда же взялась Библия?

— Ты должен больше слушать своего отца, — посоветовала мачеха Голда. — И тогда, может быть, ты тоже станешь его любимым сыном.

— Как я могу его слушать, — сказал Голд, — если он только и делает, что обзывает меня по-всякому? Он меня не любит. Он меня никогда не любил.

— Я тебя тоже не люблю, — вежливо сообщила мачеха Голду. — Ты обожаешь деньги и лебезишь перед теми, у кого они есть. Ты жаждешь успеха. Вот было бы смешно, — прокудахтала она, и сатанинское коварство сверкнуло в ее глазах, — если бы он оказался твоим ненастоящим отцом и ты все эти годы выслушивал его выговоры ни за что? Вот было бы смешно, если бы ты оказался даже не евреем? Ведь ты даже ни языка, ни праздников не знаешь, да?

Голд выбрал стратегию молчания.

— Пиренейский, — сказал Сид, когда стало казаться, что молчание будет вечным, — единственный из известных языков, в котором нет слов «правый» и «левый».

После минутного возмущенного молчания, Голд обнаружил, что это дурацкое заявление не оскорбляет его разум, и устало улыбнулся, поняв вдруг, что, вероятно, никогда больше не найдет в себе сил рассердиться на Сида. Может быть, Сид и прав. А может быть, голова у Сида набита всякой чепухой. Воображение Голда зашло так далеко, что он даже начал думать о каком-нибудь горце, живущем на границе между Испанией и Францией; очень может быть, что существуют какие-то изолированные деревеньки, к обитателям которых вполне применимо сказанное Сидом. А может быть, где-нибудь далеко, на островах Тихого или Индийского океана, обитают люди, которые называются Пиренеями или пиренейцами, Голд даже в этом не был уверен — ведь обитают же в других местах говорящие на своих языках португальцы и японцы. Нет, пусть кто-нибудь другой поднимет эту перчатку, решил он, брюзгливо говоря себе, что в Вашингтоне к нему относятся с бо́льшим уважением, чем здесь, где его ни в грош не ставят.

— Как же они знают, куда идти? — спросила Эстер после паузы, во время которой в голове Голда мелькали эти сбивчивые мысли.

— Знают, — сказал отец Голда.

— А как же они сообщают о направлениях? — спросила Ида.

— Сообщают, — сухо ответил Голд, пытаясь заставить себя не раздражаться, и его отец бросил на него взгляд, полный крайнего удивления и даже восхищения, словно и не предполагал услышать такую мудрость из столь ненадежного источника.

— Они, наверно, очень сообразительные, — сказала Ида.

— Очень сообразительные, — сказал Милт.

— Если уж они такие сообразительные, то почему же у них нет слов «правый» и «левый»? — отбрила Иду Мьюриел, сигарета прыгала у нее во рту.

— А потому, — сварливо отвечала Ида, — что они такие умные, вот им эти слова не нужны. И хорошо бы нам всем поучиться у пиренейцев.

— И у полевых лилий, — сказал Голд.

— И у моего первого мужа, — сказала мачеха Голда, взмахнув спицами и делая еще пару петелек, — который всегда любил хорошую шутку. Вы знаете, что я южанка, и корни мои в Ричмонде и Чарлстоне, а наша семья была в числе самых уважаемых еврейских семей на Юге, говоря «уважаемых», я имею в виду среди других еврейских семей. И выйдя замуж за вашего отца, я вышла за человека гораздо более низкого положения, а он женился на женщине гораздо более высокого. — Лицо Джулиуса Голда светилось от гордости, как газовая горелка; сидя на своем стуле, как на вершине Олимпа, он кивком головы выразил свое согласие. — Мы владели рабами и очень большой плантацией. Вот почему мы так много знаем о шерсти.

— О хлопке, — сказал Голд, прежде чем разум успел захлопнуть ему рот, и тут же молча проклял себя за непроходимую глупость.

— О шерсти, мое дитя, — Гусси Голд только и ждала этого, она величественно подняла и опустила взгляд. — Потому что на деньги, которые мы зарабатывали хлопком, мы могли себе позволить приобретать много шерсти. Вот почему я еще совсем маленькой девочкой умела набивать пухом подушки и тюфяки.

— Набивать пухом? — сказал Голд.

— Думаю, она и подушки набивала неплохо, — сказал отец Голда, — получше, чем ты.

Набивать пухом? — повторил про себя Голд, с позором покинув поле боя еще до вызова, брошенного ему отцом. О таком предмете как набивка пухом у него были весьма скудные познания, и он предпочел не вступать в спор с теми, кто обладает большими.

— Я помню, — сказала мачеха Голда, — любимую шутку моего мужа. — «Не забывай, что ты еврей, — говаривал он, — все равно напомнят». И он повторял это нам изо дня в день до самой смерти. Тебе, голубчик, нужно хорошенько запомнить эту шутку.

— С такой мачехой, — неестественно улыбнувшись сказал Голд, — я об этом никогда не забуду.

— Вот поэтому-то твоя книга и дается тебе так трудно, — сказала она, наклоняясь к нему с этим новым словесным выпадом.

— Кому это трудно дается?

— Знаешь, ты не сумеешь написать ее без меня, — сказала она с угрюмой восторженностью. — Как ты можешь писать о жизни еврея, если ты даже не уверен, что она у тебя была? Ведь ты даже сомневаешься в том, что ты еврей, разве не так? Подожди, пока твои сомнения рассеются. А то ведь ты и проверить не удосужился, да?

— Где проверить? — спросил Голд. — О чем это вы говорите?

— В агентстве по усыновлению, — сказала его мачеха с отвратительным смешком. — Им давно пора покончить с этими тайнами и все тебе рассказать. Я прочла об этом в газете.

— В каком агентстве? Я не усыновленный.

— Тебе-то откуда об этом известно? — злорадствовала его мачеха, и Голду не хватило мужества взглянуть на ее бледное лицо, в ее горящие глаза. — Ведь ты же не ходил туда проверить. Знаешь, пора тебе туда сходить. Можешь нанять юриста и выяснить. Ты даже не знаешь, кто твои настоящие родители. Может быть, твоя настоящая мать — я, а он — отчим. Ты совсем ничего об этом не знаешь, разве нет?

Голд поднялся со своего места на диване рядом с ней и отошел на безопасное расстояние, голова у него кружилась.

— Папа, о чем это она говорит? Я что, усыновленный, что ли?

— Не задавай дурацких вопросов, — раздраженно ответил его отец. — Если бы мы и надумали кого-то усыновить, то уж никак не тебя.

— Ты даже не уверен, была ли твоя мать твоей настоящей матерью, да? — его мачеха без устали доводила его до изнеможения, получая от этого дьявольское наслаждение. — Откуда тебе известно, что она настоящая? Ты попусту тратишь деньги. Всякий раз, когда ты идешь на кладбище к ней на могилу…

— Не хожу я ни на какие кладбища, — закричал ей прямо в лицо Голд, надеясь, что таким образом сможет остановить этот фонтан, но старуха только рассмеялась.

— … это даже не ее могила. Ты ухаживаешь не за той могилкой и кладешь цветы на чужое надгробье.

— Гевальт![129] — закричал Джулиус Голд, снова показав себя человеком непредсказуемо вспыльчивым. — Опять кладбища? Это еще хуже, чем мой юбилей. Я не желаю никаких разговоров о кладбищах, а я желаю, чтобы вы не забыли о моем юбилее на следующий год.

— О вашем десятилетии, — свирепо сказал Голд.

— А у меня больше не будет годовщин свадьбы, — сказала Эстер и снова начала плакать. Голд чуть не застонал от злости.

Роза увела Эстер в ванную, а Милт медленно, как человек неукоснительно строгих правил, встал и спросил:

— Кто хочет что-нибудь еще? Я подам.

Вернувшись, Эстер взяла себя в руки и принялась в очередной раз пересказывать историю смерти Менди, при этом она делала какие-то бесконечные суетливые движения, которые стали таким же неотъемлемым ее свойством, как и белоснежные волосы и наполненные слезами глаза. История эта была душещипательная, но в сотый раз слушать ее Голд не хотел. Из головы у него не шла мысль о материнской могиле, и отвращение к самому себе разливалось по всем его жилам, когда он думал о том, что никогда не был на кладбище. Разум подсказывал ему, что он найдет там только камень.

— Он был таким бодрым и деятельным и все время был занят, он мог еще сколько угодно не хуже других работать на складе или на грузовиках, — Эстер рассказывала о невысоком, беспокойном, раздражительном человечке с низким лбом и ужасным комплексом неполноценности; его общество, не испытывая головной боли, могли выносить только Макс и Роза. — Он и правда очень тебя любил, Брюс, — Эстер из кожи вон лезла, чтобы сдержать переполнявшие ее чувства. — Просто он всегда чувствовал себя неловко рядом с тобой, потому что ты учился в колледже, а он считал тебя таким умным.

— А я не думаю, что он такой уж умный, — протарахтела Мьюриел своим грубым, хриплым голосом и выпустила чадное облако табачного дыма, повисшее в комнате. — Если он такой умный, то почему он преподает в колледже? Поспорить могу, даже Виктор зарабатывает больше.

Ответ, который пришел на ум Голду, был таким, что, произнеси он его вслух, Виктор избил бы его до смерти.

Менди Московиц был упрям и невежествен, он пил пиво за едой и доводил всех своей игрой в гандбол на Брайтон-Бич, когда позволяла погода. Однажды вечером после обеденного сна он почувствовал себя неважно и снова улегся в постель на ночь. Утром он был какой-то вялый. Весь день на работе ему было не по себе. Неделю спустя он оказался в больнице с диагнозом лейкемия. Он читал свою историю болезни и громогласно требовал, чтобы все назначенные ему лекарства давались вовремя. Он попросил, чтобы ему принесли книги и бесплатно получил достаточно информации, чтобы понять, что обречен.

«Значит, так тому и быть, — решил он со слезами на глазах. — Я не хочу бороться».

Эстер поседела. Он не хотел никому причинять никаких неудобств, не желал никаких процедур, которых не покрывала медицинская страховка.

«Я хочу, чтобы после меня остались деньги, — говорил Менди. — Пусть это случится дома. Если ты не хочешь, чтобы я был дома, я сниму комнату».

Это происходило дома. Он ушел из больницы, как только наступила первая ремиссия, и отказался вернуться назад при появлении симптомов ухудшения. Когда однажды он почувствовал, что от слабости уже не может стоять, он встал. Эстер позвонила Сиду. Голд отменил занятия в Бруклине. Когда они вчетвером спускались в лифте, под руку Менди поддерживала одна только Эстер. Он надел костюм и галстук, а его плащ был застегнут до самого верха. Больше не было произнесено ни слова. В больницу они ехали в «кадиллаке» Сида. Менди гордился бы, узнай он, что пролежал там всего полтора дня. Сид и Эстер плакали в машине.

— День был такой солнечный, — вспоминала теперь Эстер. — Все было таким красивым.

— Кто хочет что-нибудь еще? Я подам, — сказал Милт.

И СНОВА ГОЛД ОБНАРУЖИЛ, что собирается на ланч — на сей раз с Крапом Уэйнроком, — и у меня даже возникла мысль, что он чертовски много времени в этой книге проводит за едой и разговорами. А на что, собственно, он еще годится? В постель к Андреа я его уже укладывал неоднократно, самым удобным для него образом задвигая его жену и детей на второй план. Что касается Акапулько, то я замыслил состряпать жалкий водевильчик, в котором будет действовать чувственная мексиканская актриса и произойдет отчаянная попытка побега нагишом через наглухо закрытое окно спальной на втором этаже; в это время ревнивый любовник, свихнувшийся от американских наркотиков, будет ломиться в дверь, а внизу будет поджидать Белл или стаи лающих одичавших собак. Вскоре он, несомненно, встретит школьную учительницу, мать четырех детей, в которую и влюбится безумно, а я все время буду поддразнивать его заманчивым обещанием сделать его первым в истории страны государственным секретарем-евреем, обещанием, которое я не собираюсь выполнять. Прежде чем история Голда кончится, он еще один раз увидит отца Андреа, Пью Биддла Коновера, и два раза — Гарриса Розенблатта.

Его телефонный звонок Крапу Уэйнроку с просьбой вернуть все или часть денег, которые тот ему задолжал, был встречен с большей, чем он ожидал, теплотой.

— Да ради Бога. Столько, сколько тебе надо, — повторил Уэйнрок в своем выставочном зале, не спуская глаз с Голда, и в голосе его слышался насмешливый отзвук неприязненной снисходительности и фамильярности. — Так сколько я тебе должен? Полторы тысячи?

— Тысячу сто.

— Пусть будет две тысячи, — великодушно сказал Крап Уэйнрок. — Я люблю работать с круглыми цифрами. Как тебе здесь нравится?

Сужающиеся стены выставочного зала естественным образом вели посетителей к отделанной со скупой элегантностью комнате для переговоров; дальше сквозь стекло открывался вид на оранжевого цвета помещение с четырьмя ручными ткацкими станками, за которыми хорошенькие девушки-художницы делали новые рисунки материи для фабрики Крапа в Род-Айленде. На Голда увиденное произвело впечатление.

— Как у тебя дела? Хорошо?

— Отлично, — ответил Уэйнрок. — Если бы приток денег был побольше, то я, может быть, сумел бы закрыться, получив на руки больше миллиона чистыми.

— Это что еще значит? — спросил Голд, не имевший ни малейшего представления о бизнесе.

— У меня ужасные неприятности, — сказал Уэйнрок. — У меня краткосрочные кредитные обязательства, по которым я должен платить, а я никогда в жизни понятия не имел, что такое обязательства. Может быть, мне придется привлекать новых партнеров или распродать все по дешевке. Тысяча долларов мне была бы очень кстати для новой зимней одежды, но тебя это не касается. Тебе я верну все деньги, что ты просишь. Ты в какой вилке налогообложения?

— А твое какое дело? — При этом таинственном вопросе Голду в голову впервые закралось отвратительное подозрение, что его ждет разочарование.

— Я должен знать, сколько списать на тебя в бухгалтерском отчете компании. — Дружеское расположение Уэйнрока ничуть не изменилось. — Мы можем списать сколько хочешь, если ты сможешь переварить эту сумму.

— К чему это ты клонишь?

— Я собираюсь залезть в крупный долг, — сказал Уэйнрок, — и все ради тебя. И в то же время я оказываю многим моим старым друзьям услугу. Называй цифру. Не стесняйся, говори, сколько хочешь. Я собираюсь обанкротиться. Тысячу? Десять тысяч? Миллион? Десять миллионов? Говори. Я буду таким щедрым, каким ты пожелаешь.

— Крап, ты к чему это клонишь?

— Ты что, еще не понял? Я тебе объясню за ланчем, но только если ты позволишь мне заплатить за него. Здесь есть молочный ресторан за углом, иногда там неплохо кормят. Я начну, — сказал он коренастой пожилой официантке, которая дала им меню, — со стакана кислого молока.

— У нас нет кислого молока, — сказала официантка. — У нас все только свежее.

— Позовите сюда Лупевица.

— Это не его столик.

— Янкель, — громко позвал Уэйнрок тощего, неповоротливого на вид официанта, стоявшего с похоронным видом у стены с другой стороны. — Она не дает мне кислого молока. Его нет в меню.

— Конечно, нет, — сказал Лупевиц с удрученным видом разочарованного философа школы Шопенгауэра. — Я им говорил меню, но это бесполезно. Я вам принесу ваше молоко.

— И еще принеси, — прокричал Крап Уэйнрок, — стакан процеженного борща, большую порцию овощного салата и творог с черносливом, но только если чернослив свежий, орегонский. — Официант отрицательно покачал головой. — Тогда скажи им, пусть сверху, вместо чернослива, положат свежую инжирину. И принеси мне черный хлеб, только чтобы было побольше корочек. Я собираюсь обанкротиться, а тебя сделаю кредитором, — объяснил он Голду нормальным голосом. — Если у тебя тридцатипроцентная вилка, я могу списать на тебя тысяч пять убытку, и ты останешься при своих. Если хочешь, чтобы было больше, сделаем больше. Хочешь миллион, сделаем миллион. Но наши цифры должны совпадать, чтобы ты мог показать эту сумму как необлагаемую налогом.

Голд мрачно жевал свою селедку.

— Это крапленые карты, Крап.

— Крапленые.

— И как же эта система работает?

— Я тебе дам несколько простых векселей, оформленных задним числом. Заполни их на любую сумму. Когда правительственные аудиторы спросят тебя, почему ты одолжил мне миллион наличными, а не чеком, ты им скажешь, что твоя жена меня не любит, и ты не хотел, чтобы она узнала, что ты мне помогаешь. Если тебя спросят, где ты взял наличные, скажешь, что ты всегда держишь немного в матрасе или в личном сейфе на тот случай, если банки снова обанкротятся.

— Миллион долларов?

— Это же твои деньги.

— А где я их взял?

— Отвечай им уклончиво. Но до этого, может, и не дойдет. Я уже проделывал такие штуки раньше. Это один из способов, которым я пользуюсь, чтобы поддерживать свою репутацию в отрасли на высоком уровне. Я регулярно объявляю себя банкротом.

— А что будет, если мне не поверят?

— Сядешь в тюрьму.

— Сяду в тюрьму?

— Но это только одна сторона медали, — ответил Уэйнрок с жизнерадостной улыбкой, обильно намазывая маслом горбушку черного хлеба. — А другую ты увидишь в апреле следующего года, когда правительство вернет тебе подоходный налог с этой суммы.

— В апреле следующего года? — воскликнул Голд, и его конвульсивно накренило вперед. — Крап, мне нужны эти деньги сейчас, на поездку в Мексику.

— Я бы тоже не прочь съездить в Мексику, — сказал Уэйнрок. — А еще я бы прикупил себе новую зимнюю одежду. Ты мне не одолжишь еще тысячу на нормальное пальто и костюм?

— Крап, ты и правда обанкротишься?

— У меня нет другого выхода, — сказал Уэйнрок с жалкой ухмылкой, при виде которой сама мысль о том, что он стал объектом беспардонного издевательства со стороны человека, стоящего ниже него, показалась Голду кощунственной, — если ты настаиваешь на том, чтобы я вернул тебе эти одиннадцать сотен.

Голд обиделся на такую несправедливость и сказал:

— Я что, твой единственный кредитор?

— Ты единственный, кто на меня давит.

— Я на тебя давлю? — возмутился Голд. — Ах, ты хер сраный… да я тебе звоню раз в три года. И это называется давить?

— Но ты никогда не звонишь, чтобы купить что-нибудь, а? — отшутился Крап.

— Уэйнрок, — прогудел мрачный официант. — Пожалуйста, скажите джентльмену, что подобный язык у нас запрещен.

— Он этого не знает, Янкель, — сокрушенно сказал Уэйнрок. — Он собирается стать крупной шишкой в Вашингтоне и считает, что это модно. Инжир был вкусный, Янкель. Но хлеб… — Уэйнрок трагически нахмурился и осуждающе покачал головой.

— Конечно, хлеб, — сразу же виновато извинился Янкель Лупевиц. — Я им говорил хлеб, но это бесполезно.

— Крап, я не собираюсь делать тебя банкротом, — смягчился Голд. — Я могу достать деньги у Сида. Если у тебя нет, значит нет.

— А я вот из Мерши ни гроша не могу вытянуть, — сказал Крап. — Эти херовы доктора все, как один, такие консерваторы.

— Мне скоро нужно будет заглянуть к нему на обследование, — сказал Голд.

— Скажи ему, пусть пришлет мне зеленых, — беззаботно сказал Крап Уэйнрок. — Все, что у меня осталось, это моя одежда, мой бизнес, моя машина, моя квартира, мой домик на берегу и мои подружки. А в остальном я почти банкрот.

Голд сказал: — Что-то ты не очень похож на банкрота.

— Я себе это не могу позволить, — сказал Крап. — Если бы дела у меня шли хорошо, то тогда я бы еще мог выглядеть, как ты.

Голд распахнул глаза.

— Это что еще значит?

— Потрепанным и тощим. Как бродяга. Такой тип с тележкой. Старый пиджак, старая водолазка, старые брюки не в тон пиджаку. Для твоего университета это, может, и годится, но там, где торгуют хорошей одеждой, это неприемлемо. Ни один банкрот не может себе позволить одеваться подобным образом. Тебе не следовало в таком тряпье заявляться в деловой квартал или в порядочный молочный ресторан.

— Извини, — холодно сказал Голд, — если поставил тебя в неловкое положение.

— Что мне с твоих извинений? — ответил Уэйнрок. — В офисе ты осрамил меня перед моими продавцами, здесь ты срамишь меня перед моими кредиторами. Мне придется за тебя извиняться.

— Ах, ты гандон штопаный, — тихо сказал Голд, теряя терпение. — Я передумал. Отдавай мне к херам мои деньги, и я ухожу отсюда. Я даже не хочу заканчивать с тобой этот ланч.

— Сиди, сиди, — спокойно сказал Уэйнрок, его лицо избороздило множество морщинок, и тут Голд догадался, что здоровый загар на лице Спотти обязан своим происхождением кварцевой лампе в спортивном зале. — Я хочу угостить тебя ланчем, если ты выложишь денежки и одолжишь мне еще пять сотен на хороший плащик с меховой подкладкой.

— Кусок говна я тебе одолжу.

По лицу Уэйнрока стало ясно, что сейчас начнутся упреки.

— Гандон штопаный? Кусок говна? Этому тебя учили в Оксфорде на стипендию Родса? На Кони-Айленде такого языка не знали.

— Но и стипендии Родса я тоже никогда не получал, — в тон ему ответил Голд, но уже по-приятельски. — Я был в Кембридже, и то только одно лето. Тогда не многие евреи получали стипендию Родса. А спортсменом я не был.

— Как и этот парень из Верховного суда? Как фамилия этого хера из Верховного суда?

— Ренквист?

— Нет, другого.

— Бергер?

— Уиззер[130].

— Уиззер?

— Уайт. — Большое, мягкое, рыхлое тело Уэйнрока затряслось в ленивом смехе. — Представляешь, расти с таким имечком, а оно ему еще и нравилось. Из нара[131] по фамилии Уиззер они делают судью.

— Уиззер — это все же лучше, чем Крап.

— А что плохого в прозвище Крап? — спросил Уэйнрок с искренним недоумением.

— От него попахивает краплеными картами, Крап. — Голд получал удовольствие от возможности отыграться.

— Я ведь его честно заслужил, верно? Целую неделю выводил пятна в портновской мастерской твоего отца. А потом он меня выгнал.

— Ты был слишком неповоротлив, — поддразнил его Голд. — Он до сих пор говорит, что ты никуда не годишься.

— А о тебе моя мать говорит, — сказал Уэйнрок, — что у тебя зимой снега не выпросишь. Ты мне покажи хоть одного человека на свете, который юлит. Если бы я пошире в плечах, как футболист, и кто-нибудь назвал бы меня Юлой, я бы ему мозги по стенке размазал. Ну так что, тебе все еще нужны деньги?

— Господи, забудь ты о деньгах, не стоят они тех трудов, с которыми их приходится из тебя выколачивать. — Голд несколько секунд сверлил его сердитым взглядом. — Пожалуй, придется мне писать мою книгу. Помоги мне немного, и я заплачу за ланч. Я пишу книгу, серьезную. — Голд с трудом заставлял себя не обращать внимания на удивленную улыбку и противное фырканье. — В некотором роде для меня это отличный шанс. Эта книга может стать бестселлером, если только я попаду в десятку. Это обобщенная автобиография.

— Это что такое?

— Еще не знаю. Но когда закончу, буду знать. Она будет о том, как весело было расти на Кони-Айленде.

— Весело? — Уэйнрок посмотрел на Голда с выражением, по которому невозможно было понять, что скрывается за ним сейчас — издевка или недоумение. — Это тебе-то? Очкарику?

Голд издал тихий стон при этом унизительном напоминании.

— Это одна из проблем, которую мне предстоит решить. Я еще только начал. Я должен написать о жизни еврея, а я не уверен, имеет ли это ко мне какое-нибудь отношение. Многое мне придется выдумывать. Вот почему мне нужен ты и другие ребята — чтобы получить от вас информацию. Куда вы, например, отправлялись всякий раз, когда не брали меня?

— Иногда никуда.

— Никуда? Почему же вы тогда не позволяли мне идти с вами?

— А не хотели тебя, и все.

Голд проглотил это объяснение, как горькую пилюлю.

— Вот такие вещи мне, пожалуй, и нужны. Для работы у меня есть только моя память и мой опыт, а этого слишком мало. Может быть, у меня вся страна от восторга обосрется, прочтя мой бестселлер, если я получу нужную помощь. Как жили другие люди в квартале? Вроде тебя, Фиши Сигела и Шейки с Нептун-авеню. Ты все еще видишься с Фиши? Я не помню ни их матери, ни отца. Чем занимался их отец?

— Ездил на велосипеде.

— Ездил на велосипеде?

— Конечно. С белой бородой и в смешной шляпе. На ней были нашиты пуговицы и прорезаны дырки. Он был как отец Шарки. Такой же сумасшедший.

— Господи! — Голд дрожал от первооткрывательского зуда. — Ну, ты видишь? Я совершенно забыл о Шарки и его отце.

Крап рассмеялся.

— Ты помнишь, как отец Шарки исчез на своем велосипеде? Весь квартал его искал. Даже полицию вызвали. Кто-то ему сказал, что Нью-Джерси — сразу за мостом, и он отправился на велосипеде в гости к брату в Метучен. Переехал на другой берег по Манхэттенскому мосту, а потом попал обратно в Бруклин по Уильямсбергскому, а все думал, что едет в Нью-Джерси. На полдороге он устал и улегся спать, накрыв от солнца лицо еврейской газетой. Когда позвонили из полиции, Шарки вместе с Шейки пришлось ехать за ним на автомобиле, который Бинси купил у Смоки-Драчуна и Луи Порезанного, не зная, что машина угнанная, и ни у кого из них не было водительских прав, когда в машине кончился бензин прямо напротив полицейского участка.

Такие безыскусные воспоминания и были той искрой, от которой в душе Голда вспыхнула ностальгическая и горячая любовь к тому времени, какой он не испытывал долгие годы.

— Крап, скотина, ты мне нужен, — закричал он. — Я совершенно забыл об этих старших ребятах. Слушай, когда ты в следующий раз поедешь в Бруклин повидать Фиши или кого-нибудь из ребят, возьми с собой меня. Вот будет здорово собраться опять всем вместе.

— Здорово? — Крап Уэйнрок снова принялся пристально разглядывать его. — Раньше для тебя это вроде не было так уж здорово. Мы теперь много выпиваем. В итальянском баре.

— Я теперь тоже много выпиваю.

— Одолжи мне ненадолго пять сотен приодеться, — сказал Крап Уэйнрок, — а то у меня может не найтись времени.

— А эти ты отдашь? Они мне могут понадобиться через две недели.

— Как только попросишь, — заверил его Уэйнрок. — Я хоть сегодня обанкрочусь, если хочешь.

— Нет, об этом мы забудем, — сказал Голд. — А теперь скажи-ка, каким я был в детстве. Что вы обо мне думали и почему?

— Брюс. — Рука Уэйнрока с чеком Голда замерла на полпути к бумажнику. — А ты не остановишь платеж по этому чеку, если тебе не понравится мой ответ?

Голд почувствовал себя оскорбленным.

— Конечно, нет. Мне не нужно лести. Мне нужна информация, которой я смогу воспользоваться. Скажи мне все как есть. Как это было — расти рядом со мной?

— Сказать тебе по правде, Брюс, — ответил Крап Уэйнрок с обычной своей веселостью — бесцеремонной и как бы ленивой, — мы в общем-то не смотрели на жизнь под этим углом.

— Когда мы были маленькими и жили рядом, — настаивал Голд, чувствуя, что ему не удается растолковать свою мысль Уэйнроку, — когда мы росли на Кони-Айленде, ты и другие ребята завидовали, что я гораздо умнее всех остальных?

— Откровенно, — последовал достойный вопроса ответ, сопровождаемый непременным смешком, который подчеркивал слова, как аккомпанемент бассо остинато[132], — мы не считали, что ты умнее.

— Не считали? — Голд не верил своим ушам.

— Мы считали, что ты шмак.

Радужное настроение Голда мгновенно улетучилось.

— А теперь?

— Теперь? — сказал Уэйнрок растягивая гласные. — Эх-эх-эх, теперь? Теперь мы все, конечно, очень гордимся тобой, каждый раз, когда видим твое имя в газетах. Но мы по-прежнему считаем, что ты шмак.

— Правда? — Голд не на шутку рассердился. — А хочешь узнать, что мы говорили о тебе?

— Я даже не знаю, кого ты имеешь в виду, говоря «мы», — таким был беззаботный ответ Уэйнрока. — О каких это «мы» ты говоришь?

— Я и ребята, — сказал Голд. — Вся наша компания.

— Брюс, — сказал Спотти Уэйнрок, — это я был с ребятами. Это была моя компания. А ты тут не при чем.

— Меня не любили?

— Ты и сам знаешь.

— Ну, хоть чуть-чуть? — произнес Голда с хрипотцой в голосе.

— Ни капельки. Ты был чужаком, разве не помнишь? Может быть, поэтому ты и учился хорошо. В мяч ты не играл, ты был ни рыба ни мясо.

— Ни рыба ни мясо?

— Да, — сказал Крап Уэйнрок. — Ты только и знал что хвастаться, и иногда просто из кожи вон лез, чтобы другим досадить.

Очень скоро, сказал себе Голд со свойственной cafard tristesse[133], я буду самым знаменитым выходцем с Кони-Айленда. Я уже кое-что собой представляю, а скоро буду кое-что в квадрате. А в детстве меня не любили, и я был ни рыба ни мясо.

— Так что же, — заискивающе спросил он, — значит, я был ничуть не лучше Либермана?

На это раз Уэйнрока утешил его.

— Либерман был хуже некуда. Настоящий жлоб! Думаю, даже Генри Киссинджер был не хуже Либермана. Слушай, — помолчав секунду, Уэйнрок начал давиться от смеха, — ты представь, как бы выглядел аид[134], вроде Киссинджера, в нашей компании в биллиардной на Мермейд-авеню.

— Киссинджер, — посчитал нужным восстановить справедливость Голд, — заработал кучу денег.

— Но не потому, — сказал Уэйнрок, — что очень уж понравился евреям. Ему повезло, он нашел всех этих гоев[135], которые ему помогали. — Голд, страдавший клептоманией во всем, что касалось чужих мыслей, уже делал себе заметки на память: Крамер, Эллиот, Рокфеллер, Никсон, Форд — никто из этих спонсоров и патронов Киссинджера не был евреем. — К тому же ты, — продолжал Уэйнрок, — носил очки.

— Очки? Все носят очки. Посмотри на себя.

— Но не тогда, — Уэйнрок упрямо покачал головой.

— Я плохо видел.

— Это что еще за дурацкая причина?

— Я не видел доску в классе и, когда был без очков, не видел, как на меня летит мяч, если вы принимали меня в игру.

— Ты и в очках не мог его поймать.

— Иногда ловил.

— Я думаю, — рассмеялся Крап Уэйнрок, — если бы у твоих родителей были деньги, тебе бы надели скобу на зубы. Ты даже лысеть самый первый начал. Все остальные у нас еще курчавые, волосатые и кудрявые. Черт, Брюс, ты и в самом деле уродился каким-то сраным ублюдком. Тебе повезло, что ты становишься знаменитым. Иначе у тебя в жизни не было бы ни одного светлого пятна.

— Ты делаешь все возможное, чтобы поднять мне настроение, — сказал Голд. — Слушай, я хочу встретиться с тобой в следующий раз, когда ты поедешь на Кони-Айленд к Фиши Сигелу или кому-нибудь еще.

— Ты можешь встретиться с нами в среду после обеда.

— В среду я собирался в Вашингтон. У меня встреча с очень важным помощником президента и свидание с очень красивой высокой девушкой.

— Ну, как знаешь.

ГОЛД выбрал Кони-Айленд и вежливо протиснулся по битком набитому темному итальянскому бару на Мермейд-авеню к Крапу Уэйнроку, Фиши Сигелу и сыну Фиши, Юджину, хорошенькому мальчику двадцати четырех лет с чистыми глазами и привлекательной, не сходящей с лица улыбкой. Увидев Голда, Фиши удивился.

— Ты ему не сказал, что я приду?

— Я забыл, — сказал Крап Уэйнрок.

Фиши Сигел посмотрел на Голда тем же вызывающим взглядом сдержанной наглости, взглядом, который выводил из себя школьных учителей и других имевших отношение к его воспитанию взрослых с того самого дня, как Фиши начал ходить. Подражая своему старшему брату Шейки, который пристроил его на выгодное местечко при подпольной дилерской сети пригородных торговцев автомобилями, Фиши, вместо того чтобы протянуть одну руку, засунул обе в карманы брюк. Голд понял, что ностальгия в этот вечер не измучит его.

— Сид передает привет твоему брату Шейки, — с апломбом солгал Голд, чтобы растопить лед отчуждения. — И как это Шейки научился зарабатывать такие деньжищи?

— Меня зовут Ловкач, а не Стукач.

Юджин густо покраснел. — Моя мать с ума сходит, когда он при ней начинает так говорить.

— Я же ничего не вынюхиваю, — начал отступление Голд. — Я просто интересуюсь: как человек, который даже школу не закончил, научился разбираться во всех этих слияниях, перестрахованиях, ускоренных обесцениваниях, вторичных долговых обязательствах и прочей белиберде.

— Тебя зовут Гнус, а не Брюс, — сказал Фиши Сигел. — Ты, наверно, спятил, если думаешь, что я буду откровенничать со всяким говном, которое собирается работать на правительство.

— Говном? — повторил Голд, чувствуя себя так, будто его вывернули наизнанку.

— Говном, — повторил Фиши Сигел с уверенностью, не оставлявшей места для сомнений. — У тебя есть слово получше? Что на меня дивиться — я ведь не девица.

— Черт побери, — сказал Голд с измученным и протяжным вздохом. — Меня уже просто тошнит от людей, которые все время ругают правительство.

— А меня нет, — весело чирикнул Крап Уэйнрок.

— И меня тоже нет, — сказал Фиши Сигел. — Юджин, тебя тошнит? Ну, а как там в Вашингтоне, Голди? Я всем ставлю. Только давай без вранья.

— Меня зовут Абрамович, а не Вральманович, — сказал Голд и замолчал, дожидаясь, когда принесут еще выпивки. Никакое лукавство с этими людьми не проходило. — Откровенно говоря, я просто не знаю, Фиши. Я никак не могу разобраться. В Вашингтоне говорят такие вещи, каких я в жизни не слыхал. Иной раз они говорят что-нибудь смешное, но никто не смеется. А то бывает, что я говорю что-нибудь серьезное, а они думают, что я шучу. Или я говорю что-нибудь смешное, а они думают, что я говорю серьезно. Они ничему не удивляются.

— Они хоть знают, что они помешанные?

— Они не знают, что это странно.

— Наше ворье и насильники, которые теперь повсюду, тоже не знают, — мстительно сказал Фиши Сигел. Группа итальянцев неподалеку согласно забормотала. Женщина в другом углу ополчилась на грабителей и налетчиков. Голду казалось, что не курят здесь только он и Юджин. — И не затыкай мне рот, Юджин. Сейчас ворья, насильников и убийц развелось столько, сколько прежде никогда не было, и их число не уменьшится, буду я говорить об этом или нет. Слушай, Голди, ты что, думаешь, я считаю себя мошенником, когда пишу липу в бухгалтерских отчетах? Почему же они должны думать иначе? Ты считаешь, что мы совершали преступления, когда воровали всякие школьные принадлежности и когда нам приходилось шманать на складе? Помнишь, как у тебя из-под свитера прямо на глазах миссис Просан выпала коробочка с перышками? Ну и клоц[136] же ты был. — Фиши, наконец, улыбнулся.

— А что такое перышки? — спросил Юджин.

— Это такие маленькие металлические штучки, чтобы вставлять в деревянные вставочки, которые мы грызли. Когда тебе нужно писать, ты макаешь их в чернильницу, которая стоит у тебя на парте.

— А что такое чернильница?

— Да, многое в этом мире изменилось, если Юджин даже не знает, что такое чернильница, — сказал Крап Уэйнрок.

— Ты по нему не суди, — сказал Фиши, и в голосе его одновременно прозвучало и презрение, и безграничная любовь к сыну. — Он глуп, как пень. Женился, когда ему стукнуло двадцать два.

— Ты сам не хотел, чтобы я с ней жил, — сказал Юджин. — И не давал нам денег на покупку дома, пока мы не поженились.

— Одно время у меня стали расти бородавки, — вспомнил Голд. — На всех пальцах, штук семнадцать. Я в школе каждый день замазывал их чернилами, и они прошли.

— Все переменилось, — сказал Крап Уэйнрок. — Магазины закрыты, витрины заколочены. Куда теперь ходят за покупками?

— Конечно, переменилось, — проворчал Фиши Сигел с раздражительной занудливостью человека средних лет, не любящего расставаться со своими привычками. — Когда мы были мальчишками, итальянцы всё норовили нас поколотить. А теперь нам приходится прятаться в итальянском баре, если мы хотим, приходя сюда, чувствовать себя в безопасности. Итальянцы уедут, с чем мы останемся? Они и стариков убивают, в прошлом году убили мать Райми Рубина.

— У нас в квартале жил один христианский мальчишка, — сказал Голд, — и его отец давал нам бесплатные входные билеты на «Стиплчез», а там мы подходили к старикам и клянчили у них билетики на те аттракционы, на которых им кататься было слишком страшно.

— Джимми Хайнлайн, — вспомнил Фиши Сигел. — Его семья разводила цыплят. У него была любимая шутка. Он мне говорил, что сначала был Кони-Айленд, теперь это Коган-Айленд, а потом будет Кун-Айленд[137]. Сейчас он мог бы включить туда еще и пуэрториканцев, они тоже порядком наглеют, но тогда о них и слышно не было. Я сказал, что раскрою ему череп, если он и дальше будет так шутить, и, наверно, здорово его напугал, потому что больше этой шутки я от него не слышал.

— А мне он это говорил, — сказал Голд.

— Может, я его не так уж и напугал.

— А что такое «Стиплчез»? — спросил Юджин.

— Был такой большой знаменитый парк с аттракционами вокруг парашютной вышки, — ответил Крап Уэйнрок. — «Стиплчез», лучшее из мест. У нас было и еще одно местечко, даже лучше — «Луна-парк». Там были «Горки», «Санки» и «Воздушная Миля», может быть, самое большое колесо обозрения в мире. Знаешь, Фиши, я мог бы получить эту парашютную вышку в хорошем состоянии и с гарантией всего за несколько тысяч долларов. Думаю, я бы и весь «Стиплчез» мог купить, заплатив чуть больше.

— Почему же не купил?

— А забыл.

— А хотите, я вам скажу кое-что о «Стиплчезе»? — раздумчиво, словно о чем-то очень важном, спросил Голд.

— Это было совсем не лучшее из мест.

— «Луна-парк» был лучше.

— Самый разгар Великой Депрессии, — провозгласил Голд, уже заранее, инстинктом коллекционера, собирающего все, что может пригодиться, чувствуя: он включит эту мысль, вне зависимости от ее плодотворности, в свою книгу. — Это было лучшее время в нашей жизни, правда?

— Не для меня, — живо возразил Крап Уэйнрок. — Чем старше я становлюсь, тем лучше мне живется.

— И мне тоже, — сказал Фиши Сигел. — Молодые не умеют наслаждаться жизнью.

— Я наслаждаюсь жизнью, — сказал Юджин.

— Что ты понимаешь? — ответил его отец. — Ты еще мальчишка. Зачем ты женился, осел? Теперь не женятся.

— Па, это же было два года назад. — Юджин улыбнулся.

— Что ты будешь делать с ребенком, когда разведешься?

— У нас нет ребенка. И никто не собирается разводиться.

— Все собираются, болван ты этакий, именно это я и пытаюсь тебе втолковать. Теперь все разводятся. Ни за что не отдавай ей ребенка, ты меня слышишь? Иначе я вышвырну тебя из бизнеса и гроша ломаного тебе не дам. Отдай ей дом, машину и все остальное говно, что она попросит, но ребенка оставь нам.

