Елена Белкина

От любви до ненависти

Настоящая стерва

Глава 1

Я терпеть не могу выражения «бороться за любовь».

Нет, когда-то, в романтические времена, оно употреблялось в романтическом смысле: к примеру, родители принадлежат к разным сословиям или враждуют домами, а дети вдруг полюбили друг друга. Ромео и Джульетта, так сказать. Ну, и дети благородно борются за любовь. Чтобы в итоге или, как у Шекспира, помереть, или благополучно связать себя узами брака и начать через год-два друг друга жрать морально, обидевшись, что романтика кончилась гнусным, блин, бытом.

Я груба иногда, как мужик, но прекрасно знаю, о да, я прекрасно знаю, что мне это идет: внешность тонкая, изящная, в девичестве вообще херувимская. При такой внешности подобная грубость шармом называется.

Но я груба по-настоящему, без подделки, не для имиджа там какого-нибудь, а от природы. Во мне много жесткости. Я вообще типичная деловая баба. Я стерва. Я подчиненных, будучи редактором газеты, довожу до слез (девушек-корреспонденток) и до нервного мата (юношей-корреспондентов). Газета у нас не молодежная, а вполне серьезная, просто уж такой молодежный коллективчик подобрался, я в свои тридцать пять чуть ли не старше всех.

Серьезная-то серьезная, но все понимают, что хозяин, владелец ликероводочного завода, завел ее для собственного удовольствия и пользования. Поэтому резких политических движений мы не позволяем себе, сознательно стараемся пожелтеть, чтобы тираж раскупался, чтобы хозяин нас не разогнал. И — желтеем успешно.

Я стерва.

Но при этом — нежнейшая женщина и без любви, блин, прошу прощения, жить не могу.

О чем я?

Да, о борьбе за любовь.

Так вот, в наши неромантические времена под этим понимается борьба за то, чтобы завладеть человеком, захапать его.

И вот это-то при всей моей стервозности мне — претит. Сейчас, теперь.

И еще: я никогда не хотела быть брошенной.

Нет, это не еще, это — главное.

Я ненавижу это слово. Брошенная. Вещь. Тряпка. Нечто устаревшее. Негодное к употреблению. Выброшенное. Выкинутое.

Ни за что не соглашусь.

Лучше брошу первая.

Но — проморгала. Не успела.

Меня все-таки бросили.

А сначала именно боролась за него.

Да нет, за место под солнцем вообще.

Я приехала из маленького городка в этот большой миллионный город, красивая и умная, как черт, поступила на филфак (медалистка!), точно зная, что хочу после окончания стать журналисткой, газетчицей. Я была активистка, спортсменка и все остальное. Преподаватель античной литературы, молодой кандидат наук и доцент Петр Павлович Спицын сначала просто нравился мне, а потом поняла: влюблена. До истерики. Данные собрала в один момент: холост, умеренный бабник, может выпить, но в меру, родители потомственные торговые работники, живет сам по себе в двухкомнатной квартире с телефоном. И чтобы такое, блин, богатство досталось кому-то другому? То есть — другой? Да ни за что!

Хотя, естественно, на него многие покушались. И из чисто меркантильных соображений, и в сочетании с нормальным женским интересом: мужик-то, в общем, ничего себе — высокий, лицо умное и, как почему-то говорят, породистое. Это точно. В чем она, эта порода, не понять, но посмотришь: точно, породистое! (Хотя порода-то — торговая, так или нет?)

Я же, если бы не влюбилась по-настоящему, плевала бы на его квартиру и прочее. Клянусь. Потому что я стерва, да, но стерва с душой, и если уж сделаю что-то подлое, то исключительно по душевному порыву, а не по материальному расчету!

Тогда еще, если вы помните, существовали студенческие отряды, а также были поездки на сельхозработы с житьем в бараках под присмотром несчастных преподавателей.

После первого курса за тем, как мы днем перебрасываемся помидорами на поле, а вечерами дуреем от скуки и даже иногда пьем вино (за неимением на филфаке мужского контингента), наблюдал как раз Петр Павлович. Он прекрасно понимал, хотя у него руки чесались на юных красоток, что он на виду, что положение ему ни к кому приблизиться не позволяет. Я это тоже понимала. И вот уже неделя прошла, и никакой возможности не представилось даже словом с ним перемолвиться без посторонних.

Но я следила за ним, следила, как пантера, как рысь, как кошка камышовая, как хищная крокодилица; называйте как угодно, мне плевать, я ваше мнение не очень-то в расчет беру, мне главное — самой о себе знать правду.

И не упустила момента!

Он крепился, крепился и к концу первой недели не выдержал, захотел расслабиться. Было так.

Мы приехали на обед, сели за столы под навесом, вдыхая вонь коллективных щей и флотских макарон, сгоняя мух с нарезанного заранее хлеба, а Петр Павлович с невинным лицом (ну, например, как будто ему в туалет надо) — в сторонку, в сторонку. И почуяло мое ретивое, я тоже с невинным лицом — в сторонку, в сторонку, за домами, за домами, за заборами: следить. Он чуть ли не бегом — к магазину. И вскоре вышел с чем-то, завернутым в газету.

Все ясно, коварно подумала я, чуть в обморок не падая. Кажется, столько момента ждала, и вот этот момент близок, а я перепугалась. Нет, серьезно, на поле во второй половине дня мне плохо стало, меня на очередной машине с помидорами отправили отлеживаться в барак. Там скоро все прошло.

Лежу, сил набираюсь. Пришел вечер. Ужин. Посиделки. Песенки, басенки. В одиннадцать Петр Павлович предпринял, как всегда, обход, вдвоем с другим преподавателем, старичком Станиславом Родионовичем, о котором я не упоминала раньше за ненадобностью. Сейчас обойдут нас — и к себе. Они жили отдельно, в домике для сезонных рабочих: домик на две половины, с отдельными входами, что, сами понимаете, очень важно. Станислав Родионович, старичок глуховатый (что тоже важно), сразу же завалится спать, а Петр Павлович будет блаженствовать с купленной сегодня бутылкой водки (ибо ничего другого в свертке быть не могло!). Следовало не дать ему напиться. Ни в коем случае.