— Привет, ребята. — Смоки-Драчун, которому сейчас было под шестьдесят, протиснулся к ним через толчею бара и явил свою покрытую серебристой щетиной физиономию; кусочек носа у него был срезан ножом в давней, вошедшей в историю драке с местными гангстерами. Голда он не узнал. — Я знаю, что старею, — сказал он угрюмым басом, обращаясь к собравшимся. Глаза его сверкали, щеки горели. — Мне все кажется, что мне девятнадцать, пока в зеркало не посмотрю, а посмотрю — и диву даюсь. Прошлым летом я торговал вразнос мороженым на берегу, и вот подходит ко мне парнишка-итальянец лет двадцати и говорит, чтобы я валил с его территории, если не хочу неприятностей. Я ушам своим не поверил. «Ты лучше о своем здоровье думай, — вежливо так ему объясняю. — Ты хоть знаешь, с кем говоришь?» Кулаки у меня еще крепкие. Отошли мы с ним в сторонку и стали махаться, и тут он меня отделал, как Бог черепаху. — Смоки запрокинул голову, греясь в лучах воспоминаний. — И главное, я раньше и не думал ни о чем таком. Вот тогда-то я и понял, что старею. А ведь было время, я колотил уличных торговцев всех подряд.

— Только не моего брата Шейки, — резко возразил Фиши Сигел. — С ним тебе было не справиться.

— Если бы я его догнал, то непременно поколотил бы, — сказал Смоки. — Но он всегда убегал.

— Но ты его так и не поймал, верно?

— А вы, ребята, всё процветаете, да?

Фиши не хотел покупать ему выпивку, и это сделал Голд. Смоки так и не узнал его. Уэйнрок дал ему сигару.

Одутловатый невысокий человечек с заостренными чертами лица, сидевший чуть поодаль от них, сказал:

— Теперь они даже переселяют тех, кто на социальном обеспечении, в Си-Гейт, в эти большие дома. Наверно, таких слишком много, и они не знают, что им с этим делать.

— Я знаю, что нужно делать, — прорычал сиплым басом огромный, тучный человек, сидевший рядом с Голдом; казалось, голос его шел прямо из чрева и доходил до губ, минуя голосовые связки. Его мясистые ягодицы с двух сторон свисали со стула. — Построить концентрационные лагеря. Я говорю для них, — объяснил он Голду и его компании с изысканной вежливостью и едва заметно сбавив тон.

Бармен оказался тут как тут.

— Веди себя прилично, Энтони, и не устраивай здесь скандалов.

— Энтони, сучий ты сын, — сказал тощий приятель толстяка, — они ведь белые. Никак я тебе не могу втолковать. У этих семей на социальном обеспечении тоже куча маленьких детей, и они не понимают, что с ними происходит.

— Пойдем отсюда, — решил вдруг Фиши Сигел; в его манерах по-прежнему не было видно и намека на дружеское расположение или вежливость, и Голд поразился последовательности и непреходящей силе этого мизантропа: ни разу за всю свою жизнь Фиши Сигел не проявил каких-либо человеческих чувств к кому-либо вне пределов своего семейства. — Я хочу домой.

— Позвольте я заплачу, — быстро сказал Голд. — Если никто не возражает.

— Меня зовут Воротила, а не Транжира.

Холодная, густая темнота остановила на секунду Голда, когда он в одиночестве вышел на улицу. Запах дыма от костров был густым, как туман. Ему нужно было пройти почти полквартала, чтобы нагнать остальных у машин. Навстречу ему вихляющей походкой шла четверка темнокожих франтов в теннисных туфлях, и он, парализованный вспышкой интуиции, понял, что это конец, вот сейчас, здесь, его жизнь пресечется ударом ножа в сердце. Он представил себе вырезку из газеты, которую сохранит для себя какой-нибудь другой собиратель:

СИМПАТИЧНЫЙ ПРЕЗИДЕНТСКИЙ НАЗНАЧЕНЕЦ ПОГИБ ОТ УДАРА НОЖОМ В СЕРДЦЕ ВО ВРЕМЯ ВИЗИТА, КОТОРЫМ ОН УДОСТОИЛ КВАРТАЛ СВОЕГО ДЕТСТВА

Принадлежащая высшему обществу невеста пребывает в глубокой скорби.

Читайте подробности в этом номере

Помогите нуждающимся

Они прошли мимо, не обратив на него внимания. Время его еще не пришло. В чем же суть прогресса? — спрашивал он себя. В дни его молодости вокруг было много бедных, а богатых он считал своим врагами. Богатые так и остались на своем месте, но теперь его врагами были и бедные.

Еще раньше Голд заметил разграбленные магазины с заколоченными витринами на трех главных авеню Кони-Айленда и сейчас спрашивал себя — где же теперь люди покупают еду, чинят платья и костюмы, куда сдают их в чистку, где ремонтируют ботинки и радиоприемники, получают лекарства по рецептам. В своей взятой напрокат машине он в одиночестве еще раз проехал по пустынной Мермейд-авеню до высокой с цепями ограды вокруг частных домовладений на Си-Гейт, где хозяева больших домов селили теперь семьи, находящиеся на социальном обеспечении, потом свернул налево к берегу и пляжу и медленно поехал назад по Серф-авеню. Он не увидел ни одного магазина. За охраняемые заборы Си-Гейта, который когда-то выставлял напоказ свой яхт-клуб и где когда-то обитали только зажиточные христиане, теперь в поисках безопасности устремлялись молодые еврейские семьи и, собираясь вместе, посылали своих детей в дорогие частные школы. Старики, вероятно, каждое утро, как всегда, выползали из своих нор, ковыляли по улицам в поисках солнечных уголков и разговаривали между собой на идише; где-то здесь на пути домой убили мать Райми Рубина. Голд не увидел ни одного еврейского продуктового магазина. На Кони-Айленде больше не осталось ни одного кинотеатра; наркотики, насилие и вандализм привели много лет назад к закрытию обоих кинотеатров, безвкусно разукрашенных, но внушительно возвышающихся над прочими зданиями. Кирпичный многоквартирный дом, в котором он провел все свое детство и почти всю юность, был снесен, на его месте стояло что-то более новое и более уродливое, и обитавшим здесь теперь семьям пуэрториканцев оно вовсе не казалось заметным улучшением по сравнению со старым.

Голд помнил то лето, когда город решил расширить берег, и, начиная с ранней весны, мимо их дома на Серф-авеню целыми днями шли груженные песком грузовики. Летом в жару его мать на своей смеси языков предупреждала всех детей: «На улице все брент[138], как огонь». Каждую осень она твердила одно и то же страстное заклинание: куда бы ни занесла их впоследствии жизнь, на Йом Киппур они всегда должны ходить в храм, иначе люди будут думать, что они «камманисты». Она часто сидела у окна, кивая женщинам, сидящим у окон напротив, смотрела на дирижабли и рассказывала не о таких уж далеких временах, когда люди целыми семьями высыпали на улицу, увидев в небе аэроплан. Она могла спеть первые строки двух из первых выученных ею в Америке песен: «Не хожу гулять давно, когда на улице темно» и «Не для солдатчины сына я растила». Обе эти песни были сейчас как нельзя кстати. Эта хрупкая, целиком ушедшая в материнские заботы женщина с забинтованной шеей так и не научилась толком читать или говорить по-английски, но узнавала арии из Кармен, Тоски, Фауста, Аиды и Мадам Баттерфляй, которые слушала в гостиной по купленному для нее Сидом огромному приемнику Атватера-Кента. Как вспомнил теперь Голд, эти деньги Сид потихоньку откладывал из своих вечерних заработков в прачечной или из своих заработков по выходным в банкетном зале, где в субботу была ночная, а в воскресенье дневная работа. Как же она выучила эти слова, черт возьми?

С первыми погожими, наполненными весенними ароматами деньками в марте или апреле улицы наводняли торговцы вразнос с их тележками, нагруженными фруктами и овощами; целое лето они без устали оглушительно и на все лады расхваливали свои продукты. Двадцать пять фунтов картошки на Лонг-Айленде стоили четверть доллара. Итальянские торговцы, все как один мускулистые, загорелые, с цыганскими лентами, повязанными вокруг лба или на шее, наполняли воздух особенно пронзительными криками, среди которых чаще других повторялась веселая прибаутка:

Деньги есть, приходи и купи.

Денег нет, помирай дома от тоски.

Ту же самую уличную песню разносчиков Голд слышал с тех пор изо дня в день от финансовых фирм, компаний-производителей и правительства:

Деньги есть, приходи и купи.

Денег нет, помирай дома от тоски.

Выезжая с Кони-Айленда и направляясь домой, он лелеял еретические мысли; он знал, что не сможет переложить их на бумагу или передать в живой речи, и его ум бурлил их обрывками, которые, казалось ему, можно было бы использовать в бойкой статье о вырождении или мусоре. Национализируйте Рокфеллера и сровняйте с землей все дома Моргана. Мусор. Мусор скапливался вдоль дорог по всей стране, и все, кроме каких-нибудь сумасшедших, эксцентричных типов, не моргнув глазом, мусорили повсюду. Отель «Халф-Мун» на Кони-Айленде подпирал теперь небо, уже будучи приютом для престарелых, а предприимчивые тинэйджеры походя убивали стариков во время своих молодежных разбойничьих набегов. У Голда были вырезки из газет, доказывающие это. Страна больше ничего не могла предложить ни своим забытым старикам, ни своим невозмутимым юнцам. Голд знал и кое-что еще, о чем не догадывались другие, но рассказывать об этом не собирался: он знал, что в рамках существующих сегодня системы власти и закона больше ничего нельзя сделать, чтобы снизить рост преступности, уменьшить бедность, улучшить экономику или побороть всеобщую лень и нерадивость, и когда он попадет в Вашингтон, он и пытаться не будет заниматься этим. Почему он должен быть исключением? А как специалист по социальной эволюции он знал и кое-что еще, о чем, может быть, расскажет когда-нибудь в своей работе «Все, что меняется, все к худшему», если только найдет время написать ее; Голд знал, что когда хаос начинает маскироваться под порядок, цивилизация вступает в высочайшую и предпоследнюю стадию своего развития, и еще он знал — мы туда уже пришли.

Здания под офисы росли как грибы там, где не было недостатка в зданиях под офисы, и, как неистребимые сорняки, всюду пускали корни организации с бробдингнегскими названиями, они распространялись, как плесень, предоставляя синекуры и высокие посты людям с ограниченными умственными способностями и подозрительными целями. Некоторые из этих названий Голд выучил наизусть по вырезкам, которые хранил в своем досье:

Ирвинг Кристол является резидентным научным сотрудником Американского исследовательского института предпринимательства и общественной политики.

Сидни Хук, заслуженный профессор философии Нью-йоркского университета, является старшим научным сотрудником в Гуверовском институте войны, революции и мира.

Коллеги сообщают, что недавно избранный сенатор С. И. Хайакава, бывший ректор Сан-Францисского Колледжа, спал на семинарах, спонсорами которых были Гарвардский институт политики и Исследовательский отдел Библиотеки Конгресса.

Бывший государственный секретарь Генри А. Киссинджер принял приглашение стать консультантом в новом Центре по изучению американского опыта при Университете Южной Калифорнии. О назначенном ему окладе не сообщается.

Все хорошие места неизменно портились, все плохие еще больше ухудшались. Городские кварталы, парки, пляжи, улицы, школы все больше вырождались, а целые города охватывал тлен. Теперь семьи, находящиеся на социальном обеспечении, переселяют с Кони-Айленда в Си-Гейт. Людей развелось слишком много. Итальянцы, евреи, черные, пуэрториканцы — это было похоже на великое переселение народов, с той лишь разницей, что переселяться больше было некуда. Ассимиляция была невозможна, продвижение вверх по социальной лестнице представлялось фантазией. Миллионы людей стали свидетелями лавинообразного упадка. Настроение Голда колоссально улучшалось по мере того как в его голове мелькали все новые и новые слова из словаря деградации и разложения. Саночные горки Кони-Айленда обрывались над пропастью и небытием, с колеса обозрения открывалось зрелище убожества и нищеты. Пора что-то делать. Но никто не знает — что. Даже соль этой земли. Ни одно общество, если только ему не грош цена, не будет наблюдать за собственной гибелью, не предпринимая сколь-нибудь серьезных попыток предотвратить свое крушение. Поэтому, пришел к заключению Голд, мы — не общество. Или бесплодна соль этой земли. Или и то, и другое.

У Голда была его статья.

Следующий вечер он встретил в уединении своего кабинета в его и Белл квартире с записной книжкой, пишущей машинкой и папками с вырезками из газет, которые могли ему пригодиться.

Лжец Ричард Хелмс, бывший глава ЦРУ, наконец предстал перед судом за доказанное тяжкое преступление, состоящее в лжесвидетельстве, но ему не вынесли справедливого приговора, ему позволили отделаться наказанием за мелкое правонарушение. В обход давней традиции пресса не получила уведомления о готовящихся слушаниях. Генеральный прокурор Соединенных Штатов яростно отрицал наличие какого-либо сговора между министерством юстиции и адвокатами мистера Хелмса, имевшего целью не допустить прессу в зал заседаний суда.

«По моему мнению, тюремное заключение мне не грозит, я смогу получить свою пенсию от правительства Соединенных Штатов, а судебное дело будет прекращено», — так, согласно стенограмме, завил мистер Хелмс судье.

«Этот суд не чувствует себя связанным каким-либо соглашением между министерством юстиции и мистером Хелмсом», — сказал федеральный окружной судья Баррингтон Д. Паркер на заседании суда, на котором присутствовали только мистер Хелмс, его адвокаты, официальные представители министерства юстиции и чиновники суда.

После чего он оштрафовал Хелмса всего на две тысячи долларов за данные под присягой ложные показания о тайных операциях ЦРУ по свержению демократического конституционного правительства в Чили. Правосудие свершилось.

Федеральный окружной судья Баррингтон Д. Паркер перед вынесением приговора сказал мистеру Хелмсу: «Вы лгали под присягой и теперь опозоренный и обесчещенный стоите перед этим судом».

«Я совершенно не чувствую себя обесчещенным», — заявил позднее мистер Хелмс репортерам, выйдя из зала суда после вынесения приговора.

Его адвокат Эдвард Беннет Уильямс весьма наглядно продемонстрировал ту особую порядочность и преданность правосудию и гуманизму, которыми испокон веку славятся представители этой профессии.

В зале заседаний мистер Уильямс заявил судье Паркеру, что у мистера Хелмса «на всю оставшуюся жизнь сохранится шрам от этого приговора». Однако выйдя из зала заседаний, он сказал репортерам, что, невзирая на слова судьи Паркера, мистер Хелмс «всю оставшуюся жизнь будет нести этот приговор как знак чести».

Политический обозреватель нью-йоркской Дейли Ньюс назвал материалы следствия по этому делу «точным, ясным и простым документом». Генеральный прокурор Соединенных Штатов по понятным причинам с обидой воспринял выдвинутое против него обвинение в том, что он причастен к сделке, и ответил наилучшим в его положении образом; Голд и мысли не допускал, что на его веку в США может появиться еще один генеральный прокурор, имеющий сообразительность вола и душевную организацию штопора, но перед его глазами лежало прискорбно убедительное свидетельство.

БЕЛЛ ОТРИЦАЕТ, ЧТО В ДЕЛЕ ХЕЛМСА БЫЛ ПРИМЕНЕН ДВОЙНОЙ СТАНДАРТ

Генеральный прокурор Гриффин Белл вчера с негодованием отрицал, что министерство юстиции применило «двойной стандарт» при рассмотрении дела бывшего директора ЦРУ Ричарда М. Хелмса. Белл настойчиво утверждал, что рекомендации министерства юстиции — не приговаривать Хелмса к тюремному заключению и сохранить за ним правительственную пенсию — были «законными и справедливыми». Он отрицал наличие двойного стандарта при рассмотрении уголовных дел богатых и бедных. «К тюремному заключению приговариваются только состоятельные», — сказал он.

Для Голда это было откровением. Откровением, от которого он с отвращением отшатнулся и принялся поглощать новую информацию об этом общественном деятеле существующего истэблишмента, сохранившем свою правительственную пенсию и магическим образом избежавшем дискриминационного ущемления прав, систематически практикуемого в уголовных судах по отношению к другим состоятельным гражданам.

Ричард Макгарра Хелмс (сам он предпочитает не использовать свое второе имя) едва ли не олицетворял собой существующий истэблишмент. Его отец был администратором корпорации, а дед по материнской линии, Гейтс Макгарра, — международным банкиром. Школьником он два года проучился в Швейцарии и Германии, где французский и немецкий выучил не хуже, чем правила хорошего тона.

Голд едва ли не предпочел бы быть евреем.

Он отложил Ричарда Макгарру в сторону, чтобы воспользоваться им позднее в книге о Киссинджере или жизни еврея, и с рвением взялся за свою неотложную задачу, но рвение его почти сразу же споткнулось о прискорбное желание немедленно усесться за книгу. Книгу писал и Дэвид Эйзенхауэр:

ДЭВИД ЭЙЗЕНХАУЭР ПИШЕТ КНИГУ О ХАРАКТЕРЕ СВОЕГО ДЕДА

Дэвид Эйзенхауэр пишет откровенное исследование о характере своего деда. «Я включу в книгу свои личные впечатления, — сказал мистер Эйзенхауэр, — но чем меньше я буду присутствовать в книге, тем лучше». Он считает, что время писать книгу для него сейчас как нельзя самое подходящее.

«Я только что закончил юридический колледж, — объяснил мистер Эйзенхауэр, — а у меня всю жизнь были честолюбивые планы в связи с писательством. И вот меня вроде как осенило».

Книги писали Джон Эрлихман, Спиро Агню и Х. Р. Халдеман. За книгу сел и Джеральд Форд.

ОТКРЫВАТЕЛИ ТАЛАНТОВ

17 дней остается президенту Форду пребывать в должности, но он уже потихоньку подписал договор с агентством Уильяма Морриса, специализирующимся на поисках талантов. Это агентство будет представлять его интересы, когда он вернется к частной жизни. У него будет агент, который уже представлял интересы олимпийского чемпиона по плаванию Марка Спица и Секретариат скакового спорта.

Уильям Моррис получит 10 % с любой книги, которую может написать президент, с любой лекции, которую тот может прочесть, с любых контрактов с телевидением, которые тот заключит.

Если Джеральд Форд может написать книгу, то почему это не по силам Секретариату? Обаятельная сценаристка по имени Нэнси Доуд не пишет никакой книги:

Хотя однокашники по Смит-Колледжу пророчествовали когда-то, что Нэнси Доуд станет «Джеймсом Джойсом нашего поколения», мисс Доуд, кажется, вполне удовлетворена своим положением сценаристки в Голливуде. «Я не против того, чтобы написать роман, — сказала она. — Но те возможности, которые предоставляет для показа поведения киноэкран, просто восхитительны».

Голд испытывал теплые чувства по отношению к мисс Доуд, и ему пришла в голову мысль написать ей письмо от поклонника с благодарностью за то, что она не пишет роман.

Книгу написал и Ричард Никсон.

Президент Соединенных Штатов написал книгу о своем первом годе пребывания в Белом Доме, а сейчас, может быть, потихоньку пишет и вторую.

Популярная фотомодель Черил Тьегс преодолела предубеждения и решила написать книгу:

Кроме того, Тьегс только что заключила соглашение с издательством «Саймон и Шустер», которое заплатит ей 70000 долларов плюс потиражные за совместную работу над книгой. «Беда с книгами, — вздохнула она, — в том, что они не приносят дохода».

Книгу писал даже этот жирный сраный хер Генри Киссинджер! Он писал мемуары — это после того, как Голд проделал большую часть работы, — и, если верить отдельным публикациям в Нью-Йорк Таймс, с дьявольской ловкостью и закулисными маневрами, поразительные примеры которых он являл во время своего служения на благо общества, провел переговоры об издательских правах. Первая из этих публикаций в Таймс гласила:

НОВЫЙ ШАТТЛ ДЛЯ КИССИНДЖЕРА: К ИЗДАТЕЛЯМ С МЕМУАРАМИ

Государственный секретарь Генри А. Киссинджер в ближайшее время должен отправиться в один из самых трудных своих дипломатических вояжей — по продаже своих мемуаров. То, насколько искусны будут его маневры в борьбе за права на издание истории своей жизни, может определить разницу между просто большим и крупнейшим в издательской практике авансами. Общая сумма составляет от 1 до 3 миллионов долларов плюс дополнительные выплаты.

Мистер Киссинджер, который в прошлом сам вел переговоры по своим контрактам, никогда не пользовался услугами литературных агентов и, как заявил известный хорошо информированный источник в государственном департаменте, вероятно, не будет пользоваться их услугами и теперь.

А вот вторая:

КИССИНДЖЕР ОБРАЩАЕТСЯ К УСЛУГАМ ЛИТЕРАТУРНОГО АГЕНТА

Чтобы увеличить стоимость своих мемуаров на рынке, государственный секретарь Генри Киссинджер обратился во влиятельное литературное агентство, которое и будет представлять его интересы. Это агентство — «Интернешнл Криэйтив Мэнаджмент». Среди клиентов И. К. М. — Барбара Стрейзанд, Стив Маккуин, Исаак Стерн, Питер Бенчли, Артур Миллер, Теннесси Уильямс, Гарри Ризонер, Джозеф Хеллер и сэр Лоренс Оливье.

НАЗЫВАЕТСЯ ЦИФРА ОТ 2 ДО 3 МИЛЛИОНОВ

Как сообщают источники в издательствах, «дополнительные выплаты», за которые и ведется торг, включают выплаты за пожизненные функции редактора-консультанта газетных и журнальных полос, советника по вопросам телевидения или за выступления по телевидению, за содержание неограниченного штата сотрудников, лимузины с шоферами и прочее.

Голд предположил, что «прочее» включает трех телохранителей в две смены, телохранителей, которых, как сообщалось позднее, Киссинджер нанимает за собственный счет.

Голд снова с язвительной мизантропией, значительно превосходящей естественную зависть, свойственную каждому человеку, перечитал сведения о суммах. Он отказался от своих первоначальных планов в связи с книгой о Киссинджере. Он быстро пересистематизировал имеющуюся у него информацию для создания более мощного плацдарма наступления, поскольку решил, что легко получит в свое распоряжение рукопись сочинения Киссинджера, как только будут сделаны ее фотокопии для заключения договоров с книжными клубами и издательствами, выпускающими книги в мягких обложках. За шесть месяцев до публикации книги Киссинджера Голд сможет опровергнуть еще не озвученные мысли и раскритиковать еще не занятые позиции, открыв беглый огонь серией разоблачительных статей, которые уменьшат коммерческую ценность книги Киссинджера и увеличат — его собственной. Пусть этот летающий карлик напечатается первым, если только посмеет! Каждая из статей Голда, конечно, найдет место и в его книге. Но большие деньги, к сожалению, все равно поплывут к коварному бывшему гарвардскому профессору и отставному государственному секретарю, который теперь, помимо всех прочих, занимал и должность консультанта Центра по изучению американского опыта при Университете Южной Калифорнии, тогда как место его было на скамье подсудимых.

Это было постыдно, и Голда просто обескураживало, что сия низкая личность, на чьем счету бесславные деяния столь ужасающие, что они не поддаются описанию, и столь многочисленные, что они не поддаются перечислению, вместо того, чтобы прогуливаться по Шпандау с Рудольфом Гессом[139], будет весело разъезжать в лимузинах с шоферами, в то время как Голду приходится ездить в машинах, взятых напрокат.

Голд, собравший все о Киссинджере и все, написанное Киссинджером, несомненно, мог написать о Киссинджере лучше, чем сам Киссинджер. Во-первых, Голд питал к своему предмету объективную антипатию, которой, вероятно, недоставало самому Киссинджеру. Голд испытывал сильные сомнения в том, что этот проныра, в течение восьми лет коварнейшим образом прослушивавший его телефонные разговоры и способствовавший незаконной постановке жучков в квартирах родственников журналистов и помощников, обладал той веселой жизнерадостностью и той масштабностью характера, которые позволили бы ему, взглянув на себя, увидеть всю комичность своей фигуры и заметить то раздражение и отвращение, что он вызывал у множества других людей. Сомнительно было и то, что Киссинджер помнит о ничтожных мотивах мелких своих делишек и кровавых катастрофах, ставших следствием крупных его дел. Перед Голдом лежало суждение Энтони С. Льюиса в Нью-Йорк Таймс.

Он не испытывал никаких мук совести; вы не найдете никаких признаков того, что человеческие страдания во Вьетнаме оставили хоть какой-то след в его душе, как они оставили в душах множества других.

Лишь человек со слабым воображением мог предположить, что исследование Киссинджера Киссинджером может иметь хоть какую-то ценность. Когда его спросили о его роли в Камбоджийской войне, которая, по оценкам, унесла пятьсот тысяч человеческих жизней, он сказал:

Может быть, мне не хватает воображения, но я не вижу здесь никакой нравственной проблемы.

И в то же время другой чиновник государственного департамента, Уильям С. Салливан, свидетельствовал:

Оправдание этой войны — в повторном избрании президента.

Голд не слышал, чтобы Киссинджер хоть раз поднял голос против фашистского применения полицейских сил для подавления общественности, выступавшей за окончание войны в Юго-Восточной Азии. Как Киссинджер воспринимает нелицеприятные высказывания в свой адрес, Голд уже знал; Голд знал, как Киссинджер относится к тому, что (1) его называют «таким же бесчестным, как законченные негодяи в администрации Никсона», (2) его политика и действия, «отмеченные невежеством и абсурдностью», по мнению многих, в исторической ретроспективе будут оценены как «никудышные по своим дипломатическим результатам и позорные с человеческой точки зрения», (3) о главном его достижении — заключении мира во Вьетнаме — говорят, что «Киссинджер принес мир на землю Вьетнама тем же способом, что и Наполеон — на землю Европы: проиграв войну», и что «если бы на то была его воля, он все еще продолжал бы бомбардировки Вьетнама». Знал Голд и о том, как относится Киссинджер к торжествующей концовке редакторской колонки в Нью Рипаблик; в связи с сообщениями о том, что Киссинджер скоро сменит пост в правительстве на работу в телевизионной компании, автор воздавал хвалу Господу за то, что теперь «бывший государственный секретарь сможет отдать свои таланты фокусника миру телевидения, где они не принесут никакого вреда». Правда ли, что Киссинджер, как об этом говорили, жаждал «жестокого сражения», которое приведет к убедительному военному поражению Израиля? Правда ли, что он пытался задержать поставки оружия этой стране во время войны, случившейся на Йом Киппур[140]? Неужели и впрямь он был жестоко разочарован, когда Израиль форсировал Нил и окружил египетские армии на другом берегу? У Голда были документальные свидетельства явной глупости этого хера:

КИССИНДЖЕР НАЗЫВАЕТ НИКСОНА «НЕПРИЯТНЫМ»

КИССИНДЖЕР ИЗВИНЯЕТСЯ ПЕРЕД НИКСОНОМ ЗА НЕОСТОРОЖНО ОБРОНЕННЫЕ СЛОВА

КИССИНДЖЕР ПЛАЧЕТ В ЗАЛЬЦБЕРГЕ, УСЛЫШАВ В СВОЙ АДРЕС ОБВИНЕНИЯ ВО ЛЖИ ПО ПОВОДУ ЧИЛИ

«Власть — это прекрасное средство для стимуляции половой активности», — неоднократно заявлял этот обладатель хваленого ума и остроумия, заявлял с самоуверенностью и откровенностью, которые, по мнению Голда, были достойны презрения. Голд из собственного опыта знал, что для стимуляции половой активности женщины подходят больше. Только человек с куриными мозгами, думал Голд, может во время войны, после злосчастного провала собственных, предпринимавшихся почти четыре года попыток достичь мира, заявить интервьюеру: «Когда я говорю с Ле Дык Тхо[141], я знаю, как себя вести с Ле Дык Тхо, а когда я говорю с девушкой, я знаю, как себя вести с девушкой». Голд считал, что Киссинджер не имел ни малейшего понятия о том, как ему вести себя с Орианой Фаллачи, которая брала у него это интервью:

«Нет, я не хочу вступать в полемику по этому вопросу».

«Хватит, я больше не хочу говорить о Вьетнаме».

«Нет, я не собираюсь ему отвечать. Я не собираюсь откликаться на его приглашение».

«Не спрашивайте меня об этом».

«На этот вопрос я не могу ответить».

«Нет-нет… Я не хочу отвечать на этот вопрос».

«И пожалуйста, не заставляйте меня больше говорить о Вьетнаме».

«Но о Вьетнаме, ей-богу, сейчас уже хватит. Поговорим о Маккиавелли, о Цицероне, о чем угодно, только не о Вьетнаме».

«Нет, я никогда не был против войны во Вьетнаме».

«Мы что, все еще говорим о Вьетнаме?»

«Власть сама по себе как инструмент не имеет для меня притягательности».

«Имеет значение лишь то, в какой степени женщины являются частью моей жизни, центральным ее интересом. Для меня они таковыми не являются. Для меня женщины лишь способ времяпровождения, хобби. Никто не отдает хобби слишком много времени. Более того, моя книга, на которую уже заключен контракт, призвана показать, что я посвящаю им только небольшую часть своего времени».

«… я всегда действовал в одиночку. Американцы чрезвычайно любят это. Американцы восхищаются ковбоем, который один верхом гонит стадо, ковбоем, который один на лошади въезжает в поселок или в город».

«Мне по душе этот романтический, удивительный герой, потому что одиночество всегда было частью моего стиля, или моего метода, если вам угодно. И независимость тоже. Да, для меня и во мне это очень важно. И наконец, убежденность. Я всегда убежден в необходимости всего, что делаю. И люди чувствуют это, верят в это. Я придаю большое значение тому, чтобы мне верили».

«Я не добиваюсь популярности, не ищу ее. Если вы и правда хотите знать, я совершенно равно душен к популярности. Я могу себе позволить говорить то, что думаю. Я имею в виду то подлинное, что во мне есть».

«Возьмите, например, актеров; настоящие актеры никогда не полагаются только на технику. Когда они играют роль, они, кроме того, следуют своим чувствам. Как и я, они подлинны».

«Он просто дерьмом набит, этот себялюбивый шмак», — громко сказал Голд.

«Зачем я согласился на это интервью, — сказал позднее мистер Киссинджер, — ума не приложу».

Мистер Льюис из Таймс заявил:

От его шуток веет чем-то кладбищенским.

Тот факт, что мы почитаем человека, который нашим именем творил подобное, многое говорит о нас самих.

Переход от Киссинджера к вырождению, мусору, разложению и упадку нравственности был естествен, и, когда вошла его дочь, Голд работал над своей статьей.

— Будешь обедать?

Голд не отрываясь от захватившей его работы, сделал ей выпроваживающий жест рукой. Через час он решил остановиться на заголовке:

МЫ НЕ ОБЩЕСТВО, или НАША БЕСПЛОДНАЯ СОЛЬ ЗЕМЛИ

Этот заголовок пел. Божественный огонь пылал.

VIII

МЫ НЕ ОБЩЕСТВО, или НАША БЕСПЛОДНАЯ СОЛЬ ЗЕМЛИ

— ПЕРВАЯ часть заголовка мне нравится, а вторая нет. — Голд с видом холодного неодобрения смотрел, как Либерман, зажав в кулаке карандаш, жирной чертой вычеркнул оскорбительные слова, словно вырубил их со страницы каким-то примитивным каменным орудием. — Вот так уже лучше, правда?

«Мы не общество».

— Так нет никакой броскости.

— Над этим мы еще можем поработать. Слушай, я подумываю начать носить галстук-бабочку в горошек. Как я буду в нем выглядеть?

Голд знал, что вид у Либермана будет просто жуткий.

— Думаю, прекрасно.

— И я тоже так думаю. — Либерман откинулся к спинке своего вращающегося кресла, и на его лице появилось выражение, которое нельзя было назвать иначе как самодовольное и нахальное. — А что это за чушь ты написал о соли? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «бесплодная соль»? Что это вообще значит?

Голду захотелось выйти вон.

— Это игра слов, — попытался защититься он. — Мне представляется, что, кроме своего идиоматического смысла в метафоре, соль — это некая основа, первоэлемент, который служит связующим звеном для конгломерата семей и личностей, проживающих на данной территории, и вот этот-то конгломерат мы и называем обществом.

— Почему бы тебе так и не сказать? — нравоучительно произнес Либерман, напустив на себя невыносимо авторитетный вид. — Связующее звено — лучше. Соль слишком сложно.

— Соль сложно?

— А особенно, когда ты говоришь «бесплодная соль земли». Вместо «соли» мы поставим «связующее звено». Постарайся не забывать, Брюс, что наша аудитория — высокообразованные, в высшей степени интеллектуальные, политически неиндеферентные люди, они всегда очень хорошо информированы и просто не поймут, что ты хочешь сказать, если мы оставим «бесплодная соль земли». И в самом деле, что ты этим хочешь сказать? Лично я не понимаю. Причем тут соль? Почему бесплодная? И почему не плодородная?

— Продолжай, — сказал Голд.

— Вот как мы ее назовем: «Мы не общество, или Недостает ли нам той основы, первоэлемента, который служит связующим звеном для семей, проживающих в данном географическом регионе и образующих конгломерат, который мы и можем назвать обществом?» Этим кажется все сказано, да? «Связующее звено» — это очаровательно. Теперь мы можем втиснуть туда массу секса и убрать соль. Не забывай, Брюс, что я опытный редактор, а ты — нет, — продолжал Либерман с напыщенным видом, ни на минуту не забывая о своем превосходстве. — Ты ведь знаешь, мы с Софи как-то обедали в Белом Доме. И пригласили нас туда за мои заслуги, а не за то, что я присосался к антисемиту, вроде Ральфа.

— Ты попал туда, — напомнил ему Голд, потеряв всякий контроль над собой; ярость, спрятанная за внешне спокойным тоном, который он всеми силами старался сохранить, наконец, прорвалась наружу, — потому что поддерживал войну во Вьетнаме вместе с другими грязными суками, которые погрязли в коррупции и потому не желали сказать Джонсону и Никсону, что они говнюки. Если бы с моим сыном что-нибудь случилось на этой войне, я бы тебе голову сейчас оторвал. Ты, трусливый лицемер, что-то я не заметил, чтобы ты тогда рвался на призывной пункт. А уж твои дети, заодно с моими, получили бы отсрочку, если бы в то время подошел их возраст, ведь так? Это наводит меня на неплохую мысль для еще одной статьи.

— Покажи ее мне первому. — Либерман поднялся, и его манеры приобрели некоторую вкрадчивость. — Уж это ты просто обязан сделать.

— Тебе она будет ни к чему, — поддразнил его Голд, скривив губы. — Она называется «Мой обед в Белом Доме», воспоминания Кузнечика и Софи Либерман.

— Как они рассказали об этом Брюсу Голду, — сказал Либерман с почти нескрываемой ненавистью, — который там никогда не обедал.

— Но не оставляет надежду. Счастливо оставаться, хер моржовый.

— Счастливо, Брюс. — Еще мгновение они стояли неподвижно, глядя друг на друга; вероятно, нигде больше на земле не было столь удивительно несхожих старых друзей, которые вовсе не любили друг друга и которые почти по любому вопросу имели столь различные точки зрения, что готовы были горло друг другу перегрызть. — Ты поломай голову над тем, как еще улучшить название, а я тем временем перепишу текст. Может, нам стоит подумать о соавторстве.

— Если ты, гад, изменишь еще хоть одно слово, — предупредил его Голд, — я заберу статью и отдам ее в другой журнал.

— БРЮС, это замечательно, — кричал Ральф из Вашингтона по горячей линии Голду, который слушал его в своей квартире в Нью-Йорке; перед звонком Ральфа Голд, предвосхищая грядущий день, который положит конец всем проволочкам и станет днем его побега в другой дом, тайком просматривал семейные банковские книжки и другие документы на право собственности. — Здесь все согласны.

— Правда? — переспросил Голд, у которого сразу же поднялось настроение.

— Даже президент. Президент просил меня сказать тебе, что он от тебя без ума. Он спрашивает, не хочешь ли ты работать спичрайтером.

— Нет, — ответил Голд.

— Я ему так и сказал. Ты слишком важен сам по себе. И ты будешь для нас более ценен в качестве независимого голоса под нашим контролем.

— Это значило бы поступиться моим моральным авторитетом, — добавил Голд, и мороз пробежал у него по коже.

— Я подчеркну этот момент. Ему так нравится твоя статья, Брюс, что он не хочет, чтобы ты ее печатал.

— Не хочет?

— Он хочет представлять ее по частям как свою собственную, — сказал Ральф, — в речах, на пресс-конференциях и в следующем докладе Конгрессу о положении в стране. Он в восторге от твоих острых словечек, Брюс. Тебя вторично повысили.

— До кого?

— Мы окончательно решим это к твоему следующему прилету, если только у нас будет время. Особенно ему нравится эта его бесплодная соль земли. У тебя потрясающий талант. Как тебе удалось прийти к этому образу? От этого чердак дымится.

— Не его соль, а наша, — внес поправку Голд.

— Может быть, он захочет внести в туда изменения, Брюс, — предупредил Ральф.

— Туда уже внесены изменения, — проинформировал его Голд. — Эта фраза выброшена из статьи. Вырезана.

— Кем?

— Либерманом, — сказал Голд. — Ему не нравится соль. Он хочет ее выкинуть.

— Соль?

— Он меняет ее на связующее звено. На связующее звено для…

— Связующее звено? — обиженно и удивленно прокричал Ральф. — Что это еще за выражение такое — связующее звено? Он с ума сошел, Брюс. Не позволяй ему погубить статью.

— Он решил, что соль — это слишком сложно.

— Он сам не понимает, что делает, — сказал Ральф. — Связующее звено не годится. Он не соль нашей земли.

— Хочешь поговорить с ним об этом?

— Я с Либерманом ни о чем не буду говорить, — сказал Ральф. — Но пока я здесь, обедать в Белом Доме он больше не будет. Вместо него у нас будешь ты. И тогда мы сможем получить соль, верно? Ты ведь все равно не будешь ею пользоваться.

И тут присущее Голду тактическое чутье заставило его подать голос.

— Там есть и другие места, Ральф, — начал он торговлю. — И я думал об использовании этой статьи в моей книге. На Помроя она произвела сильное впечатление. Наша бесплодная соль земли. Мне бы очень не хотелось это отдавать.

— И я понимаю почему, — сказал Ральф. — Но пусть это получит президент. Ведь он в конечном счете наш единственный президент.

— Для него это может оказаться не таким уж и бесплодным, да? — намекнул Голд.

— Этот президент не любит оставаться в долгу. Может быть, послом при Сент-Джеймсском дворе? Или должность государственного секретаря? Это совсем неплохо, Брюс. Бесплатные поездки и отгулы в любой вечер, когда пожелаешь. Хочешь быть государственным секретарем?

— Я должен подумать, — сказал Голд с хладнокровием, о значительных ресурсах которого в своем организме до этого момента и не подозревал. — А что насчет директора ЦРУ? Мы как-то говорили об этом.

— И это тоже возможно.

— Тоже? Ральф, неужели что-нибудь из этого и правда возможно?

— Не вижу причин, по которым это было бы невозможно, если твоя соль не совсем бесплодна. Ты мог бы справиться с двумя этими работами одновременно?

— Не вижу причин, по которым это было бы невозможно, — сказал Голд. — Я заберу статью у Либермана. И молчание — золото, да?

— Соль, — поправил Ральф и рассмеялся. — И помни — стены имеют уши.

— Знаю, — сказал Голд. — Я с ними разговаривал.

— А я сразу же начинаю сражаться за тебя, если смогу пробить твое назначение. Мы провентилируем государственного секретаря, посла при Сент-Джеймсском дворе[142], главу НАТО…

— Насчет последнего я не уверен.

— … или директора ЦРУ. Пора тебе получить то, что ты заслужил, Брюс, хотя может быть еще слишком рано.

— Спасибо, Ральф. Ты соль земли.

— Повтори, пожалуйста, еще раз, Брюс.

— ЛИБЕРМАН, мне не нравится связующее звено.

— Соль я не возьму.

— Тогда я забираю статью.

— Ты договорился где-то в другом месте?

— Пусть Господь поразит меня, — сказал Голд, испытывая величайшее удовольствие от условий соглашения, которые он оговаривает с божеством, — если ты когда-нибудь увидишь эту статью в другом журнале.

— Она мне не так уж и нравилась, — ответил Либерман с безобразной непоследовательностью, а Голд с поразительным душевным спокойствием припомнил еще одну причину, по которой Либерман пребывал в настроении угрюмого и мстительного раздражения. Всего лишь две недели назад Либерман с помпой подал заявку на вступление в скучнейшую, умирающую консервативную организацию под названием «Молодые американцы за свободу» и получил отказ из-за возраста. На нем был галстук-бабочка в горошек, отлично гармонировавший с крошками и сальными пятнами; еще один Вечный жид, в элегической скорби провозгласил Голд, напялил на себя галстук-бабочку[143]. На Либермане, похожем на ощетинившегося зверя с глазками-щелочками, потертый кожаный пиджак сидел, как шкура. — У меня есть более важные дела, чем ты и твоя соль. Я хочу предпринять что-нибудь в связи с Китаем, коммунизмом и владельцами калифорнийских виноградников[144].

— А что случилось с Китаем?