Я внимательно смотрела в тот вечер: не начал ли он уже? Нет, поосторожничал. Умница ты моя, любовь моя, до смерти желанный мой!

Мне везло в тот вечер: девчонки довольно быстро угомонились, я же шепнула на ушко одной из подруг (на всякий случай), что у меня платоническое свидание с молодым агрономом местного совхоза, с которым я до этого несколько раз на виду у всех (и у Петра Павловича, конечно) амурничала. Дескать, ничего не позволю ему, но хоть вечер скоротаю, а то со скуки сдохнешь тут. Подруга соглашалась, завидуя мне.

Итак, в полночь я стучала в дверь Спицы на. Он, естественно, затаился, не открывал. И свет был выключен. Нет меня. Сплю. Или гуляю. Имею право в личное время гулять по берегу гусиного тухлого пруда и на звезды любоваться?!

— Петр Павлович! — тихо сказала я. — Мне плохо! Петр Павлович! Может, «скорую» вызвать? А где ее тут вызывать, не знаете?

Он перепугался. Открыл, позевывая, делая вид, что я его разбудила.

— В чем дело?

— Плохо мне, Петр Павлович. Не знаю, в чем дело…

— У вас же аптечка есть!

— Девчонки куда-то задевали.

— А что? Сердце? У тебя вообще сердце здоровое?

— У меня все здоровое. Но нехорошо как-то. Голова кружится.

— На солнце перегрелась.

— Может быть. Я в отца, наверно. У него всю жизнь такие вещи. Дистония называется. Ну, то есть сосуды вдруг начинают себя плохо вести. Но он без лекарств обходится. Рюмочку водки выпьет, и все проходит.

— Серьезно?

Он купился! Я видела, что он купился!

И болезненно прислонилась к столбу, подпирающему навес над крыльцом.

— Самое смешное, — сказал Петр Павлович, — что у меня есть водка. Я тоже по рюмочке иногда на ночь. Бессонница. С вами нанервничаешься, а потом… Так что проходи, проходи, полечимся.

Бутылка была едва начата, наливал он мне без жадности, значит, не пьяница, уже хорошо! Налил и себе.

Мы выпили.

Помолчали. Ему явно хотелось еще. Он тяготился моим присутствием. То есть если бы в другой обстановке и если б я не была его студенткой! (Вы вспомните, вспомните, какие были времена, какое отношение к подобным фактам! Это теперь кобели преподаватели за экзамен в открытую предлагают натурой заплатить, а студентки без больших колебаний соглашаются.)

— Вы пейте, не стесняйтесь, — сказала я. — Мне кажется, у вас сегодня какой-то особенный день.

Это была подсказка, и он, умный человек, не понял этого! (Вернее, как это часто у мужчин бывает, не дал себе труда понять!) Он опять купился!

— Да, — сказал он печально и выпил. — У меня юбилей.

— День рождения?

— Нет. Грустный юбилей. Год назад… В общем, была история. И она ровно год назад закончилась.

— Не хотите рассказать? — спросила я.

— Людочка, это неэтично! — шутливо погрозил он пальцем. — Вы нахально влезаете в личную жизнь преподавателя!

— Да нет, я просто…

— Хорошо, — сказал Петр Павлович. И рассказал историю красивой несчастной любви. Мне показалось, что история неправдоподобная, мужчины под хмелем любят такие вещи выдумывать, и у них это легко получается. На середине сюжета он вдруг вспомнил: — А как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо. Вы продолжайте, страшно интересно!

Он продолжил.

Выпивая.

Меня это тревожило, но вскоре я увидела, что Петр Павлович не пьянеет.

Закончив историю, он со вздохом сказал:

— Знаете, она, между прочим, была похожа на вас. То есть вы похожи на нее.

Все во мне закричало от восторга. И от страха, потому что я предвидела, что сейчас будет.

— Руки такие же хрупкие, — сказал он и взял мои руки. — Овал лица… — И провел ладонью по моей щеке.

Ах, мужики, боже ты мой, учить вас не переучить! Сколько вас в такие моменты гибнет безвозвратно! А ведь ситуация, как в шахматах, «детского» мата! (Я в шахматы немного играю.) Эта ситуация называется: мужчина начинает и тут же проигрывает!

Да, его Первое слово, его первый жест. Но дальше все зависит от женщины.

Итак, Петр Павлович провел ладонью по щеке и хотел руку убрать, и все бы кончилось, но не тут-то было! Я прижала щекой его руку к своему плечу и потерлась, как девочка, соскучившаяся по папе. И он умилился. И другой рукой невольно погладил меня по голове. А я невольно подалась вперед, и уж тут он был просто обязан, видя такую доверчивость, отечески поцеловать меня. Но отеческий поцелуй сразу же перешел в жаркий, пламенный, бедная охмуренная девочка, моментально попавшая под его власть (сам виноват!), прильнула к нему всем телом (природный темперамент, что поделаешь!). Вы можете представить себе мужчину, пусть даже и в советские времена, который в такой ситуации оттолкнет девушку?

Та кровать с панцирной сеткой была ужасна.

Все было ужасно.

Почти омерзительным показалась его растерянность, когда он, наглухо закрыв окно непроницаемым толстым одеялом, включил свет и осмотрел место происшествия.

— Так ты, значит…

— Да, — сказала я. — Вы первый. Я вас люблю.

Хотя в этот момент, пожалуй, ненавидела его.

— Спасибо, конечно… — сказал он.

И тут я изо всей силы ударила его по щеке.

До сих пор не понимаю за что.

Но знаю точно: самые сильные женские ходы те, которые делаются без рассуждений, по первому порыву, они озадачивают мужчин. Еще б не озадачить, если женщина сама не знает, зачем она это сделала!

Быстро одевшись, я убежала.