— Там нет демократии, — раздраженно сказал Либерман, — и свободы печати.

— Черт возьми, — с напускным удивлением сказал Голд. — И что же ты надумал?

— Конечно же, манифест от своего имени в форме петиции со списком безоговорочных требований. Я буду настаивать на переменах. Мне надо опереться на имена.

— Можешь рассчитывать на меня. — сказал Голд.

— И специальный выпуск моего журнала, в котором ты и другие выражают мои чувства в двух тысячах слов.

— Сколько ты заплатишь?

— Ничего.

— На меня можешь не рассчитывать.

— Ты хочешь, чтобы девятьсот миллионов китайцев прозябали без политических свобод из-за того, что тебе жалко несколько долларов? Это же треть человечества, — со свирепостью взбешенного фанатика отвечал Либерман.

— Четверть, недоумок. А что насчет коммунизма?

— Я хочу немедленно приостановить его расползание по всему миру. Если необходимо, то и военной мощью.

— Чьей?

— Это я еще не успел додумать, — признался Либерман. — Но я готов сделать людям всего мира предложение, от которого они не в силах будут отказаться, — предпочтительную альтернативу, которая будет ими безусловно принята.

— Что же это за предпочтительная альтернатива?

— Это я тоже еще не додумал.

— А что насчет владельцев виноградников?

— Рабочие бастуют. Традиции нарушены, и потеряно уважение к принципам свободного рынка.

— И что же ты собираешься с этим делать?

Ответ Либермана не заставил себя ждать:

— Требовать правительственных субсидий.

— Рабочим?

— Владельцам. Чтобы помочь им нанести ответный сокрушительный удар по забастовщикам и дать им возможность объединиться и высоко поднять цены для стабилизации свободного рынка.

— В этом я тоже не участвую.

— Вот это-то мне и не нравится в тебе больше всего, — со злобой упрекнул его Либерман. — В чем, по-моему, твой главный недостаток? Ты прочтешь об этом в моей последней автобиографии. Ты всегда боишься недвусмысленно заявить, что принимаешь сторону существующего истэблишмента. Вот по этой причине ты и не можешь ничего добиться в жизни.

— Правда? — сказал Голд и с удовольствием добавил: — А я опять получил повышение.

— До кого? — завистливо спросил Либерман.

— Я должен хранить это в тайне.

— Ты все это время работал в Вашингтоне?

— Я там трахал девочек, — ответил Голд с загадочной улыбкой. — Большего я тебе не могу сказать.

— Трахал там девочек, — с вызовом выпалил Либерман. После этого последовала пауза, чреватая рвущейся из Либермана доверительной информацией. — Если я тебе открою одну тайну, — сказал он с несвойственной ему сдержанностью, — то ты мне расскажешь? — Он продолжал лезть со своей исповедью даже после того, как Голд ответил «нет». — Ты обещаешь никому — ни слова?

— Я унесу это, — сказал Голд, — с собой в могилу.

— У меня тоже были девочки, — сказал Либерман, ерзая от чувства неловкости. — Я отвечал на объявления о сексуальной помощи, которые мы печатаем в конце моего журнала. Я могу проверить самых лучших из них еще до публикации объявлений. Я был просто поражен тем, как это просто и сколько желающих. Я и не думал, что женщинам тоже нравится секс. Конечно, — сказал Либерман, переходя на доверительный шепот, в котором слышались разочарование и извинение, — это не всегда самые красивые девочки в мире.

— Черт возьми, — сказал Голд.

— ЧЕР-РТ возьми! — сказал Голд в ответ на предложение Ральфа выбирать из государственного секретаря, посла при Сент-Джеймсском дворе, генерального прокурора Соединенных Штатов или директора ЦРУ в обмен на его «Мы не общество, или Наша бесплодная соль земли».

— На твоем месте я бы согласился на государственного секретаря.

— Но я же ничего не знаю, — с сомнением в голосе сказал Голд, — и у меня нет опыта.

— Это никогда не имело значения, — сказал Ральф.

Такая возможность казалась вполне вероятной.

— Ральф, я и правда вскоре могу быть назначен государственным секретарем, если решу, что мне это подходит?

— Практически я могу тебе это гарантировать, — сказал Ральф, — хотя полной уверенности у меня нет. Больше, чем это, сейчас я тебе сказать не могу.

— А сенат меня утвердит? — спросил Голд. — Большинству из них я даже не известен.

— Это и дает тебе огромные преимущества, — сказал Ральф. — Как ты красноречиво утверждаешь это в своей статье, Брюс, чем больше мы знаем о кандидате на государственную должность, тем меньше он заслуживает нашей поддержки, а идеальным кандидатом в президенты всегда является человек, о котором никто в стране не знает абсолютно ничего.

— Ральф, — воскликнул Голд, — это была саркастическая шутка, сатирическая игра ума.

— Мы воспринимаем это, — сказал Ральф, посмотрев на Голда укоризненно-мрачным взглядом, — как абсолютную истину и уже учитываем ее в наших планах на будущее. Жаль, что твое имя мелькало в газетах, а то ты бы мог стать нашим следующим кандидатом в президенты. Соглашайся на государственного секретаря, Брюс, по крайней мере пока. Для тебя это будет первой ступенькой.

— А что мне придется делать? — спросил Голд.

— Ничего, — сказал Ральф. — И у тебя будет большой штат помощников. У тебя будет заместитель помощника государственного секретаря с картой, на которой он будет тебе показывать все столицы мира, и еще один, который знает имена ответственных должностных лиц, так что тебе даже не придется обзванивать газеты, чтобы выяснять это. Если ты только не захочешь занять себя какими-нибудь делами, тогда ты сможешь вмешиваться в любые вопросы, в какие только пожелаешь.

— А смогу я определять политику?

— Сколько угодно.

— Внешнюю политику?

— И внутреннюю тоже. Если у тебя хватит сноровки.

— Сноровки?

— Конечно, — сказал Ральф. — Брюс, ты знаешь президента не хуже, чем его знаю я…

— Я его ни разу не видел, — холодно внес поправку Голд.

Ральф, казалось, был ошеломлен.

— Разве он не был на дне рождения твоей старшей сестры?

— Там был я. А он уехал в Китай.

— Но я водил тебя на встречу с ним в Белый Дом после того, как ты так здорово поработал в комиссии, верно?

— Он в это время прилег вздремнуть.

— Да, пожалуй, тебе придется с ним встретиться по крайней мере раз, прежде чем он объявит о твоем назначении, — сообщил Ральф. — Надеюсь, против этого ты не будешь возражать.

— Думаю, не буду.

— Вообще-то лучшее время перехватить его, это когда он начинает клевать носом и хочет прилечь вздремнуть, — сказал Ральф. — В это время все просто рвутся к нему, и тут нужно быть попроворнее. Этот президент слишком занят, чтобы тратить время на жизненно важные вопросы, к которым он потерял интерес. Хотя мы и подозреваем, — доверительно сказал Ральф, бросив перед тем обеспокоенный взгляд на стену, — что он нередко потихоньку пишет еще одну книгу, когда ему полагается спать. Если ты придешь к нему с предложениями по своей политике, когда у него сна ни в одном глазу, то, может быть, тебе и удастся привлечь его внимание. Тогда и добивайся своего, только дождись, когда у него глаза замутнятся и он начнет зевать. Если ты рядом с ним, когда он задремывает, то ты сможешь получить его санкцию на проведение практически любой политики, какая тебе нравится.

— А если, — сказал Голд, — это плохая политика? Если я ошибся?

— В правительстве, — ответил Ральф, — нет такого понятия как ошибка, потому что на самом деле никто не знает, что будет дальше. Ведь в конечном счете, Брюс, все намеченное не сбывается. Я был бы бесплодной солью земли, если бы не знал этого.

— А если эта политика провалится?

— Провалится так провалится. Идеальных людей не бывает.

— И все же, если она провалится?

— Ну и ничего страшного, — сказал Ральф. — Это случалось и раньше. Но ничего страшного не происходило.

— Ничего страшного?

— Мы ведь по-прежнему живы, верно? — сказал Ральф.

Вежливое безразличие, сквозившее в ответе, произвело на Голда неприятное впечатление и впервые пробудило в нем слабый внутренний протест и желание выйти из игры.

— Ральф, — начал он после минутного раздумья, — в этом есть некоторый цинизм и эгоизм, а я не уверен, что смогу жить с этим.

— Я знаю это чувство совестливости, — ответил Ральф с веселым видом превосходства, — и уверяю тебя, от него не останется и следа, как только ты проработаешь здесь одну-две минуты. — Голд вздохнул свободнее. — Не обманывай себя мыслью о том, что можешь что-нибудь здесь ухудшить. Когда твой приятель Генри Киссинджер…

— Никакой он мне не приятель, Ральф.

— Меня это радует, Брюс, потому что я собирался сказать, что когда этот нахальный поганец впервые появился здесь, он пообещал своим друзьям, что война закончится через полгода, но когда пять лет спустя страна отобрала у него эту игрушку и не позволила ему заполучить новую — в Африке, — он дулся, как капризный ребенок! Брюс, пожалуйста, стань государственным секретарем. Если ты откажешься, нам, может быть, придется отдать эту работу кому-нибудь другому, исповедующему твою религию…

— Я не исповедую никакой религии, Ральф.

— Тогда кому-нибудь другому твоей веры, кто…

— У меня нет веры.

— Какому-нибудь еврею, который может оказаться точно таким, как он.

Для Голда это был самый веский аргумент. Он выразил свое согласие торжественным молчанием, не требовавшим никаких слов. Ральф испытал огромное облегчение, когда Голд с достоинством пожал ему руку.

— Теперь посмотрим, сможем ли мы добыть для тебя это место.

Голд ошарашено уставился на него.

— Ральф, ты же обещал, ты мне гарантировал.

— Но я не говорил, что уверен.

Вообще-то ты говорил, — сказал Голд с упреком, надеясь, что Ральф услышит обиженные нотки в его голосе. — Ты сказал, что уверен, что сможешь обеспечить мое назначение на должность государственного секретаря.

— Если только у меня получится, Брюс… Я всегда добавляю эти слова, чтобы не вводить людей в заблуждение. В твоем случае я без колебаний сказал, что дело верное, конечно, если только все не обернется иначе. Но я просто не представляю себе, как ты сможешь не получить это место после женитьбы на Андреа Коновер и прохождения медицинского обследования, если только ты не сможешь, но для этого нужно очень постараться, хотя, может быть, и не очень.

— Ральф, — сказал Голд, у которого ум начал заходить за разум, — но я еще даже не развелся.

В обратившемся к нему укоризненном взгляде Ральфа было что-то такое, что заставило Голда покраснеть до корней волос.

— Я думал, ты уже решил этот вопрос.

— На следующей неделе я встречаюсь с адвокатом.

— А обследование?

— В тот же день попозже, — сказал Голд. — Белл даже не подозревает, что у меня и мысли такие могут быть.

— Это оптимальный вариант, — одобрительно сказал Ральф. — Но, может быть, она и заподозрит что-то, когда ты женишься на Андреа?

— Она, кажется, даже не понимает, что я практически съехал, — в замешательстве сказал Голд, испытывая чувство вины за то, что никуда не съезжал. — Ральф, я должен быстро получить это назначение до того, как я что-нибудь предприму. Андреа влюблена в меня, но она за меня не выйдет, пока я не займу какой-нибудь важный пост в правительстве.

— Я не уверен, что ты сможешь быстро получить это назначение, Брюс, пока она не выйдет за тебя, — откровенно ответил Ральф. — Связи Коновера играют ключевую роль.

Если связи Коновера играли ключевую роль, то у Голда не было выбора.

— Наверно, мне придется вывезти все мои рубашки и нижнее белье и открыть Белл глаза на все, да? — Он и Ральф в молчании разглядывали друг друга. — Знаешь, в некотором роде мне не хочется так с ней поступать.

— Разве все мы не чувствуем то же самое? — со вздохом пропел Ральф. — Но прежде всего интересы твоей страны. Если хочешь, Брюс, вице-президент слетает к тебе на Манхэттен и объяснит Белл потребности настоящего момента. Или временный председатель сената, или даже лидер меньшинства или большинства. Кого захочешь, Брюс. Ты только скажи.

Тихо и с каким-то вялым упорством Голд ответил:

— Я должен сделать это сам.

— Это благородно, Брюс, — простодушно сказал Ральф и поднялся со стула на свои длинные ноги. — И ты никогда не пожалеешь об этом. Слушай, ведь ты можешь стать первым в истории страны государственным секретарем-евреем. Ты можешь даже стать гордостью своего народа.

— Киссинджер был евреем, — угрюмо возразил Голд, опустив одно плечо, чтобы эта показавшаяся ему оскорбительной концовка просвистела мимо, как пущенный из катапульты камень. — Или по крайней мере говорил, что он еврей.

— Тогда, может быть, ты станешь самым молодым государственным секретарем-евреем. Не сомневаюсь, твоя семья будет горда этим.

Голд скорчил гримасу.

— Киссинджер был молод, — сварливо пробормотал он, и в голосе его зазвучали агрессивные нотки. — Но может быть он и здесь соврал.

— Что ты имеешь в виду?

Если Голду приходила в голову удачная мысль, он это чувствовал и ни с кем не хотел делиться.

«Никакой он не еврей! — вопил, как буйный диббук[145], выживший из ума старый отец Голда, безжалостно тыча скрюченным пальцем в экран телевизора, на котором дородный, комичный Киссинджер с самодовольной улыбкой на лице спускался по трапу самолета после очередной серии коварных маневров с целью возложить на Израиль вину за срыв ближневосточных переговоров, которые сам он по недостатку умения никак не мог довести до конца. („Киссинджер, — писала в Таймс Мэгазин журналистка Лесли Гелб, — договорился с израильтянами ни на кого не возлагать вину за срыв своего последнего раунда челночной дипломатии. Но, вернувшись домой и едва сойдя с трапа самолета, он тут же принялся обвинять израильтян“.) — Ни один еврей никогда не был ковбоем! Их хаб им ин дрерд[146]».

Тезис о том, что Киссинджер не еврей, Голд был готов развить в своей книге «мемуаров» Киссинджера, которая, как он был уверен, вызовет интерес и которая, как он надеялся, принесет ему хотя бы малую долю того парноссе[147], что Киссинджер делал на собственных мемуарах и при всяком другом удобном случае; предоставляемые его постом, случаи эти сыпались на него золотым дождем. В теории Голда истине отводилась второстепенная роль; бунтарское чувство говорило ему, что в своих мемуарах Киссинджера он имеет не меньшее право на фальсификацию, необъективность и искажения, чем Киссинджер в собственных мемуарах Киссинджера и чем Киссинджер в своей карьере общественного деятеля. По консервативному мнению Голда, о Киссинджере в истории не будут вспоминать, как о Бисмарке[148], Меттернихе[149] и Каслри[150]; он оставит по себе память как одиозный шломп[151], который с удовольствием развязывал войны и вовсе не был полон того легендарного сочувствия к слабым и страждущим, которым обычно славятся евреи. Шайна ид[152]никогда не опустился бы на колени, чтобы вместе с этим шмендриком[153] Никсоном молиться на ковре Яхве, а хаймиша ментш[154] не стал бы с такой жестокостью действовать против свободного народа Чили:

Не понимаю, почему мы должны стоять в стороне и смотреть, как та или иная страна идет к коммунизму из-за безответственности ее народа.

И откуда у этого болтливого пишера[155] столько коцпы[156]? А потом заговор с целью свержения этой невинной демократии; Генри проявил при этом такое трусливое лицемерие, что его еще будут за это обходить стороной, как выгребную яму. Давая показания под присягой, он скрыл правду о своем участии и своей осведомленности. Голд носом чуял вонючий душок чванливого фашизма в подобном высокомерии, не очень-то вязавшемся с этой упитанной, буржуазной личностью, которой отнюдь не льстило такое поведение и которая ничуть не соответствовала даже самым нелицеприятным и зловредным историческим изображениям типичного еврея. Голда до сих пор тошнило от холодной терминологии опубликованной в 1957 году книги Киссинджера, в которой тот смело рассуждал о «парализующем страхе перед оружием» и преждевременно призывал к беспрецедентному виду дипломатии:

… разрушить эту атмосферу особого ужаса, который окружает сегодня проблему применения ядерного оружия.

Этот тупоголовый поц, предлагал лекарство в виде ограниченного применения ядерного оружия. Этот гробба нар[157] с его особой дипломатией и ограниченными ядерными войнами зайер клиг[158]. В Израиле во время его визита прошли демонстрации протеста, а бывший министр обороны Моше Даян[159], выступая по французскому телевидению, был далек от какой-либо доброжелательности, когда говорил об уходе Киссинджера из правительства.

От этого человека всего можно было ожидать, а завершил он свою карьеру, обменяв безопасность Израиля на милости нефтяных компаний. Киссинджер уходит, и это огромное облегчение для народа Израиля.

В злокачественном воображении, каковое и было свойственно Голду, понятие нефть тут же вызывало фигуру Рокфеллера с его влиянием и деньгами, которые, как мухи, липли к этому обильно смазанному шнорреру[160], отчего его глаза, щеки и губы становились все более толстыми и сальными. Голда снова затрясло, едва он вспомнил об инфантильном безумии и абсурдных интеллектуальных претензиях этого шумливого балабусса[161]. Оголтелый милитаризм этого брюхатого тромбеника[162] был скорее немецким, чем еврейским, и по крайней мере один журналист как-то мимоходом заметил, что Киссинджер с его германофилией с удовольствием стал бы гармонику называть германикой. Была какая-то отвратительная жестокость в приписываемом ему замечании о рождественских ковровых бомбардировках Северного Вьетнама; эта военная акция, беспрецедентная в новейшей истории по своей безжалостности, либо одобрялась, либо осуждалась этим суетливым бандитом, в зависимости от того, кого он хотел надуть:

Мы их бомбили, чтобы дать нам возможность принять их условия.

Голд, хоть убей, не мог припомнить примера такого же ухарского и веселого презрения к жертвам массовых бомбардировок; со времен Адольфа Гитлера, Генриха Гиммлера, Йозефа Геббельса, Германна Геринга, Хьялмара Шахта и Иоахима фон Риббентропа ни один еврей и ни один христианин не позволял себе подобного.

Мысли Голда были так заняты его мемуарами Киссинджера, что на путешествие от Ральфа до дома, показалось ему, ушли считанные минуты, и он в лучах заходящего солнца того же дня, обложившись своими папками, с усердием принялся за работу. Белл принесла на подносе его обед за секунду до того, как он собирался крикнуть, чтобы она принесла ему обед. Мясо в горшочке было сочным. Кофе был горячим и крепким. Голд, жадно поглощая пищу и молчаливо торжествуя, отметил про себя, что эта клоц[163] Киссинджер, когда ему в Зальцбурге задали вопрос о клятвопреступлении, бурчал[164] и плакал горючими слезами, как какой-нибудь неббиш[165], а немного позднее в Вашингтоне, когда оказалось, что эти подозрения имеют под собой веские основания, сиял, как умный шайгец[166]. Голд ерзал от нетерпения, испытывая желание поскорее приступить к пространному и убедительному доказательству того, что предмет его исследований, Киссинджер, если выйти за узкие рамки собственно культурной антропологии и отказаться от узколобого фанатизма, является евреем не больше, чем, скажем, вершина вершин в чреде патронов Киссинджера, Нельсон Рокфеллер, неизменно приходивший на помощь своему подопечному в переломные моменты его карьеры. Первым в этом ряду стоял динамичный и эксцентричный добровольный изгнанник из Германии Фриц Крамер, который был очарован дельным письмом, адресованным ему молодым Киссинджером, служившим тогда, во время Второй мировой войны, в Луизиане всего лишь рядовым пехотинцем; согласно почерпнутым из семейных источников сведениям биографов, Марвина и Бернарда Калбов, «Генри» был «ужасно недоволен» этим званием и военной специальностью, а по его собственным словам, испытывал к себе «острую жалость». Голд надеялся, что сможет использовать это письмо в своей книге как пример одного из первых достижений Киссинджера на поприще писательства. Голд не исключал, что этот честолюбец, имевший сквернейшую из репутаций, человек, который так много врал по самым разным поводам всему миру, наплел Нельсону Рокфеллеру и другим, что он — еврей, просто ради того, чтобы произвести благоприятное впечатление.

Он врал о мире и врал о войне, он врал в Париже накануне президентских выборов, когда заявлял, что «мир уже близок», и врал снова, уже после выборов, обвиняя Северный Вьетнам в вероломстве, когда весь его шахер-махер закончился мекуле[167].

ОБВИНЕНИЯ КИССИНДЖЕРА ЛОЖНЫ, ЗАЯВЛЯЕТ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ХАНОЯ В ПАРИЖЕ

Ханой был прав, а Киссинджер — нет.

Вопрос: На какие уступки пошли Соединенные Штаты ради заключения этого соглашения?

Ответ: На какие уступки пошли Соединенные Штаты? Соединенные Штаты пошли на уступки, обозначенные в соглашении. Никаких секретных дополнений к соглашению не существует.

Секретные дополнения к соглашению существовали. (Евреи, если верить их репутации, совершали куда более выгодные сделки.) Одинокий ковбой снова ба-кокт[168], а вот его союзники в Южном Вьетнаме отказались принимать эту цедрейдт мишмош[169], это перемирие, которое он напачкал. Ну, так что, Мойше Капойер[170], значит, Северный Вьетнам все же бомбили, чтобы умиротворить Южный и умаслить ущемленного в своих чувствах мискейта[171] и его умгликов[172], а вовсе не для того, как лживо утверждал Киссинджер, чтобы вынудить северян пойти на уступки. Подтверждение этого нашлось в Нью-Йорк Таймс у Энтони Льюиса, который черпал информацию о Киссинджере из такого надежного источника, как сам Киссинджер:

Как нам теперь известно, настоящая цель ковровых рождественских бомбардировок состояла в том, чтобы убедить Южный Вьетнам принять перемирие. Генерал Александер Хейг, тогдашний помощник мистера Киссинджера, летал в Сайгон и пообещал там показать, что Соединенные Штаты готовы, по изящному выражению генерала Хейга, «брутализировать» Север.

Ай-ай-ай — еще один метсе[173], а тут еще этот генерал Александер Хейг с его мозгами голема, ганца кнокер[174] под Никсоном и Киссинджером, чья гойише коп[175] увидела какие-то «зловещие силы» за стертыми восемнадцатью с половиной минутами на пленках, проходивших по Уотергейтскому делу. Киссинджер платил своим благотворителям черной неблагодарностью («Киссинджер поливает грязью практически всех, кого знает, включая и президентов»), а когда его прижимали к стенке, мог фонфе[176], как гониф[177].

Так, когда Белый Дом считал его искренним сторонником ковровых рождественских бомбардировок Северного Вьетнама, он создавал у журналистов и законодателей впечатление — кивками и гримасами, всевозможными антиниксоновскими намеками и настойчивыми разговорами о человеческих жертвах, последовавших за этим решением, — что он против бомбардировок возражает.

Выкручиваться и выворачиваться он умел, как червяк или змея; когда дело касалось вопросов, возбуждавших самые жгучие споры, этот вонц был ништ ахейн, ништ ахер. Хохем хут гезугт:[178]

Я всегда рассматривал вовлечение США в события в Индокитае как катастрофу.

И эр хут гезугт:[179]

Нет, я никогда не был против войны во Вьетнаме.

Когда его биограф Калб напрямую спросил об осторожных намеках — по обыкновению Киссинджера, распространявшихся им самим, — на то, что он не согласен с никсоновской политикой бомбардировок, он признался:

Я выступал за бомбардировки Вьетнама. Для меня это было мучительно…

Ах, уж этот шлемьел[180]! Для него это, видите ли, было мучительно, ах, уж этот Хайм Янкель[181]. Он никогда не чувствовал себя в своей тарелке в Конгрессе и, как говорили, предпочитал диктаторский режим без каких-либо ограничивающих его парламентских органов:

«Я пытался ему объяснить, — сказал республиканец Джон Брейдсмен, заместитель лидера большинства, — что международная политика должна согласовываться с законом, но мне кажется, я не был понят».

Голд, как ни напрягал память, не мог припомнить ни одного другого еврея, страдавшего такой же непонятливостью. Голд с удивлением взирал на крайне странное несоответствие между возмутительной аурой славы и умудренности, которая окружала этого эгоистичного бехайма[182], и очевидностью дипломатических провалов и цореса[183], которые тот оставил после себя. Хваленые интеллект и блистательные способности Киссинджера казались Голду не менее сомнительным и проблематичным, чем никсоновская хватка и высокий «Ай-Кью»[184] Спиро Агню: никаких видимых признаков этого в природе не существовало. Фарзаеништ[185] для своих недоброжелателей, он представлял собой бесконечное мекайе[186] для биографа, вроде Голда. Каждый монтик и донерштик[187] этот проворный простачок снова и снова появлялся в газетах с какой-нибудь новой мишегос[188], как шмегегге[189] из Хелма[190]. В понедельник в нью-йоркской Пост была помещена фотография Киссинджера в орденской ленте и со звездной формы Большим Крестом — Орденом за заслуги первого класса, одной из «высших наград ФРГ»; ну и видок у него был, у этого самодовольного шлемазела[191]. А во вторник Голд прочел следующее:

НАЦИСТСКИЙ СКАНДАЛ В БОННСКОЙ АРМИИ

Немецкие армейские лейтенанты организовали символическое «сожжение евреев» в Университете Вооруженных сил ФРГ в Мюнхене.

Звучало нацистсткое «зиг хайль», когда молодые офицеры подожгли клочки бумаги, на которых было написано слово «Juden» (еврей), и оставили их догорать в мусорных корзинах. Представитель министерства обороны заявил: «У участников этой акции нет глубоких антисемитских убеждений».

Голд не был в этом так уж уверен. Будучи человеком проницательным, он понимал, что совершенно случайное и одновременное появление в печати того и другого было продуманной акцией, которая могла быть осуществлена только тем, кто, как и сам Голд, испытывал отвращение и ненависть к ограниченным и облеченным властью поджигателям войны, вроде Киссинджера. Но этот болван, несомненно, и сам был, по крайней мере частично, ответствен за это совпадение, потому что в каждую телекамеру совал свое жизнерадостное и ненасытное пуним[192], полюбить которое могла только нееврейская макетайнеста[193]. А у Голда были заголовки, подтверждающие, что в прошлом Киссинджер был добровольным лизоблюдом у антисемитов:

ВУДВОРД И БЕРНСТАЙН: МНЕНИЕ КИССИНДЖЕРА О НИКСОНЕ:

Антисемит, второсортный тип и поджигатель ядерной войны.

У Голда была еще масса компромата, но он не хотел, чтобы в его книгу просочился хоть слабый намек на какую-либо личную неприязнь. Если бы его гипотезу удалось подтвердить, то он бы стал первым в стране государственным секретарем-евреем, если только он станет государственным секретарем. Он включит в книгу даже пару обнаруженных им лестных отзывов. Например, в биографии Калба один из однокашников Киссинджера по Гарварду воздавал ему хвалу, говоря о нем как о человеке «выдающихся способностей»:

Но какой сукин сын! Примадонна, думающая только о себе, эгоцентричная! Можно было стать протеже либо Эллиота, либо Карла Фридриха, Киссинджер же умудрялся быть в отличных отношениях с обоими.

В профессоре Уильяме Янделе Эллиоте, еще одном хохеме[194] из Гарварда, Киссинджер, по его словам, нашел не только академического патрона, но еще и друга и вдохновителя:

По воскресеньям мы часто совершали дальние прогулки. Он говорил о силе любви и сказал, что единственный истинно непростительный грех состоит в манипулировании людьми, словно пешками.

Киссинджер настоял на посылке Б-52-х против Камбоджи, поддерживал диктаторские режимы в Чили, Греции и на Филиппинах, содействовал увековечению режима расистского меньшинства в Африке и внес свой вклад в повторное избрание Ричарда Никсона. Его целовал араб, который ненавидел евреев, канцлер Западной Германии преподнес ему цветок. Голд придумал название, которое ему нравилось. Он назовет свою книгу Пруссачок.

ОН не думал, что Киссинджер будет особо возражать. Как джентльмен, известный всему миру своей жаждой денег и славы, вряд ли он будет выступать за подавление этих желаний у других. К тому же было известно, что он любит хорошую шутку, потому что сам всегда пытался пошутить:

Киссинджера, который пользовался репутацией дамского угодника, попросили объяснить его часто цитируемое высказывание о том, что «власть — это прекрасное средство, стимулирующее половую активность».

— Ну, это же была шутка, — сказал он.

Вероятно, он все же был ближе к десятке юмористической мишени, отвечая на вопрос репортеров о том, как он сам предпочитает, чтобы к нему обращались.

«Я не придерживаюсь протокола, — ответил он. — Если вы будете называть меня „ваше превосходительство“, меня это вполне устроит».

Ну и смеху же было!

«Ваше превосходительство, — писал генерал Мустафа Барзани, лидер курдских повстанцев, в последнем патетическом послании Генри Киссинджеру после того, как была прекращена вся помощь сражавшимся против иракского режима, который лелеяло и финансировало правительство США, — наше движение и народ на грани страшного уничтожения при всеобщем молчании. Наши сердца кровоточат при виде гибели беззащитных людей, которых убивают самым бесчеловечным образом. Мы считаем, ваше превосходительство, что у Соединенных Штатов есть моральные и политические обязательства перед нашим народом, который целиком и полностью предан политике вашей страны. Господин секретарь, мы с тревогой ждем вашего быстрого ответа».

Единственным ответом на это предательство в отношении целой этнической группы было глубокое молчание, хотя его превосходительство — человек чувствительный и демонстрировавший, что он может кветч и крехтц, как кронке буббе[195], когда затрагиваются его нежные чувства, — и прибег позднее, в Лондоне, к более красноречивой защите против обвинений в ростовщической страсти, которой он низко и подло предавался, пользуясь своим прежним положением в правительстве для заколачивания капитала:

По его мнению, сказал Генри А. Киссинджер, нет ничего плохого в том, что он зарабатывает миллионы. «Я думаю, здесь нужно принять во внимание, что я в результате моей службы обществу, покинув ее, оказался в крупных долгах».

Ой-ой-ой, неодобрительно напевал про себя Голд; от этих слов явно шел некошерный дух. Обществу нужны были услуги такого мешиака, как лох ин коп[196]. У Голда были большие сомнения в том, что эта курва, будучи профессором Гарварда, жила лучше, чем потом. И тем не менее, теперь Голд испытывал странное сочувствие к корыстным помыслам этой хазер[197]. «Делайте деньги! — с маниакальным упорством всю свою жизнь кричал его отец. — Это единственная хорошая вещь, которой я научился у христиан».

Если верить нижеследующей выдержке из Ньюсуик, у Киссинджера сайхель[198] уже был такой же, как у некоторых из его сторонников и нохшлепперов[199]:

Ряд его высокопоставленных помощников уходят вместе с ним. Некоторые из них, включая заместителя секретаря Чарльза Роббинса, помощника секретаря Уильяма Д. Роджерса, директора отдела планирования политики Уинстона Лорда, являются состоятельными людьми. Другие его сотрудники, например, помощник заместителя государственного секретаря Лоренс Иглбергер, теперь изыскивают возможность заработать деньги в частном бизнесе.

Голд отождествлял себя со всеми ними; он испытывал огромное облегчение от того, что не у него одного сердце начинало биться сильнее от милой его сердцу близости денег, что не только для его уха само это слово было самым благозвучным. У Голда имелись все основания симпатизировать помощнику заместителя Иглбергеру (Голд и сам мог бы стать помощником заместителя, польстись он на такую малость):

Сообщается, что Лоренс Иглбергер, один из близких сотрудников Киссинджера, набрался смелости сказать: «Генри, вы набиты дерьмом».

И еще Голд чувствовал себя в долгу перед журналистами Робертом Вудвордом и Карлом Бернстайном за то, что они познакомили его с Уильямом Уоттсом, помощником Киссинджера, который ушел в отставку в знак протеста против агрессии в Камбодже:

Потом у Уоттса состоялся откровенный разговор с генералом Александром Хейгом. «Вы только что получили приказ от своего главнокомандующего, — сказал Хейг. — Вы не можете уйти в отставку». «Идите вы в жопу, Ал, — сказал Уоттс. — Я только что ушел в отставку».

Голд был просто очарован.

«Идите вы в жопу, Ал»?

«Генри, вы набиты дерьмом»?

Азой зугт мен[200] с такими махерами[201], как генерал и секретарь? Ребята из Бруклина вполне бы с этим справились. С молоком матери впитали они здравый смысл, позволявший им трезво смотреть как на мамзерем[202] из правительства царя Николая в Санкт-Петербурге, так и на хазерем[203] из муниципалитета и скотцем[204] из вашингтонского истэблишмента. Голд еще не знал, где поместит он в своей книге письмо молодого Киссинджера представительному немецкому изгнаннику Фрицу Крамеру, который прибыл на военную базу в Луизиане в ослепительном блеске своего экзотического авторитета и говорил солдатам о необходимости борьбы с фашизмом. Проза в этом письме было лаконичной:

Я слышал вчера вашу речь. Вот как нужно действовать. Может быть, я смогу быть вам полезен? Рядовой Киссинджер.

Но полезным оказался Крамер, и быстроногий мамзер скакнул из пехотинца в переводчики с немецкого при командующем генерале. Когда дивизия к концу войны была передислоцирована за океан, он, вполне естественно, причастился соблазнительных привилегий и обязанностей военной администрации и был назначен руководить областью Бергштрассе в стране Гесса. Полномочия его были обширны и включали право ареста на месте.

«Когда дело касалось нацистов, — вспоминает Крамер, — Киссинджер демонстрировал гуманизм».

В самых плохих из нас есть крупица добра. Вне правительства он продолжал демонстрировать свою германофилию и про себя, вероятно, называл гармонику германикой. Когда его обвиняли в «безнравственности» и «двуличии» или когда ему напоминали, что во Вьетнаме он объявлен «военным преступником», он нескладно защищался и хут бурчет[205]:

«Я вернул домой армию и пленных».

Нехтигер таг![206] Даже у Голда заслуг в этом деле было побольше, ведь он, по крайней мере, участвовал в одном марше мира. Не торопился Генри принять обвинения и в гибели 20492 американцев и сотен тысяч вьетнамцев, убитых в те годы, когда он блядствовал на своих дипломатических попойках и вульгарных сборищах вашингтонских карьеристов. Он признает за собой одну слабость!

КИССИНДЖЕР ПРИЗНАЕТ ЗА СОБОЙ ОДНУ СЛАБОСТЬ

«Самое слабое мое место — это международная экономика, — сказал Киссинджер журналисту на недавнем обеде в Акапулько. — Именно в этой области США совершили самые грубые ошибки в отношении своих союзников по Северо-Атлантическому блоку и развивающихся стран».

Но когда дело касалось финансов и экономики, этот Мойша Пупик[207], был не хуже Голда. Но азой[208]:

КИССИНДЖЕР СТАНОВИТСЯ ЧЛЕНОМ КОМИТЕТА В «ЧЕЙЗ»

Генри А. Киссинджер поступит на службу в «Чейз Манхеттен Банк» сначала как вице-председатель его международного консультационного комитета, а впоследствие как председатель. Представитель «Чейз» отказался сообщить, сколько будет получать Киссинджер. Дэвид Рокфеллер, председатель «Чейз», выразил удовлетворение, что человек положения мистера Киссинджера, достигший столь многого, согласился предоставить банку свой огромный опыт.

Голда поражало, как это Киссинджера при всей его низости и незначительности им содеянного допускали в респектабельные дома, даже в Белый Дом, но его к тому же допустили еще и в дом денег! Пришло время прятать деньги под матрац и в итальянские банки. Да гешрей[209]нужно поднимать, когда такой тип не то что к банку, к пишке[210] подходит. Но нох а мол[211]:

ГОЛДМАН, САКС ПРИНИМАЮТ КИССИНДЖЕРА В КАЧЕСТВЕ СОВЕТНИКА ПО МЕЖДУНАРОДНЫМ ВОПРОСАМ

Голдман, Сакс энд Компани, одна из ведущих инвестиционных банковских и брокерских фирм, объявила, что приняла Генри А. Киссинджера в качестве советника и консультанта с неполным рабочим днем. О размере ставки доктора Киссинджера не сообщается.

Унд нох мер[212]:

В первом из контрактов подобного рода бывший государственный секретарь согласился на работу в качестве советника и консультанта одной из телевизионных сетей в течение пяти лет с окладом один миллион долларов.

Унд вус нух? Ин митн дриннен[213] этот скользкий хер был шойн[214] Попечителем Музея Искусств Метрополитен за «большой вклад в дело культурного обмена». На это у Голда была припасена хорошая шутка:

В 1974, когда Генри Киссинджер посетил мистера Картера в приемной губернатора Джорджии; тогдашний государственный секретарь с восторгом уставился на написанную маслом картину Батлера Брауна и сказал: «Я не знал, что вы коллекционируете Эндрю Уайета».

Зайер клиг этот гробба нар[215], но сокрытых от налогообложения доходов он, вероятно, получал больше, чем Голд зарабатывал в своем колледже; а еще всякие штоппинги[216] под прилавком, которые, по всей видимости, по-прежнему доставались ему от Рокфеллеров. Люди знали, сколько перепало Киссинджеру от Рокфеллеров: наличные, спонсорство, работы, свадебные празднества, пользование апартаментами и частными самолетами; от большого плавательного бассейна в имении Рокфеллера до ушастой борзой по имени Тайлер и до частных сейфов, чтобы прятать правительственные бумаги от добросовестных историков и других конкурентов на писательском поприще.

СТЕНОГРАММЫ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ КИССИНДЖЕРА ПЕРЕМЕЩЕНЫ ИЗ ДОМА РОКФЕЛЛЕРА

Государственный департамент сообщил сегодня, что Генри А. Киссинджер хранил стенограммы своих телефонных разговоров в частном нью-йоркском доме вице-президента Рокфеллера. После того, как группа репортеров заявила, что подаст в суд для получения доступа к этим стенограммам, мистер Киссинджер принял иное решение и включил их в свой дар Библиотеке Конгресса, состоящий из его бумаг и официальных документов.

По свидетельству пресс-секретаря государственного департамента, стенограммы «с согласия правительства хранились в Покантико-Хиллс, штат Нью-Йорк». Под напором репортеров он признал, что имел в виду дом Рокфеллера. Мистера Киссинджера и мистера Рокфеллера связывают тесные отношения.

ПОМНИ О БЕДНЫХ!

Но что получил от Киссинджера Рокфеллер? Покупать гарвардских профессоров гораздо проще, но неудачник, вроде Нельсона, мог и не знать этого. Киссинджер опускается до значков и платных объявлений!

Генри Киссинджер создает уникальную историю лидеров Америки в благородном металле…

ПОРТРЕТЫ СЛАВЫ

Затем следовала фотография Генри Киссинджера в жилетке и без пиджака со следующей подписью:

После выбора доктором Киссинджером (фото вверху) кандидатов, рельефные портреты тщательно прорисовываются (фото слева), а затем чеканятся один за другим на специальном прессе с ручной подачей.

А надпись на купоне гласила:

Прошу принять мою подписку на Портреты Славы из пятидесяти миниатюрных портретов на медалях — выбранных лично доктором Генри Киссинджером, — увековечивающих великих американцев, которые вели наш народ к мировому лидерству.

Даже Белл считала, что это отвратительно. Воистину бесплодна соль той земли, где, как со знаменитостью, нянчатся с этим прожженным лицемером, вместо того чтобы избегать и презирать его, и Голд, вкратце изложив Помрою свои планы в связи с Пруссачкам, пообещал, что именно так об этом и скажет. Он божился, что никак не может понять, зачем кто-то, кроме критиков, будет читать выхолощенные мемуары человека, деяния которого уже были преданы проклятию, или с какой стати кто-то, кроме раболепных кретинов, потратит хоть цент, чтобы купить себе экземпляр; и в то же время, если хотя бы каждый десятый из тех, кто не испытывает симпатий к Киссинджеру, купит по экземпляру книги Голда, то его соперник будет побит на миллион экземпляров.

Помрой был не столь радужно, как Голд, настроен относительно коммерческих перспектив, но, тем не менее, согласился принять книгу о Киссинджере вместо книги о жизни еврея в Америке, поскольку исследовательский этап первой был практически завершен. Испытывая некоторые затруднения с совестью, не хотевшей мириться с ситуацией, в которой он, с одной стороны, проталкивал книгу, а с другой, ждал назначения на высокий пост, он вдруг вспомнил, что Киссинджер делал то же самое. В романе этому никто бы не поверил.

— Киссинджер умрет, когда прочтет это, — сказал Помрой с видом не более мрачным, чем обычно.

Голд подумал, что это может повредить продаже тиража. Больше всего Голда выводило из себя то, что этот застенчивый шмак, помимо своей столь дорогой ему славы, получил еще массу должностей, с которых мог теперь кормиться в свое удовольствие, как свинья из корыта, тогда как пребывавший в мучительном ожидании Голд, все еще страстно желал получить хотя бы одну.

— Почему бы тебе не попросить Пью Биддла Коновера использовать свое влияние? — предложил Ральф. — Тогда дела пошли бы много легче.

— Почему бы тебе не попросить отца использовать свое влияние? — посетовал Голд, встретившись по возвращении в Вашингтон с Андреа, чтобы потрахаться с ней и поступить по совету Ральфа. — Уверен, тогда дела пошли бы много легче.

Андреа живо отозвалась.

— Мы поедем к нему завтра. Они кое-чем ему обязаны.

Как узнал Голд к вечеру следующего дня, они были немалым обязаны Пью Биддлу Коноверу: почтенный профессиональный дипломат семнадцать раз лгал под присягой при пяти сменявших друг друга администрациях, и все политические фракции в Вашингтоне чтили его за столь бескорыстный альтруизм.

— ВХОДИТЕ, мой друг, входите, — с нескрываемым удовольствием пропел из своего моторизованного кресла Пью Биддл Коновер при виде Голда. — Очень жаль, что вижу вас. Я чуть ли не дни напролет молился о том, чтобы один из нас умер до того, как возникнет необходимость встретиться еще раз. Вас тронули мои чувства. Вижу по вашим слезам.

Отвратительное предчувствие грядущих унижений омрачило надежды Голда. В поисках поддержки он взглянул на Андреа.

— Ты должен вести себя получше, папа, — сказала Андреа, стоя за спиной отца, она на секунду обхватила ладонями его аккуратно подстриженную, холеную голову, приподняла и повернула к себе.

— Я себя ужасно чувствую, моя крошка, — ответил Коновер с дьявольской ухмылкой, недвусмысленно излучавшей силу и здоровье. — Я себя чувствовал превосходно, пока не появился он.

— Эта шутка из разряда тех, что он может не понять, папа, — сказала Андреа.

— Ты можешь спокойно наслаждаться верховой прогулкой и забыть о своих опасениях. Я обещаю, пока тебя нет, мы тут будем игривы, как бабочки. Клянусь Юпитером, я буду пить до дна за его удачу хоть сто раз, если он обещает до краев наполнять мою мензурку и себе позволит капельку. — Дружеским жестом руки Коновер выпроводил ее.

Голд был рад, что она ушла. С хлыстом, в высоких сапогах, бриджах, алом фраке и черном бархатном цилиндре она, казалось, была на фут-два выше обычного и олицетворяла собой какой-то особый вид бесполой сексуальности, от которой Голд до боли стиснул зубы. Он подумывал о том, чтобы в этот же вечер приложить хлыст к ее заднице, если ее папаша вдруг опять заартачится. Наливая виски из графина, Голд позволил своему взгляду скользнуть по роскошному пейзажу за стеклом балконной двери, а своему воображению — представить себя в недалеком будущем в роли законного владельца этих садов, подъездов, конюшен, лугов и лесов, владельца, вступившего в свои права по закону династического наследования. На его детей те краткие наезды сюда, которые он им позволит, могут оказать благотворное, цивилизующее воздействие. Но с каких херов будет он платить налоги и столько денег слугам?

— Хватит? — спросил он со скрытой улыбкой, когда большой стакан в его руке был полон почти до краев.

— Еще миллиметр или два, и я буду вашим вечным должником, — с выражением иезуитского удовольствия на лице вежливо ответил Коновер. — Даже если вы прольете все это на пол, я не буду возражать. У меня есть деньги, чтобы купить еще. Ваше здоровье, свинья! — выкрикнул он, когда Голд подал ему стакан чистого виски. Сделав три-четыре огромных глотка — изумленный Голд не мог оторвать глаз от этого зрелища, — он признательно причмокнул губами. — Вы спасли мне жизнь, вонючка. Вы еще раз дали мне повод для веселья, Голдштейн…

— Голд, сэр.

— Тысячу извинений за эту невольную оговорку, мой друг. Меньше всего на свете я хотел вас обидеть. Сегодня, мой дорогой доктор Голд, мое самое искреннее желание состоит в том, чтобы дать вам полное удовлетворение. — Язвительное выражение на лице Коновера вызвало бы сомнения у человека гораздо более легковерного, чем Голд, и со значительно меньшими, чем у Голда, основаниями подозревать злые намерения. — Вы чего-то хотите от меня сегодня, не правда ли?

— Иначе я не стал бы вас беспокоить, — ответил Голд просящим и одновременно благовоспитанным тоном.

— Тогда говорите без стеснений, мой друг. Что вы хотите, чтобы я для вас сделал, Сэмми?

Голд тяжело вздохнул в предвидение еще одной неизбежной катастрофы.

— Сэмьюэл Эдамс[217], — сказал он. — Сэмьюэл Клеменс[218], Сэмьюэл Морзе[219], дядя Сэм[220], Сэмьюэл Джонсон[221].

— Но самое первое явление из тех, что мы знаем, — возразил Коновер со сладкозвучным и коварным смехом, — произошло в ветхозаветной книге Самуила. А тот Самуил был все что угодно, только не Джонсон, верно? — Коновер зашелся в легком приступе кашля Голд наполнил его пустой стакан. — Вы взяли у нас немало наших лучших имен, — сказал Коновер, — но Сэмми среди них нет. Сидни, Ирвинг, Гарольд, Моррис, Сеймур, Стэнли, Норман — все это благородные имена, но больше не наши.

— Авраам Линкольн[222], — с воодушевлением спорщика сказал Голд. — Аарон Берр[223], Джозеф Конрад[224] и Дэниэль Бун[225]. Исаак Ньютон[226], Бенджамин Гаррисон[227], Джонатан Свифт[228] и Джесси Джеймс[229].

— Английских королей, — ответил Коновер — звали Генрихами. Вильгельм был завоевателем, который разбил короля Гарольда у Гастингса[230]. А теперь все Айки, Эйбы и Сэмми зовутся Генри, Биллами и Бернардами. У нас был святой по имени Бернард. Теперь так называют собак. Я работал какое-то время с вашим Генри Моргентау[231] и вашим Бернардом Барухом[232]. Ваш Берни Барух был советником у президентов, но ни один из них не слушал его советов. За долгие годы я встречал много выскочек, вроде него, и понял, что ни один из них как человек и близко со мной не стоял, да и они понимали это. На вашем месте, Голдилокс, вместо того, чтобы пытаться подражать мне, я взял бы себе за правило всегда выдавать себя только за еврея, потому что никем иным вы никогда не будете.

Голд почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Я не обязан выслушивать это от вас, — сказал он с тихим бешенством, выпятив вперед грудь.

— Обязаны, обязаны, — сказал Пью Биддл Коновер, — если хотите хоть что-нибудь получить от меня сегодня, хотя бы ланч. Я ведь могу даже «порше» забрать у Андреа, и вам придется возвращаться назад пешком. Я часто думаю, Нейман Маркус[233], ну зачем человеку с головой и чувством собственного достоинства хотеть стать таким же поверхностным и бесполезным, как я. И с какой стати вас должно беспокоить, что я считаю вас гнусным типом? Но я вам наскучил. Я вижу это по вашим глазам.

— Вовсе нет, — очень тихо ответил Голд. — Меня это беспокоит, — солгал он, — только потому, что я женюсь на вашей дочери. И, вероятно, потому, что вы человек достаточно влиятельный и в ваших силах помочь нам с моей карьерой в правительстве.

Его хозяин любезно закивал, его проницательные глаза заблестели.

— Первое мне совершенно безразлично. Я лишен предрассудков, как вы уже, несомненно, заметили. Вы никогда не получите приглашения сюда, и я надеюсь, у меня будет полная свобода никогда не приходить в ваш дом. Помочь я вам все равно помогу, просто ради того, чтобы позор нашей семьи, если уж вы станете ее членом, не так бросался в глаза. Я ведь не люблю вас не просто потому, что вы еврей, Каминский. Я не люблю вас, потому что вы — человек. Человечество — дерьмо, Хайми, а человечество на Западе — не меньшее дерьмо, чем во всем остальном мире. Я с болью замечаю, что вы не принадлежите к тем личностям, которых я отнес бы к исключениям. Я могу припомнить несколько талантливых евреев, которыми я восхищался, но я никогда не знал их лично, а это только делает им честь. Вот кого я не могу выносить, так это людей, которые добиваются встречи со мной, потому что им от меня что-то надо. Хотя, должен признаться, мой дорогой Манишевиц, что единственно, кто мне нравился, так это богатые протестанты.

— Гаррис Розенблатт? — с уверенностью предложил Голд.

— Этот еврей?

Уверенность Голда поколебалась.

— Он считает себя немцем.

— Какая разница?

— Ну, разница была громадная и довольно трагическая не так уж много лет назад, — искренне сказал Голд.

— А по мне так никакой, — ответил Коновер. — Гаррис Розенблатт набитый дурак. — С довольной улыбкой на лице Коновер на мгновение опустил свои розовые веки и хохотнул так, словно жестокие и бодрящие воспоминания мучили и ласкали его душу. — Он воспитывает свою дочь протестанткой, дает ей уроки верховой езды и все такое; он ошибочно полагает, что это возвысит ее и увеличит ее физическую притягательность. Он собирается изменить ее фамилию на Блатт. — Коновера начал душить приступ смеха, и он снова замолчал и поднес стакан к губам. Он оторвался от стакана только после того, как спазмы смеха прошли и он снова обрел голос. — Я ему сказал… сказал, что он окажет мне честь, если изменит ее фамилию на мою, а он обещал, что так и сделает. Вот идиот! Неужели он и на самом деле считает, что окажет мне честь, если даст этой евреечке мою фамилию? Но я вас умоляю — не впадайте в ту же ошибку. Я желаю ему веселья. Я желаю ему удачи. И пусть у него родится мальчик.

Голд вздрогнул словно от удара. Голос его был как лед.

— Я рад, сэр, что ваша память и склонность к детскому рифмоплетству и посвящениям не ослабли со дня нашей прошлой встречи.

Коновер взглянул из своего кресла на Голда с неприкрытым изумлением.

— О чем это вы говорите, молодой человек?

— Вы разговаривали стихами.

— Когда?

— Только что. — Голду начало закрадываться подозрение, что он является невольным участником какой-то зловещей галлюцинации.

Коновер явно больше уже не получал удовольствия от происходящего.

— Вы с ума сошли?

Голд безуспешно отбивался.

— Минуту назад, — пробормотал он. — Вы все время это делаете. Вы что — даже не отдаете себе в этом отчета?

— Ничего я такого не делаю, сэр, — проинформировал его Коновер. — Я говорил о нашем общем знакомом Гаррисе Розенблатте и выразил надежду, что у него родится мальчик. А когда пробьются усы у мальчонки, я надеюсь, у него заведутся девчонки. А знаете, на прошлой неделе он пристрелил мою собаку, — с удовольствием припомнил вдруг Коновер.

— Он пристрелил собаку?

— Ну да, — Коновер снова затрясся в хриплом смехе, который согнул его почти пополам. — Одну из моих любимых гончих, великолепное животное. Я ему сказал, что по традиции после хорошей охоты отбирают собаку, которая проявила себя лучше других, и убивают ее. Таким образом демонстрируют смирение. И я разрешил ему сделать выбор.

Голд смотрел на него в гипнотическом ужасе. В прошлом он, случалось, ловил себя на том, что представляет себе, как в ясном сознании и собственными голыми руками без всяких сожалений предает смерти некоторых представителей рода человеческого — например, первую десятку модельеров, чьи имена мелькают в газетах, или шестерку ведущих специалистов по интерьеру, — но не было еще в его жизни случая, когда бы он находился на расстоянии вытянутой руки от человека, по отношению к которому его смертоубийственные помыслы сдерживались столь хрупкими сомнениями.

— И он пристрелил ее?

Коновер весело кивнул головой.

— В голову. Размозжил ее на куски из своего дробовика. Вот ведь слабоумный кретин. Может, он и научился рассчитывать на тридцать лет вперед, когда речь заходит о его муниципальных облигациях, но в кастовых вопросах он не видит дальше своего носа. Чтобы кто-нибудь из его отпрысков стал благородным, потребуется по крайней мере три поколения и маловероятные генетические совпадения. Как выглядит его жена? — Коновер слегка наклонил голову и в глазах его зажегся жестокий огонек. — Похожа на евреянку?

— Что за идиотское слово вы выдумали? Таких слов нет, — спокойно ответил Голд, решив что только выиграет, если будет менее эмоционально реагировать на непрекращающиеся оскорбления своего искусного мучителя. — У нее действительно еврейская внешность, если вы это имеете в виду.

— Тогда не меньше четырех поколений. Знаете, доктор Голд… можно я буду называть вас доктор? Ваш единоверец Генри Киссинджер, кажется, не возражал против такого обращения, но он еще был и немцем, да?.. однако я отклонился от темы. Во мне еще с детства воспитали чувство превосходства над большинством людей, и весь мой жизненный опыт подтверждает справедливость этого чувства. А потому, ответьте-ка мне, Братья Леман[234], почему я должен делать вид, что наслаждаюсь компанией людей, вроде вас, если на самом деле это не так?

Голд убедился, что поблизости никого нет.

— Чтобы сохранить себе жизнь, — ответил он, обхватив пальцами шею старика и сжав ее.

— Это единственный веский аргумент, какой мне приходилось слышать, — сказал Пью Биддл Коновер значительно более хриплым, чем раньше, голосом, когда Голд отпустил его; он слегка потер шею там, где Голд сделал ему больно. — Скажите мне, мой добрый друг, вы любите ниггеров? У меня их тут работает три или четыре сотни, а мне и в голову не приходит узнать, как зовут хотя бы одного из них. Сколько арапов вы числите среди своих ближайших друзей?

— Ни одного — таким был ответ. — Но это не значит, будто я считаю, что они должны подвергаться дискриминации.

— И я тоже не считаю, что должен подвергаться дискриминации, — сказал Коновер. — Если вы хотите, чтобы у вас было право избегать тесных контактов с неграми, то почему вы отказываете мне в праве держаться на расстоянии от людей неприятных и неотесанных, вроде вас, если мне нравится считать вас таким же неприятым и неотесанным, какими вы считаете негров? Мне, Голдман, нравится Сакс, Бах, Халси, Стюарт и все остальные. Дело в том, что я не хочу иметь никаких дел с евреями, кроме моего доктора, адвоката, дантиста, бухгалтера, экономиста, секретаря, брокера, мясника, билетного агента, портного, делового партнера, агента по продаже недвижимости, банкира, управляющего финансами, лучшего друга и духовного советника. Мне во всех вас, евреях, кроме Киссинджера, нравилось одно: вы не лезли во внешнюю политику, потому что мы вас туда не пускали. Он что, и правда встал на колени и молился вместе с этим Никсоном? Смехотворное зрелище — Киссинджер на коленях, голова опущена, а руки благочестиво сложены. Мы тут месяцами смеялись над этим. А евреи всегда становятся на колени, когда молятся? Я думал, они просто ноют.

— Откуда мне знать? — сухо сказал Голд. — Я не молюсь.

Но сегодня вы молитесь, верно? — насмешливо парировал Коновер. — О каком посте в правительстве вы молитесь?

— Государственного секретаря, — сказал Голд.

— Ну, такую должность для вас я бы добыл без труда, — мягко рассмеялся Коновер. — Но я не уверен, что сделаю это. Давайте подумаем об этом серьезно за ланчем. Ланч стимулирует мышление. Я всегда ем в одиночестве.

Голд ел один, пребывая в состоянии ступора. На сей раз меню было не столь разнообразным: сэндвич из белого хлеба с пастрами и листьями салата под майонезом и с соленым маслом и кружка молока, поданная с соломинкой. У Голда не было и тени сомнения в том, что над ним издевается изощреннейший ум, наделенный дьявольскими способностями.

Бесславная трапеза закончилась, и Голд уселся в самом дальнем уголке парка, обхватив голову руками; там он дождался возвращения Андреа с прогулки; после душа она появилась снова, одетая в платье и туфли, в которых опять была женственной, знакомой, восхитительной и скучной. Она и не подозревала, что дни ее верховых прогулок сочтены. Голд вознамерился положить конец этому виду отдыха с первого же дня их свадьбы и не сомневался в своей способности сломить, если в том будет необходимость, ее сопротивление, чтобы она через месяц-другой начала бегать к психотерапевтам. Андреа нередко двигалась, как слон в посудной лавке, натыкалась на углы мебели, совершая свои безумные виражи, и коленки у нее обычно были иссиня-черные.

— Я Стрелец, — объясняла она.

Голд ответил на эту информацию с ангельской невозмутимостью: он сделал вид, что глух, как пень. У нее была манера повсюду разбрасывать свои вещи, а это более не возбуждало в нем желаний, а грозило вскоре вызывать бешенство.

Она сразу же поняла, что настроение у него испорчено.

— Он меня не любит, Андреа. Он меня не хочет принять, потому что я еврей.

— Как он это узнал?

— Кто-то наверно проболтался, — сказал Голд голосом, суше которого и представить было невозможно.

— Вдвоем мы его обломаем, — сказала Андреа. — Если дать ему вдоволь выпивки, он будет, как ангел.

Если цвет кожи мог служить доказательством, то Коновер просто искупался в виски, потому что его лицо и лоб были красней, чем обычно, когда, возвестив о своем прибытии оглушающими звуками клаксона, он лихо вкатился в дверь гостиной на своем моторизованном кресле, которое замерло под визг тормозов, оставив следы резины на паркетном полу. Манеры его были оживленными, а глаза светились великолепным и безумным воодушевлением. Голд с завистью отметил, что этот законченный эпикуреец сменил приталенную твидовую куртку на коричневый бархатный блейзер, а вместо прежнего, повязанного узлом, на его шее красовался роскошный голубой фуляр. Голд не мог заставить свое воображение не представлять, что в один прекрасный день и он будет выглядеть и одеваться точно так же.

— Э-гей, дети мои, але, але, але, — радостный крик Коновера был слышен еще до того, как он появился, удерживая на ладони готовый вот-вот упасть пустой стакан. — Как мне не хватает моих дорогих и любимых! Проклятье и тысяча чертей, как жаль, что их нет здесь. Андреа, радость моя, ты больше никогда, никогда не должна оставлять меня наедине с этим потливым глухонемым. Надеюсь, он понимает. Это видно по его отвисшей челюсти. Поверь мне, чтобы из него хоть одно слово вытянуть, нужно целый день трудиться в поте лица. И он не дает мне моего лекарства. — Здесь его жизнерадостный тон сменился на жалобный, и Голд понял, что его ждут новые испытания.

Андреа не восприняла отца всерьез.

— Я тебе дам.

— Пусть Шварц даст. Он хочет произвести хорошее впечатление. Скажи мне еще раз, что вас привело сюда и чего вы от меня хотите.

— Мы ждем назначения на должность в правительстве, — сказала Андреа, игриво закручивая пучок отцовских волос. — И Брюс подумал…

— Брюс, — рассмеялся Коновер.

— Брюс подумал, — храбро продолжала Андреа, — может быть, ты знаешь влиятельных людей, которые могли бы ускорить дело.

— Вы это очень тонко подметили, мистер Умник, — сказал Коновер приблизившемуся к нему Голду.

— Меня зовут Голд, сэр. Брюс Голд. Хотите вы этого или нет. И я буду вам чрезвычайно признателен, если вы постараетесь это запомнить. Ведь даже люди, которые не нравятся друг другу, соблюдают какой-то минимум приличий.

Коновер на мгновение вперил взгляд в Голда, словно серьезно взвешивая смысл этих слов, и сказал:

— Есть ключи из золота, есть из серебра, есть ключи до завтрака — наживать врага. Ваше здоровье, лягушка. Давайте возблагодарим вместе Господа за то, что нам с вами золота не делить. Вот теперь мое дурное настроение прошло. Просите, что хотите, дружище, и мое щедрое сердце не сможет вам отказать. Прошу вас, продолжайте, мой честный Эйб.

Голда внезапно обуяла упрямая гордыня, и он не произнес ни слова.

— Мы думали, что в правительстве наверно много-много людей, для которых ты что-то делал, — в голосе Андреа слышались льстивые нотки, она погладила отцовскую руку и потерлась щекой о его шею. — Там ведь есть люди, которые тебе чем-нибудь обязаны?

Одно только это предположение чудесным образом смягчило Коновера. Насколько он помнил, они были многим ему обязаны.

— Вот уж что верно, то верно, я помню, что не меньше семнадцати раз публично лгал под присягой, — томно сообщил он, чеканя своим медоточивым голосом гласные и катая слова во рту, словно тонкий знаток, пробующий дорогую сигару. — И это не старческое хвастовство. Готов в этом присягнуть. Я могу предъявить вам свидетельства — грамоты, почетные знаки, сертификаты, венки, ленты и медали — и все за заслуги перед обществом и мою героическую и бескорыстную службу. Я лгал публике, чтобы защитить президента, и лгал президенту, чтобы защитить себя и своих коллег, а четыре раза в год я лгал Конгрессу просто для того, чтобы не потерять форму, и знаете что? Я при этом ни на йоту не потерял уважения моих коллег, как не потерял и ни одного друга. Различие между преступлением и служением обществу, мой добрый Гудголд, часто определяется скорее общественным положением, чем сутью деяния. О, да, они мне многим обязаны. Они мне много должны. Четыре министерских кресла, конечно, в двух различных администрациях. Посольские должности? Одна в Европе, четыре в Латинской Америке, шестнадцать в Азии и четыреста тридцать три в Африке. Они должны мне шесть судейских кресел в судах нижней инстанции в любом месте на Юге или в Чикаго и по шесть попыток провести каждого из восьми человек, которых я выберу в качестве серьезных претендентов на должность вице-президента в четырех последовательных выборных кампаниях. Я наверно упокоюсь задолго до того, как сумею забрать у них все долги, а я забыл, имею ли я право передавать их по наследству вместе с моим имуществом. Нужно проверить это в моей еврейской юридической фирме, потому что мои христианские не очень-то сильны в законах. Можете выяснить это для меня, если хотите, Эйби, только не трогайте мою ирландскую розу, ей-ей. «Черная попка у сборщика хлопка». Что, таких песенок больше не сочиняют? Откровенно говоря, меня очень мало волнуют все эти должности и даже что будет со страной, пока мой капитал в безопасности. Мне недавно удалось продать две серьезных вице-президентских кандидации-номинации, кажется, одному центральному нападающему из «Хьюстон Ойлерс»[235], Бог его знает, что это такое. Вы хотите, Раппопорт, чтобы вас шесть раз назвали возможным кандидатом в вице-президенты в следующей президентской кампании? Я могу сделать вам такой прощальный подарок, если только вы со мной распрощаетесь. Господь свидетель, мой еврейчик, я искренно надеюсь, что вы, как настоящий маленький жиденок, примите мое предложение. Я слышал, теперь предлагают чернозадых, греков, даго[236] и пуэрториканцев. Вы хотите появиться в обществе, как нищий, с шапкой в руке только ради того, чтобы вас рассматривали претендентом на вице-президентство в длинном ряду других смиренных попрошаек, или претендентом на министерскую должность, которую через два года вы оставите с позором или с отвращением? Я отказался. Я не унижаюсь перед людьми, которых считаю ниже себя. За это мне нравился ваш Эйб Рибикофф[237], но только за это — ни за что другое. Так хотите, чтобы вас в следующий раз назвали кандидатом на вице-президентство? Я предоставлю вам эту возможность бесплатно. Если вам это не даст ничего другого, то по крайней мере вы получите приглашение в дома, где вашему появлению будут рады больше, чем вашему присутствию здесь. Будьте хорошим мальчиком, Феликс Мендельсон[238], и наполните мою мензурку еще разик. Господи, как меня тошнит от всех этих Гуггенхеймов, и Анненбергов, и братьев Саломон. Как только встретишь одного Шлезингера[239], так они дальше и попрут один за другим! Вы что, побыстрее не можете? Поворачивайтесь, черт побери. У меня черномазые с дельты и то двигаются быстрее вас. «Дорогая, как устало мое сердце». Ах, спасибо, мой спаситель. Говорят, что Христос был евреем, но, откровенно говоря, я испытываю на этот счет большие сомнения. Пусть вам в жизни сопутствуют нескончаемые успехи и будь ты бледен, как снег. Но берегись, выходя на тропу, — каждый твой шаг оставит след. Ваше здоровье, Брендан.

— Меня зовут Брюс, — сказал Голд.

— Старое галльское имя, если не ошибаюсь.

— Ошибаетесь, — поправил его Голд. — Но кое-кто считает, что кельты — это одно из потерянных племен Израилевых.

— Это не очень убедительно, — аккуратно парировал злобный старикашка. — Итак, на вашу свадьбу я не приду, хотя, полагаю, некоторые предсвадебные радости необходимы. Сначала я хочу, чтобы здесь пообедала ваша семья, включая, конечно, вашу жену. Она будет самой желанной гостьей. А я, в свою очередь, вероятно, должен буду отобедать с вашим семейством где-то, боюсь, что в Бруклине. Я никогда в жизни не был в Бруклине. Однажды я мог стать кандидатом в вице-президенты, но во время предвыборной кампании я с Нельсоном Рокфеллером должен был ехать в Бруклин, в какое-то место, называемое Кони-Айленд, и съесть там хот-дог перед объективами репортеров. Есть с Нельсоном Рокфеллером я бы вообще никуда не поехал. Он давал взаймы людям, которые не возвращали ему долги. Если бы это сделал его брат Дэвид, то я бы забрал свои деньги из его банка. Он тайно дал пятьдесят тысяч долларов Генри Киссинджеру. Представьте, тогда за пятьдесят тысяч долларов можно было купить маленькое полотно Клее, или Боннара, или большое Джексона Поллока[240], а он за свои деньги приобрел всего лишь средних размеров Киссинджера. Вы знаете эту породу? Ну, конечно же, знаете — посмотрите, у кого я спрашиваю. Шумливый, болтливый тип, который из кожи вон лез, чтобы развлечься, и учинил войну, как наци.

Этим было оскорблено даже чувство справедливости Голда.

— Сэр! — не смог он удержаться от протеста. — Насколько мне известно, многие его родственники погибли от рук наци.

— Но он-то вроде не погиб, а? — безмятежно ответил Коновер язвительным тоном. — И вы тоже. Как вы думаете, далеко бы он пошел, останься он студентом-историком в Германии, если бы Гитлер его не выгнал? Вы хотите защищать его, Сильвер? Стыд и позор!

— Голд, сэр, и Бога ради, умоляю, не ставьте меня в положение, когда я вынужден защищать человека, который, как никто другой, вызывает у меня неприязнь.

— Как вы думаете, Брасс[241], что такого нашел в нем Рокфеллер? — раздумчиво спросил Коновер. — Мы знаем о Никсоне и об этом шимпанзе Форде. Но мне казалось, что у Нельсона одно время была голова на плечах. Он ведь учился в Брауне, да?

— В Дартмуте.

— A-а. Мне, кстати, тогда не дали этого кандидатства в вице-президенты, и Нельсону Рокфеллеру тоже. Его получил Генри Кэббот Лодж, который поехал-таки на Кони-Айленд, но все равно проиграл. Генри Кэбботу Лоджу[242] никогда ничего толком не удавалось, как, впрочем и Эллсуортам Банкерам[243] во Вьетнаме или Грэхамам Мартинам[244]. Послушайтесь хорошего совета, мой друг, держитесь подальше от дипломатического корпуса и от братии из международной службы, это недоразвитое общество недоумков, которых интересуют только почести. Если вы меня хоть раз назовете папой или папулей, то, я вас предупреждаю, я запущу вам шар между глаз.

— Ты заговариваешься, папа, — сказала Андреа.

— Мне плохо, девочка. Ведь не каждый день приходится мне иметь дела с такими, как он. Если снесет тебя в море, друже, вспомни меня и ныряй поглубже.

— Мы поженимся, папа, — сказала ему Андреа с таким серьезным видом, что Голд преисполнился восхищением, — нравится тебе это или нет.

— Ты изменишь фамилию на Голд? За это, приятель, я осушу свой стакан до дна и дам вам самый квалифицированный совет, на какой способен. Вы никогда не должны называть меня папа, папуля, хозяин, сквайр или милорд. И еще раз запомните, мой друг, пока молоды, ученье лучше серебра и золота. Серебро и золото придут и уйдут, плоды ученья никогда не пропадут. Каждый сам златокузнец… Проклятье, вот как ее звали — Гусси Голдсмит[245]! Моя первая любовь. — При этих словах лицо Коновера неузнаваемо изменилось, и он продолжал, словно погрузившись в самые приятные воспоминания. — Наполните мою кружку, сын мой. Мое сердце переполнено чувствами. На мои глаза наворачиваются слезы. Меня унес поток сладких воспоминаний. Она была еврейкой, очень хорошенькой еврейкой из старинного южного рода в Ричмонде, штат Вирджиния, с крепкими семейными связями в Чарлстоне, штат Южная Каролина. Ах, Гусси Голдсмит. Хотя она и была странноватой, что я понимал даже тогда, но я был сражен насмерть. Ведь мы оба были такими юными. Она любила шить и вязать.

Голд не поверил своим ушам, когда разговор принял такой оборот.

— Вряд ли это может иметь отношение ко мне и Андреа, сэр, — сказал он. — Я полагаю, не ошибусь, если скажу, что мы с Андреа достаточно зрелые люди и отдаем себе отчет в своих поступках.

— Я был ей совершенно безразличен, — сказал Коновер. — Но я был так увлечен, так влюблен, как никогда не был влюблен ни в одну женщину после нее, включая и твою мать, детка. Несмотря на ее постоянное вышивание и вязание и какой-то нездоровый интерес к похоронам и кладбищенским участкам, я ради нее был готов отказаться от всего. Как я боялся того дня, когда мне придется сообщить семье, что девушка, на которой я решил жениться, — еврейка! Не знаю, хватило бы у меня характера сделать это.

— Вероятно, для вас это было чрезвычайно суровым испытанием, — сказал Голд.

Пью Биддл Коновер с сожалением ухмыльнулся. — Мне так и не пришлось пройти через него. Ее семья сочла, что мы им не ровня. Я рыдал, когда мы расстались, я проливал слезы. И, как видите, не забыл ее. Ах, эта сумасшедшая, милая Гусси Голдсмит! С ее шерстью и вязальными спицами! Во время нашей последней встречи я попросил ее написать мне что-нибудь нежное и обещал хранить это всю жизнь, и я помню ее последние слова ко мне, словно они были написаны вчера. «В каждом языке, в каждом сердце есть самые дорогие слова. В английском это — не забудь меня, во французском — la souvenir[246]». Я до сих пор вижу, как она вяжет. Интересно, что с ней стало.

Голд был раздражен неуместным отклонением от темы в сторону каких-то дурацких, сентиментальных воспоминаний и подумал, что Андреа пора вернуть разговор в начальное русло.

— Брюс… — начала Андреа после приличествующей паузы.

— Брюс, — презрительно фыркнул Коновер.

— …должен получить должность в правительстве, — гнула свое Андреа. — Вероятно, в государственном департаменте. Мы хотим, чтобы ты ускорил это, если можешь, и постарался, чтобы это была приличная должность, потому что мы хотим жениться, как подобает, и получить соответствующее место в обществе. Ты ведь хочешь, чтобы я была счастлива.

— Я исполню твою просьбу, — дружелюбно согласился Коновер, — если только это устранит его из моей жизни. Но за это ты должна обещать мне одну вещь. Ты должна пообещать, что если у вас родятся дети и они будут похожи на него, то вы не будете воспитывать их в христианской вере. Убеги от него с любовником, и я добавлю десять миллионов к твоему свадебному подарку. Постой, мне пришла в голову мысль получше. Не убегай от него. Голд, сын мой, ты должен прислать мне имена и адреса всех членов вашего семейства, чтобы я мог связаться с ними по почте. — Он рассмеялся с огромным удовольствием. — Могу себе представить, что за имена там будут. — Если бы у Голда под рукой оказался кухонный нож, он всадил бы его прямо в грудь этого злорадствующего старого мерзавца. Но вместо этого в его грудь саданул стилетом Коновер. — Я, пожалуй, поставлю в дверях черномазого, чтобы он выкрикивал их имена, когда они под ручку будут подходить к моей лестнице.

Эта сценка так живо предстала перед глазами Голда, — «Мистер и миссис Джулиус Голд». «Доктор и миссис Ирвинг Шугарман». «Миссис Эмануэль Московиц». «Мистер и миссис Виктор Фогель», — что он сразу же понял: она никогда не будет сыграна. Он почти не слышал того, что говорил Пью Биддл Коновер дальше.

— Останься пообедать, Андреа, а он пусть возвращается один. Пожелаем ему на прощанье золотухи. Пусть он возьмет «фольксваген». Если не предпочтет верблюда.

Голд предпочел «фольксваген» верблюду и направился в Вашингтон в полубессознательном состоянии морального коллапса. Как низко пожелает он пасть, чтобы забраться на самый верх? — спрашивал он себя в приступе самобичевания. Очень, очень низко, ответил он и настроение его улучшилось; ко времени обеда он почувствовал, что избавился от лицемерия.

Приняв душ и переодевшись, он ринулся в Мэдисон-отель, где, увидев цену улиток форестье, почувствовал, что сам не больше улитки. Он здесь явно был не на месте, и интуиция безошибочно подсказывала ему, что он никогда и не будет здесь на месте. Среди массы людей в переполненном, гудящем зале он был «одинок, как устрица», по образному выражению Чарльза Диккенса, этого скучного, как считал Голд, романиста, чьи увесистые сочинения всегда были слишком длинны, всегда отягощены процессией эксцентричных, однобоких героев, запомнить которых было совершенно невозможно из-за их количества, и всегда изобиловали экстравагантными совпадениями и другими невероятными событиями. Голд все еще полностью не оправился от пережитого им стресса и потому почти не заметил, как, вероятно, самая длинная во всем мироздании тень целую минуту с половиной ползла по его столику, пока не появилась отбрасывающая ее фигура и не остановилась перед ним. Какое-то мгновение Голду казалось, что Гаррис Розенблатт стал самым высоким, самым осанистым, самым совершенным человеческим существом из когда-либо топтавших лик земли. Цвет его кожи был теперь саксонски-белым. Лицо, взиравшее на Голда в молчаливом приветствии, было навечно иссечено крупными жесткими складками, а голос, который услышал Голд, был тверд, как кремень.

— У меня времени только на то, чтобы опрокинуть рюмочку, — сурово сказал Гаррис Розенблатт с таким выражением, что Голду показалось, будто это он нарушил чье-то уединение; потом, наморщив лоб, Розенблатт уселся на стул и окинул помещение взором человека, который всегда начеку, потому что печенкой чувствует всевозможные ужасы, повсюду подстерегающие его. — Сегодня в министерстве финансов о тебе говорили много хорошего, Брюс, очень хорошо отзывались о твоем отчете по работе президентской Комиссии.

— Им понравился мой отчет?

— Мне он тоже понравился, хотя я его и не читал. Тебя нужно поздравить. О нем все хорошо отзываются.

— Гаррис, я не писал никакого отчета, — сказал Голд.

— Отчеты такого рода мне и нравятся больше всего, — сказал Гаррис Розенблатт. — Нет ненужных расходов.

— Даже если я ничего не сказал?

— Ты ничего не сказал — и тебя никто не критикует. Если ты ничего не сказал, то ты сказал это хорошо, и это хорошо говорит о тебе.

— Гаррис, я только что вернулся от Пью Биддла Коновера. Ты и правда на прошлый уик-энд пристрелил его собаку?

— Правда, — Гаррис Розенблатт при этом признании гордо ухмыльнулся. — У нас, наездников и охотников, есть такой старый обычай — пристреливать лучшую собаку после успешной вылазки. Это помогает не впасть в гордыню и приучает не придавать большого значения нашим материальным ценностям.

— Ну, и что ты при этом чувствовал? — спросил Голд.

Гаррис Розенблатт хорошо подумал, прежде чем ответить:

— Не знаю.

— Гаррис, тебе известен какой-нибудь способ, каким я мог бы сколотить себе состояние, не делая при этом никакой работы?

— С моей стороны было бы неэтично давать ответ.

— Неэтично давать ответ или неэтично говорить, что ты знаешь такой способ? Что ты имел в виду?

Ответом было:

— Не знаю. Но у меня есть информация для служебного пользования, которую ты можешь употребить к своей личной выгоде, если хочешь. Правительство постарается сбалансировать бюджет или ему придется горько пожалеть.

Голд плыл по течению.

— Как я могу этим воспользоваться к своей личной выгоде?

— Не знаю.

— Гаррис, ты занимаешься облигациями. Недавно у нас в стране был министр финансов, Уильям И. Саймон, который до прихода в правительство зарабатывал на муниципальных облигациях от двух до трех миллионов в год. Что, черт возьми, можно сделать с муниципальными облигациями, чтобы они давали два или три миллиона в год?

— Я правда не знаю.

— А что ты с ними делаешь?

— Выжимаю из них два или три миллиона в год. — Гаррис Розенблатт поднялся. — Мне пора. Как поживает Либерман?

— Все такой же гробба[247], все такой же жлоб.

— Я не понимаю на идише, — сразу же сказал Гаррис Розенблатт Голду, — а все слова, которые знал ребенком, давно забыл. Хотя, — продолжил Гаррис Розенблатт, понизив голос, в котором послышались доверительные нотки, — когда-то я и был евреем.

— А я когда-то был горбуном.

— Просто удивительно, — радостно воскликнул Гаррис Розенблатт, — как мы оба сумели измениться!

ГОЛД снова чувствовал себя одиноким, как устрица, на сей раз на семейном обеде, и он поклялся себе, что это последний семейный обед, на котором он присутствует; он сделал это еще до того, как Сид простым упоминанием совершенно невинной гипотезы впутал его в историю с Исааком Ньютоном:

— Сила, приложенная в одном направлении, вызывает равную противодействующую силу, имеющую противоположное направление.

— Кто это сказал?

— Сэр Исаак Ньютон, — мягко ответил Сид.

— Конечно, — сказал Виктор.

— Это один из его законов движения, — сказала Ида.

— Третий, — сказала Белл.

— Это даже я знаю, — сказала Мьюриел.

Мысли Голда были заняты предстоящим расторжением его брака, и он даже не отдавал себе отчета в том, что оказался объектом насмешек и что это его голос ответил на вызов Сида.

— Постой. — Голд был в некотором замешательстве. — Что ты такое сказал, Сид? Только ничего не меняй. Повтори все в точности.

— Сила, приложенная в одном направлении, вызывает равную противодействующую силу, имеющую противоположное направление. Это просто чудо, Гарриет, этот паштет из печени просто чудо как хорош. Настоящий шедевр.

— Я теперь снова покупаю у старого мясника.

Голд тщательно взвешивал слова Сида, испытывая при этом чувство крайней удрученности.

— Ты именно так сказал раньше? Сид, ты точно ничего не изменил?

— С какой стати я буду изменять сэра Исаака Ньютона? — Сид вытер свою тарелку корочкой хлеба, поглядывая на Голда кристально честным взглядом. — Это так же точно, как дважды два.

Голд позорно сдался.

— Давай больше не будем о сэре Исааке Ньютоне.

— Ну, тогда это сказал Альберт Эйнштейн. — Сид не мог сдержать смеха.

— Конечно, — сказал Виктор.

Голд был рад, что его отец еще не появился. Голд окончательно запутался с Белл, ему не хватало мужества сказать ей в лицо о своем решении, а потому он решил сообщить ей эту новость через своего адвоката после того, как сам он уедет. А сейчас он был должен выполнить свое обещание и поговорить с Милтом, который хотел, чтобы Эстер вышла за него. Голд отвел Милта в сторону, за минуту-другую сумел прощупать его и через Гарриет, которую проинформировала введенная им в курс дела Ида, передал Эстер заверения в том, что Милт не вынашивает никаких нечистых помыслов и по своей скромности может сравниться разве что с нею.

— Мне скоро будет семьдесят, Брюс, — заикаясь сказал Милт. — И я всю жизнь был холостяком. Больше я не хочу жить один. И я думаю, что Эстер тоже не хочет быть одна.

Потом появился его отец с Гусси, и в воздухе запахло грозой. Голду уже сообщили, что отец все еще пребывает в состоянии депрессии, в которую погрузился неделю назад. Эгоцентричный старый забияка сразу же заявил, что именно Голд и есть причина его хандры: «Это все он, ну и что из этого?» — отрезал он, когда его спросили, как он себя чувствует; его хандра усугублялась скукой и предчувствием болей, неизбежных с приходом холодов приближающейся зимы. Он уже два дня подряд рассерженно жаловался Сиду, что ему все никак не могут подыскать подходящий дом во Флориде, но гнев его понемногу сникал в предчувствии поражения. Голд по-своему жалел бодливого старого быка, кончина которого был уже не за горами. Голд тревожно хрустел пальцами в ожидании бурного потока жалоб из котла эмоций, клокотавших в груди старика. Во-первых, Джулиус Голд, как и Пью Биддл Коновер, без особого энтузиазма относился к идее служения еврея на общественном поприще. «Зачем это еврею нужно иметь неприятности, когда кого-то там поймают или когда он сделал не так?» Во-вторых, узнав о поездке Голда к Коноверу, старик впал в ярость.