…Несколько следующих дней он кружил вокруг меня — издали, не давая никому понять, что кружит. Только я знала, на кого он смотрит, сидя на пригорке на другом конце поля. Смотрит и мучается и хочет спросить: за что?

Но я сумела сделать так, что он ни разу не оказался со мной наедине. Я пришла к нему лишь на четвертую ночь.

И он сказал мне, что я ему очень нравлюсь. Но…

— Не беспокойтесь, — сказала я. — Никаких «но». Вы преподаватель, я студентка. О чем разговор!

Я была хороша в тот вечер! Я чувствовала, что хороша, по его взгляду чувствовала. Я была хороша и горда, а он мямлил, думая, что у него достаточно времени, чтобы вот сейчас выкрутиться, что-нибудь придумать о какой-нибудь невесте или о том, что не собирается жениться и вообще не хочет ни с кем углубляться в серьезные отношения: слишком, мол, болит рана, нанесенная несчастной любовью…

Он не успел. Я уловила момент, когда мямленье его было особенно беспомощным, и, ни слова не говоря, быстро поднялась и вышла, хлопнув дверью.

И опять он кружил, опять глядел издали. Наверное, злился: вот чертова девчонка, не дает элементарной возможности послать себя куда подальше! То есть он пошлет по-человечески, конечно, с соблюдением собственного достоинства!

И так было до конца сельхозработ. После этого мне надо было ехать домой к родителям: всех отпускали на две недели, но я осталась в общежитии — я знала, что он — будет меня искать. И он нашел. Он нашел меня бодрой, веселой, очаровательной, но с тайной грустью в глазах.

И пригласил меня на ужин к себе домой.

Утром следующего дня я готовила ему завтрак.

Через полгода мы поженились.

Через три с небольшим месяца после свадьбы у меня родился сын.

Мы прожили со Спицыным вместе пять лет, и каждый год был хуже предыдущего.

Возможно, он мстил мне за то, что понимал свою пассивную роль и до свадьбы, и после нее. Считал, что я, как говорят в народе, «захомутала» его. Он ведь не любил меня, несмотря на всю мою красоту и весь мой ум. Или как раз за это и не любил — потому что я слишком часто оказывалась выше его? Да, он больше знал, но во многом практическом я разбиралась лучше — и знания накапливала очень быстро. Он был умен, но не блестящ, тугодум, а я умела быть острой, язвительной, быстрословной. Независимо от наличия любви, ему другая жена нужна была — серенькая мышка: стирка, уборка, поддакивание, кофе в постель (или огуречный рассол, если с похмелья. И, кстати, именно такую он впоследствии и нашел).

Спицын начал чаще выпивать и пьянеть, чего раньше не было.

Погуливал, скорее всего, но, думаю, редко: не из-за осторожности, а из-за трусости.

Эту-то трусость он и прогонял вином и водкой. Любимым его занятием стало: выпив вечером (по утрам никогда не пил и к преподавательским обязанностям относился добросовестно!), он садился на кухне (я что-нибудь готовила) и начинал всячески демонстрировать, что он умеет быть таким же язвительным и остроумным, как я. Предметом язвительности, естественно, была я и все мои действия — во всех подробностях.

Я терпела, не понимая зачем.

Ведь самое страшное то, что моя страстная (или, вернее, истерическая) любовь кончилась там, на той жуткой постели с панцирной сеткой. Поняла я это не сразу, но поняла.

Я терпела, точно зная, что долго это продолжаться не может. Я хочу быть счастливой и буду счастливой! Я хочу быть любимой и буду любимой! Я хочу любить и буду любить!

Все кончилось в один не очень прекрасный вечер.

Он, как обычно, сел на кухне и стал неумело язвить.

Вбежал наш сын Саша, показывая какой-то рисунок.

— Во-первых, — сказал ему отец, — ты достаточно вырос, чтобы понимать, что взрослых перебивать неприлично. Во-вторых, — обратился он уже ко мне, — мне кажется, мать обязана приучать ребенка к порядку, а у него вечно в комнате какое-то дерьмо по всему полу! Туда невозможно войти! И если ты не понимаешь слов, — обратился он опять к Саше, — то придется на тебя физически воздействовать! Если я еще увижу у тебя хоть соринку, я тебе уши оборву.

И он взял его за уши и стал крутить их. Саша, уже тогда проявивший особенный характер (мой!), молчал, только глаза наливались слезами.

А я потеряла дар речи. Я была в полуобмороке и смотрела, как отец крутит уши сыну с каким-то страшным, чуть ли не сладострастным выражением лица — от удовольствия, что чье-то тело в его полном распоряжении, от удовольствия быть правым в мучительстве.

— Прекрати, — сказала я тихо, но так, что он тут же оставил Сашу в покое. Тот убежал плакать, зарывшись лицом в подушку. — Ты никогда больше этого не сделаешь, — сказала я.

Он вдруг покраснел, будто опомнился. Лицо приобрело осмысленное и виноватое выражение.

— Да… Я, кажется… В самом деле я больше этого никогда не сделаю. Извини.

— Ты этого никогда больше не сделаешь не потому, что я не позволю или ты сам не посмеешь, а потому, что с этой минуты мы расстаемся. Собирай вещи и уходи к родителям. А потом решим, как быть с квартирой и прочим.

Он опешил.

Спицын пытался что-то бормотать, оправдываться. Он не хотел уходить. Да, он понимал, даже будучи пьяным, что жизнь наша стала невыносима и подла, унизительна для него, но таким людям перемены страшнее, чем пребывание в подлости и унижении.

Я была непреклонной.

Родители его, потомственные торговцы, и до этого меня недолюбливали. Мамаша однажды в задушевном разговоре с глазу на глаз назвала меня «деревенщиной голозадой» (что ж, это правда!), обвинив, что сына «подкаблучником сделала» (а это — неправда, он от природы такой). Теперь же они задались целью лишить меня всего: и квартиры, и имущества.