— Он всегда являлся фашист и антисемит. Назови хоть одного. — В гневе вскочив, отец Голда быстро разогрелся для драки и стал, как горячий уголь. — Ну, давай, Умник. Не можешь?

— Кого одного? — взмолился Голд.

— Хотя бы одного миллионера, который хоть что-нибудь из себя представляет. Скажи мне, когда.

— Что когда?

— Ты мне не чтокай — я тебе почтокаю, идиот. Ты скажи, разве имя Рокфеллер кто-нибудь уважает? Или даже Моргана? Тот Джей Пирпойнт Морган с красным носом до колен был карлик. Я помню, когда люди плевали и отворачивались на такие имена. Даже сенаторы с Запада. А теперь ты ездишь кататься верхом с типами вроде Коновера. Послушай-ка, еврей, что это ты полюбил лошадей? С каких это пор евреи катались верхом? Когда это ты выучился верхом?

— Я не ездил верхом.

— Кто тебя туда привел?

— Меня пригласили, — виновато сказал Голд; всякий раз, когда ему нужно было отвечать, его собственное негодование предательски подводило его. — Один человек, который его знает. Он может быть мне полезен.

— Это чем? — воскликнул Джулиус Голд, щеки его то раздувались, то западали. — Запомни хорошенько, умный мой сын, ложишься спать с собаками, встаешь с блохами.

— Если забудешь, что ты еврей, — сказала Гусси Голд величественно-укоризненным тоном, — то кто-нибудь вроде Коновера обязательно напомнит тебе об этом.

— Бога ради, они знают, что я еврей, — ответил ей Голд, — и принимают меня таким, какой я есть.

— Неужели? — сказал его отец. — И какой же ты есть? Ты собираешься вместе с ними в правительство? Кем?

— Государственным секретарем, — сказал Голд упавшим от смущения голосом.

Старик сморщился, изображая отвращение, и спросил:

— Это что еще за работа для еврея? Вот Сид, когда было нужно, работал с лошадьми в прачечной, но он бросил это, как только смог. Он не катался на них верхом. Ты ответь, какие здесь могут быть дела у еврея в правительстве? Ты назови хоть одного еврея, который работал в правительстве и был порядочный человек.

Память Голда оказалась в состоянии временного паралича, когда перед ней был поставлен этот трудный вопрос.

— Брандейс и Кардозо[248], — лучшего он не смог придумать. — И Феликс Франкфуртер[249].

— Они были сорок лет назад, — съязвил его отец. — И потом они были судьи. Я говорю — в правительстве.

— Герберт Леман[250]?

— Сто лет назад. Кретин, он сначала был губернатор, а потом сенатор, и он вовсе не был так уж умен. Ты мне назови хоть одного еврея, который работал на президента и не был позор для правительства и позор для евреев. — Так сразу на ум Голду никто не приходил. — И все эти христиане тоже не так уж умны, ты сам знаешь. Даже этот ублюдок Рузвельт. Десять тысяч еврейских детей он не пустил в страну[251], так вместо этого они отправились в печь! Он калека был. Он был хромой, но он не хотел, чтобы мы это знали, врун! — Он замолчал, набирая в грудь побольше воздуха, и тут неожиданно на лице старика заиграла странная улыбка, и он издал короткое хрипловатое кудахтанье. — Над калекой, — философски заметил он, и в голосе его послышались более человеческие нотки, — всегда приятно посмеяться.

Голд не сомневался — не только в его душе эти слова вызвали протест и отвращение. Его собственные порочные наклонности не были для него тайной, но только сейчас он понял, что существуют высоты и глубины мысленной жестокости, которых ему не удавалось достичь даже в самых мстительных своих фантазиях.

— Папа, это просто ужасно, — сказал он, сокрушенно и изумленно покачав головой. — Безобразные слова!

— А что, твой Рузвельт был такой уж красавец на кривых ногах? — ответил ему отец, опять впадая в пугающе-ядовитый сарказм. — Красиво он поступил с теми евреями на пароходе, когда не дал зайти в страну, и им пришлось возвращаться в Германию? Сдать в архив и забыть, вот что он написал на письме и даже не позволил бомбить железную дорогу, по которой людей возили в лагеря смерти. Я знаю об этом от одного из моих друзей во Флориде, а им я верю прежде, чем тебе! А ты теперь ездишь выпендриваться перед типами вроде Коновера. Нацист, антисемит! Он был как Линдберг[252], — продолжал Джулиус Голд. — Может быть, хуже Генри Форда[253].

— Он теперь другой, — соврал Голд, не моргнув глазом. — С тех пор многое изменилось. У меня в Вашингтоне друг — очень важная персона, и он мне сказал, что антисемитизма больше не существует. Я думаю, к нам теперь относятся без всяких предрассудков, и мы ассимилируемся.

— Да? — презрительно фыркнул его отец. — Это кто же воспринимает и это кто же это ассимилируется? Только не я. Гой блейбт гой[254], вот что я об этом думаю, и без Израиля нас некому защитить, потому что мы больше не умеем сражаться, а они умеют. Это ты ассимилируешься. Вот что я тебе скажу: ты попробуй только привести сюда кого-нибудь из своих Коноверов, и до свиданья. Я навсегда уеду во Флориду.

— Пригласи-ка его сюда в гости, — сказала Гарриет Голду. Ее слова, такие недвусмысленные, произвели ошеломляющий эффект.

— Найди для меня местечко, Сид, — хриплым шепотом печально сказал старик, смерив Гарриет надолго задержавшимся на ней презрительным взглядом, и с трудом заковылял к своему стулу. — Купи мне кондоминиум, если ты считаешь, что я должен иметь кондоминиум. — Была какая-то ужасающая окончательность в том, как он шел к своему финалу. — И найди мне какую-нибудь другую тему для разговора. Я устал от его глупости.

— Я думаю, — сказала мачеха Голда, — у него еще один винтик потерялся.

Вид его мачехи со спицами в руках вызвал у Голда какой-то туманный и неотчетливый ассоциативный образ, который мгновение-другое помаячил где-то в подсознании, готовый вот-вот принять отчетливые очертания, но сразу же растворился навсегда, когда Сид сказал:

— Я сегодня прочел в газете, что ученые нашли какие-то способности к языку в правой стороне мозга.

— Разве у мозга две стороны? — спросила одна из сестер.

— Конечно, — сказал Сид с видом благодушной снисходительности; именно она и была для Голда как нож острый. — У любого вопроса две стороны.

— Мозг это не вопрос, — мрачно указал Голд, не поднимая глаз.

— Это ответ? — сказал его отец.

— У всего две стороны, — объяснил свысока Сид непосредственно Голду.

— У всего? — Голд, испытывая восхитительное волнение победителя, понял, что наконец-то поймал его. — И у этого апельсина?

— Конечно, — сказал Сид.

— Покажи мне две стороны у этого апельсина.

— Верх и низ, — сказал Сид. — У всего есть две стороны.

— У треугольника?

— Внутренняя и наружная.

И тогда Голд заявил, что покидает дом Сида и что ноги его больше не будет ни на одном семейном обеде. Как Джоанни, он будет встречаться с ними поодиночке… может быть.

Голд еще раз вежливо поздравил Эстер и Милта с их приближающимся бракосочетанием.

Он без всякого сожаления решил завтра же оставить Белл. Андреа быстро залечит эту рану. Он не сомневался, что отец, брат и сестры откажутся от него, а дети отвернутся. Будущее казалось прекрасным.

УТРОМ он посоветовался со своим адвокатом.

— Сколько денег вы хотите ей оставить?

— Нисколько.

— Одобряю.

— С другой стороны, я хочу, чтобы у нее и у детей было все, к чему они привыкли, и чтобы им ни о чем не нужно было беспокоиться.

— Может быть, мне придется поискать какую-нибудь лазейку в законе.

Утром он отправился на медицинское обследование. Мерш Уэйнрок, который весь дымился от сигарет, как тлеющий тюфяк, и казалось, успел еще больше потолстеть и округлиться даже за те мгновения, пока Голд разглядывал его, вверил Голда попечению ассистента, с которым теперь разделял практику, — очень серьезного, без чувства юмора молодого человека, который бесконечно долго хранил самое угрюмое молчание и погрузил Голда в ужас трагических ожиданий невероятной сдержанностью своих манер. Зловещие предчувствия рокового диагноза начали принимать в воображении Голда сотни разнообразных очертаний.

— Когда вы в последний раз, — спросил длиннолицый молодой врач, когда Голд почувствовал, что больше ни мгновения не может выносить эту ужасающую атмосферу, — принимали ванну?

Голд распрямился из непотребной стойки на локтях и коленях, принятой им несколько минут назад по распоряжению молодого врача, натянул трусы, слез со смотрового столика, запрыгнул в брюки и без стука вошел в просторный темный кабинет доктора Мюррея Уэйнрока.

— Это ты ему сказал, чтобы он спросил?

— Что?

— Когда я в последний раз принимал ванну.

— Неплохая шутка, — Уэйнрок беззвучно рассмеялся, словно сохраняя энергию для более конструктивного использования где-нибудь в другом месте. — Я знал, что у него светлая голова.

— Бога ради, Мерши, — взмолился Голд, — ну скажи мне, когда ты, сучий сын, находишь время заряжать всех на эти идиотские шутки? Что там дальше?

Дальше Уэйнрок послал его к Люсиль на анализы. Черная красавица, казалось, пребывала сегодня не в духе.

— Снова вы волочились за женой доктора? — пробормотала она с убийственной ухмылкой.

Прежде чем Голд успел дать отрицательный ответ, в дверь просунула голову молодая девушка и провозгласила:

— У него в моче очень высокое содержание сахара!

Голд, заглянув через плечо Люсиль, увидел, как она записала: «Сахар в норме».

— У вас, по данным анализа, высокое содержание холестерина в крови. — В истории болезни она записала: «Холестерин в норме». Люсиль с ухмылкой поднялась со стула и искоса бросила на него взгляд, полный убийственной ненависти. — Так-так, — сказала она, — кажется, я примочила еще одного.

— Кого это еще одного?

— Еще одного еврея. Идите-ка туда, я сделаю вам кардиограмму. Снимайте-ка рубашку, пока я не разрезала ее скальпелем. Забирайтесь на эту лежанку и кладите сюда свои кости, а то я сама вас туда заброшу и оглушу, чтобы лежали тихо. Я хотела сказать, ложите свои кости.

— Вы хотели сказать кладите, Люсиль. По-английски вы говорите лучше меня.

— Вы мне тут зубы не заговаривайте. Опять вы оттрахали докторскую жену, да? — Не прекращая говорить, она закрепляла на нем электроды. — Знаю, знаю, так что не врите.

— Да бросьте вы это, Люсиль! Вы же образованная женщина, а не клоун какой.

— Ах вы трахарь беложопый, вы мне не вешайте эту лапшу на уши. Я видела — в вашей моче полно этих паршивеньких гормонов. Лежите тихо, а то я всажу вам нож в грудь. Ого! Вот это да. У вас был инфаркт?

— Нет, — сказал Голд, вздрогнув.

— Хватит врать. У вас был инфаркт, и вы обращались к другому доктору, что, нет?

— Не обращался я ни к кому.

— Вы уверены?

— А в чем дело?

— А ну, лежите тихо, ублюдок. Лежите и не шевелитесь, а то я вам горло перережу. Если не инфаркт, то удар у вас точно был, ведь так? И вы обращались к другому доктору, да?

— Что за ерунду вы несете? — закричал Голд.

— Вы сами посмотрите на эти чертовы кривые. — Не менее взволнованным голосом в свою очередь вскричала медицинская сестра доктора Уэйнрока. — И вы мне говорите, что у вас никогда не было инфаркта? Или удара?

В кабинет вошел встревоженный Мерши Уэйнрок.

— Что здесь происходит?

— Вот, не хочет лежать спокойно. Все ему надо смотреть на эти кривые. Ему все кажется, что у него был инфаркт или удар.

Врачебная этика Уэйнрока представляла собой смесь увещеваний и лести.

— Ну-ну, Брюси, прекрати ты вести себя, как ребенок. Давай закончим обследование, узнаем, что там с тобой. Теперь, когда ты становишься такой важной персоной, я хочу быть уверенным, что ты здоров.

— А чем ты занимался все эти годы, пока я не был важной персоной? — бросил ему упрек Голд, когда полностью оделся и вернулся в его кабинет. — Тогда ты не был уверен?

— Слушай, у меня совсем нет времени. Ты же видишь, как я занят.

— А если бы я и вправду был болен?

— Тогда я бы тебя не взял, Брюс. — откровенно ответил доктор Уэйнрок. — Понимаешь, я никогда не беру пациентов, которым действительно нужна помощь. Мне совсем не нравится быть среди больных. Дай-ка я посмотрю. — Он замолчал, внимательно изучая данные обследования Голда. — Хоть мне и очень не хочется это признавать, я должен согласиться с диагнозом, который поставил тебе этот бездельник, мой младший братец. Крап утверждает, что ты хер моржовый.

— То же самое говорит он мне о тебе.

— Когда он говорит обо мне, он имеет в виду только мои реакционные политические взгляды и узколобость.

— Слушай, а смогу я…

— Ты сможешь снести тернии власти и агонию власти и легко выдержишь бремя служения обществу. У тебя повышено содержание холестерина и мочевой кислоты, но это не опасно. У тебя избыток азота в крови, но меня это не беспокоит, главным образом потому, что это твоя кровь, а не моя. Опухоли на твоих легких, судя по рентгеновскому снимку, у тебя нет. Простата у тебя слегка увеличена, но у меня она тоже увеличена. А по твоей кардиограмме я вижу, — он с упреком поднял на него глаза, — что ты по-прежнему потрахиваешь мою жену.

— Меня к ней так тянет — я просто не могу удержаться, доктор.

— Короче, ты со здоровой, нормальной скоростью прямо на глазах превращаешься в развалину. Как дела дома?

— Отлично. — Голд почувствовал облегчение. — С Белл все в порядке, у меня прекрасные отношения с моим старшим — Ноем…

— Ной? — спросил Мерш Уэйнрок, вздрогнув.

— Да, это мой старший, и…

— Зачем ты дал парню такое ужасное имя, Брюс?

— Что? — Голд насторожился, он не мог поверить, что правильно понял Уэйнрока.

— Просто ужасное.

Голд, прежде чем ответить, долго и внимательно разглядывал крупное, совиное лицо доктора.

— Мы так не считаем. Мы назвали его так в честь моего тестя.

— Это даже не еврейское имя.

— Не еврейское?

— Конечно нет. Ной был до Авраама, а Авраам был прародителем евреев. Ной был пьяницей. С какой это стати называть своего ребенка в честь пьяницы-гоя?

— Он ничуть не против, — отрезал Голд. — Не суй свой нос в чужие дела.

— А вот и против.

— Откуда ты знаешь?

— А ты откуда знаешь?

— Мерш, — с волнением взмолился вдруг Голд, — может быть, ты сможешь мне помочь. Нет ли во мне, может быть, в моей конституции, чего-то такого, что вызывает в людях желание посмеяться надо мной? Нет ли во мне чего-то, что провоцирует других на шутки. Может быть я как-то так устроен, что всем вокруг смешно?

Уэйнрок откинулся назад, сплел пальцы на животе, опустил веки и сделал умное лицо.

— К сожалению, Брюс, что-то такое в тебе есть.

— Что?

— Не знаю.

Наступил миг прощания. При виде Голда, который вернулся домой с таким выражением на окаменевшем лице, будто он недавно пережил страшную трагедию, Белл на мгновение стала пепельно-серой.

— Со мной все в порядке, — слабым голосом заверил он ее. — Мне нужно быть очень осторожным с едой. Что у нас на обед?

— Телячья печень и бекон с грибами, картофельным пюре и луком-соте.

— Звучит неплохо, — сказал Голд. — Но только не телячья печень. Мне нужно думать о холестерине.

— А в беконе есть холестерин?

— Там есть жир. Мне о весе тоже нужно думать. Пожалуй, мне и грибы нельзя. У меня с мочевой кислотой не очень хорошо.

— Ты что, болен? — Белл со скрытой тревогой разглядывала его.

— Нет, я абсолютно здоров. Мне нужно еще и за кровяным давлением следить.

— Как ты собираешься это делать?

— Он не сказал. Наверно, потреблять меньше соли.

— Мне кажется, — сказала Белл, — что тебе было бы гораздо лучше, если бы ты заболел. Тогда бы тебе не нужно было столько за всем следить.

Голду не понравился ее тон, но он, тем не менее, положил на место банковские книжки и решил пожить с ней еще немного.

ГОЛД обнаружил в себе огромное нежелание признавать, что чем меньше оставалось времени до его женитьбы на Андреа и назначения на должность государственного секретаря, тем большие сомнения испытывал он в своем стремлении к тому и другому. Андреа никогда не помогала ему мыть посуду. С каждым днем он все больше убеждался, что она совсем не так легко, как он на то надеялся, поддается его влиянию, а в ее характере обнаруживались острые углы, о которые должны были разбиться даже самые благие его намерения изменить ее в лучшую сторону. Наблюдая, как Андреа ведет себя со своим отцом, он понял, что она принадлежит к тому типу людей, которые никогда не делают того, чего не хотят, но всегда преуспевают в том, что делают. Пока что она была неизменно уступчива и любезна, хотя и не без скрытого внутреннего сопротивления, которое нередко порождало в нем тоскливое чувство безнадежности. Постельные дела с Белл давно стали для него житейской прозой. Постельные дела с Андреа теперь тоже были житейской прозой, хотя с ней спектр экспериментирования был безгранично шире. Обо всем, что касалось этой области, она говорила со знанием дела и естественной прямотой, что нередко просто шокировало Голда, и соглашалась на любые его предложения, которые он делал просто шутки ради, не имея не малейшего желания воплощать их в жизнь.

— Вы с отцом, — сказал он ей, — все время обнимаетесь, да?

— Особенно я, — сказала она, не испытывая ни малейшего смущения. — Когда я была маленькой девочкой, я обнаружила, что если, сидя на коленях у мужчины, я начинаю поерзывать, то мне всегда уделяют больше внимания. С тех пор я это всегда делаю.

— Так с тех пор и делаешь?

— Да, вот смотри. — Она тут же уселась ему на колени, и Голд во время этой демонстрации поразился полному отсутствию у нее каких-либо эмоций. — Наверно, с самого детства мне нравились все, у кого торчит член, потому что я понимала — вот где вся сила и все действие. И потому я всегда пыталась быть рядом с мальчишками, и они ничуть не возражали, если я терлась или ерзала.

Голду удалось встать и отойти подальше от нее, никак не показав ей при этом, что он уже не в первый раз шокирован ее взглядами, которые не мог расценить иначе как извращенные и своеобразные.

— Андреа, ты не должна говорить такие вещи, — предостерег он ее с показным добродушием, в котором сквозило неодобрение.

— Даже тебе?

— Может быть, — смягчился он, подумав о том, что нет никакого смысла отказывать себе в новом и освежающем источнике удовольствия, — мне одному.

— Я мало понимаю в таких вещах, — благодарно призналась она. — Я ведь воспитанница колледжа Сара Лоренс, хотя я его и не закончила, а там меня учили говорить правду, как я ее вижу. А знаешь, в Беннингтоне[255] у нас был профессор искусствоведения, так мы вели на него счет. За два года, что он там работал, с ним перетрахались триста двадцать четыре из нас. Ты ведь тоже трахаешь своих студенток, да?

— Нет, — с чувством возразил ей Голд. — Не трахаю.

— Никогда?

— Студенток или аспиранток?

— И тех и других.

— Изредка, — признался он. — Но всегда очень недолго. И вообще так — чуть-чуть.

— В Смите, — спокойно добавила она, — мы устроили охоту на наших отцов.

Голд, прежде чем задать свой вопрос, судорожно проглотил слюну.

— На ваших отцов?

— Вот это было куда интереснее.

Голд снова подумал о том, что же это за девицу собирается он взять себе в жены.

— Извини, дорогая, я не уверен, что правильно тебя понял. На ваших отцов?

— Ну да.

— Господи, — сказал Голд и дотронулся ладонью до лба. — И кто же до этого додумался?

— Я была в первых рядах, — ответила она. — Я чуть не получила награду за лучшие достижения среди старшекурсниц, когда придумала это.

— А твой отец?

— Он был одним из первых. И всегда среди лучших. — Андреа вдруг с радостным воплем прочла его мысли. — Не своих же отцов, дурачок, — громко закричала она и рассмеялась высоким, заливистым смехом, который он последнее время вместе с некоторыми другими ее чертами уже больше не считал таким привлекательным, как прежде. — Это было бы ужасно.

— Я так и подумал, — сухо сказал Голд.

— Мы делали это с отцами других, — объяснила она, снисходительно улыбнувшись. — Мы занимались этим в очередь. Мой отец всегда был самым доступным, не упускал ни одной возможности. Мне нужно было только привести на ночь домой какую-нибудь подружку и шепнуть ему, что она считает его очень сексуальным. После этого дело было в шляпе. Они все сошлись на том, что он первоклассный ебарь. Я думаю, он и сейчас такой. Разве подружки твоей дочери не пытаются лечь под тебя?

— Нет, — закричал Голд.

— Да брось ты, я уверена, что пытаются, только ты этого даже не замечаешь.

— Подружкам моей дочери, — резко сказал он, — по двенадцать с половиной лет. Есть некоторые сферы, моя дорогая, в которых обычно требуется хотя бы минимум деликатности, и мне кажется, что сейчас в одной из таких сфер ты неосторожно выбалтываешь свои секреты.

— Я не согласна, Брюс, — убежденно сказала она с непреклонной решимостью, которую он стал в ней замечать и которой побаивался. — Я знаю, мы оба будем пялиться направо и налево после того, как поженимся…

— Будем? — Его удивление ясно свидетельствовало о том, что ему совсем не понравилась эта идея.

— Что же это у нас будет за брак, если нет?

— Что же это у нас будет за брак, если да?

— Открытый, честный брак, — ответила она с восторженной серьезностью, словно приглашая его представить самые розовые и гармоничные отношения. — И мы будем рассказывать друг другу такие интересные, смешные истории.

Одна только мысль о таком открытом, честном браке, наполненном ежедневными рассказами о том, с кем ты сегодня и как, вызвала у него отвращение, но он ответил ей с похвальным, по его мнению, тактом.

— Мы еще должны будем обсудить этот вопрос до свадьбы, дорогая.

— Никаких секретов, Брюс, мы ничего не должны будем утаивать друг от друга. Я тебе буду рассказывать все и хочу, чтобы и ты мне все рассказывал.

— Я тебе буду рассказывать все, — ответил он, заключая ее в объятия. — А если говорить откровенно, то я тебе скажу, что мне совсем не хочется, чтобы ты мне все рассказывала!

Но симптомы абсолютной несовместимости, казалось, преобладали не в спальне, а в кухне. Голд мог простить женщине фригидность почти с такой же легкостью, с какой прощал страстность, но сколько можно с непревзойденным терпением выносить женщину, которая на кухне проявляла постоянную нерадивость? Со временем появятся кухарки и горничные, но кто будет за ними присматривать? С каждой уходящей неделей в его голове грозовой тучей сгущалась страшная мысль о том, что Андреа, может быть, не просто неумеха и не заинтересована в некоторых сферах семейных обязанностей, но еще и глупа. Три раза впустую разъяснял он ей азбучные истины о беконе; один раз, прожаривая ломтики для яичницы, второй — для гренков и третий — перемешивая кусочки бекона с креветками и луком, чтобы подать с жаренным по-китайски рисом с моллюсками в бобовом соусе, который ему удалось довести для нее до абсолютного совершенства, и она при каждом повторении слушала как загипнотизированная, словно он уже не раскладывал для нее по полочкам тему бекона прежде. На третий раз его уже не забавляло, а раздражало то странное обстоятельство, что он, еврей, должен делать ей научные доклады об эзотерических ценностях бекона. Но и после этого застолья она не помогла ему вымыть посуду, а он не снизошел до того, чтобы попросить ее.

Но совершенно обескуражил его эпизод с черным эстонским хлебом.

— Дорогая, где та большая буханка эстонского хлеба, что я привез в прошлый раз? Я уже все обыскал.

— Я ее выбросила, — простодушно сказала она.

Во взгляд Голда закралось выражение тревоги.

— Выбросила?

— Она зачерствела.

— Зачерствела? — Он слушал в каком-то трансе, потом глухо рассмеялся. — Дорогая, она и должна черстветь. Зачерствела она только сверху.

— Корка была вся жесткая.

— Дорогая, корка и должна быть жесткой.

— Я этого не знала, дорогой.

— Специально выпекаются такие большие буханки с толстой коркой, чтобы хлеб оставался свежим несколько недель. Ты что, думала, мы за день съедим пятифунтовую буханку?

— Извини, дорогой. — Андреа искренне раскаивалась. — Ты же знаешь, что восточно-европейское домашнее хозяйство — мое слабое место.

Приняв стоическое решение во всем проявлять ангельскую снисходительность, Голд взял буханку белого и тут неосторожно задал Андреа вопрос, положил конец всем его радужным надеждам на будущее и перенес проблему их приближающегося супружества из плоскости любви в плоскость целесообразности.

— Дорогая, у тебя есть консервированная живая земляника «Типтри Литтл Скарлет»?

Андреа могла предложить только банку джема из супермаркета. Голд был ошеломлен. Я привожу ей ветчину «Блэк Форест» с горчицей «Поммери» и сочнейшую копченую семгу, а она мне подсовывает всякое говно! Хер его знает, что за такое с этим народом? Их что, кроме лошадей и денег, больше ничто не интересует? Едят калифорнийские апельсины, когда могут есть флоридские, и, кажется, даже не догадываются, что груши «комис» лучше груш «секкелс» и «анжу». Словно ядовитый туман, окутала его тоска при одной только мысли о попытке убедить Андреа в том, что их шансы на счастливый брак определяются различием между обычным джемом из супермаркета и консервированной живой земляникой «Типтри Литтл Скарлет».

Белл это прекрасно понимала. «Он гурман, хотя сам этого и не знает, — со смехом сказала Белл много месяцев назад, когда они еще понимали шутки друг друга. — Он считает, что он просто привереда. А вот пусть-ка хоть одна из этих молоденьких девчонок сумеет ублажать его дольше недели! Да ей нужно будет лет десять, чтобы научиться! Я бы с удовольствием посмотрела — пусть он попробует с кем-нибудь. Когда он просит варить яйцо две минуты, то на самом деле имеет в виду три минуты. Он любит носить глаженное нижнее белье, а думает, что любит неглаженное. Когда мы едем куда-нибудь в гости, он одевается дольше меня. Пусть бы какая-нибудь из его студенток догадалась, с какими семенами на горбушке он хочет ржаной хлеб — тминными или анисовыми. Если он просит на обед рыбу, то скорее всего хочет печень, а когда просит печень, то хочет обедать в ресторане. И упаси вас Господь дать ему когда-нибудь калифорнийский грейпфрут! Мне жаль ту девчонку, что уведет его у меня».

Голд с улыбкой вспомнил эту речь Белл. Единственная ошибка в этой характеристике состояла в простодушном убеждении, что его скорее всего пленят прелести какого-нибудь юного создания. Его любовница из нью-йоркского пригорода, как и Белл, была приблизительно его возраста. Андреа, с которой он уже спал, было за тридцать пять, и он испытывал большие сомнения в том, что его теперь может увлечь какая-нибудь молоденькая штучка. У Белл, вспомнил он с улыбкой, пробились слабенькие усики.

Голд целый час не мог уснуть, предаваясь печальным размышлениям о своем затруднительном положении. Счастье его и его страдание слились воедино: с болью в сердце собирался он уйти от Белл, с болью в сердце собирался он жениться на Андреа, на женщине, которая умела быть одновременно покорной и странным образом независимой, на женщине, которая одновременно пугала и нагоняла на него тоску; а еще он собирался начать новую непредсказуемую карьеру в правительстве и политике, и карьера эта, по крайней мере на первых шагах, в значительной мере зависела от покровительства и доброй воли нечеловечески эгоистичного и злобного тестя, садистски и всеми фибрами души ненавидевшего его. Но словно ему в жизни было мало этих трудностей, он на следующий день без памяти влюбился в женщину почти его возраста, ушедшую от громилы-мужа, обладавшего бешеным нравом; из четверых ее детей старший был уже достаточно взрослым и сильным, чтобы — приди эта мысль ему в голову — превратить Голда в отбивную котлету; следующая по возрасту была девочка, достаточно бойкая и хорошенькая, чтобы соблазнить его, появись у нее такое желание; младшими были двойняшки разного пола и возраста еще весьма нежного, подверженного истерикам, скарлатинам, поносам и всем прочим прелестям раннего детства, превращающим жизнь родителей в непрерывный ад.

Первым в ряду событий, загнавших его в этот тупик, был телефонный звонок Белл из Нью-Йорка, и Голд подумал, что она могла бы, по крайней мере, попытаться справиться с этим кризисом самостоятельно. Голд был ошарашен, когда, проснувшись в постели Андреа и сделав уже ставший привычным звонок в справочную службу отеля, узнал, что его ждет срочное сообщение от Белл. Его дочь Дину исключили из школы. Эта гадюка ужалила его в икру в самое неподходящее время.

ГОЛД в бешенстве ворвался в кабинет директора, потрясая вырезками из газет, подтверждавшими его возможное превращение в личность, обладающую огромным политическим влиянием. К делу он приступил с места в карьер, потому что директором была женщина, к тому же еще и черная.

— Ваша формулировка… — начал он, брызгая слюной и все больше распаляясь. — Вам придется ее изменить! Вы что, газет не читаете? Я не могу себе сейчас позволить, чтобы у моей дочери были неприятности в школе! Вы либо поможете ей выпутаться, либо измените формулировку, чтобы помочь ей выпутаться, и никаких нет. Фартиг! Я вас уничтожу! Я сделаю так, что вся финансовая помощь вашей школе прекратится. Я на весь свет раззвоню, что вы руководите частной школой, где процветает сегрегация и элитаризм, тогда как вы заявляете, что у вас интеграция и беспристрастность!

Бедная женщина была потрясена его напором.

— Но, доктор Голд, это неправда. Мы известны как элитарная школа, где процветает сегрегация, тогда как на самом деле у нас скрыто проводится политика интеграции.

— Значит, я сообщу всем родителям, что у вас интеграция, и тогда все белые уйдут отсюда. Вам хочется статей в газетах, да? Вот почему вы это делаете, да?

— Она отказывается выполнять домашние задания. Не можем же мы снижать наши требования, разве вы не согласны?

— У нас прогрессивная система образования, — возразил Голд. — И вы можете снижать ваши требования, чтобы не ущемлять прав никого из учеников и в то же время не выпячивать этого факта. Прочтите мою статью «Образование и истина, или Истина в образовании».

— Доктор Голд, — безуспешно пыталась объяснить женщина, — если мы оставим ее, но не переведем в следующий класс, она отстанет, и вы напрасно потеряете целый год. Если же она уйдет, то в ее школьном деле не будет неблагоприятной для нее записи, а вы получите обратно ваши деньги.

— Сколько?

— Часть от общей суммы.

— Вы оставите ее в школе.

— Доктор Голд, я уверена, вы не хотите, чтобы мы нарушали наши правилами и делали исключение для вашей дочери.

— А почему бы и нет?

Казалось, женщина не верила своим ушам.

— Вы этого хотите?

— Да. Ведь она исключительна, верно?

— Да, в смысле упрямства и непослушания.

— Прекрасно, — сказал Голд. — Сделайте для нее исключение именно за эти качества и считайте такой подход экспериментальным. А я буду делать ее домашние задания, если для вас это так уж важно.

Они заключили соглашение на этих условиях. В приемной перед открытой дверью директорского кабинета его ждала хорошенькая женщина, у нее были слегка приоткрытые губы и высоко взбитая копна пепельных волос; она бросилась за ним сломя голову и, когда он выходил в коридор, схватила его за руку.

— Доктор Голд, прошу вас, — сказала она, когда он остановился. — Я думаю, это ужасно несправедливо. Ваша дочь не исключение. И я думаю, вы вместе с директором незаслуженно приклеили к ней ярлык исключительности.

— Вы что еще за птица? — спросил Голд.

— Линда Бук, — сказала женщина. — Я одна из учителей Дины.

— Так это вы на нее нажаловались?

— Нет-нет, доктор Голд. Я ее любимая учительница. Мы с ней большие друзья, и мне больно слышать, когда ее клеймят какой-то исключительностью. Она и в самом деле исключительная.

Голд с искушенностью эксперта, наблюдающего, как новая рыбка плывет в его сеть, заглянул в ее чувственные серые глаза и обомлел, поняв вдруг, что в жизни еще не видел такого красивого лица у женщины, принадлежащей практически к его поколению. Ее блузка и юбка были, пожалуй, ярковаты, но ему это нравилось, ее груди в мягком бюстгальтере были хороши. Он понял, что еще секунда, и он влюбится в нее; он взглянул на часы, чтобы узнать, есть ли у него время.

— Поехали ко мне в студию, — предложил он. — Я хочу продолжить этот разговор.

— У меня урок через пять минут.

— Отмените его.

Казалось, она была несколько уязвлена его командным тоном.

— По крайней мере, — сказала она, — позвольте мне освежиться.

Он ждал ее на улице в такси, и как только она появилась, началась оргия судорожных поцелуев, наполнявших машину страстными звуками до самой остановки перед его студией. Вспоминая обо всем впоследствии, он был почти уверен, что во время этой поездки одна ее нога не меньше минуты пребывала на его плече. В вестибюле и лифте они были церемонны и корректны, как пьяницы, которых качает из стороны в сторону на негнущихся ногах. Как только ключ повернулся в замке, она набросилась на него с голодной жадностью, и они продолжили свою пылкую акробатику, похотливо прижимаясь друг к другу животами, стукаясь бедрами и коленками. Он держал ее за ягодицы. Она тащила его за волосы. Он не забыл захлопнуть дверь.

— Сегодня я не могу, — сказала она, как только они оказались внутри, — но я хорошо делаю рот.

Рот она делала так себе, но Голд не стал заострять на этом внимание, Голду было все равно. Еще до захода солнца в тот день он понял, что до Линды Бук не встречал еще женщины, которой с такой готовностью отдал бы сердце. Голд легко влюблялся. Он непременно влюблялся, когда ничего не делал. Иногда он влюблялся даже месяца на четыре, хотя чаще всего его любовь продолжалась от шести до восьми недель. Один или два раза он влюбился на минуту. Будучи уверен, что и это новое увлечение имеет шансов не больше, чем другие, он полностью отдался ему. В спазмах романтического головокружения он рассказал ей все об Андреа и немало о Белл. Его унесла свежесть ощущений и возбуждение, и он попросил ее тайно поехать с ним в Акапулько, куда собирался с Андреа во время рождественских каникул на следующей неделе. Она быстро согласилась.

— Может быть, мне придется взять двоих детей.

— Это невозможно.

— Я оставлю их с мужем.

— Может быть, за нами будут следить, — вспомнив о Гринспэне, он счел, что целесообразно предупредить ее.

— Так далеко мой муж не пойдет, — сказала Линда Бук, — хотя он из кожи вон лезет, чтобы помириться. Ему ужасно не нравится, что мы разъехались.

— Он совсем не глуп, — сказал Голд. — Он был бы просто дурак, если бы отказался от тебя.

Линда расцвела, как роза.

— Ты знаешь, как сделать женщину счастливой. Но я хочу тебя предупредить. Замуж за тебя я никогда не выйду.

Голд даже не мог сразу найти нужных слов.

— Форму! — закричал он наконец. — Они ее сломали! Они сломали форму, в которой тебя отлили!

В ХОЛОДНОМ утреннем свете он сидел за завтраком, обхватив руками голову и думая, что же это он, мудак, наделал.

СИД дал Голду чек на три с половиной тысячи долларов. Голд сунул чек в карман.

— И еще мне нужен твой совет, Сид, об Акапулько. Вообще-то я еду туда не по заданию правительства, и нас там будет двое.

Сид, задумавшись, сложил губы трубочкой.

— Не уверен, что места, которые я тебе называл, подходят для Белл.

— При чем тут Белл, Сид? У нас с Белл все кончено. Мы больше уже не вместе.

Если Сид и не одобрил этого, то хорошо скрыл свои чувства.

— А я почему об этом ничего не знаю? — всего лишь с легким удивлением спросил он. — Сестренки по-прежнему с ней общаются, ведь так?

— Я не уверен, что она знает. — Разговор принимал затруднительно-исповедальный оборот. — Я надеюсь, она сама догадается. В Вашингтоне у меня есть девушка, с которой я тайно обручен и на которой хочу жениться.

— Значит, ты и правда влюбился, малыш?

— Да, Сид. Но я влюбился в другую.

— Ты хочешь сказать, что их трое? — Сид выпрямился на стуле, и его лицо осветилось выражением живейшего удовольствия.

Голд застенчиво кивнул.

— И есть еще один тип из ФБР, еврей по фамилии Гринспэн, вероятно, он все еще проверяет меня на благонадежность.

— Ответь-ка мне, — сказал Сид, попросив официанта принести им еще по одной, — почему же ты не женишься на той, которую любишь?

— Ее муж не позволит, — сказал Голд. — Он бесится уже из-за одного того, что они не живут вместе. Это здоровенный сумасшедший мужик, и он ничего не должен знать.

— Вот это весело.

— У нее четверо детей.

— Еще веселее. — Сид от души расхохотался. — Ей случайно не нужно пломбировать зубы?

Голд удивленно ответил:

— А ты откуда знаешь?

Сид только снисходительно улыбнулся в ответ. Потом объяснил:

— Каждый раз, когда я волочился за какой-нибудь девчонкой, она решала, что ей нужно пломбировать зубы.

— Линде тоже нужно запломбировать пару зубов. Я сказал, что заплачу за нее.

— Не дай выставить себя на большее.

Голд опять почувствовал смущение.

— У двоих ее младших ортодонтоз, — признался он, — и я сказал Линде, что и тут помогу.

— А почему ты женишься на той из Вашингтона?

— Она очень миленькая, Сид, — с чувством ответил Голд, — она и правда очень хороша, а ее отец может помочь мне своими связями. У них много денег, а это значит, что мне будет легче помогать Линде оплачивать счета от дантиста.

— А какие у нее зубы?

— Хорошие, Сид, хорошие.

— Она высокая?

— Очень. С длинными ногами и очень крепкими костями. Она здоровая и очень красивая.

— Тогда езжай в Акапулько с ней, — искренне сказал Сид. — Похоже, с ней ты сможешь неплохо отдохнуть.

— Я и еду с ней, Сид, — сказал Голд, — но тут есть одно затруднение. Меня убивает мысль о том, что нужно уезжать от Линды, и я хочу тайно взять ее с собой.

— Так в чем же затруднение? — спросил Сид.

— А это возможно? — спросил Голд. — Смогу я провернуть это дело так, чтобы меня не засекли?

— Конечно, это возможно, — с жаром уверил его Сид и попросил официанта принести им еще по одной. — У меня в Хьюстоне есть приятель, с которым я веду кой-какие дела, так вот, он ездит с одной мексиканской телевизионной актрисой, которая ездит с пилотом авиалайнера, который женат на женщине из Мексиканского Туристического Бюро, которая может помочь с билетами и бронированием номеров.

— Может быть, ей придется взять с собой двоих детишек.

— Чем больше, тем веселее, — рассмеялся Сид, — если только ты можешь себе это позволить. Нужна будет горничная или беби-ситтер, чтобы она была свободна по ночам.

— Об этом я не подумал. Сид, а как мне спрятать столько народу? Два отеля? Три?

— Один, — лаконично ответил Сид.

— Один?

— Конечно, один. Один отель объяснит твое присутствие в том месте, где тебя увидят, и ты не будешь попусту терять времени, носясь туда-сюда. Ты, пожалуйста, не обижайся, Брюс, но мне кажется, я впервые в жизни наконец-то горжусь своим младшим братишкой.

— Но это еще не все, — напомнил ему Голд, у которого от этого комплимента на мгновение закружилась голова, — там будет и этот тип из ФБР, который может все разнюхать и погубить. Кстати, а какая она из себя?

— Кто?

— Эта мексиканская телевизионная актриса, — сказал Голд.

— Говорят, совсем недурна, если тебе нравятся невысокие, смуглые, с формами и страстные. Говорят, она в любви, как фейерверк. А я-то всегда считал, что ты пуританин. Никогда не думал, что у тебя хватает духу на такие штуки.

— Сид, у меня не хватает духу на такие штуки, — неуверенно решил Голд. — Я собираюсь все это отменить.

— Только через мой труп, — запротестовал Сид таким оскорбленным тоном, что это привлекло внимание других посетителей ресторана. — Да я вот уже лет пятнадцать так не веселился. Ну, скажи, что тут может не удаться? Черт возьми, жаль, я не могу поехать, ни мое сердце, ни Гарриет не вынесут этого. Слушай, мы закажем тебе два отдельных коттеджа в Вилла-Вера, они стоят стена к стене. У тебя будет по собственной кухне и бассейну в каждом, и ты сможешь не болтаться на людях. Так, как я это себе представляю, тебя даже этот Гринспэн из ФБР не побеспокоит.

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал Гринспэн из ФБР, — но я бы хотел внести одно предложение. Ему понадобится третий номер для себя самого, куда могла бы звонить каждая из дам. В оправдание он может сказать, что у него секретное поручение из Вашингтона. Я рекомендую три номера рядом, и чтобы его был посредине.

— А вы, кажется, не новичок в таких делах, — с уважением сказал Сид, после того как Голд представил их друг другу.

— Я работал на разных президентов, — таков был сдержанный ответ Гринспэна. — Ваша квартира — настоящий свинарник, — сказал он Голду о его студии, когда они вошли туда. — Я говорю это больше с печалью, чем с гневом. Я уже давно хотел сказать вам об этом.

— Гринспэн, не суйтесь в чужие дела, — сказал Голд с видом, явно свидетельствовавшим о том, что он обеспокоен и раздражен. — Я не хочу, чтобы Белл что-нибудь узнала.

— Она знает, она знает, — нараспев, словно читая молитву, сказал Гринспэн. — Знает все, кроме имен. Уж в чем в чем, а в глупости Белл обвинить нельзя.

— Почему же она тогда ничего мне не сказала?

— А что она может сказать? — ответил Гринспэн, и глаза его застлала глубокая печаль. — Если бы вы только знали, как кровоточит мое сердце каждый раз, когда я слышу, как она разговаривает со своей матерью или делает вид, что ничего не происходит, беседуя с вашими сестрами. Что за женщина, какая замечательная жена и мать…

— Гринспэн, прекратите, Бога ради.

— Почему это она должна что-то говорить и облегчать вам жизнь? — спросил Гринспэн. — Если вам неловко подавать на развод, то почему это должна делать она? Конечно, она даст вам развод, но сначала попросите. Почему это она должна говорить, что вы хотите развода, если вы сами этого не делаете? Ах, Голд, Голд… я должен понять кое-что, просто для информации. Это не попадет в досье, клянусь вам. Эта учительница, эта Линда Бук.

— Ну и при чем тут она?

— Вы с ней часто встречаетесь?

— А вам-то какое дело? — ледяным тоном ответил Голд.

— Вы очень редко встречаетесь с той, на которой собираетесь жениться.

— Ну и что?

Взглянув не него грустным, многозначительным взором, Гринспэн надел шляпу.

— Вы шонда для вашего народа.

— А вы, Гринспэн, гордость для вашего. Вы поедете в Акапулько? Как мне быть, если я попаду в переделку?

— Можете поговорить со стеной.

Оставшись один, Голд сразу же погрузился в состояние меланхолического самосозерцания. Если он человек рассудительный, то откуда эта безрассудство? Если он нормальный, то откуда это безумие? Голд и без внутреннего голоса знал, что просто напрашивается на неприятности. Всю свою жизнь он ненавидел неприятности. Всю свою жизнь он трепетал перед возможностью краха. А теперь он, казалось, боялся успеха.

ЧТО ТУТ может не удаться? спрашивал Сид. Это можно легко предсказать, размышлял Голд, направляясь из лифта у гимнастического зала в раздевалку. Прежде всего, между ним и этой мексиканской телевизионной актрисой с первого же взгляда словно пробежал электрический разряд непреодолимого сексуального влечения — искры рассыпались прямо на взлетно-посадочную полосу аэропорта Мехико-Сити, где он с Андреа ждал самолета, на котором из Хьюстона должна была прилететь Линда; это искрение продолжалось у всех на виду, освещая все вокруг и распространяя чудесный, благоуханный, ослепительный жар, который ощущали все, кто находился поблизости. Грубому магнетическому притяжению их взаимного животного желания противиться было просто невозможно, к тому же оно требовало почти безотлагательного удовлетворения. С мексиканским темпераментом, за который он почувствовал себя в долгу перед ней по гроб жизни, она хрипловатым шепотом согласилась на следующий день потихоньку прилететь в Акапулько для тайного свидания с ним в пустом номере между двумя другими; тем временем загорелый пилот, ее любовник, желчно поглядывал на него недобрыми желтыми глазами и бормотал что-то злобное; Голд, который слышал его слова словно в какой-то прострации, вежливо попросил его повторить.

— Ангел смерти сегодня в нашем клубе, — сказал во второй раз Зак, мозольный оператор, со своего прорицательского седалища на низенькой деревянной скамеечке в проходе между шкафчиками, куда свернул Голд.

Голд остановился и недоуменно заморгал.

— О чем это вы говорите?

— В главном зале наверху у человека случился инфаркт. Ему вызвали скорую.

Голд мрачно зашагал дальше к своему шкафчику, исполненный, как всегда, решимости грудью встречать загадочные колебания судьбы и противиться жутким предзнаменованиям. Статистически, утешал он себя, вероятность того, что в один день и в одном клубе два человека загнутся от инфаркта, оставляет ему хорошие шансы. Эмпирически же, как подсказывала ему грубая правда жизни, шансы его ничуть не улучшились из-за того, что один уже успел загнуться, а в намеченный план перелетов вкрались такие осложнения, какие ни Сид, ни он не могли предвидеть. Линде все же пришлось взять с собой двоих младших детей, и она полетела прямым рейсом из Нью-Йорка в Акапулько и прибыла в отель за два часа до Голда и Андреа, которые летели из Вашингтона с пересадками в Хьюстоне и Мехико-Сити. А может, с детьми все устроилось, и потому она уперлась и настояла на том, чтобы лететь тем же рейсом, и Голд оказался с ней в одном самолете. Они должны были делать вид, что не знакомы друг с другом, и это никак не способствовало нервному расслаблению. А может быть, утвердившись в намерении лететь одной тем же рейсом, она из-за своего зловредного мужа, в последнюю минуту по какой-то извращенной строптивости отказавшегося от достигнутой было договоренности, прибыла в сопровождении двух детей, которые, едва только Голд предстал перед их жестоко разочарованным взором, впали в мерзкий страх. Уже через несколько секунд он сгорал от стыда перед унизительной необходимостью выдавать их встречу за случайную, а знакомство за шапочное и чисто деловое и разыгрывать удивление перед столь невероятным совпадением, когда две отправляющиеся отдохнуть компании, не договариваясь, выбирают один и тот же рейс и даже один и тот же далекий отель. Мужество все больше и больше отказывало ему, когда, наблюдая во время разговора с Линдой за Андреа, он видел, как с каждым сказанным им словом растут ее не лишенные оснований подозрения. Еще одно мучительное испытание ждало его у столика портье в отеле, где по какому-то недосмотру службы резервирования, как в потрясении решил он про себя, все номера оказались забронированы на его имя, но когда это деликатное осложнение было почти успешно преодолено, перед ним — и откуда он только взялся — предстал Крап Уэйнрок в отливающим золотом спортивном костюме; Крап решительно вознамерился пробежаться с ним трусцой по малой беговой дорожке двумя этажами выше.

— Мы можем с тобой задушевно побеседовать, пока я учусь бегать.

— Я прихожу специально в это время, чтобы побыть в одиночестве. — Голду следовало бы помнить, что его шансы смутить своего никчемного, флегматичного дружка детства были равны нулю. — Тебе нельзя бегать трусцой, во всяком случае без предварительного обследования и испытания на устойчивость к стрессу. Это опасно. Ну, твое дело, только не пытайся держаться за мной или бежать ту же дистанцию. У тебя, в отличие от меня, избыток веса и ты не в форме. Слушай, я серьезно, ты будешь не первым, кто тут загнется.

— Тут один тип наверху в зале сейчас лежит с инфарктом.

— Мне на него плевать!

— И это ты называешь развлечением? — с мерзкой улыбкой спросил Крап Уэйнрок, легко бежавший рядом с Голдом, который заканчивал второй круг.

— Сбавь темп, мудила, а то тебе скоро придется остановиться, — предупредил его Голд. — Я не хочу разговаривать. Здесь не разрешают бегать в затылок. Держись за мной где-нибудь подальше и не торопись.

— Ты всегда так медленно бегаешь? — спросил Крап у него за спиной.

Эти слова ударили в самое его больное место.

— Я не хочу разговаривать! — завопил он сдавленным голосом; на шее его от бешенства вздулись все жилы и напряглись мускулы. Его сердце билось громче, чем стучали подошвы по дорожке. Эта карикатурная пытка быстро привела к полному параличу его воли, и он присел отдохнуть в глубокое, мягкое кресло, как только остался один в серединном номере, когда обе женщины без каких-либо дальнейших осложнений разместились в своих номерах рядом с ним. Обе они считали, что он занят конфиденциальными переговорами с Вашингтоном. Дети Линды куда-то исчезли. К нему вернулась уверенность в себе, и он сумел выпить принесенный по заказу в номер банановый дайкири с Линдой, банановый дайкири наедине и банановый дайкири с Андреа, когда, завершив еще один круг, снова оказался с ней. Сначала он трахнул Андреа, чтобы снять с себя груз этой обязанности, но у него ничего не получилось с Линдой, когда она вызвала его к себе по телефону из его серединного номера.

— Педик! — крикнул ему Крап Уэйнрок и в своем золотом костюме, как солнечный луч, резко ушел вперед, словно Голд стоял на месте.

Голд был поражен этим ослепительным явлением скорости, но сам угрюмо придерживался собственного упрямого темпа; в его облике почти не осталось ничего человеческого. Боль, которая вначале всегда поднималась в груди, сейчас усиливалась, а не утихала, как обычно, он потерял счет пройденным кругам и был вынужден начать сначала и как раз в этот момент, сильно вздрогнув от крайнего удивления, снова услышал звонок телефона в своем номере.

— Это Белый Дом, — соврал он, выпрыгнув из постели.

Это была Андреа, с которой он сразу же легко позавтракал в ресторане во внутреннем дворике отеля. Потом он плотно позавтракал во второй раз с Линдой в спальне, этот завтрак он проглотил без всякого аппетита. Резинка на его спортивных шортах превращалась в железный обруч. Не прошло и двух часов, как у него дыней вздулся живот и стал подрагивать при ходьбе, отчего утренняя пробежка из бодрящей здоровой процедуры, какой он являлась для него обычно, превратилась в обременительную обязанность. Дышал он через силу, а пульс бился с частотой, которая никуда не годилась.

— Педик! — игриво пропел Крап Уэйнрок и снова пронесся мимо него.

Голд опускал глаза и делал вид, что не замечает, как Линда начинает нервничать и строптиво раздражаться из-за того, что ее держат под ковром. Андреа тоже надоело, что ее держат под ковром, и она начала обзванивать известных ей местных владельцев пансионов. Линда хотела выпить у бассейна, а Андреа хотела ехать в город. В сознании Голда запечатлелась схваченная боковым зрением из отъезжающего автомобиля картинка: Линда у бассейна ведет интимную беседу со стройным, высоким, гибким, оскорбительно красивым юным мексиканцем со сверкающими зубами, и тогда он, к своей досаде, испытал ту изматывающую боль ревности, которая известна всем как боль сердечная.

— Педик! — осуждающе бросил Уэйнрок и легко и беспечно, как призрак, помчался дальше, не касаясь дорожки ногами.

А ноги Голда налились свинцом; он отводил глаза вниз, напустив на лицо выражение крайней озабоченности при виде Крапа, который пробежал мимо и скрылся из глаз, когда Голд обедал с Линдой, а потом, оставив ее в дискотеке, обедал во второй раз с Андреа перед тем, как отправиться с ней на вечеринку в один дом — неподалеку от дома Киссинджера, — принадлежащий друзьям ее отца. Обе женщины сетовали, что он слишком много времени проводит за телефонными разговорами с Вашингтоном.

— Педик! — обозвал его Уэйнрок и опять, опередив его, понесся вперед.

— Сейчас свалишься! — вяло крикнул Голд, но было слишком поздно, и никто не заметил, как он ускользнул со злосчастной вечеринки, чтобы заскочить за Линдой на дискотеку. Теперь он нашел ее в окружении четырех красивых кавалеров, они наперебой ухаживали за ней и излучали призывно-обольстительную ауру, которая является исключительной привилегией самоуверенных наследников очень богатых латиноамериканских миллионеров. Они дали Голду понять, что ему нет никакой необходимости беспокоить себя проблемой доставки ее назад в отель.

— Педик!

А примчавшись с убийственной скоростью назад на вечеринку, Голд с ужасом обнаружил Андреа в окружении нескольких громкоголосых и пьяных упитанных мужчин с юго-запада, которые настойчиво пытались втянуть ее в сексуально-групповой танец ужина с участием потрясающих моделей, привезенных за время отсутствия Голда.

— Я приехала сюда с женихом, — пыталась вежливо отказаться Андреа, когда Голд принял свирепую позу за ее спиной, — и я не уверена, что ему это понравится.

— О нем можешь не беспокоиться, — сказал самый большой и здоровый из них, обняв Андреа за плечи с похотливой самоуверенностью непроходимого эгоиста. — О нем позаботимся мы.

— Как? — резко бросил Голд, и руки его сжались в кулаки. — Как это вы обо мне позаботитесь?

— Как нам заблагорассудится, так и позаботимся, малый, — сказал другой, разразившись хриплым смехом.

— Ты думаешь, что сможешь нас остановить?

— Для тебя это слишком крупная женщина, малый.

Скандал ни к чему бы не привел, и Голд взял Андреа за руку и вывел из этого дома.

— Педик! — крикнул Спотти, а почти в полночь Линда вернулась к себе в номер и отослала Манолито, даже не клюнув его в щечку, потому что увидела Голда, который с мрачным видом сидел там, раздраженный и в отвратительном настроении. Они занялись любовью, результаты которой были взаимно платоническими. Крап бочком протиснулся в спальню, чтобы еще раз выкрикнуть свое гомосексуальное словечко, когда Голд вернулся в постель к Андреа. Случилось то, чего он и опасался: температура Андреа приближалась к показаниям чувственной озабоченности. В ответ на ее попытку завязать любовные игры с губ его сорвался едва слышный стон. Он не лгал, когда лаконично сообщил ей, что у него раскалывается голова, что его тошнит и что он чертовски устал. В три часа ночи из состояния беспокойного сна его вырвал звонок телефона в его серединном номере.

— Опять этот проклятый Вашингтон.

Не переставая ворчать, он, прихрамывая, поплелся к Линде и измученным голосом объяснил ей, что все ночи должен проводить с Андреа, потому что они обручены и скоро поженятся.

— Педик! — выкрикнул Крап Уэйнрок и на сей раз пронесся мимо пружинистыми, высокими прыжками балетного танцора в черном облегающем трико, и танцор этот тоже оказался с ним на беговой дорожке. Какой-то усатый мудак бежал в обратном направлении, что привело Голда в бешенство; любое необычное явление на дорожке всегда приводило его в бешенство. Баскетболисты на площадке внизу снова ссорились, обмениваясь грубыми ругательствами.

Голд твердо решил не замечать их всех на следующее утро, когда в мрачнейшем состоянии духа после двух завтраков присел отдохнуть в своем номере. Щиколотки у него ужасно болели, и он обильно потел. Перспективы на будущее никогда не казались ему хуже. Потом прибыла страстная мексиканская телевизионная актриса, а почти следом за ней — импульсивный мексиканский пилот, который собирался отомстить Голду за свою поруганную честь самым примитивным и непотребным из вообразимых способов. Когда мексиканская актриса уже была готова вспыхнуть фейерверком, ревнивый любовник, узнав номер Голда, ринулся вверх по лестнице. Голд, бросившийся к окну, чтобы выпрыгнуть, пришел в ужас от странного вида такси, привезшего Белл, которая отправилась за ним в надежде, что им удастся наладить совместную жизнь, если они все же решат остаться вместе. Сумасшедший любовник молотил кулаками в дверь. Скандал был бы катастрофой для Голда. Он безжалостно клял себя за непроходимую глупость. Что ему теперь делать?

— Что мне делать? — беспомощно завопил он, обращаясь ко всем четырем стенам сразу.

— Идите в храм и молитесь, — холодно проинструктировал его облаченный в акапулькский спортивный костюм Гринспэн, материализовавшийся откуда-то из боковой комнаты.

— Ничего подобного я не сделаю.

— Тогда езжайте, минуя храм, на аэродром, — продолжал Гринспэн, — садитесь в первый самолет и улетайте куда-нибудь. Если сможете — возвращайтесь в Вашингтон. Я им всем конфиденциально сообщу, что срочное дело потребовало вашего немедленного отъезда, и отошлю их по домам так, чтобы они не видели друг дружку. Ах, Голд, Голд, вы шонда для вашего народа.

— А вы, Гринспэн, такая гордость для вашего. — Голд по-русски благодарно прижал его к своей груди и от избытка чувств похлопал по плечу.

— Педик! — прочирикал Крап и еще раз пронесся мимо него.

Вот гад! В Голде все закипело, а на лице появился свирепый оскал, когда внезапно вспышка просветления, похожая на вспышку молнии, высветила для него простую истину. За то время, пока он пробегал один круг, Крап успевал пробежать два, иногда три, а иногда и четыре. Подлый говнюк — ни одно живое существо не может бегать с такой скоростью!

Скрипя зубами и злобно сопя носом, Голд продолжал трусить, не сбавляя темпа и наблюдая украдкой, а в сердце у него копилась смертельная ненависть. По углам зала, где дорожка закруглялась, находились четыре лестничных площадки, где стояли тренировочные снаряды. Крап сбегал с дорожки на площадку и прятался там, дожидаясь Голда, а когда тот пробегал мимо, снова выскакивал на дорожку и обгонял его. Этот преступный мерзавец, задумав самый жестокий и самый злостный розыгрыш, какой только мог представить себе Голд, все это время прятался, отдыхал и поджидал его на площадках!

— Педик!

Голд неверно рассчитал бросок, и его левая рука проскочила мимо горла Крапа Уэйнрока; он сбился с темпа и споткнулся. Ненависть растеклась у него в груди нестерпимой, пульсирующей болью, от которой все стало погружаться во тьму. Зал начал вращаться, свет — тускнеть. Пол, неровно раскачиваясь, поднялся ему навстречу, ноги его потеряли опору и подогнулись, и он, как раненый, но не сдающийся воин, пробежал еще ярдов пятнадцать на коленях и только потом рухнул недвижным камнем на дорожку, глаза его широко раскрылись и остекленели, словно смертельный испуг оборвал его жизнь.

— Вы живы? — спросил кто-то.

Слух его ничуть не пострадал.

— Сделайте ему искусственное дыхание рот в рот, — предложил балетный танцор.

— Не буду. Это отвратительно.

— Ну, парень, тебе повезло, — сказал Крап, сверкая своим золотым костюмом. — За тем, другим, как раз приехала скорая.

Зрение тоже не покинуло его.

— Доктор, можно его куда-нибудь перенести? — с явным неудовольствием спросил чей-то незнакомый голос. — Мы все хотим продолжать пробежку.

— Отнесите его в отдельную комнату, — сказал Крап Уэйнрок. — Он очень важная шишка.

Голд почувствовал, как сердце его снова опасно затрепетало.

— Я не шишка! Крап, никому не слова.

Дара речи он не лишился и на следующее утро в больнице Рузвельта завопил благим матом, когда обнаружил, что лежит не в кислородной палатке.

— Доктора говорят, что вам не нужна никакая палатка, — объяснил флегматичный черный санитар, принесший ему завтрак.

Голд пришел в ужас от того, что увидел на подносе: яичница, утонувшая в маргарине, бекон, сочившийся жиром, четыре кубика масла — во всем этом холестерина было достаточно, чтобы уничтожить корпус морской пехоты.

— Слушайте, это какая-то ошибка. Я это не буду есть.

Санитар, прикончив все, что было на подносе, причмокнул губами. Когда в палату вошла женщина, чтобы записать сведения о Голде, тот отказался назвать даже свое имя. Подозрительно оглядев врачей, он попросил разрешения позвонить собственному доктору. Таксофон был в холле.

— Я могу встать с кровати и сходить туда?

— Ну, вам это виднее.

Для звонка нужен был десятицентовик. Ему дали доллар. В полдень в больницу приехал Мерш Уэйнрок, и пока он шепотком совещался с местными медиками, для Голда готовили отдельную палату.

— Зачем тебе нужна кислородная палатка? — спросил Уэйнрок, когда они остались одни. — Без нее пребывание здесь обойдется дешевле. Ты что, просто споткнулся или тебе стало плохо? Что ты почувствовал?

— Я почувствовал, что готов задушить его голыми руками. Я все больше и больше выходил из себя, и наконец это стало совсем невыносимо, и тогда оно разлилось у меня по всему телу. Я испугался. Потом я вдруг почувствовал жуткую слабость, и в глазах у меня потемнело. Я не споткнулся. Это все твой сучий братец Крап. Когда-нибудь я убыв этого мерзавца.

Уэйнрок кивал. — Он тысячу раз на дню разбивает сердце моей матушки! Никаких симптомов нарушения сердечной деятельности у тебя нет. Это больше похоже на нервы, но я не уверен. Десятки моих пациентов отправлялись на тот свет после того, как я снимал у них прекрасную кардиограмму. Вот почему я не люблю иметь дело с больными. — Он порекомендовал Голду полежать в больнице дней десять и понаблюдаться. Минимум посетителей, минимум телефонных звонков. — Никто не узнает, что ты здесь, если ты сам им не скажешь.

Никаких посетителей, никаких телефонных звонков, никаких писем, никаких цветов, никаких поздравительных открыток, никаких бананов в фруктовых корзинках — эти десять дней были самыми одинокими в жизни Голда. Сколько людей недоумевали — куда пропал? Он и сам с неизвестно откуда взявшимися угрызениями совести размышлял над тайной души, проявившейся в его последних словах, сказанных Крапу Уэйнроку на беговой дорожке: «Никому ни слова». Находясь на волосок от смерти, он в первую очередь думал не о жизни, а о разрушительной иллюзии триумфа, успеха в обществе.

И сейчас, в больнице, все оставалось по-прежнему.

Голд не звонил никому почти до самой выписки, когда подтвердилось, что он по всем показателям находится в прекрасном здравии. Сначала он позвонил Белл.

— Какая еще больница?

— Я болел, Белл. Завтра я выписываюсь.

— Чем болел?

— Ничем. Ты где, думаешь, я был? Ведь я отсутствовал почти две недели.

— Ты мне сказал, что тебе нужно уехать куда-то, чтобы разобраться со своими делами, — сказала Белл. — Вот я и думала, что ты наверно разбираешься.

— Я в полном порядке, — поспешил он уверить Андреа. — Доктора уверены, что со мной ничего не было.

— Какие доктора? Где ты?

— В больнице, дорогая. В Нью-Йорке. Ты разве без меня не скучала?

— Что с тобой?

— Ничего, дорогая. Я же тебе сказал. Я просто лег на обследование.

— Почему же ты мне ничего не сказал, дорогой?

— Мне не разрешали звонков и посетителей.

— Так у тебя ничего?

— Ты где, думаешь, я был, Андреа? Я отсутствовал десять дней. Ты что, не заметила, что я отсутствовал?

— Я знала, что тебе нужно еще раз вернуться к жене, чтобы разобраться с разводом, — сказала Андреа. — Я думала, ты разбираешься с разводом.

Но самым главным был его звонок Ральфу.

— У меня тут возникли личные обстоятельства, и мне пришлось уехать ненадолго. Извини, что не смог поговорить с тобой.

— О чем? — спросил Ральф.

— Обо всем. Ты же мне сказал, что дела пошли.

— Дела пошли, Брюс, — сказал Ральф. — Коновер нажимает на все рычаги, чтобы тебя протолкнуть. Президент хочет с тобой встретиться.

— Я смогу приехать завтра.

— Завтра он, кажется, занят. Хорошо бы вам встретиться на посольском балу.

— На посольском балу?

— Надеюсь, ты придешь, если тебя пригласят. Я сказал президенту, что ты пишешь важные бумаги, отражающие официальные мнения. Так что ты постарайся набросать что-нибудь.

— По каким вопросам?

— По каким хочешь. Я думаю, твои бумаги все равно никто не будет читать. Ты сейчас где?

— У себя в студии, — соврал Голд. — Ральф, разве ты не заметил моего отсутствия? Не почувствовал, что мы с тобой не общались?

— Я заметил, что мне не хватало твоего номера в отеле, — сказал Ральф. — Вот уж точно. Знаешь, не очень-то легко почти две недели спать только с женой, Песчинкой, Ириской, Кристи и Тэнди. Ты сам как-нибудь попробуй, тогда поймешь. Нам с тобой нужно срочно встретиться и поговорить о посольском бале и о том, что ты должен будешь говорить президенту, если тебя пригласят.

— Может, завтра? — спросил Голд.

— Завтра я тоже занят, — сказал Ральф.

— А как сделать, чтобы меня пригласили на посольский бал?

— Это практически невозможно.

«Вот говнюк», — впервые сказал Голд, набирая еще один номер. Со всех сторон одно пренебрежение, с тоской думал Голд, заливает меня, как ядовитый прибой, тащит меня на дно, смыкается над моей головой, заполняет нос смердящей…

— Моды Крапа, — радостно приветствовал его женский голос в телефонной трубке. — Чем могу вам помочь?

— Мне, пожалуйста, мистера Уэйнрока. Звонит Брюс Голд.

— Мистер Уэйнрок на рынке.

— Это что еще за херня?

Девушка повесила трубку. Голд нашел его в спортивном клубе.

— Крап, скотина, никто даже не знает, что я в больнице. Я тебя просил никому не говорить, и ты не сказал, да? Ни моей жене, ни единой душе, да?

— Я умею хранить тайны, — сказал Крап Уэйнрок.

— Ни одна живая душа в этом мире не знает, что мне пришлось пережить. В газетах было что-нибудь?

— Я не читаю газет.

— Всем вокруг наплевать. Я могу загнуться завтра, и никто даже и не заметит.

— Когда меня просят, я делаю то, что меня просят.

— А я тебя просил, сучий ты сын? Ты даже навестить меня не пришел, да? А если бы я умер, а? Ты бы и тогда никому ничего не сказал? Мой бумажник со всей одеждой был в клубе, а они даже не узнали, кто я такой. Ну конечно же, ты умеешь хранить тайны. Как, скажи мне, Бога ради, ты можешь хранить такие тайны?

— По правде говоря, — сказал Крап Уэйнрок, — я просто забыл.

— Ты забыл? — Смысл этих жестоких слов не сразу дошел до Голда.

— Понимаешь, я был ужасно занят, Брюс, и я даже забыл о том, что у тебя был инфаркт.

— Это был не инфаркт!

— Ну, я все равно здорово испугался, — сказал Крап Уэйнрок. — И ужасно о тебе волновался.

— И как же долго ты волновался? — с горьким смешком спросил Голд.

— Пока не забыл.

Голд вперил взгляд в телефонный аппарат, словно тот был возмутительным воплощением человека, к которому он обращался. — Ты забыл? — дрожащим голосом повторил он, сжав зубы, а черная неистовая злоба бушевала в нем, отчего все его мышцы ходили ходуном. — Деньги, Уэйнрок, деньги, хер ты собачий. Сколько ты мне должен?

— Около двух тысяч.

— Так вот, плати, ублюдок вонючий.

— Хорошо.

Сейчас же, гад. Или я засажу тебя в тюрьму. Я арестую твое имущество. Я подам иск в суд. Крап, Крап, — сказал Голд, и горло у него вдруг перехватило, голос задрожал, он безуспешно пытался сдержать слезы, подступившие к его глазам, — как ты можешь быть таким бесчувственным? Ну почему ты хотя бы не навестил меня, ну чтобы хоть самому убедиться, что я жив?

— Я пытался, Брюс. Три раза я собирался навестить тебя и твердо решал, что мне ничто не сможет помешать.

— И что же случалось?

— Я забывал.

— Ты хоть представляешь себе, что это такое? — с рыданием сказал Голд. — Ты хоть представляешь себе, что это такое — лежать в больнице день за днем, никто к тебе не приходит, никто не звонит, а ты лежишь и не знаешь, доживешь ли до завтра, и всем на тебя наплевать? Это знаешь — хуже некуда. А если бы я умер?

— Мне было не наплевать, — сказал Крап.

— Ты же забыл.

— Ну, кто-нибудь мне бы напомнил.

— Никто, кроме тебя, не знал, — продолжал сыпать упреки Голд. — Меня бы похоронили в могиле для нищих. Даже я бы так не поступил.

— Мне нужно идти на пробежку. Сейчас наша очередь.

Голд сполоснул и вытер лицо, прежде чем сделать следующий звонок единственному человеку, которому, как он думал, может быть, больше всех его не хватало.

— Я только вчера звонила тебе в студию, — сказала она. — Я наговорила там на автоответчик.

— Только вчера? А где, по твоему, я был до вчерашнего дня? Ведь десять дней прошло.

— Я думала, ты занят с невестой и женой.

— Дина в школу ходит?

— И прекрасно успевает, — сказала Линда Бук. — Я за нее делаю домашние задания. Скажи мне, в какой ты больнице. У меня тут этот счет от стоматолога, я хочу его тебе переправить.

— Завтра я выписываюсь, — сказал Голд. — В первую очередь я хочу увидеть тебя.

И теперь, испытывая острую жалость к себе, всеми забытому и покинутому, он легко мог вообразить, как его выношенные планы летят ко всем чертям в хаос невоздержанности и безответственного распутства, но ему было все равно. Он хотел обнимать ее, хотел чувствовать ее тело под своим, хотел чувствовать, как его тело покрывает ее. Что сказал бы Коновер, узнай он об этом? Кто из множества людей, когда-либо читавших о нем, поверил бы, что зрелый, мыслящий человек, вроде него, поставит под угрозу брак — нет, два брака — и блестящую, только-только начинающуюся политическую карьеру ради того, чтобы сладострастно вонзиться в замужнюю женщину с четырьмя детьми, с которой, как, впрочем, и с Андреа, у него не было ни малейшего шанса на близость иную, чем в постели? Но это, казалось, не имеет никакого значения.

— Я ТАК сильно-сильно люблю тебя, дорогая, и так жалею, что не встретил тебя раньше. — Голд мог без особых опасений позволить себе роскошь столь щедрых слов и чувств, поскольку знал, что состояние, их породившее, не вечно. Однако предположить, что чувства его не выдержат испытания первым же врученным ему Линдой Бук счетом от стоматолога, он никак не мог. Он спокойно смешал две порции джина с тоником. К этому времени его возбуждение улеглось. — А почему твой муж сам не оплачивает эти счета? Я думал, он такой хороший семьянин и добытчик.

— Он ни за что не хочет платить. И уж тем более после того, как узнал, что мы вместе.

Несколько вопросов одновременно возникших в голове Голда, наталкиваясь друг друга в поисках выхода, распались на части.

— Вместе? Узнал? Как узнал? Как это — вместе? Мы что — вместе? Что это значит — узнал? Что ты имеешь в виду — вместе? Как это мы вместе?

— Как сейчас. Он все о нас знает.

— Все о нас знает? Как он узнал?

— От детей.

— От детей? А дети как узнали?

— Я им сказала.

Голд вперился в нее беспокойным взглядом. — Ты им сказала? Ты сказала своим детям? Что ты сказала детям?

— Что мы — любовники.

— Любовники?

— Ты все время повторяешь мои слова.

Отсутствие душевного равновесия помешало Голду сразу же дать остроумный ответ. — Так значит, мы — любовники? — простодушно спросил он.

— Конечно же, дорогой, — с улыбкой ответила Линда. — Я твоя любовница, а ты мой любовник. А ты думал, мы кто?

Голд не долго раздумывал над тем, давать ли ему ответ, который первым пришел ему в голову: — Факеры.

— Любовники — гораздо благозвучнее, — сказала Линда Бук с тонкостью чувствительностью поэтессы, — любовники — гораздо красивее по смыслу и по сути, ты так не считаешь?

— Но чтобы быть любовниками, нужно сильно любить, разве нет? — спросил Голд.

— Вовсе нет, — поправила она его. — Для это нужно только быть факерами.

Голд никогда не думал о себе как о любовнике и теперь вовсе не был уверен, что ему понравилась эта идея. — Значит, по-твоему, я — любовник?

— Конечно, любовник, факер ты мой, — сказала Линда Бук. — И очень милый. Я ставлю тебе пять с минусом. — Но Голда этот сомнительный комплимент почти не задел, потому что после него он услышал слова, чреватые катастрофой. — И я очень горжусь тем, что такой умный человек, как ты, считает меня сексуальной и привлекательной. Даже на моего мужа это произвело впечатление.

— Господи Боже мой! — Голд так и подскочил на ноги. — Он знает мою фамилию?

— Голд — очень красивая фамилия, — сказала она. — И мне было бы не стыдно ее носить.

— Черт побери, Линда, дело вовсе не в этом. — Голд схватил подушку с кровати с единственной целью — ему нужно было что-то держать в руках, чтобы затем со злостью отшвырнуть. — Где твои мозги? Ведь я очень известная личность. На следующей неделе меня даже могут пригласить на посольский бал. На кой хер тебе вообще понадобилось кому-то говорить обо мне?

— Потому что я верю в правду.

— Почему? — настаивал он.

— Почему?

— Ну почему бы в данном случае тебе не поверить в ложь? На кой черт тебе понадобилось говорить об этом детям?

— Потому что в нашей семье, — не сдавала позиций Линда Бук, — мы считаем, что ничего нельзя утаивать друг от друга.

— Они понимают, что такое — любовники? — пренебрежительно осведомился Голд. — Я, например, не понял.

— О да, двое старших поняли.

— И что они сказали?

— Сын сказал, что убьет тебя, — сказала она. — А дочь спросила, как ты в постели. Я сказала, что на пятерку с минусом, но, возможно, если не сойдешь с дистанции, дотянешь и до пятерки. А младшие — те отнеслись более доброжелательно.

— Ах, так, — сказал Голд, яростно тряхнув головой. — И как же ты им объяснила, что такое любовники?

Линда Бук спокойно встретила этот вызов. — Ну, у нас есть такая иллюстрированная немецкая книжка по сексу для детей. Там нарисован маленький мальчик со стоящим пенисом и маленькая девочка с раскрытым влагалищем, и простым языком, понятным каждому ребенку, объясняется, что он ей туда его вставляет.

— Вставляет? — Голду почти отказал голос.

— Да. И я им объяснила, что мы с тобой делаем то же самое с нашими пипками, и потому мы любовники.

— И они поняли?

— Сразу же. Они сказали, что мы трахаемся.

Голд какое-то мгновение смотрел на нее, выкатив глаза, а потом несколько секунд в обескураженном молчании мерил стремительными шагами комнату. — Линда, ведь ты учительница? — обратился он к ней, растянув губы в немыслимо тонкую ниточку и обнажив зубы, вид которых вызывал мысли о врожденном ортодонтозе. — Ты ведь училась в колледже, получила степень? Ты окончила преподавательские курсы? У тебя есть лицензия, такой хорошенький, сверкающий дипломчик?

— Конечно, — сказала Линда с той же спокойной улыбкой. — Общение с детьми — это мой конек. Спроси у своей дочки — она тебе это подтвердит.

— Моя дочь! — голос Голда поднялся до истерического крика. — Боже ж ты мой! Она ведь дружит с твоими детьми! Она ночует в твоем доме! Дина! Как ты думаешь, они и ей сказали?

— Хочу верить, что сказали, — сказала Линда. — Наши дети очень откровенны друг с другом во всем, что касается секса.

Голд застонал и затрясся от ужаса. — Я не хотел, чтобы она знала.

— Это вас только сблизит.

— Это сделает нас смертельными врагами. Черт побери, она расскажет моей жене!

— И с женой тебя это тоже сблизит.

— Я ухожу от жены и женюсь на Андреа. Может, ты найдешь какой-нибудь способ сообщить об этом и ей? Послушай меня, Линда, вопрос о браке между нами не стоит, такого вопроса просто нет.

— Тут между нами нет никаких разногласий, — сказала Линда без всякой обиды. — Я не могу себе позволить отказаться от финансовой помощи или алиментов.

— Которых ты теперь не получишь, — сказал Голд со злорадным торжеством, не переставая мерить шагами комнату, — потому что так веришь в правду. Что это за идиотская одержимость правдой? Похоже, все женщины просто помешались на этом. Откуда это взялось? Черт подери, я, может быть, скоро стану государственным секретарем. Ты думаешь, тринадцатилетней девчонке полезно знать, что государственный секретарь трахает ее учительницу? Ты хоть можешь себе представить, что станет с моей семейной жизнью и моим разводом, если это дойдет до моей жены?

— Это внесет ясность в ваши отношения, — сказала Линда. — Когда мой муж узнал об этом, наши с ним отношения стали значительно яснее.

— И он перестал давать тебе деньги. Как, ты думаешь, отнесется моя жена к этим счетам от стоматолога, когда узнает, что это твои счета?

Наконец, до нее стала доходить вся серьезность положения.

— Так ты думаешь, нам не стоило говорить ему?

— Что сказал твой муж, когда ты ему сообщила? — спросил Голд.

— Он сказал, что убьет тебя.

— Не нужно было ему говорить. Гринспэн, сучий вы сын, — закричал он в безумной тревоге, как только остался один на один со стеной, к которой мог обратиться. — Где вы, черт вас дери?

— В курсе, в курсе, — сказал Гринспэн, когда Голд начал рассказывать ему о своих бедах. — Поэтому я и говорю, что вы шонда.

— Ее муж хочет меня убить.

— Убить правительственного чиновника — федеральное преступление, но вы пока не правительственный чиновник.

— Сообщите ему, что я вот-вот им стану, — с мольбой в голосе сказал Голд. — Встретьтесь с ним ради меня! Возьмите с собой пистолет!

— Он говорит, вы трахаете его жену, — сообщил Гринспэн, вернувшись.

— Скажите ему, что я больше не буду, если он обещает не убивать меня.

— Он хочет, чтобы вы женились на ней и взяли на себя всю финансовую ответственность за нее и четырех детей, — сообщил Гринспэн, вернувшись.

— Он сошел со своего сраного ума, — сказал Голд. — Я думал, он ее безумно любит и ни за что с ней не расстанется.

— Расстанется, расстанется, — сказал Гринспэн.

— Об этом и речи быть не может, — сказал Голд. — Я уже женат на одной и скоро должен жениться на другой, а мы, евреи, очень серьезно относимся к браку.

— Я ему об этом сказал.

— Скажите ему, что я буду оплачивать все их счета от стоматолога, пока это не прекратится, но не больше.

— Он говорит, его это устроит, — сообщил Гринспэн, вернувшись. Он молча отказался от выпивки, которую Голд ему предложил, чтобы отпраздновать это событие. — Так что же насчет вас, доктор Голд? Вы и правда думаете, что у вас есть необходимые качества, чтобы стать государственным секретарем или каким-нибудь другим важным чиновником?

Голд задумался. — А вы что думаете?

— Вы и правда собираетесь прекратить трахать его жену?

— Нет.

Гринспэн оглядел его взглядом, в котором сквозило глубочайшее разочарование. — Вы ничем не хуже всех остальных, — решил он, — но, конечно же, и не лучше. Он тоже думает, что вы не прекратите ее трахать.

— Гринспэн, мы можем заключить сделку получше. Скажите ему, что я и правда прекращу ее трахать, если он сам оплатит все эти счета.

— Договорились, — сообщил Гринспэн, вернувшись. — Можно мне капельку вина? Лхаим[256]?

— Лхаим, — произнес ответный тост Голд.

— Но то, что я говорил, остается в силе, — сказал Гринспэн на прощанье.

— А что вы говорили?

— Я забыл. Постойте. Ах, да. Вы — шонда.

— А вы — гордость.

Теперь, думал Голд, путь к его триумфальному возвращению в Вашингтон расчищен.

— ЕСЛИ Коновер будет продолжать проталкивать тебя, когда ты женишься на Андреа, — сказал Ральф, одетый в новую рубашку с монограммой, не ускользнувшую от проницательного взгляда Голда, — то ничто в мире не сможет помешать твоему назначению, при условии, что не возникнет какого-нибудь препятствия. Я говорю об этом с такой же уверенностью, с какой говорил о твоих перспективах и раньше.