Была б я одна, не стала бы связываться, но со мной и за мной был Саша. И я приготовилась к борьбе. Они же выстроились, как немецкие рыцари, клином в боевой порядок, называемый «свиньей», приспособив в качестве свиного бронебойного рыла своего сына.

И в этом-то просчитались, ибо Спицын при всех его недостатках был все-таки человек ненападения, и вот тут-то ему и встретилась, на его счастье, вышеупомянутая серая мышка, у которой, к счастью, квартирка своя оказалась.

И, как ни бесились торговцы-родители, Спицын вдруг захотел проявить благородство (тоже рыцарское, блин!) и покинул меня, как принято говорить, с одной зубной щеткой. Даже цветы и шампанское принес в день прощания, даже всплакнули мы с ним, глядя друг на друга и не понимая, почему два красивых, умных, неплохих человека не сумели полюбить друг друга…

Глава 2

Не прошло и года, как я вновь оказалась замужем.

Я работала в молодежной газете, мне дали задание сдать материал о юбилейной встрече выпускников детдома.

Я пришла, увидела довольно чинное застолье с чаепитием, за которым эти самые выпускники нудно вспоминали события десятилетней давности, поглядывая в мою сторону, а администрация руководила очередностью, представляя: «Пусть нам Петр Мумыркин о себе расскажет. Ведь он технолог крупного предприятия, ударник труда!» Или: «Нина Пупыркина, почему ты молчишь о том, что сама стала преподавателем и работаешь в сельской школе, невзирая на трудности?»

Скука смертная!

Поняв, что материала здесь — на заметочку, я быстренько записала данные о производственно-социальных достижениях Петров Мумыркиных и Нин Пупыркиных и удалилась, чуя в соседней комнате знакомый запах незаменимого при всяком нашем празднике салата «оливье» и однозначный тайный звон. Было это зимой, вечером, уже стемнело, и мне выделили провожатого, как я ни отказывалась.

Провожатый тихим приятным голосом рассказал, что собрались не все, поскольку четверо отбывают разные сроки тюремного заключения, что женщина в парике с ласковым лицом, командовавшая парадом, директорствует уже двадцать два года, является отличником народного образования и на нее семь раз подавали в суд по жалобам едва выпустившихся выпускников: за воровство, избиения, применение карцеров, лишение еды и т. п., но всякий раз она доказывала свою голубиную чистоту.

Я, слушая эти ужасы, невольно посмеивалась: у провожатого был какой-то особенный незлобивый мягкий юмор. Я понимала, что на основе рассказа и последующих, конечно, проверок можно сварганить лихой сенсационный материал, но как-то не хотелось этого, не хотелось вообще думать о работе, хотелось слушать и вслушиваться в голос Сергея…

Сергей Лыков, мой муж. Теперешний муж — и навсегда муж.

Мне хорошо с ним. Он мягко и терпеливо любит Сашу, и тот любит его, даже и сейчас, в свои трудные шестнадцать лет. Он мягко и терпеливо любит меня, раз и навсегда приняв мое предбрачное условие: я не отдаю отчета в каждом часе и минуте своего времени, я не собираюсь работать и на работе, и дома, поэтому все домашние дела делаем так, как успеваем, по очереди, ну и тому подобное… Он мягко и терпеливо любит свою работу плотника в оперном театре, где ему платят копейки. Он любит театр. Некоторые считают, что Сергей мог бы куда-то там выдвинуться (в начальники какого-нибудь бутафорского цеха, например) или вообще найти другую работу. Многие убеждены, что я просто жалею его как бывшего детдомовца, сироту: дескать, прогнала б, дурака, да некуда. Я никого не разубеждаю, без толку.

Я люблю его по-своему.

Прекрасно понимаю, что фраза эта стервозна.

Знаю, что выгляжу стервой, особенно если учесть, что через год после замужества я встретила Илью и восемь (восемь!) лет изменяла мужу постоянно и регулярно.

Но.

Да, я не позволю сделать себя несчастной.

Однако не хочу и другого делать несчастным. Сергей о многом догадывается. Ему хотелось бы больше любви от меня. Но я насмерть, навсегда запомнила одну его фразу, сказанную в здравом уме и трезвой памяти (он вообще не пьет):

— Знаешь, Люда, что для меня было б самое страшное? Потерять тебя. Живи как хочешь, но будь со мной, хорошо? Или я умру.

Поэтому я с ним. Навсегда.

Вы скажете: и опять стерва, дважды, трижды стерва! Муж ей индульгенцию выдал! Заранее все простил! А она бесстыдно пользуется! И еще гордится, сука такая, что, видите ли, изменяя, от мужа не уходит!

Все так, все так.

И все не так. Врать душой и телом — лучше? Отказываться от счастья, которое узнала вдруг, — лучше?

Ведь есть Илья, нет его, я бы отдавала мужу столько же!

Трудно понять?

Ну и не будем тогда об этом.

Важно другое: с Ильей я стала женщиной.

Глава 3

Год жизни с Сергеем протек ровно и спокойно. У меня было ощущение тихой домашней пристани. У меня была любимая молодежная газета, которая на глазах революционизировалась, и я принимала в этом самое горячее участие. У меня рос сын и радовал меня умом и прилежанием.

Но было — предчувствие.

Покой был, тишина была, но мне, повторяю который уже раз, счастье, счастье нужно было! — потому что мне, как многим подлым и эгоистичным людям, ужасно, блин, романтизма хотелось, любви неземной, такой, которая однажды вспыхнула к Спицыну — правда, тут же сгорев, но остатки тлели и жгли и не давали успокоиться.

Илья Сергеевич Боголей был столичной штучкой, поработал в московских газетах и даже женился на москвичке, но, скорее всего, браком гражданским, неофициальным. Потом что-то произошло (он никогда об этом не рассказывал), вернулся в родной город, здесь опять женился — и опять неудачно (в этом случае он вину брал на себя, говоря, что жена не выдержала его характера, а я, слушая это, думала: какой же в таком случае у нее самой-то характер?! Но не комментировала).