— Андреа не выйдет за меня, пока я не получу назначения, — проворчал Голд. — Эти двое затеяли друг с другом какую-то странную игру. А могу я сейчас встретиться с президентом? Не сомневаюсь, я смог бы убедить его, если бы хоть раз с ним встретился.

Ральф начал отрицательно качать головой еще до того, как Голд закончил говорить. — Если тебя пригласят, то поговоришь с ним на посольском балу. Я думаю, он все еще занят Россией. Президента очень беспокоит Россия. Он хочет с тобой встретиться на посольском балу перед фотографами. Постарайся прийти, если тебя пригласят.

— Если сам президент хочет меня там увидеть, — сказал Голд, — то, мне кажется, я достаточно важная персона, чтобы меня пригласили.

— Если бы ты не был достаточно важной персоной, — возразил Ральф, — он бы не захотел тебя там увидеть.

— А что такого особенного в этом посольском балу? — недовольно сказал Голд. — Я что, хуже других, которых туда пригласят?

— Ты лучше, — сказал Ральф. — Но мы живем в мире сословных предрассудков, Брюс, где компетентность не в счет. Ты не богат и еще не занимаешь подобающего положения. Постарайся не забывать о том, кто ты. Давай смотреть правде в глаза, Брюс: евреи в Америке карьеру не делают и никогда не делали. Я надеюсь, тебя не обидела моя откровенность.

— Истинная честность не требует извинений, — сказал Голд, понемногу приходя в себя после холодного душа, которым окатил его Ральф. — Это и в самом деле так, Ральф?

— Я так думаю, Брюс. Ну, разве что если ты очень-очень богат и остаешься европейцем. В социальном плане евреи здесь не могут подняться высоко, никому из них это еще не удавалось. Даже для христиан это нелегко, а для евреев практически невозможно. Мне в голову не приходит ни одного исключения.

Голд с каким-то необъяснимым удовольствием погрузился в более глубокое исследование предмета. — Киссинджер?

— Нет-нет, — фыркнул Ральф. — Он посещает всякие спортивные мероприятия и принимает слишком много приглашений на приемы с актерами. Теперь он всего лишь еще один писатель, домогающийся гонораров и известности. Надеюсь, мои слова не отдают снобизмом, Брюс.

— Абсолютно нет, Ральф, — сказал Голд. — Уолтер Анненберг и Лиллиан Фаркаш? Они были послами.

— При Никсоне? — Ральфа так зашелся от смеха, что в дополнительных опровержениях не было никакой нужды. — На посту посла в Англии Анненберга сменил Эллиот Ричардсон. И я тебе скажу, более подлого типа, чем Ричардсон, в жизни еще не было, я его на дух не выношу и ни секунды ему не верю. Он хотел ездить с Никсоном верхом, но не хотел делать грязную работу. Что он там себе думал, за что они его взяли — за какие-то особые таланты или за его аристократическое нью-ингландское происхождение? — Язвительная улыбка не покидала лица Ральфа, он подтянул штанины до колена, прежде чем осторожно закинуть ногу на ногу. — Он хотел, чтобы ему воздали должное за его добродетели — он, видите ли, отказался уволить прокурора Уотергейта. Можешь себе представить, насколько дольше продержался бы он в общественном мнении, если бы все же уволил его? Но Эллиот Ричардсон будет на посольском балу, Брюс, а ты — нет. Это несправедливо, но с моей стороны было бы лицемерием говорить, что меня это сильно волнует.

— А ты будешь на посольском балу?

— Меня всегда приглашают на посольский бал.

— А как насчет Гуггенхеймов? — гнул свое Голд. Ответ Ральфа был отрицательным. — Уорбурги, Шиффы, Белмонты, Каны[257]?

— Нет, Брюс, я не знаю ни одного, кто был бы принят в хорошем обществе, — сказал Ральф, — разве что дочери, которые удачно вышли замуж за людей с положением, если их не слишком выдавали семитские черты. И уж конечно, у тех, кто блещет умом и талантами, нет ни малейшего шанса. Эти сразу предаются анафеме, независимо от их происхождения, хотя они и появляются у нас не часто. Американская демократия — это самая замкнутая аристократия в мире, Брюс, и любому, кто делает карьеру, если он хочет добиться успеха, нужно по крайней мере один раз жениться не по расчету.

— А как же Эйзенхауэр и Никсон, Линдон Джонсон и Джеральд Форд?

— Президенты? — фыркнул Ральф. — Президенты вообще никогда не принадлежат к хорошему обществу. Они полезны, но неотесанны. А когда они уже не могут приносить пользу, они просто неотесанны. Ты посмотри, кто их самые близкие друзья, когда они в должности, и потом.

— А Кеннеди? — спросил Голд.

— Нет-нет, — с легким укором сказал Ральф. — Кеннеди всегда были деклассированны. В этом и состояла часть их обаяния, и в этом они находили удовольствие. Ни один ирландский католик не может сделать карьеру сам по себе[258], Брюс. Не в этой стране. Этого не могут ни ирландцы, ни коренные итальянцы, а вот богатые арабы могут, если только умеют себя вести. Так что, как видишь, не только евреи подвергаются остракизму и не допускаются в общество. Я, кажется, тебе уже говорил — антисемитизма больше не существует. Я рад возможности говорить об этом так свободно, потому что уверен, ты точно знаешь, что я чувствую.

— А я не уверен, знаю ли я точно, что чувствуешь ты, Ральф, — с ноткой напряженности в голосе ответил Голд, решив, наконец, избавиться от мрачных подозрений, время от времени терзавших его душу. — Но я знаю, что ты ни разу не пригласил меня к себе в дом.

Ответ был полон кротости: — Но ведь и ты ни разу не пригласил меня к себе, Брюс.

— Ты не бываешь в Нью-Йорке, Ральф. А я часто приезжаю в Вашингтон.

— Я часто бываю в Нью-Йорке, Брюс.

— Ты мне об этом не говорил.

— Ты меня не спрашивал, Брюс, — дружелюбно рассмеялся Ральф. Голд не нашел, что ответить. — Стоит ли нам придираться друг к дружке, а? Брюс, ты и правда хочешь, чтобы я заехал к тебе домой в манхэттенский Уэст-Сайд? Это ведь не то что номер в «Пьер» или «Риц Тауэрс»[259], да?

Голд даже себя не мог убедить в том, что хотел бы видеть Ральфа у себя дома в манхэттенском Уэст-Сайде.

— Пожалуй, ты прав, Ральф. Важна наша дружба, а не то, где мы живем. Мой шведский издатель как-то сказал мне, что́ такое в его понимании друг. Он еврей и ребенком жил в Германии при Гитлере, пока его семья не бежала оттуда. Он мне сказал, что для проверки дружбы у него есть единственный способ: «Спрячет ли он меня?» — вот такой вопрос он задает. И когда я задумываюсь о дружбе, то прихожу к выводу, что и я испытывал бы дружбу таким же способом. Ральф, если Гитлер вернется, ты меня спрячешь?

От этого вопроса Ральф пришел в волнение, он вскочил, его бледная кожа порозовела. — Господи, Брюс, — поспешно воскликнул он, — мы же не друзья. Я думал, ты знаешь это.

Голд смешался не меньше Ральфа. — Не друзья?

— Да нет же, Брюс, — уверял Ральф смущенно и как бы извиняясь. — И я бы чувствовал себя ужасно, если бы считал, что сказал или сделал что-нибудь такое, отчего у тебя могло возникнуть это впечатление.

Голд был настолько уязвлен, что боялся себя выдать.

— Ты пользовался моими работами во время учебы, Ральф. Мы тогда были довольно близки.

— То был колледж, Брюс, — сказал Ральф, — и мне было важно получить степень. А здесь правительство. У тех, кто работает в правительстве, нет друзей, Брюс, одни интересы и амбиции. Ты расстроился? Не стоит. Разве ты бы пошел на риск и спрятал меня? — Безразличное молчание Голда свидетельствовало о том, что он бы на такой риск не пошел. — А если бы ты и сделал это, Либерман донес бы на нас обоих и на всех углах кричал бы о своем патриотизме.

— Ральф, — сказал Голд, — я думаю, что Либерман теперь и на самом деле верит во всю эту репрессивно-элитарную неоконсервативно-расистскую чушь, а не только пытается выклянчить у вас деньги и приглашения.

— Именно это мне и не нравится в нем больше всего, — сказал Ральф. — Он не имеет никакого права на наши убеждения. Он даже и денег-то хоть сколько-нибудь не сумел заработать. Пусть-ка он сначала сколотит себе состояние, а потом делает вид, что он один из нас.

— Ральф, есть одна вещь, которую мне просто необходимо знать, — сказал Голд. — В колледже я работал больше тебя и как студент был лучше и понятливее. Но у тебя и отметки были выше и даже мою работу по Тристраму Шенди ты сумел напечатать. Как тебе удавалось все это?

— Я был умнее, Брюс.

— Ты был умнее?

— Ведь это ты делал за меня работу, а не я за тебя, верно?

Ральф отвечал на вопросы с неподдельной искренностью, а Голд, поразмыслив немного над ответами, вдруг обнаружил, что мозг его, как зачарованный, снова вернулся к тайне прически и брюк Ральфа. У Ральфа неизменно был вид безупречно подстриженного человека, но признаков недавнего посещения парикмахера никогда не было заметно. Стрелочка на его идеально выглаженных брюках всегда была, как бритва, и Голд задавал себе вопрос — уж не надевает ли Ральф костюм только по одному разу.

— Меньше, чем по одному, — удостоил его откровенным ответом Ральф. Он распахнул створчатые двери стенного шкафа, в котором аккуратнейшим образом висели десятки костюмов. — Я меняю их перед каждой встречей. Брюки я гладил раньше, когда моих научных степеней и наследства было не достаточно.

— Но как можно надевать костюм меньше, чем по одному разу? — спросил Голд.

— Какой у тебя цепкий и глубокий ум! — воскликнул Ральф. — А все считали, что у Киссинджера ум блестящий! Они ничего не понимают. Ах, Брюс, если бы ты смог придумать что-нибудь против инфляции и безработицы. Ведь никто другой даже и не пытается.

— Ты украдешь у меня эту идею, — сказал Голд.

— Мне это больше ни к чему, — сказал Ральф. — Мне вполне достаточно того, что ты — мой протеже. А может быть, ты изобретешь какой-нибудь план, чтобы уменьшить остроту этого вечного конфликта с Россией. Тебе это должно быть по силам. Ведь ты, наверно, когда-то был коммунистом, да?

— Я никогда не был коммунистом, — напористо возразил Голд.

— Но все равно, ты бы не мог попробовать?

Голд не испытывал такого желания. — Самое любопытное в России то, — шутливым тоном начал он, водрузив в подражание Ральфу ноги на полированный, без царапинки кофейный столик, стоящий между двумя кожаными креслами, — что там хорошо живется бедным и ужасно — богатым, тогда как в этой стране все наоборот. Может быть, нам просто обменять их богатых на наших бедных?

На Ральфа эти слова возымели ошеломляющее действие. Он уставился на Голда, словно пораженный громом, и сначала кофейная чашка выпала у него из рук. Новый оглушительный грохот произвела лампа, свалившаяся, когда он вскочил на свои длинные ноги с выражением такого изумления, какое еще никогда не искажало черты смертного.

— Она твоя! — вдруг закричал он в таком буйном приступе признательности, что Голд в панике отпрянул. — Слава! Вся слава достанется тебе! Клянусь! — Ральф ринулся к сверкающему красному телефону у себя на столе и принялся бешено нажимать на кнопку, при этом ни на секунду не прерывая путаную, взволнованную речь, какую Голду еще не приходилось слышать из его уст. — Ты будешь богат! Богат! Нобелевская премия — она не облагается налогом! Президента! Президента! — ревел он в трубку. — Это не может ждать! Ну почему, почему я сам не мог додуматься до этого… или кто-нибудь другой? Вот дерьмо! Он опять заперся у себя в кабинете! Я сам преподнесу ему это. Это слишком горячо для горячей линии. — Ральф бросился к стенному шкафу, чтобы сменить брюки на новые. — Я тебе обещаю — я это никому не доверю. Господи, какой план, какая блестящая идея! Они могут поставить нам всех своих специалистов, спекулянтов и высокопоставленных бюрократов, а мы можем выслать к ним всех наших бедных, бездомных, обездоленных и несчастных. Пусть-ка они какое-то время побудут землей свободных людей. Мы будем Монако, Сент-Мориц и Палм-Бич. Это идеальное решение для обеих стран, и между нами больше никогда не возникнет никаких трений. — Ральф облачился в пиджак цвета брюк и внимательно осмотрел себя в зеркале высотой в человеческий рост. — Ты принят, Брюс, я тебе это гарантирую. С этого момента тебе не нужен ни Коновер и никто другой. Когда-нибудь я буду ужасно рад взять тебя в друзья.

Последние слова и Голда привели в какое-то безумное состояние.

— Ты хочешь сказать, что мне не нужно жениться на Андреа?

— Ни на месяц, — сказал Ральф. — Если не хочешь на ней жениться — не женись. Хочешь остаться с Белл? Оставайся с Белл.

— Я этого не говорил.

— Хотя, если ты разочаруешь Коновера, — предостерег Голда Ральф, — он станет твоим непримиримым врагом. Слушания по твоему утверждению будут настоящими сражениями, возникнут грязные слухи, поднимутся волны антисемитизма. Но ты пройдешь через все это. Это будет больше, чем разрядка Киссинджера, больше, чем доктрина Монро[260]. Будь рядом с телефоном. Теперь тебя без всяких сомнений пригласят на посольский бал. Жизнью тебе клянусь.

К ТОМУ времени, когда Ральф позвонил ему, чтобы грустным голосом сообщить о невозможности достать для него приглашение на посольский бал, Голд уже запасся таковым благодаря счастливой и пугающей встрече в вестибюле отеля с бывшим губернатором Техаса, тем самым, с которым он недавно работал в президентской комиссии. Есть люди, которые кладут другим руку на плечо в дружеском приветствии. А есть люди, которые таким способом утверждают свое право владения всем, что оказывается в пределах их досягаемости. Почувствовав прикосновение чьей-то руки, Голд в то же мгновенье безошибочно распознал намерения человека, принадлежащего ко второму типу; он в испуге обернулся, чтобы узнать, кто предъявляет на него права. Губернатор — красивый, крупный и властный, как и раньше, седоволосый, с пронзительными голубыми глазами, ямочкой на подбородке и сильной челюстью, сверху вниз, как на свою собственность, смотрел на Голда, на лице Губернатора застыла холодная, деспотическая улыбка.

— Как планируете ланч, Голд?

— Я собирался слегка перекусить чуть позднее с невестой.

— Перекусите с нами сейчас и «Хей-Эдамс». Возьмете бифштекс-яичницу с жареной картошкой по-домашнему. Бифштекс будет с хрустящей корочкой. Хомер, передай-ка мне этот чертов перец. И он пусть тоже возьмет. Мне понравился ваш отчет, Голд. Я дал ему в высшей степени положительную оценку.

— Я не писал никакого отчета.

— Вот это-то мне и понравилось в нем больше всего. Работаете над чем-нибудь новеньким?

— Я думаю написать книгу о Генри Киссинджере.

— Зачем попусту тратить время? Эта тема больше уже никого не интересует. Напишите книгу обо мне. Голд, вы мне нравитесь. Вы мне здорово напоминаете этого знаменитого техасского певца, что поет в стиле кантри. Я от него без ума. Парень называет себя Курчавый Фридман, Настоящий Техасский Еврей. Он поумнее вас, но вы мне нравитесь больше. Я немного побаивался, что у вас в вашей решимости тратить время на борьбу с неизбежным возникнет желание сказать что-нибудь от себя.

— Последнее время я противлюсь этой решимости, сэр, — сказал Голд с покорным почтением. — Я следовал вашему совету, Губернатор, и теперь не суюсь ни во что механическое и не пинаю ничего неодушевленного.

Губернатор прижал салфетку к губам и откинулся к спинке стула.

— Что вы делаете в Вашингтоне, Голди? Любой, приезжающий сюда больше одного раза, преследует какие-то цели.

Ответ Голда был мольбой о помощи. — Мне обещали пост в кабинете, Губернатор. Но мне никак не удается встретиться с президентом.

— Бог ты мой, — сказал Губернатор, — вы можете встретиться с ним сегодня на посольском балу.

— Я никак не могу получить приглашение.

— Хомер, дай Голду приглашение на посольский бал, — сказал Губернатор. — И позвони в комитет, скажи им, что он будет. — У Хомера почти по всем карманам были рассованы пачки приглашений на посольский бал. Голд почувствовал, как крепкая рука Губернатора снова опустилась на его плечо. — Голд, у каждого еврея должен быть друг — большой человек, настоящий американец, а у каждого добившегося успеха американца должен быть свой еврей. Я большой человек, Голд, и я желаю быть вашим другом.

— Я буду поддерживать вас, Губернатор, — сказал Голд, — в любом деле, которому вы пожелаете себя посвятить.

— Отлично, — сказал Губернатор. — Вы такой народ — быстро усваиваете уроки. Некоторое время назад у меня была стычка с одним вашим единоверцем.

— У меня нет веры, — сказал Голд.

— С этим Генри Киссинджером, — продолжал Губернатор, не обратив внимания на оборонительный маневр Голда. — Смешной парень с этаким носярой и ртом-жужжальником. У него волосы были, как у Курчавого Фридмана, только Курчавый поумнее. Он заработал себе репутацию клеветника и острослова на чужой счет. — Губернатор прервался, чтобы издать басистый задумчивый смешок, а потом не торопясь продолжил. — Ведь это он грохнулся на колени с Никсоном, чтобы помолиться Богу на коврике! Я чуть со смеху не помер, когда услышал об этом, и сразу же устроил у себя на ранчо пикник на семнадцать тысяч человек, чтобы отметить это событие. Помолись Богу, сказал Никсон, и он принялся молиться Богу. Мне-то кажется, что его богом был Никсон. Слушайте, Голд, что, евреи всегда..?

— Нет, сэр. Никогда.

— А я и не знал, — сказал Губернатор. — Единственный еврей, которого я видел на коленях, была девушка, она била поклоны перед дверями нашего студенческого общежития, потому что иначе мы ее к себе не пускали. А потом он подал иск на двух этих замечательных ребят, которые про все и написали. Хомер, что он там о них сказал?

— Сказал, что им не хватает порядочности и человечности, Губернатор, — сказал Хомер.

— Подал на этих замечательных ребят, Вудворда и Бернстайна, иск за то, что им не хватает порядочности и человечности, и это после того, как сам, вероятно, и распустил слух об этой истории. А я вот его разоблачил, когда он сделал крупную ошибку, — сообщил прессе, что иногда чувствует себя одиноким ковбоем, въезжающим на коне в город, чтобы навести там порядок. Ну и, как вы можете себе представить, ковбои в моем штате отнеслись к этому заявлению не очень благосклонно. Половина моих избирателей хотела устроить на него охоту с арканом. Я потребовал у него объяснений на заседании Совета национальной безопасности. Я тогда был там каким-то секретарем или чем-то в этом роде, и я сказал ему: «Голд…»

— Голд это я, сэр, — поправил его Голд.

— Невелика разница. Вы, ребята, для меня все на одно лицо. Я ему сказал, что из него такой же ковбой, как из говна шницель. Ковбои не бывают коротышками, они не бывают пузатыми и не говорят с еврейским акцентом, сказал я ему. А он мне в ответ: «Это не евг’ейский акцент, а гег’манский».

Голд отчаянно пытался скрыть свое волнение. — Он так и сказал, Губернатор? Он сказал, что у него не еврейский акцент?

— А я ему сказал, что если он когда-нибудь въедет в мой штат на коне, как ковбой, то будет очень одинок, потому что окажется в окружении настоящих ковбоев, которые будут счастливы объяснить ему, в чем разница. А он ответил: «Я очень сожалею, Губернатор, и обещаю больше никогда-никогда этого не делать». — Губернатор снова рассмеялся, смакуя воспоминания. — И тогда я ему сказал, что если он все-таки надумает заявиться в Техас в качестве конской задницы, то никто из нас не будет возражать. Мы смотрели друг другу глаза в глаза, и он моргнул. И с того момента я знал, что этот член будет вставать под мою дудку.

Голд молчал только одно мгновение, необходимое, чтобы перевести дыхание. — А он у него обрезан? — спросил он с бьющимся сердцем.

— Не знаю, — сказал Губернатор. — Все члены, встающие под мою дудку, одинаковы. Приходите сегодня на бал, Голд. Когда прибудет президент, сразу после окончания этих идиотских тушей и «Ура Вождю», вы тут же подгребайте к нему и излагайте свою просьбу. Если кто-нибудь попытается вам помешать, скажите ему, что вы — мой и что я не против.

— А президент не будет возражать?

— Он встает под мою дудку. — Чистой, озерной голубизны глаза Губернатора светились. — Одежду на вечер возьмете на прокат здесь. Хомер, дай ему нашу визитку. Мы получим процент от того, что он заплатит.

Голд в цилиндре и фраке выглядел прекрасно: гибкий, интригующий, динамичный и чувственный. Голд чувствовал, что выглядит прекрасно, пока не появился на балу: он единственный приехал в такси, сразу же потерявшемся среди роя темно-бордовых, черных и серебряных лимузинов с шоферами. Озабоченный Ральф встретил его в холле, выражение лица у него было явно встревоженное. Голду звонили по междугородной, он мог переговорить в отдельной комнате.

— Сид, — со слезами в голосе сказала Ида. — У него случился инфаркт.

— Дело очень серьезное, Брюс, — проскрипел Макс, взяв трубку. — По-моему, он в очень тяжелом состоянии.

— Он умер, — сказала Белл.

— О, черт, — сказал Голд, и жгучие слезы навернулись ему на глаза. Он все время делает мне какие-нибудь гадости. Он погубит мне весь день, весь уик-энд.

— Что-то случилось? — спросил Ральф.

— С братом. Он умер.

— Сочувствую, — сказал Ральф. — Ты должен немедленно уехать, да?

Эта мысль не приходила ему в голову, пока Ральф не внедрил ее туда, и теперь Голд не мог придумать никакого способа изгнать ее, не теряя при этом репутации человека, не без оснований претендующего на принадлежность к соли этой земли или продолжая оставаться не хуже золота.

— Это ужасно, — сказал он, — ужасно.

— Представляю, что ты чувствуешь, — сказал Ральф. — Сейчас я добуду тебе лимузин.

Прошло всего несколько секунд, а секретные агенты уже вели его к ожидавшему автомобилю. Отъезжая, Голд увидел прибывшую машину президента. Ну за что на меня все валится, сокрушался Голд. Он еще раз получил подтверждение тому, что давно знал и о чем собирался вскоре написать: все, что меняется, все — к худшему.

В ПОХОРОНАХ Сида было не меньше горечи, чем в его свадьбе. Скорбящие родственники, принадлежащие к двум враждующим семьям, с которыми их связывали кровные узы, разделились на два лагеря. Голд неохотно выполнял посредническую миссию. Гарриет была раздавлена поначалу чистым горем, к которому вскоре примешалось злобное возмущение тем, что об ослаблении и вырождении любви к ней Сида в постылую, приспособленческую привычку известно всем вокруг. Все ее чувства смешались, но в этой смеси преобладали самые низкие. Казалось, что щемящая боль потери и одиночества вылилась у нее в безумную тревогу за имущество, а сила ее горя нашла выход в исступленной подозрительности, с которой она охраняла это имущество от воображаемой кражи или грядущего хищного разорения. Все более и более откровенно и с возрастающим раздражением отпускала она язвительные замечания в адрес других Голдов по поводу размеров сумм, которые Сид бездумно растратил на них. Ни у кого из Голдов не было желания отвечать ей.

Бремя ответственности за исполнение многочисленных обязанностей все в большей мере ложилось на плечи Голда и, что было удивительно, старого Милта, который жадно ухватился за возможность предложить свои квалифицированные услуги. Два сына Гарриет с заносчивой самоуверенностью совались во всё, но в практических делах по организации похорон и траурных церемоний проку от них было мало. Один из ее зятьев, ушедший из семьи, вообще не явился, другой со скучающим видом бродил по ковровой дорожке траурного зала, словно в поисках собутыльника, с которым можно было бы перекинуться в уголке непристойной шуткой.

Шейки с Нептун-авеню нанес визит соболезнования в траурный зал вечером накануне дня похорон; краснощекий и лысый, он появился в простом темном пиджаке и мешковатых брюках. Руки он держал в карманах, пока не миновало время, приличествующее для рукопожатий. Потом он вручил Голду конверт с тремя чеками на пять тысяч долларов каждый.

— У нас хватит денег, Шейки.

— Оставь их у себя на всякий случай. Если не понадобится — порвешь. Или отправишь в фонд Израиля. Я не возражаю, если мои деньги попадут в фонд Израиля.

— Шейки, как ты делаешь деньги? — спросил Голд с тем привычным чувством недоумения, которое возникало у него всякий раз, когда он вспоминал о Шейки и его миллионах. — От продажи с лотка мороженого и бижутерии до миллионных оборотов в компьютерах, недвижимости, торговых центрах и вторичных страховках — когда ты научился всему этому?

Прежде чем удостоить Голда ответом, Шейки с Нептун-авеню долго изучал его своим пристальным и не изменившемся со старых времен нагловатым взглядом. — Я никогда не думал об этом как о компьютерах или недвижимости, — сказал он с тем же своим оставшимся с детства дерзким вызовом, который передался и его младшему брату Фиши, проявившись в его оскорбительной независимости. — Гешефты и махинации — вот, пожалуй, единственный бизнес, которым я когда-либо занимался. Как и все остальные, кто сумел сделать большие деньги. И потом, я умел быстро вертеться. Это там твой отец? Он меня вспомнит?

— Па, это приятель Сида, Шейки с Нептун-авеню. Тот самый, который заработал миллионы.

Джулиус Голд сидел очень прямо на обтянутом материей невысоком стуле, словно не мог ни подняться, ни пошевелиться. В его слезящихся глазах, таких пустых, что, казалось, они ничего не видят, понемногу появилось осмысленное выражение узнавания; он с трудом нашел слова, чтобы выразить то, что хотел.

— Сид мне всегда говорил, что ты умнее его. Я ему не верил. Так ты умнее?

Благожелательно улыбнувшись, Шейки с Нептун-авеню ответил:

— Да, мистер Голд. Пожалуй, что так.

Джулиус Голд кивнул. — Ничего ты не умнее, — равнодушно ответил он. — Он был умнее. И чего он только не знал, дурачок!

Голд услышал за своей спиной чьи-то рыдания. Гарриет заранее предупредила, что не хочет видеть Гусси ни на похоронах, ни в своем доме. Теперь Гарриет известила Голда, что хочет, чтобы именно он подошел с ней к дальней стене зала еще раз взглянуть на Сида в гробу. Гарриет заказала открытый гроб. Обеими руками вцепилась она в руку Голда. Голд отвел взгляд от безжизненного лица в гробу, чувствуя, как боль тошнотворным комком подступила к горлу. Гарриет беззвучно рыдала.

— Зачем ему нужно было так поступать со мной? Ведь он знал, что я не выношу одиночества. Поэтому-то он и прекратил свои поездки.

Голд через рукав пиджака почувствовал ногти Гарриет и только теперь понял, что никогда не отдавал себе отчета в том, какое сильное отвращение испытывает к ней. И тогда он не выдержал и завопил:

— Сид, хер ты сраный, зачем тебе понадобилось умирать? Кто теперь будет заботиться о нас?

Но никто его не услышал. Его слова потонули в рыданиях.

ОНИ сидели шиву в доме Гарриет, месте крайне неудобном для тех, кто жил в Бруклине. В доме были свободные спальни, но Гарриет никому из них не предложила остаться на ночь. К вечерней молитве первого дня они знали, что деньги Шейки понадобятся им для старика и Гусси на квартиру, мебель и житье во Флориде. Все, что было у Джулиуса Голда, — это расходные деньги из его ежегодной ренты и социального страхования. Почти за все платил Сид. А Сид все оставил Гарриет. Даже ежегодную ренту старику платил Сид: слияние и продажа кожаного бизнеса оказались фикцией, призванной создать у отца иллюзию, будто он владеет достаточными средствами, чтобы уйти на покой обеспеченным человеком. И теперь отец Голда стал обузой только для тех, кто был готов взять ее на себя.

Морщины еще сильнее избороздили лоб Ирва, когда Ида сообщила Голду, что он должен со всей определенностью установить: отныне Джулиус Голд не сможет жить, как прежде. И Роза с согласия Макса, и Эстер предложили все, что у них было, но было у них не слишком много. Две эти сестры рыдали так безутешно, что иногда не могли даже идти без посторонней помощи, а порою успокаивались словно только для того, чтобы никто не мог подумать, будто они пытаются превзойти в выражении горя Гарриет и ее мать. Виктор тихонько шепнул Голду, что готов делать ежемесячные взносы, если только никто не скажет Мьюриел. Мьюриел хотела, чтобы за все платила Джоанни.

— Она теперь из всех нас самая богатая, верно? А даже не смогла оторвать задницу от дивана и приехать на похороны!

Один только Голд знал, что брачные узы Джоанни, вероятно, скоро будут разорваны и она, возможно, останется совсем без денег. Он знал и то, что она никак не могла прилететь из Калифорнии раньше следующего вечера. Когда на следующий день Джулиусу Голду сообщили о его стесненном финансовом положении, старик ничуть не удивился.

— Я воспитывал его с пеленок… — отрешенно сказал Джулиус Голд, словно видел Голда, Милта и Белл впервые. Милт пришел вместе с Голдом, чтобы дать исчерпывающие финансовые пояснения. Белл была призвана оказывать успокаивающее воздействие. — Моего сыночка Сида… А он взял да умер. Он мне был как отец. Ты не знаешь.

— Знаю, — сказал Голд.

— Никто обо мне так не заботился. Он всегда позволял мне быть, кем я хотел.

— Я знаю, — сказал Голд. — Сид был замечательный человек.

— Ты не знаешь, — сказал старик. — Он был не то, что ты.

— Па, ну что ты придираешься ко мне? — Его отец с отвращением оттолкнул протянутую Голдом руку. — Неужели это все из-за того, что я должен был носить очки и получал хорошие отметки в школе?

— Конечно, — сказал Джулиус Голд. — Именно.

— И ты меня никогда не любил?

— Конечно… когда ты был маленький, я тебя любил. Но это все. — Затем наступило скорбное молчание и распухшие глаза старика еще больше наполнились слезами. — Мне не нравится, когда она говорит мне, что Гусси не должна ходить туда, не должна ходить сюда. — Он вдруг поднял на Голда глаза, и в них засветилось какое-то странное любопытство. — У тебя есть дети?

Голд нагнулся к отцу, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и пристально посмотрел ему в лицо. Холодок пробежал у него по жилам. — Конечно же, па. Трое. Ты что, не помнишь? Ведь Дина — твоя любимая внучка. Моя единственная дочь. Ты что, не помнишь?

Игнорируя этот вопрос, старик начал говорить, словно Голд не произнес ни слова. — У тебя есть дети, не позволяй им отправлять тебя во Флориду. Старики не должны быть только со стариками. Старики должны быть с молодыми, но они больше не хотят нас. Моя жена болела в моем доме, и я ее никуда не выставлял, пока она не попала в больницу и не умерла там. Моя мать умерла в доме моего брата Меира, и я был с ней все время и говорил с ней, даже когда она уже не слышала. Ты можешь спросить у Сида, но Сида больше нет, и все, фартиг. Там тепло, вот пусть старики и едут туда.

— Па. — Голд помедлил в наступившем неуверенном молчании; он оказался в опасной близости к очень хрупкой границе между амнезией и старческим слабоумием, и это более чем вернуло его к реальности. Ты и есть старый.

— Когда ты был маленький, — сказал его отец, не дрогнув, и голосом ровным и почти бесстрастным, — я помню, ни разу тебя не ударил. Этого и не нужно было. Мне нужно было только посмотреть на тебя и прикрикнуть, и ты сразу же боялся. Я тебя умел заставить вести как полагается. Один раз Сид на все лето убежал из дома только потому, что я посмотрел на него и прикрикнул. Теперь ребенок я. Ты говоришь со мной, будто я не понимаю. Не говори со мной, будто я младенец. Если я и капризничаю, то потому, что не всегда могу уснуть, когда я устаю, и у меня болят ноги. А не потому, что я свихнулся. А теперь она мне через внука говорит, что она не хочет, чтобы я курил сигары в ее доме. Это не ее дом, а Сида. Он мой сын, а не ее. Я знаю, что я говорю.

— Не всегда, па, — с нежностью и осторожно сказал Голд, понимая, что говорит с человеком не совсем в здравом уме.

— Значит, тогда нужно понянчиться со мной немного, — сказал старик почти без нажима, капризным и жалобным тоном. — Не сейчас, когда я говорю разумно. Ответь-ка мне кое-что. Вот тебе загадка. Скажи-ка, почему отец может заботиться о семи детях, а семь детей, теперь шесть, не могут позаботиться об одном отце?

Голд, чье терпение истощалось, не стал спорить, хотя и мог возразить, указав, что мудрая еврейская пословица обычно имеет в виду мать, а не отца, что кокетничающий, рисующийся старый хер никогда и близко не мог обеспечить семерых своих детей, а вот дети как раз его и обеспечивали.

— Па, мы будем заботиться о тебе, — сказал он, сдержанно и тихо. — Об этом мы с тобой и говорим.

— Не заставляйте меня уезжать во Флориду.

— Пока ты сам не захочешь. Обещаю тебе. Только теперь Гусси хочет ехать.

— Пусть она себе хочет.

— Ты можешь остаться в Нью-Йорке.

— Я хочу быть с моими друзьями, — жалобным голосом сказал он.

— Ты же не можешь быть в двух местах одновременно. Когда тебе будет не хватать твоих друзей, можешь слетать во Флориду.

— А где мне жить здесь?

— Где хочешь.

— Я хочу жить с моими детьми.

— Ты можешь жить с твоими детьми, — от всей души заверил его Голд. — Ты даже можешь переехать к нам, если хочешь.

— Не может он переехать к нам, — решительно сказала Белл, когда они вышли из комнаты. — С нами он не может жить.

— Я знаю, что не может, — проворчал Голд. — Я рад убедиться, что ты не идеальна.

— А что ты будешь делать, если он скажет, что хочет?

— Я ему скажу, что это невозможно, — ответил Голд. — Пора ему дать понять: он должен делать то, что хотим мы. — Голд устало сел. — Вот упрямец. — Задумавшись, Голд с невыразимой усталостью глубоко вздохнул и даже побледнел, потому что поверить в это было просто невозможно. — И к тому же он абсолютно никчемен. Когда-то, сто лет назад купил мне игрушку. А теперь я за это должен помогать содержать его.

— Против этого я не возражаю, — сказала Белл. — Ты всегда хорошо относился к моей матери.

А потом раздался первый из звонков Ральфа. Ральф начал с лучезарных изъявлений соболезнований от Альмы, Эми, Зайки, Пылинки, Кристи и президента. Белл не сводила с Голда глаз, а он, послушав еще минуту, сказал, что пост в правительстве сейчас его не интересует и, вероятно, впредь не будет интересовать. Ральф ответил ему с какой-то непробиваемой отеческой снисходительностью, которая просто ошеломила Голда.

— Ты должен, Брюс. Ты не можешь сказать «нет» президенту.

— Это почему?

— Потому что так никто не делает. Когда президент просит, ты должен говорить «да».

— А кто говорит «да»?

— Все, Брюс. Ты не можешь ответить «нет», когда тебя просит твой президент.

— Ральф, я себя сегодня ужасно чувствую. У меня умер брат, а отец — совсем старик.

— Понимаю, — с участием сказал Ральф. — Я тебе перезвоню, когда ты придешь в себя.

Посмотрев на Белл, Голд весь сжался. — Я себя не очень уютно чувствую, общаясь с богачами, — объяснил он. — Так у меня всегда было.

Белл уклончиво кивнула головой.

— Нам нужно что-то делать с Гарриет. Целую неделю мы здесь не продержимся.

Среди прочих визитеров пришел и Мерш Уэйнрок; на сей раз он обошелся без шуток; его зубы были желты от никотина, а кожа лица и на кончиках пальцев была под стать желтым зубам. Голд понял, что будут дальние родственники и старые знакомые их семьи, о существовании которых он не вспоминал десятилетиями, и, чтобы избежать встречи с подавляющим большинством из них, готов был сделать крюк миль эдак в сто.

Вопрос о том, чья потеря горше и чьи претензии на скорбь основательнее — его отца или Гарриет, — был довольно спорным, но все тактические преимущества благодаря вооруженности принадлежали вдове. Ее параноидальная подозрительность и мстительность оказались заразными и породили видимую атмосферу односторонней враждебности, которую никто — ни она, ни ее дети, мать и сестра — и не пытался скрыть.

— Помоги-ка мне встать, — сказал ему, наконец, Джулиус Голд. — Я хочу домой. Она не хочет нас здесь, а я не хочу оставаться здесь. — Уцепившись за руку Голда, он вышел, не простившись ни с кем из семьи его умершего сына. — Я не хотел хоронить своего ребенка, — сокрушенно пробормотал он, когда они шли по тротуару к машине. — Даже тебя.

После секундного замешательства Голд позволил этим словам осесть рядом с другими малоприятными воспоминаниями недавнего прошлого, которые не давали ему покоя, погружая в депрессию и бешенство: Ральф отказался его спрятать, Коновер над ним издевался, техасский экс-губернатор им владел. Кто научит его защищаться? Когда час спустя ему позвонил Ральф, Голд решил, что пост в правительстве ему не нужен.

Его сезон в Белом Доме закончился.

К УТРУ третьего дня Голд уговорил своих родственников перенести досиживание шивы по Сиду в дом Эстер; Розе и Иде поручались еда и напитки, а соседи по дому должны были делегировать столько взрослых мужчин, сколько требовалось для миньяна[261] из десяти молящихся по утрам и на заходе солнца. Мужчины собирались после завтрака перед уходом на работу и возвращались рано вечером до наступления темноты. Голд договорился с секретарем факультета о возобновлении своих регулярных лекций на следующей неделе. Когда он в этот третий день собирался из дома Эстер в город, зазвонил звонок домофона — кто-то хотел поговорить с ним. Голд в жизни бы не догадался, кто это.

— Это Гринспэн, доктор Голд, — раздался по интеркому скрипучий голос. — Лайонел.

— Бульдог, что вам надо, — нетерпеливо спросил Голд. — У нас больше нет общих дел.

— Белый Дом хочет, чтобы вы изменили свое решение.

— Я им не собираюсь звонить.

— Они сами вам позвонят. Скажите мне номер телефона вашей сестры. Вы не впустите меня в дом?

— Нет, — сказал Голд. — Ее номер есть в телефонной книжке, черт побери. И, пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Под какой фамилией? — умоляюще спросил Гринспэн.

Голд сочувственно посмотрел на решетку, прикрывавшую отверстие, в которое он говорил. — Бульдог, какая фамилия написана под звонком, который вы только что нажали?

Прошло почти полминуты, прежде чем Гринспэн ответил.

— Московиц.

— Это и есть ее фамилия, Лайонел. Вспомните, как вы меня только что нашли. — Телефонный звонок раздался еще до того, как Голд успел повернуть ручку двери.

— Извини, что опять тебя беспокою, — сказал Ральф. — Но я думаю, мы готовы предложить тебе пост в государственном департаменте почти на самом верху.

— Ральф, я его не хочу.

— Да нет же, хочешь, Брюс, — абсолютно убежденным тоном сказал Ральф. — Ты нужен твоему президенту. Он часто говорит, что ты единственный человек, с которым он чувствует себя в своей тарелке. Неужели это потому, что ты считаешь, что недостаточно хорош?

Голд почувствовал себя уязвленным.

— Я достаточно хорош.

— Потому что ты еврей?

— Не потому что я еврей.

— Неужели из-за того, что я сказал, что не спрячу тебя? — с удивительной проницательностью высказал предположение Ральф. — Хочешь, я скажу, что спрячу?

— Счастливо, Ральф, — сказал Голд и чуть не был сбит с ног Гаррисом Розенблаттом, выходящим из Гарвардского Клуба на Западную Сорок четвертую улицу. — Гаррис, что ты там делал?

Может быть, Гаррис Розенблатт только казался на дюйм-другой выше и чуть-чуть светлее, потому что похудел на стоун[262]-другой. — Я здесь свой, — заявил он с восторженной самоуверенностью, потирая идеально ровные бока, словно поздравляя себя с отсутствием живота. — Я член клуба.

— Как это ты можешь быть членом Гарвардского Клуба, — спросил Голд с простодушной наивностью, — если учился вместе со мной в Колумбийском и сбежал, не защитив диссертации, потому что знал, что провалишься?