И вот Илья становится редактором нашей газеты. Ему тридцать четыре, мне двадцать восемь, я заведую отделом культуры, а вскоре становлюсь ответственным секретарем: разглядел Боголей мои таланты.

И ему, и мне приходилось задерживаться на работе допоздна. Иногда мы оставались вдвоем в редакции. Поэтому, не прошло и месяца, все были абсолютно уверены, что мы с ним, мягко говоря, спим, а грубо говоря — влюблены.

Но не было ни того ни другого.

То есть мое-то тление начало уже понемногу разгораться, но я боялась этому поверить. И, пожалуй, вообще боялась этого. А он был — в служебных рамках. К тому же поговаривали, у него в это время имелась женщина (что потом и подтвердилось).

Нас сватали, нам намекали чуть ли не в открытую, мы оба посмеивались и говорили: да, скоро поженимся. Он будет вторым моим мужем при живом первом.

Тогда в моду вошли акции. Не просто журналист придет или приедет куда-нибудь, а, к примеру, устроят «рабочее собрание» на большом заводе и навалятся на производственные проблемы всем скопом: телевидение, радио, газета областная (тогда еще партийная), молодежная…

Ну и в селе разбойничали подобным образом.

И вот была такая акция в деревне с совершенно необычным названием «Веселые». Кто Веселые? Дворики? Овражки? Почему — Веселые? Неизвестно. Просто Веселые. Прелесть.

Сельский сход, крестьянские проблемы, шурум-бурум, потом предвечернее застолье, все разъезжаются — Илья заранее пригласил меня в свою редакторскую машину, и я сижу спокойно, а он никак не закончит разговора с молодым прогрессивным аграрием. Остались мы последние. И выяснилось тут, что шофер наш Коля в стелечку пьян. А у Ильи водительских прав тогда еще не было. Аграрий предлагал нам свою машину или своего шофера, но Илья не такой человек, чтобы бросить подотчетную машину и подотчетного шофера. Он только обо мне кручинился и просил агрария разрешить позвонить в город моему мужу. Тот разрешил, я позвонила, успокоила Сергея. Он сказал: что ж, журналистика есть журналистика… Святой человек!

Поместили нас в Доме колхозника, что-то вроде сельской гостиницы. Обычный деревенский дом, только коридор посредине и направо-налево две большие комнаты, в каждой по шесть кроватей. И обе комнаты — пустые.

Сказать вам, что меж нами было?

Это было обоюдное блядство в чистом виде. Извините.

Он выпил, ему хотелось нежности и ласки, а тут красивая баба под боком. Я тоже слегка выпила тогда (от скуки), мне тоже элементарно захотелось нежности и ласки, тем более — человеку давно симпатизирую. И мы, войдя в этот дом и напутствованные аграрием словами о доброй ночи, едва закрылась за ним дверь, стали в коридоре целоваться.

Так, целуясь, распахнули своими телами одну из дверей, целуясь, добрались до кровати, целуясь, каким-то образом придвинули к ней еще одну, целуясь, раздевались, целуясь, стали, как это сейчас называет просвещенный русский народ, заниматься любовью, причем долго и упорно, поскольку спиртное, как известно, это ж анестезия! — можно вообще ничего не почувствовать! Не знаю, как он, а я не почувствовала.

Илья уснул, я ушла в другую комнату.

Наутро он был бодр, но как-то несколько нарочито. Что-то было в нем…

Потом я поняла: честолюбие его заедало. Как ни был он пьян, а сумел понять, что радости женщине дать не сумел. И оказался из тех мужчин, которые не успокаиваются, если не доведут женщину до кондиции.

Илья стал преследовать меня почти явно.

— Забыть не могу, — говорил он.

— Вот и замечательно, — отвечала я.

Однажды в субботний день Илья пригласил меня на рыбалку.

Мне хотелось развеяться, я согласилась.

Боголей попросил меня зайти к нему: его дом ближе к реке.

Ладно, зашла. Солнечным утром, которое я никогда не забуду.

Боголей был один, куда-то спровадив свою маму. В комнате уютно, полумрак из-за задернутых старых штор.

— Конечно, никакой рыбалки не будет, — сказал Илья. — Отец был заядлый рыбак, а я даже есть ее, речную, не могу. Дело не в рыбалке. Я сдыхаю по тебе, Людмила. Вот и все.

Он сказал это, даже не приближаясь ко мне. Стоял у стены, смотрел на меня мрачно и пламенно, руки скрестив.

Нет, я благотворительностью не занимаюсь, и если бы видела, что он всего лишь хочет наверстать упущенное и честолюбие свое потешить, я бы ушла. Но чувствовалось и еще что-то.

Поэтому я сказала:

— Что ж, стели постель, ты хозяин.

— Она застелена. — И он сорвал покрывало с разложенного дивана-кровати, где была действительно готова белоснежная постель.

В этот-то день я и стала женщиной, и так стала, что соседи, наверное, не раз порывались милицию вызвать, чтобы упредить убийство, но их останавливало то, что убиваемая после диких криков вдруг начинает дико хохотать, да и убийца что-то слишком уж мучается, стонет, бедняга. Впрочем, сказал потом Илья, в этом старом доме стены толстые и звуконепроницаемые. Уже легче.

С этого дня все и началось и горело ровным пламенем восемь лет.

Ну, чуть меньше.

Я читала где-то, что бывают случаи, когда между мужчиной и женщиной возникает что-то вроде наркотической зависимости. То есть не просто регулярное взаимное удовольствие, не просто утоление телесного голода, а такие отношения, когда после перерыва более чем в пять дней начинается что-то вроде наркотической ломки. Кружится голова, холодеют и покрываются влагой ладони, ни о чем не можешь ясно думать, на душе муторно: нужна «доза»!

Я призналась ему в этом, он с удивлением признался в том же. Мы были счастливы в этот момент.

Но я все-таки замужем, а у него вечно мама дома, возникли типичные российские жилищные проблемы.