— Я миллионер, Брюс, — просветил его Гаррис Розенблатт, — а все миллионеры — гарвардцы. Хотя, конечно, не каждый гарвардец — миллионер. На самом деле в этой стране есть только один выдающийся университет, и я никогда не буду жалеть о том, что позавтракал сегодня в Гарвардском Клубе. — Прежде чем расстаться, они задержались на углу. — Нам надо поскорее пообедать с тобой и Белл, как только ты получишь место в администрации президента.

— Я отверг это предложение, — застенчиво сказал Голд.

— Тогда нам не надо обедать, — угрюмо решил Гаррис Розенблатт. — А что же ты будешь делать вместо этого?

— Кое-что очень важное, — сказал Голд. — Я пишу биографию Генри Киссинджера.

— Кого? — спросил Гаррис Розенблатт.

— Генри Киссинджера.

— Кто такой?

— Генри Киссинджер. Он был государственным секретарем. Тот самый, который хотел войти в историю, как Меттерних и Каслри.

— Как кто?

Голд отказался от замысла книги о Киссинджере и забежал домой, чтобы убедиться, что Дина в безопасности и досидит без присмотра до вечера, когда они с Белл вернутся. Теперь, когда Киссинджер отпал, у него оставалась только книга о жизни еврея в Америке, которую он был должен Помрою и Либерману.

НА четвертый день ему удалось снять одну из проблем Джоанни, убедив ее в том, что ее шумный развод никак не помешает его карьере. Джоанни нанесла Гарриет визит соболезнования и вернулась оттуда с известием, что Гарриет желала бы вскоре видеть Эстер и Розу, с которыми хочет поболтать о прошлом, когда был жив Сид. Мьюриел грубо отвергала любые попытки примирения ее с Джоанни, это мучило Голда, пока снизу снова не позвонил Гринспэн и сообщил, что Белый Дом пытается дозвониться до него, но телефон все время занят.

— Брюс, он хочет, чтобы я еще раз попросил тебя, — сказал Ральф. — На сей раз он, может быть, и на самом деле предлагает тебе место государственного секретаря.

— Ральф, мне оно не нужно.

— Может быть, тебе не понравилось что-нибудь, что мы сделали в ООН? Или что-нибудь, что мы собираемся сделать с Израилем?

— Нет.

— Брюс, президент будет очень разочарован. Он рассчитывает на твою помощь — у него неважно с пунктуацией.

— Этот номер не пройдет.

— А как насчет той статьи, что ты ему дал? «Мы не общество, или Наша бесплодная соль земли».

— Он может оставить ее у себя.

— А права на перепечатку? Можем мы опубликовать ее под его именем?

— Да оставьте меня в покое, — устало взмолился Голд. — Ральф, прекрати меня доставать. И отзови, наконец, Гринспэна.

— Попробую, — сказал Ральф. — Но это все равно что говорить со стеной.

— Гринспэн, убирайтесь, — закричал Голд, обращаясь к небритой личности, прячущейся за телефонным столбом на другой стороне улицы; шел пятый день, и Голд направлялся в колледж, собираясь забрать накопившиеся там корреспонденцию и студенческие работы, чтоб им провалиться. Вернувшись уже в сумерках, он нашел Гринспэна наверху в квартире Эстер, на Гринспэне была ермолка и молельная накидка.

— Нам не хватало одного для миньяна, — сказал Виктор, — и я нашел его внизу в машине.

У Розы обнаружилась новая опухоль на груди, и на сей раз ей нужно было идти в больницу на биопсию. Результаты анализа ожидались через двенадцать дней.

После того, как Гринспэн приступил к вечерней молитве, Голд начал молитву о мертвых, читая по-английски еврейские слова, написанные латинским алфавитом:

— Итгадал вейиткадаш[263].

Гринспэн был единственный, кто мог читать по-еврейски в оригинале. Гринспэн был по-прежнему небрит. Голд чувствовал смущение из-за того, что все мужчины семьи, несмотря на запрет бриться в течении семи траурных дней, были выбриты. Гринспэна пригласили остаться на обед и дали понять, что не возражают и против прихода его жены.

— Гринспэн, пожалуйста, уйдите, — прошептал Голд.

— А завтра вечером мы вам тоже понадобимся? — намекнул Гринспэн. — Моя жена прекрасно печет.

— Стыдно, Гринспэн, стыдно. Вы — шонда.

— Я что, должен всю жизнь провести в забегаловках и кафетериях? — бросился в атаку Гринспэн. — Вы что, думаете, мне при моей работе часто доводится есть вот так?

— Но ведь вы записываете все это, да? — выдвинул обвинение Голд.

— Мой микрофон закрыт.

— Почему он держит руки на животе? — нахмурившись, потребовал ответа Джулиус Голд, чуть ли не впервые за неделю в голосе его прозвучало раздражение и любопытстве.

— У него жучок в пупке, — сказал Голд отцу. — Прикрывайте его получше, Гринспэн. Вот идет моя мачеха со словами мудрости, которые вы должны сохранить в памяти.

— Куд-куд-куда, — сказала Гусси Голд.

К вечеру число визитеров уменьшилось. Мьюриел, наконец, снизошла до нормального общения с Джоанни, проявляя при этом откровенно непристойное любопытство, а потом, как в прежние времена, затеяла перебранку с Идой. Джоанни в тот вечер уходила рано, потому что на следующее утро ей нужно было улетать в Калифорнию. В лифте она спросила у Голда:

— Как у тебя сейчас дела с Белл?

— Как всегда прекрасно.

— А ей об этом известно?

Голд с искренним чувством поцеловал ее на прощанье и решил, если получится, наладить отношения с Белл.

— Белл, — обратился он к жене во время одного из переездов из дома в дом на шестой день и от волнения сначала даже запнулся. — Как там твоя мать? Она знает, что мы снова вместе?

Белл кивнула, прежде чем ответить.

— Знает.

— Знает? — сказал Голд. — И как ты ей об этом сказала?

— Я ей не говорила.

В голосе Голда послышалось недоумение. — Откуда же она знает, что мы снова вместе, если ты ей не говорила?

— Я ей не говорила, что ты уходишь, — с улыбкой сказала Белл. Потом она попросила его об одолжении для детей. — Мне звонили мальчики. Они хотят приехать домой на уик-энд.

— Ааа-аа, пусть приезжают, — сказал Голд в тот момент, когда Белл сняла трубку, чтобы ответить на еще один звонок Ральфа.

— Я не хочу с ним разговаривать.

— Что мне ему сказать?

— Скажи, пусть поцелует меня в задницу.

— Ничего такого я не буду говорить.

— Ральф, — начал Голд.

— У меня не было выхода, — извиняющимся голосом сказал Ральф. — Когда президент говорит мне, чтобы я попытался, то я должен, по крайней мере, набрать телефонный номер, разве нет? На сей раз я не о государственном секретаре.

— А о чем тогда?

— Он написал сценарий.

— И я тоже.

— И я тоже, — сказал Ральф.

— У меня в кино нет связей, — сказал Голд. — Скажи ему, пусть найдет хорошего агента и попытается в договоре предусмотреть варианты.

— Он любит, когда у него много вариантов, — сказал Ральф. — Это Белл подходила к телефону? Если она, пожалуйста, передай ей мой привет.

— А ты мой — Альме.

— Какой Альме?

Голд скорчил раздраженную гримасу.

— Альме твоей жене и Альме твоей невесте. Разве ту, на которой ты женат, и ту, с которой ты обручен, зовут не Альма?

— Господи, Брюс, с ними обеими давно покончено, — сказал Ральф с покровительственным дружелюбием. — Я ужасно рад, что ты еще ничего не знаешь про Андреа. Надеюсь, ты не будешь сердиться, когда узнаешь.

— Андреа? — Голд застыл, на какое-то мгновение лишившись дара речи. Он совершенно забыл, что все еще обручен с Андреа. — Что узнаю?

— Что мы вместе, — сказал Ральф. — Она и я.

— Вместе? — сказал Голд. — Как вместе? Что ты имеешь в виду — вместе? Как это вы — вместе?

— Как любовники.

— Ты хочешь сказать, что вы трахаетесь?

— Ну, трахаемся мы уже лет сто, — сказал Ральф.

— И когда мы с ней были обручены, вы тоже трахались?

— Но мы никогда не были в дружеских отношениях, — поспешил заверить его Ральф. — А потом мы как-то вечером оказались вместе и вот тогда действительно сблизились. Кажется, она сделала нам комплимент, Брюс, тебе и мне, хотя я и не уверен, кому именно, и вообще, комплимент ли это. Она сказала, что я не хуже золота.

Голд чувствовал себя, как настоящий шмак, когда, наконец, после заключительной молитвы в последний день нашел могилу матери и увидел, что надпись на надгробье сделана на иврите. Он не разобрал ни одной буквы. Чужим был для него этот клочок земли. Он на мгновение как-то по-странному обнял обветренный камень памятника и от этого прикосновения ему стало чуточку теплее, а в душе возникло ощущение близости. Он оставил камушек на могиле.

Возвращаясь за Белл по Кони-Айленд-авеню, в одном из школьных дворов он увидел группу подростков в ермолках; они играли в бейсбол; он остановил машину и вышел посмотреть. Спортсмены в ермолках? Это была религиозная школа, йешива. У некоторых из ребят были пейсы, у кого-то из них пейсы были русые. Голд улыбнулся. Господь был прав — упрямый, неисправимый народ[264]. Мойше Капойер[265], стоит зима, а они играют в бейсбол, тогда как все остальные играют в футбол и баскетбол.

Между ребятами шел спор, никто из них не хотел уступать. Мальчишка в первой базе[266] стоял спиной к остальным и в позе его сквозило легкое раздражение. Питчер был чем-то обижен и отказывался бросать мяч. Баттер ждал присев на корточки и уперев локти в колени, а голову — в ладонь, всем своим видом показывая неучастие в споре. Пока Голд наблюдал, кэтчер, мускулистый, рыжеволосый парень с пейсами и веснушчатым лицом, которое вполне могло бы быть лицом ирландца, или шотландца, или поляка, сердито двинулся к питчеру со словами, которые целую минуту доходили до знания Голда.

— Варф![267] — крикнул кэтчер[268]. — Давай же, варф! Варф этот сраный мяч!

Голд продолжил свой путь к дому Эстер, чтобы за брать там Белл, а потом ехать домой. Он был должен книгу Помрою. С чего же ее начать?

Примечания

1

Перевод всегда неизбежно является лишь отражением оригинала; чем большими художественными достоинствами обладает оригинал, тем меньше вероятность того, что все эти достоинства найдут отражение. Название романа на английском языке представляет собой непереводимый каламбур: дело в том, что фамилия главного героя — Голд — по-английски означает «золото», и название «Good as Gold» можно прочесть и как «хорош, как Голд», и как «хорош, как золото». (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Генри Киссинджер — Генри Альфред Киссинджер (родился в 1923) — политический и государственный деятель, в 1973–77 гг. государственный секретарь США.

(Далее фамилии реальных исторических персонажей сопровождаются комментарием, когда это помогает уточнить авторскую мысль.)

3

Кнейдлах — разновидность клецек.

4

Джелл-О — фирменное название десерта, представляющего собой растворяемый в горячей воде субпродукт из сахара, желатина и фруктовых составляющих.

5

В прах, с безумной тоской подумал Голд… — Отзвук мотива из Псалма 101:10: «Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами».

6

Конец, хватит (идиш).

7

Балбесом (идиш).

8

Шмини Ацерет — праздник начала сезона дождей в Израиле, приходится на конец сентября — конец октября.

9

«Фи Бета Капа» — американское почетное общество, основанное в 1776 году, в которое избираются студенты за свои научные достижения.

10

Поуп — Александр Поуп (1688–1744), английский поэт.

11

… светящиеся окна домов в Нью-Джерси по другую сторону реки… — Граница штата и города Нью-Йорк проходит по реке Гудзон, на другом берегу которой располагается Джерси-сити.

12

Дэвид Эйзенхауэр — политический деятель США, внук Дуайта Эйзенхауэра, избиравшегося президентом США в 1953–1961 гг.

13

Мертв (идиш).

14

… мадам Дефарж, вяжущую у подмостков гильотины. — Персонаж из романа Ч. Диккенса «Повесть о двух городах». Образ Терезы Дефарж с ее символическим вязанием у гильотины олицетворял идею судьбы.

15

В земле (идиш).

16

Мертв (идиш).

17

В гробу (идиш).

18

Птичка (идиш).

19

… на один из Своих Заветов установил временной лимит… — речь, конечно, идет о завете «Почитай отца твоего» (Второзаконие 5:16).

20

… в день, который был для него сумбурнее других. — Этому дню, согласно девятой главе Второзокания, предшествовали сорок дней и сорок ночей, которые Моисей провел на горе без питья и еды, и, наконец, получив от Господа скрижали Завета, спустился к своему народу, который тем временем, к гневу Бога и самого Моисея, сделал себе литого истукана.

21

Никсон — Ричард Милхауз Никсон (1913–1996) — 37-й президент США (1969–1974). Избранный на второй президентский срок, был вынужден уйти в отставку в связи с так называемым «Уотергейтским скандалом».

22

Амхерст — привилегированный частный мужской колледж в г. Амхерст, штат Массачусетс, основан в 1821 году.

23

Сэмьюэл Беккет (1906–1989) — ирландский драматург, один из основоположников драмы абсурда.

24

Филогенез — процесс развития мира живых организмов в целом и в их разновидностях.

25

Тристрам Шенди — герой романа английского писателя Лоренса Стерна (1713–1768) «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

26

… мы не можем обратиться в Гарвард после всего, что они сделали. — Ральф намекает на то, что Генри Киссенджер был выпускником Гарварда.

27

Неевреям (идиш).

28

Кенсингтон, Мейфер, Белгрейвия — фешенебельные районы Лондона.

29

Ослом (идиш).

30

… морских пехотинцев с Иво Джима и ветеранов войны, прошедших Бюльжское сражение… — Иво Джима — японский остров в Тихом океане, бывший ареной кровопролитных боев во время Второй мировой войны. Десант Морской пехоты США в 1945 году занял остров. Бюльжское сражение — последняя немецкая наступательная операция на западном фронте, закончившаяся в январе 1945 года.

31

АМХ — Ассоциация молодых христиан.

32

… времена Великой Депрессии. — США и многие другие страны с октября 1929 по середину 1930-х годов переживали жестокий экономический кризис, которому сопутствовала массовая безработица.

33

… у Вулворта — Фрэнк Уинфилд Вулворт (1852–1919) — основатель и владелец сети магазинов, называющихся его именем.

34

… радиоприемник Атватера-Кента — ламповый радиоприемник известной в тридцатые годы фирмы.

35

— Сид все так устроил, что сначала я смог получить страховку по безработице, а потом — социальное страхование.

— Если бы он еще немного напрягся, — с брюзгливой язвительностью вставил Голд, — он вообще посадил бы тебя на социальное пособие. — Социальное страхование, или социальное обеспечение, — система пожизненного страхования и пенсионный план, обеспечиваемые федеральным правительством за счет обязательных платежей нанимателей. Социальное пособие — финансовая помощь, которую оказывает правительство США или какая-либо частная организация особо нуждающимся.

36

Отцы-основатели — принятое в американской традиции наименование авторов американской конституции, стоявших у истоков независимости и американского государства.

37

Что еще? (идиш).

38

Генри Миллер и Уильям Барроуз — американские писатели. Произведения обоих получили скандальную известность из-за смелых для своего времени эротических эпизодов.

39

Мартин Лютер Кинг (1929–1968) — один из лидеров борьбы за гражданские права черных в США. Убит экстремистом.

40

… чтобы избежать физических опасностей … ежедневных автобусных перевозок … — Десегрегация, осуществленная в конце 60-х годов в системе американского образования, предусматривала искусственное перемещение части детей из «черных» школ в «белые» и наоборот. Для этого детей в специальных школьных автобусах развозили по школам, расположенным подчас далеко от дома. В это время даже появился специальный термин: busing — «перевозка школьников из одного района в школу, расположенную в другом районе».

41

Джим Кроу — принятое в американской традиции название для практики сегрегации; происходит от презрительного прозвища черных.

42

Боже мой (идиш).

43

Симхат Тора — праздник (конец сентября — начало октября), знаменующий окончание ежегодного цикла чтения Торы. В иудаизме, в соответствие с одной из заповедей Моисея, давно установился обычай прочитывать Тору ровно за год.

44

Шаббос Берешит — день (первая суббота после Симхат Тора; см. выше), в который начинается ежегодный цикл чтения Торы с первой ее части — Бытия (на иврите — «Берешит»).

45

Здесь: невежда (идиш).

46

Бар мицва — в буквальном переводе — «сын заповеди», юноша, достигший тринадцатилетнего возраста. Так же называют и обряд посвящения мальчиков в мужчины.

47

Ландиз — так — по имени владельца — называются рестораны, специализирующиеся на блюдах из морепродуктов.

48

Эгоистка (идиш).

49

Бранч — образовано из двух начальных букв слова breakfast (первый легкий завтрак) и последних букв слова lunch (второй плотный завтрак).

50

Вудворд и Бернстайн — Роберт Вудворд и Карл Бернстайн, журналисты, авторы нашумевшей книги об Уотергейтском деле, приведшем к отставке президента Р. Никсона.

51

Эмма Бовари — героиня романа Флобера «Госпожа Бовари», склонная к чрезмерно завышенной самооценке.

52

Эхо — в греческой мифологии нимфа, за болтливость лишенная дара речи и лишь повторявшая окончания чужих слов.

53

Аврора — вероятно, имеется в виду героиня поэмы Элизабет Баррет-Браунинг «Аврора Ли»; сюжет этой поэмы перекликается с сюжетом романа «Джейн Эйр» Ш. Бронте.

54

Оксюморон — художественный прием, сочетание противоречащих друг другу понятий, определений, как, например, в словосочетании «живой труп».

55

Не будь дураком (идиш).

56

… воздать должное за этот афоризм рабби Гиллелю. — Рабби Гиллель (около 60 г. до н. э. — около 10 г. н. э.), палестинский раввин, глава синедриона и один из первых толкователей Библии. Гиллелю приписывают множество мудрых пословиц, одна из самых знаменитых — «Если я не за себя, кто будет за меня, а если я только за себя, кто я?»

57

…слова, сказанные Эрнестом Беккером в «Отрицании смерти». — Эрнест Беккер — современный американский психотерапевт, автор нескольких книг.

58

Смит — привилегированный частный женский колледж в г. Нортгэмптон, штат Массачусетс.

59

Йешива Герцля. — Хотя «йешивами» в Америке именуются многие еврейские школы, строго говоря, йешива — это школа со специальным изучением Талмуда. Йешива Герцля в Нью-Йорке названа в честь Теодора Герцля (1860–1904), одного из основателей движения за возвращение евреев на историческую родину.

60

Йом Кипур — день искупления, праздник, отмечаемый в период от середины сентября до начала октября; смысл праздника в примирении между людьми и между Богом и человеком.

61

Лагуардия — один из аэропортов Нью-Йорка, назван в честь мэра (1933–1945) города, Фиорелло Лагуардия (1882–1947).

62

Готовить мацу (идиш).

63

Приезжайте в Олбани… — Олбани — столица штата Нью-Йорк.

64

Мы называем его стандарт Голда.

Произнеся эту фразу, Ральф не рассмеялся. — Ральф не рассмеялся потому, что у него отсутствует чувство юмора и ему не доступны тонкости языка: «стандарт Голда» и «золотой стандарт» звучат по-английски одинаково.

65

Лорд Честерфильд — лорд Филип Дормер Стэнхоуп Честерфильд (1694–1773) — английский писатель и государственный деятель.

66

Бенджамин Франклин (1706–1790) — американский государственный деятель, писатель, дипломат, ученый и изобретатель, один из «отцов-основателей».

67

… она напоминала Голду фигуру сумасшедшего с картины, на которой Пиккет ведет войска на приступ Геттисберга. — Речь идет об одном из сражений Гражданской войны. 1–3 июля 1863 г. южане под Геттисбергом успешно атаковали позицию северян, которые вынуждены были отступить в город. Однако северянам удалось переформировать свои силы и вернуть утраченные позиции. Джордж Эдвард Пиккет (1825–1875) — генерал в армии южан во время Гражданской войны 1960–1865 годов.

68

Три вещи не имеют ответа для меня… — неточная цитата из Библии: «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: Пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице» (Книга притчей Соломоновых, 30:18–19).

69

… произведений Джилберта и Салливана… — английский драматург и поэт Уильям Джилберт (1836–1919) и английский композитор Артур Салливан (1842–1900) долгие годы проработали вместе.

70

«Ипана» — название зубного порошка.

71

«Сэл Гепатика», «Экс-Лакс» — слабительные средства.

72

Здесь имперский штат. — Неофициальное название штата Нью-Йорк, подчеркивающее его особое место среди других штатов.

73

Здесь — черт побери (идиш).

74

Мамочка (идиш).

75

Папочка (идиш).

76

Ханука — праздник, начало которого по еврейскому лунному календарю выпадает на один из дней между концом ноября и концом декабря. Ханука празднуется в память изгнания из Иерусалима сирийского царя Антиоха (163 г до н. э.) и очищения иерусалимского храма.

77

Верно? (идиш).

78

… в цирке у Барнума и Бейли… — цирк Барнума и Бейли — один из самых старых и известных цирков в США.

79

Здесь — Чтобы пропал! (идиш).

80

… они перешли к десерту, состоявшему из ананаса, мороженого и печенья-гаданья… — В китайских ресторанах на десерт подают печенье, число печений соответствует числу обедающих за данным столиком; внутри каждого запечена бумажка с каким-либо предсказанием.

81

Джон Генри Ньюман (1801–1890) — английский кардинал, перешедший из англиканской церкви в католичество. Известен как автор ряда теологических трудов.

82

Пресуществление — термин, которым определяется превращение во время святого причастия хлеба и вина в тело и кровь Христа.

83

Ричард Хелмс — родился в 1913 г., директор ЦРУ в администрации Линдона Джонсона и Ричарда Никсона в 1966–73 гг.

84

Джеральд Форд (родился в 1913 г.) — 38-й президент США (1974–76), сменивший на посту президента Ричарда Никсона после его ухода в отставку из-за Уотергейтского дела.

85

Линдон Джонсон (1908–1973) — 36-й президент США (1963–69).

86

Джекоб Джавиц (1904–1986) — американский государственный и политический деятель. В 1957–1981 гг. — сенатор штата Нью-Йорк.

87

Мадам Рекамье — настоящее имя — Жанна Франсуа Жюли Бернар (1777–1849), французская общественная деятельница, широко известная в литературных и политических кругах Парижа, хозяйка литературного салона.

88

Стипендия Родса — Джеймс Форд Родс (1848–1927) — известный американский историк; речь идет о стипендии имени Родса.

89

Стипендия Фулбрайта. — В 1946 году по инициативе сенатора Джеймса Фулбрайта был принят закон, согласно которому выделялись специальные средства на обучение граждан США и неамериканцев, а также на проведение научных исследований.

90

Грант Гуггенхейма — по имени американского промышленника и филантропа Даниэля Гуггенхейма (1856–1930).

91

Приговор Гилмору — казнить! — Гэри Гилмор, преступник, приговоренный судом штата Юта к смертной казни в то время, когда смертная казнь в этом штате была отменена.

92

Местечка (идиш).

93

Хотите холостить жеребцов… — Предложение холостить жеребцов связано с тем, что этот английский глагол (geld) созвучен с фамилией героя.

94

…кого-нибудь вроде Альберта Эйнштейна, или Артура Рубинштейна, или даже Артуро Тосканини… Но только не за Джо Луиса или Игнацы Падеревского. — Альберт Эйнштейн (1879–1955) — выдающийся физик, автор теории относительности, родился в Германии, в 1933 г. эмигрировал в США. Артур Рубинштейн (1887–1982) — польский пианист, с 1937 года жил в США. Артуро Тосканини (1867–1957) — итальянский дирижер, в 1929 году эмигрировал в США. Джо Луис (1914–1981) — американский боксер, в 1937–49 гг. абсолютный чемпион в тяжелом весе. Игнацы Падеревски (1860–1941) — польский пианист и композитор.

95

Дин Раск (родился в 1910 г.) — американский государственный деятель, в 1961–69 гг. государственный секретарь.

96

Макджордж Банди — советник президента Линдона Джонсона, выступал за расширение военных действий США во Вьетнаме.

97

Мезуза — один из атрибутов ортодоксального иудаизма, представляет собой небольшую коробочку, прикрепляемую к дверному косяку. В коробочке находится свиток с отрывками текста Второзакония. Ортодоксальные евреи, каждый раз входя в дом, прикасаются кончиками пальцев сначала к губам, потом — к мезузе.

98

Паяцы (итал.).

99

I Pagliacci — опера Руджеро Леонкавалло «Паяцы».

100

Ван Клиф энд Арпелс — фешенебельный магазин, торгующий ювелирными изделиями.

101

Спиро Агню (родился в 1918 г.) — американский политический деятель, с 1969 г. до выхода в отставку в 1973 г. — вице-президент в администрации Ричарда Никсона.

102

Он… начал… с… процесса Розенбергов… — супруги Джулиус и Этель Розенберг были обвинены в шпионаже в пользу Советского Союза, передаче советской разведке секрета атомной бомбы и казнены на электрическом стуле в 1953 году.

103

Уолт Уитмен Ростоу — американский экономист, советник администрации Никсона по экономическим вопросам.

104

Банди, Банкер, Болл… — Ральф в алфавитном порядке приводит фамилии известных и менее известных современных государственных и политических деятелей США.

105

Уолтер-Рид-Мемориал — госпиталь, названный в честь американского военного хирурга Уолтера Рида, получившего известность за открытие возбудителя желтой лихорадки.

106

Меня зовут Гринспэн. — Вероятно, эта фамилия не случайно созвучна с фамилией некоего Гершеля Грюнспана, 17-летнего юноши, который в 1938 г. в знак протеста против незаконных департаций евреев убил в Париже немецкого дипломата фон Рата.

107

Позор (идиш).

108

… учится … в Сара-Лоренс. — Частный женский колледж в г. Бронксвил, штат Нью-Йорк.

109

Здесь — умника (идиш).

110

Голда Меир (1898–1978) — премьер-министр Израиля в 1969–74 гг.

111

Здесь — мерзавцем (идиш).

112

Старый Карамазов — герой романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

113

Леди Чаттерли — героиня романа Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерли».

114

Твемлоу — персонаж романа Чарльза Диккенса «Наш общий друг», непременный участник всех застолий и празднеств.

115

Канцлер казначейства — традиционное название министра финансов в Великобритании.

116

Клитемнестра — в греческой мифологии жена Агамемнона; Клитемнестра вступила в связь с двоюродным братом мужа, и когда Агамемнон вернулся домой после войны под Троей, убила его.

117

Куилп — персонаж романа Чарльза Диккенса «Лавка древностей», злобный карлик, преследующий главную героиню.

118

Софрония — (в переводе с греческого — благоразумная) действующее лицо в романе Ч. Диккенса «Наш общий друг»

119

Джарндис и Джарндис — имеются в виду персонажи романа Ч. Диккенса «Холодный дом», затеявшие длящуюся десятилетия тяжбу «Джарндис против Джарндиса», в которую втянуты почти все герои романа.

120

Джорджтаун, Бетесде, Александрия, Чеви-Чейс, Маклин — районы Вашингтона и небольшие города вблизи американской столицы, где проживают правительственные чиновники и богатые американцы.

121

Мертв, умру (идиш).

122

В землю (идиш).

123

Я не еду (идиш).

124

День благодарения — национальный американский праздник благодарения Бога; празднуется в четвертую пятницу ноября.

125

Рош Гашана — праздник еврейского нового года, приходится на начало сентября — начало октября.

126

Пурим — празднуется в честь победы над персами, собиравшимися уничтожить евреев. Этот праздник приходится на середину февраля — середину марта.

127

В доме наверно было много криков и слез, когда сидели шиву? — Шива (в переводе с иврита — «семь») — траур по умершему; в течение семи дней родные и друзья умершего остаются дома и сидят на низких стульях, что должно увеличивать душевную скорбь.

128

Лилии… не трудятся и не прядут. — Неточная цитата из Библии: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут» (от Матфея 6:28).

129

Хватит! (идиш).

130

Уиззер в переводе с английского здесь — «юла», «волчок».

131

Дурака (идиш).

132

Бассо остинато — музыкальный термин, в переводе с итальянского «упрямый бас», означает многоголосое музыкальное произведение, в котором бас непрерывно повторяет одну тему.

133

Ханжам грустью (франц.).

134

Еврей (идиш).

135

Неевреев (идиш).

136

Дубина (идиш).

137

… сначала был Кони-Айленд, теперь это Коган-Айленд, а потом будет Кун-Айленд. — Название этого района Нью-Йорка происходит от датского conijin, что означает «заячий»; Кони-Айленд, таким образом, можно перевести как «заячий остров». В шутливых названиях «Коган-Айленд» и «Кун-Айленд» широко распространенная еврейская фамилия и презрительное наименование негров (кун) намекают на преобладающее население этого района Нью-Йорка.

138

Горит (идиш).

139

… вместо того, чтобы прогуливаться по Шпандау с Рудольфом Гессом… — Шпандау — тюрьма в Западном Берлине, в которой отбывал пожизненное заключение нацистский преступник Рудольф Гесс.

140

… во время войны, случившейся на Йом Кипур… — арабско-израильская война 1973 г. была начата арабами 6 октября в день еврейского праздника Йом Кипур, (см. примечание 60).

141

Ле Дык Тхо — президент Южного Вьетнама в годы Вьетнамской войны.

142

… посла при Сент-Джеймсском дворе. — Сент-Джеймсский двор — название английской королевской резиденции, при которой официально аккредитованы послы иностранных государств.

143

…еще один Вечный жид… напялил на себя галстук-бабочку… — Вечный жид, или Агасфер, — герой средневековых сказаний, обреченный Богом на вечные скитания за то, что не дал Христу отдохнуть по пути на Голгофу. Галстук-бабочка — намек на Генри Киссинджера.

144

Я хочу предпринять что-нибудь в связи с… владельцами калифорнийских виноградников. — Отзвук библейской притчи о хозяине виноградника и работниках (от Матфея, 20:1–15).

145

… как буйный диббук. — Диббук — по еврейским преданиям демон умершего, вселяющийся в живого человека и управляющий его поступками.

146

Я его в гробу имел (идиш).

147

Богатства (идиш).

148

Бисмарк — Отто фон Шёнхаузен Бисмарк (1815–1898) — первый рейхсканцлер германской империи (1871–1890), осуществил объединение Германии.

149

Меттерних — Клеменс Меттерних (1773–1859) — министр иностранных дел и фактический глава австрийского правительства в 1809–1821 гг.

150

Каслри — Роберт Стюарт Каслри (1769–1822) — английский государственный деятель, военный министр Великобритании в 1805–1809 гг.

151

Кретин (идиш).

152

Хороший еврей (идиш).

153

Ничтожеством (идиш).

154

Порядочный человек (идиш).

155

Здесь — нуля без палочки (идиш).

156

Наглости (идиш).

157

Толстый дурак (идиш).

158

Очень уж умный (идиш).

159

Моше Даян (1915–1981) — государственный деятель Израиля, генерал, в 1977–79 гг. министр иностранных дел.

160

Попрошайке (идиш).

161

Хозяина (идиш).

162

Хвастуна (идиш).

163

Дубина (идиш).

164

Бубнил (идиш).

165

Бедняга (идиш).

166

Здесь — мерзавец (идиш).

167

Неудачей (идиш).

168

Обосрался (идиш).

169

Сумасшедшую бестолочь (идиш).

170

Упрямец (идиш).

171

Вожака (идиш).

172

Сторонников (идиш).

173

Гешефт (идиш).

174

Робота, большой начальник (идиш).

175

Умная голова (идиш).

176

Врать (идиш).

177

Проходимец (идиш).

178

Ни вашим ни нашим. Умник сказал: (идиш).

179

Он сказал: (идиш).

180

Простачок (идиш).

181

Здесь — пустое место (идиш).

182

Здесь — профана (идиш).

183

Бед (идиш).

184

«Ай-Кью» — коэффициент интеллекта, измеряемый психологами по особым методикам.

185

Здесь — несчастье (идиш).

186

Наслаждение (идиш).

187

Понедельник и четверг (идиш).

188

Дурацкой шуткой (идиш).

189

Здесь — ничтожество (идиш).

190

Хелм — город в Польше, в котором когда-то была большая еврейская община. Здесь Хелм выступает как символ захолустья.

191

Идиота (идиш).

192

Лицо (идиш).

193

Женщина (идиш).

194

Здесь — клоуне (идиш).

195

Жаловаться и кряхтеть, как несчастный больной (идиш).

196

Мессии, как дырка в голове (идиш).

197

Свиньи (идиш).

198

Ум (идиш).

199

Прихлебателей (идиш).

200

Вот как говорит мужчина (идиш).

201

Деятелями (идиш).

202

Выродков (идиш).

203

Свиней (идиш).

204

Здесь — умники (идиш).

205

Бурчал (идиш).

206

Вчерашний день! (идиш).

207

Простофиля (идиш).

208

Вот как: (идиш).

209

Крик (идиш).

210

Копилке (идиш).

211

Еще раз: (идиш).

212

И еще: (идиш).

213

Что же еще? Кстати (идиш).

214

Избран (идиш).

215

Очень умный … толстый дурак (идиш).

216

Подачки (идиш).

217

Сэмьюэл Эдамс (1722–1803) — американский государственный деятель, один из основателей американского государства и вождей Американской революции.

218

Сэмьюэл Клеменс (1835–1910) — настоящая фамилия американского писателя Марка Твена.

219

Сэмьюэл Морзе (1791–1872) — американский художник и изобретатель, создатель первого в Америке телеграфа и телеграфного шифра, так называемой «азбуки Морзе».

220

Дядя Сэм — шутливая расшифровка сокращения U. S. (United States — Соединенные Штаты) как Uncle Sam — «дядя Сэм»; олицетворение Соединенных Штатов как государства.

221

Сэмьюэл Джонсон (1709–1784) — английский лексикограф, критик и поэт.

222

Авраам Линкольн (1809–1865) — 16-й президент США (1861–65).

223

Аарон Берр (1756–1836) — вице-президент США (1801–1805).

224

Джозеф Конрад — настоящая фамилия Юзеф Теодор Конрад Коженёвский (1857–1924) — английский писатель, поляк по национальности.

225

Дэниэль Бун — герой американского фольклора.

226

Исаак Ньютон (1643–1727) — английский математик, астроном, физик. Создатель классической механики.

227

Бенджамин Гаррисон (1833–1901) — 28-й президент США (1889–93).

228

Джонатан Свифт (1667–1745) — английский писатель и политический деятель.

229

Джесси Джеймс (1847–1882) — известный американский преступник, ставший героем многих устных рассказов.

230

Вильгельм был завоевателем, который разбил короля Гарольда у Гастингса. — Вильгельм Завоеватель (около 1027–1087), герцог Нормандский, высадился в Англии, где у города Гастингс разбил армию англо-саксонского короля Гарольда II; с 1066 года — король Англии, основатель новой династии на английском троне.

231

Генри Моргентау (1891–1967) — американский государственный деятель, министр финансов США (1934–1945).

232

Бернард Барух (1870–1965) — американский государственный деятель и финансист.

233

Нейман Маркус — семьи американских предпринимателей Нейманов и Маркусов совместно основали крупнейшую сеть универмагов.

234

Братья Леман — американские финансисты.

235

«Хьюстон Ойлерс» — команда игроков в американский футбол.

236

Даго — презрительная кличка итальянцев, испанцев, португальцев.

237

Эйб Рибикофф — Авраам Рибикофф (родился в 1910 г.), американский политик, в 1961–62 гг. министр образования, здравоохранения и социального обеспечения.

238

Феликс Мендельсон (1809–1847) — немецкий композитор, дирижер и пианист.

239

Гуггенхеймы, Анненберги, братья Саломон, Шлезингер — известные американские промышленники и миллионеры.

240

… маленькое полотно Клее, или Боннара, или большое Джексона Поллока. — Пауль Клее (1879–1940) — швейцарский живописец. Пьер Боннар (1867–1947) — французский живописец. Джексон Поллак (1912–1956) — американский живописец.

241

Сильвер, Брасс — теперь Коновер обыгрывает «металлическое» («gold» — «золото») содержание фамилии героя: silver — «серебро», brass — «медь».

242

Генри Кэббот Лодж (1850–1924) — американский государственный деятель и писатель. Сенатор с 1893 по 1924 гг.

243

Эллсуорт Банкер — посол США во Вьетнаме во время Вьетнамской войны.

244

Грэхам Мартин — посол США во Вьетнаме, сменил на этой должности Эллсуорта Банкера в 1973 году.

245

Каждый сам златокузнец… Проклятье, вот как ее звали — Гусси Голдсмит! — В переводе с английского goldsmith дословно означает «златокузнец» (то есть «ювелир»).

246

Воспоминание (франц.).

247

Толстяк (идиш).

248

Брандейс и Кардозо — Луис Дембиц Брандейс (1856–1941), американский юрист, член верховного суда США в 1916–1939 гг. Бенджамин Натан Кардозо (1870–1938) — член верховного суда США в 1932–1938 гг.

249

Феликс Франкфуртер (1882–1965) — американский юрист, член верховного суда США в 1939–62 гг.

250

Герберт Леман (1878–1963) — американский банкир и государственный деятель.

251

Десять тысяч еврейских детей он не пустил в страну… — Широкую известность приобрел случай с кораблем «Сент-Луис», полным евреев-беженцев из Германии. «Сент-Луис» подошел к берегу Флориды, но американские власти не впустили беженцев в страну, и «Сент-Луису» пришлось вернуться в Европу. В ряде послевоенных исследований писалось о безразличии Рузвельта к положению евреев в Европе, покоренной Гитлером.

252

Линдберг — американский летчик Чарльз Линдберг, прославившийся благодаря беспосадочному перелету из Америки в Европу, не скрывал своих симпатий к нацистскому режиму в Германии.

253

… хуже Генри Форда. — Изобретатель конвейера и промышленник Генри Форд известен как непримиримый антисемит; в связи с его антисемитской деятельностью американское правительство вынуждено было принять специальные меры.

254

Здесь — антисемит всегда останется антисемитом (идиш).

255

Беннингтон — привилегированный частный колледж для девушек в г. Беннингтон, штат Вермонт.

256

Ваше здоровье (идиш).

257

Уорбурги, Шиффы, Белмонты, Каны — семьи американских миллионеров.

258

Ни один ирландский католик не может сделать карьеру сам по себе… — Джон Кеннеди единственный из президентов США был католиком и ирландцем по происхождению.

259

«Пьер», «Риц Тауэрс» — фешенебельные отели в Нью-Йорке.

260

Доктрина Монро — внешнеполитическая программа американского президента (в 1817–25 гг.) Джеймса Монро (1758–1831). Доктрина Монро провозглашала принцип взаимного невмешательства стран Америки и Европы во внутренние дела друг друга. Американские политики придерживались доктрины Монро вплоть до начала первой мировой войны.

261

Миньян — в традиционном еврейском праве минимальное количество членов молитвенной общины — десять совершеннолетних мужчин; такая группа называется «миньян».

262

Стоун — мера веса, равная приблизительно 6,3 кг.

263

Итгадал вейиткадаш — траурная молитва, или кадиш, читается на арамейском языке и начинается приведенными словами. Молитва обращена к Богу и перевод ее первых слов звучит так: «Пусть Его имя возвеличится…»

264

Господь был прав — упрямый, неисправимый народ. — Отзвук библейского текста: «Ибо как упрямая телица упорен стал Израиль…» (Осия, 4:16).

265

Здесь — упрямцы (идиш).

266

База — в бейсболе одна из зон игрового поля.

267

Кидай! (идиш).

268

Питчер, баттер, кэтчер — название различных игроков в бейсболе.

Content

Джозеф Хеллер
ГОЛД, ИЛИ НЕ ХУЖЕ ЗОЛОТА

I ЖИЗНЬ ЕВРЕЯ

II МОЙ ГОД В БЕЛОМ ДОМЕ

III ВСЕ, ЧТО МЕНЯЕТСЯ, ВСЕ — К ХУДШЕМУ

IV ВСЕ, ЧТО НАМЕЧЕНО, НЕ СБУДЕТСЯ

V ОБРАЗОВАНИЕ И ИСТИНА, или ИСТИНА В ОБРАЗОВАНИИ

VI ТЫ ПОВРЕДИШЬ НОГУ

VII ПРИГЛАСИ ЕВРЕЯ В БЕЛЫЙ ДОМ (И ОН СТАНЕТ ТВОИМ РАБОМ)

VIII МЫ НЕ ОБЩЕСТВО, или НАША БЕСПЛОДНАЯ СОЛЬ ЗЕМЛИ

Примечания