Когда было невтерпеж, мы могли остаться вечером в редакции, в отвратительных условиях, или он, получив права и начав водить редакционную машину, увозил меня в пригородный лес. Мы встречались на квартирах приятелей, подруг, людей знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых, а однажды он привел меня к какой-то женщине, о чем-то с ней говорил (я стояла в прихожей), вышел с мрачным лицом, в подъезде я спросила:

— Кто это?

— Бывшая, ну, сама понимаешь… Бывшая жена.

— И ты что, хотел попросить ее уйти на время?

— Да.

Я остолбенела.

— Ты совсем рехнулся?

— Совсем. Мне доза нужна.

(Это был уже наш принятый с ним язык.)

Он посмотрел наверх, я поняла его. Мы поднялись, увидели лестницу на чердак, люк. Он попробовал рукой, люк открылся. И мы полезли туда: серьезная, почти тридцатилетняя женщина и серьезный тридцатипятилетний мужчина, она — ответственный секретарь, он — редактор уважаемой газеты.

Опилки, ящики, дохлые и живые кошки…

И это еще не самое экзотичное из наших приключений.

Но «получить дозу» как таковую нам было мало, это лишь дразнило. Поэтому все-таки время от времени мы находили время и место, где могли истерзать друг друга до изнеможения…

Когда Илья в результате возникшего конфликта с коллективом (это долгая и лишняя тут история) ушел в другую газету, я перешла за ним.

Так мы сменили вместе еще две газеты, пока его не сделали редактором местного приложения весьма авторитетной и многотиражной центральной газеты. А я стала, естественно, ответственным секретарем. Штат небольшой, помещение — обычная трехкомнатная квартира. О наших отношениях все знают, да мы и не таимся.

И оказалось вдруг, что в этих условиях у нас появилась чуть ли не ежедневная возможность для нормальных (то есть не менее полутора часов) свиданий: и диван широчайший куплен (для посетителей как бы), и в сейфе у Ильи всегда чистое постельное белье… И мы так отыгрывались за «годы недоедания» (это его слова), что за месяц оба похудели и с лица спали.

Потом поуспокоились. Когда наркотик всегда под рукой, желание слегка пригасает. Но только слегка. А в общем все оставалось по-прежнему.

Так мне казалось.

Глава 4

Как у всякой настоящей стервы, у меня нет подруг.

Но друг у меня был: пожилой невропатолог Штыро Яков Яковлевич, у которого я лечилась.

Да, лечилась и лечусь (но теперь уже не у него), потому что ведь напророчила себе ту самую дистонию, которая моего отца действительно гложет всю жизнь (при этом он жив-здоров, слава богу, как и мама, и оба еще довольно бодры). А дистония эта оказалась болезнью именно невропатологической. Я и травки-отвары пробовала, и таблетки, и массажи, и бассейн, и дозированные физические нагрузки, все равно временами бывали приступы: сердцебиение, слабость, страхи непонятные… Даже такое мощное лекарство, как Илья, не всегда помогало. Но вот беседы со стареньким Штыро, выяснилось, действуют на меня благотворнее всего.

— В сущности, вам нужен психотерапевт, психоаналитик, — сказал он мне. — Или просто человек, подпитывающий вас своей аурой.

— Вы меня подпитываете, — сказала я. — Я пью вашу кровь.

— На здоровье! — воскликнул он.

Я злостно пользовалась его добротой, зная, что ему самому нужны эти встречи: старичок влюбился в меня элегической закатной любовью. Я для него стала тоже наркотиком. Или, выразимся легче, транквилизатором. И привыкание, медицинским языком говоря, наступило быстро.

Он-то и был для меня подругой, я рассказывала ему почти все. Штыро слушал с глубочайшей заинтересованностью. Однажды спросил:

— А почему бы вам не пожениться?

— Нам это не нужно. Я не брошу мужа, он чудесный человек. А Илья просто не создан для семейной жизни.

— Не знаю… Мне кажется, при ваших отношениях это так естественно. Вы не обманываете себя?

— Иногда кажется — обманываю. Но я реалистка. Да, может, мне хватило бы подлости все-таки бросить мужа. И Илья примет меня. Но вряд ли он сумеет принять моего сына.

— Сын уже почти взрослый!

— Тем не менее.

— И вас не мучит эта вечная неопределенность? Быть, в сущности, женой двух мужчин?

— Иногда кажется, что мучит. И другим, наверное, кажется. Но потом я понимаю, что нет никакой неопределенности. То есть, как бы сказать… Определенность неопределенности! Вот как. К этому привыкаешь.

— Что ж, дай вам бог, — ласково глядел на меня Яков Яковлевич. — Только, поймите меня правильно, я ведь вас знаю… Говорю просто на всякий случай.

— Я слушаю.

— На всякий случай: будьте готовы, что все может кончиться. То есть у вас, я вижу, не кончится никогда. А у него может. Важно заранее это почувствовать, психологически подготовить себя. Не дожидаться мучительных уловок и объяснений с его стороны, набраться мужества и прекратить первой. Для женщин это очень важно. Хотя именно этого они и не умеют.

— Не беспокойтесь, когда что-то начнется, я почувствую. И сумею.

И я почувствовала.

А вот насчет суметь…

Вроде ничего не произошло.

Правда, у Ильи появилось странное увлечение: мотоцикл. В соседнем дворе возникла мастерская так называемых байкеров. Илья даже написал о них и один раз прокатился с ними по ночному шоссе в качестве пассажира.

И зажегся, выволок из сарая старый отцовский мотоцикл, байкеры переделали его в черное рычащее чудище. Илья купил черную кожаную куртку, отпустил волосы, стал ездить с байкерами, чаще — в одиночку. Мотоцикл был одноместный, но он мог сделать его и двухместным, если бы я согласилась хоть раз прокатиться с ним. Но я не соглашалась. Во-первых, как ни странно, будучи бабой не робкого десятка, я боюсь этих монстров: сидишь, ничем не защищенная, скорость чувствуется совсем не так, как в машине (это я и по отцовскому «Уралу» с коляской помню). Во-вторых, мне казалось, что я буду ревновать его к металлическому коню и уже поэтому не получу от поездки никакого удовольствия.

Как бы то ни было, я не приписала его увлечение мотоциклом тому, что он охладел ко мне. Просто у мужчин, переваливающих сорокалетний рубеж, бывают такие причуды, вот и все. Я решила, что это всего лишь экстравагантный способ демонстрации того, что он еще молод (а это его заботило, он не раз с удивительной непосредственностью и озабоченностью спрашивал меня, правда ли, что он моложаво выглядит? Я говорила: правда).

Нет, не в мотоцикле дело.

И не в том, что, имея ежедневную возможность «получить дозу», мы реже стали этой возможностью пользоваться. В конце концов, тут возраст тоже сказывается. Привычка сказывается, которая все-таки притупляет… Это я еще ненасытна до неприличия, а он уже может иногда и устать.

Но если раньше я каким-то шестым чувством знала, что он хочет только меня, теперь вдруг эта уверенность исчезла.

Я помню день, когда появилась та, которую я про себя назвала «существо».

Голубоглазое юное существо писало заметочки в университетской газетенке, окончило университет и решило, что журналистика — призвание. Ходит и ищет, где бы попрактиковаться сначала внештатницей, а потом, может, и в штат возьмут. Папочку с вырезочками принесло.

Я была на кухне, готовила чай и бутерброды, а Илья говорил с существом в комнате. Я успела уже просмотреть ее заметочки и сразу поняла, что у девочки крайне убогий язык и очень узкий кругозор. Она заштампована — неисправимо. К тому же нам не нужны ни внештатники, ни штатники, материала и так хоть отбавляй.

Но Илья зачем-то все говорил и говорил с ней.

И голос его мне не понравился.

Существо же кокетничало совершенно откровенно, модулируя интонацией с большим искусством. Вот тут у нее был точно талант, а если игра лица соответствует игре голоса, то она вообще гениальна!

Я вышла посмотреть.

И в самом деле, гениальность просматривалась. Существо, имея данные фантика-одуванчика и скромницы-распутницы, ни одно из этих качеств не использовало, а каким-то сложнейшим образом показывало, что оно на эти свои сомнительные достоинства даже и сердито, ему бы хотелось, чтоб на это поменьше обращали внимания, а говорили как с Серьезным Человеком!

Илья так с нею и говорил. Не маслились глаза, не было обаятельной улыбки.

Но я-то знаю его порывы, я знаю, каким бывает его нетерпеливое внутреннее напряжение! Он говорил с ней серьезно и уважительно, а сам хотел бы схватить ее, прижать к себе, чтобы косточки хрустнули, впиться в эту синюю жилку на белой шейке!..

— Извините, что вмешиваюсь в разговор, — сказала я. — Но, мне кажется, слишком много общих слов. Конкретно — о чем бы вы хотели написать?

— Я думала, вы дадите задание, чтобы проверить… — оробела девочка перед красивой, стройной и строгой женщиной.

— Мы не даем заданий. Нам приносят готовые материалы. Настоящий журналист не тот, кто готов выполнить любое поручение, обычно у каждого есть свой конек, своя, так сказать, тема. Понимаете?

— Вообще-то я культурой интересуюсь…

— Вообще-то я тоже. А конкретнее?

— Ты не пугай девочку, — мягко сказал мне Илья. — Ты же знаешь, бывает так, что человек не сразу определяется. И все-таки действительно, — посоветовал он существу, — принесите все, что угодно. На любую тему, в любом жанре. Очерк, фельетон, заметку, репортаж.

— Хорошо, — сказало существо. И растаяло.

(И, кстати, навсегда. Видимо, я ее здорово напугала.)

Я села на ручку кресла к Илье, обняла его за шею. Спросила на ушко:

— Оно нам понравилось?

— Почему бы и нет? Миленькая барышня.

— Ее бы на диванчик. А?

— Неплохо бы, — шутливо согласился он.

— Так в чем же дело? Давай я верну ее?

— Перестань, — недовольно поморщился Илья.

Но и я сама была собой недовольна.

Это что, та самая «борьба за любовь» начинается? Он мужик или нет? Он не имеет права мимолетно кого-то захотеть? И даже не просто захотеть. Даже и исполнить. (Мне казалось, что я это в принципе допускаю. Раньше.)

После этого крошечного эпизодика у меня не было ни единого повода приревновать Илью к кому-то. Но я чувствовала: началось. Еще ничего не случилось, но уже началось. Надо уходить. Бросать. Пока меня не бросили.

Я собиралась сделать это каждый день.

В течение года.

Вот, собственно, и вся присказка, а теперь начинается сказка.

Глава 5

Однажды Илья явился с окровавленной повязкой на голове. Я перепугалась, мы поехали с ним в травмпункт. В машине я, само собой, стала спрашивать, что случилось. Он с досадой ответил: ничего особенного, хулиганы к девушке пристали, я вступился.

— Что за девушка?

— А я откуда знаю?

— Незнакомая?

— Абсолютно.

Он так четко ответил, что я не поверила.

Рана, слава богу, оказалась поверхностной, пустяковой.

С этого дня я потеряла покой. Я наблюдала за ним, прислушивалась к его телефонным разговорам.

И поймала себя на том, что в этом моем наблюдении есть уже какая-то враждебность, словно Илья стал противником, врагом, которого надо победить. Вот она, пресловутая борьба за любовь.

Я обманывала себя, говорила себе, что все это бабские бредни, мнительность. Но вот очередная наша, обычная вроде бы вечерняя «доза», когда мы остались одни в редакции, — и вдруг я чувствую, что вместо того, чтобы любить его просто и раскрепощенно, как раньше, я проявляю какую-то суетливую старательность, словно практикантка в борделе, желающая блеснуть умением и заслужить похвалу клиента, а при этом всем своим телом слушаю его тело, стараясь заметить, не произошло ли чего нового, не ищет ли уже его рука другие очертания и контуры, не появилось ли в нем что-то неуловимое, но осязаемое, тем самым шестым чувством, которое есть у всякой любящей женщины…

Нет, ничего особенного я не заметила. Но поняла: прежнего не будет. Может, он еще не изменился, но я изменилась. Я не смогу теперь перебороть себя, я так и буду прислушиваться, присматриваться, приглядываться…

Мне было плохо в эти дни, просто физически плохо, хотя работала я за двоих, именно за двоих, так как Илья стал пренебрегать многими своими обязанностями. Я прикрыла его, как выражаются в фильмах-боевиках.

Чтобы окончательно не расклеиться, пошла к старичку невропатологу Штыро.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, едва взглянув на меня.

Я кивнула и расплакалась.

Я расплакалась впервые… сказать, за сколько?

Я расплакалась впервые за всю свою взрослую жизнь.

И рассказала Штыро о том, что со мной происходит.

Я ждала расспросов. Утешения. Или, наоборот, чтобы он окончательно убедил меня в основательности моих подозрений.

Не знаю, чего я ждала. Но только не того, что он сказал мне. Крутя в дрожащих пальцах карандаш, опустив глаза в крупнокалиберных очках, он произнес, перхая и заикаясь:

— Послушайте, Людмила. С вами можно говорить только открыто. И вот я говорю вам. Вы только послушайте, не перебивайте.

— Я слушаю, слушаю.

— Сложилась ситуация, о которой я вас предупреждал. Ваш… друг… или уже изменил вам, или готовится к измене. Вы это поняли. Вы заранее в шоке. Это опасно. Надо этот шок предупредить.

— Самой изменить, что ли?

— Вы дослушайте, вы, пожалуйста, дослушайте… Изменить? Да! Хладнокровно и целенаправленно. И этим освободить себя. От зависимости. Ну, как, — попытался он пошутить, — привыкание к какому-то транквилизатору часто снимают с помощью другого транквилизатора.

— И где мне его искать? — спросила я.

— С вашими-то данными! — воскликнул он, на мгновенье подняв и опустив очки и начав опять перхать. — Я только прошу вас дослушать до конца.

— Да я и не сопротивляюсь!

— …до конца, потому что сначала это вам покажется нелепым, но если вы вдумаетесь… Понимаете… Может, я кажусь вам старым…

Я чуть не рассмеялась, издала какой-то странный звук. Он тут же резко поднял голову:

— Что?

— Ничего. Я слушаю.

И я стала слушать дальше, подумав вскользь, что, называя Штыро всегда мысленно старичком, скорее иронизировала; ему ведь около пятидесяти пяти, а это еще никакая не старость. Да и выглядит он вполне съедобно. Коренаст и сутуловат, но нет лишнего жира, в движениях своеобразная тяжеловесная гибкость…

— Так вот… Давайте отнесемся ко всему с юмором…

(Уж к чему, к чему, а к этому я была вполне готова!)

— … отнесемся с юмором и… Короче… Нет, я не предлагаю себя вам в любовники… Хотя… Нет, я трезво смотрю на вещи. Я не красавец, мне пятьдесят шесть лет. Но, поверьте, я в прекрасной физической форме. Я никогда не был женат. Знаете почему? Потому что всегда был, извините за прямоту, бабник. Вы этого не замечали и не могли заметить, потому что я относился и отношусь к вам по-особенному. У меня было бесчисленное количество романов. У меня опыт и, извините, мастерство.

Голос его креп от слова к слову, он глядел уже не в стол, а на меня своими близорукими огромными глазами сквозь толстые очки. Он глядел уже твердо, и была в его осанке, черт побери, гордость какая-то, привлекательность! И ничего старческого. И, между прочим, все зубы или целые, или очень аккуратно починены хорошим дантистом. И дыхание, кажется, свежее.

— Я говорю без экивоков. Вам необходимо изменить. Говорю как врач. И я готов прийти вам на помощь.

Ого! Да он совсем осмелел! Он вовсю шутит.

Я готова была уже высмеять его, без особой злобы, конечно, но так, чтобы навсегда отшибло у него охоту делать мне подобные предложения. Но не успела. Он продолжил без всяких шуток, серьезно, веско. Грустно.

— Конечно, это выглядит нелепо. Но, поверьте, Люда… Для меня это будет самый счастливый день в жизни. Потому что никого я так… Понимаете?

— Вполне. То есть я сразу два добрых дела сделаю: и себя полечу, и вас осчастливлю?

Он промолчал.

— Извините, — сказала я.

— Ничего, — сказал Штыро. — Считайте, что этого разговора не было.

— Почему? Разговор был. И есть.

— Вы серьезно?

— Вполне. И вы правы, было бы гораздо смешнее, если б вы подъезжали с разными там подходцами, намеками и так далее. Вы правы. У меня хороший задел в работе, и завтра с обеда я свободна. Часов с трех. А вы?

— Завтра?

Похоже, он перепугался: неужели так скоро?

— Да, завтра.

— Завтра, хорошо. То есть я несколько занят, но я… Это нетрудно. Если вас устроит в пять часов, то…

— Вы далеко живете?

— Рядом!

И он дал мне свой адрес. Это было действительно рядом.

Что ж, нанесем упреждающий удар.

Я не предполагала, что буду так волноваться.

И не в одном волнении дело. Я, в сущности, впервые в жизни почувствовала себя действительно изменяющей. Одно — регулярно обманывать мужа милого, да постылого, совсем другое — обмануть любимого человека. Пока любимого.

Но я не видела выхода. Я вбила себе в голову, что все скоро кончится, что меня могут бросить, а я не могу быть одна, я не могу, блин, чтобы меня не любили. Штыро, конечно, не замена. Это будет проба. Генеральная репетиция. Упражнение на тему: могу ли я быть с другим?

Я старательно подготовилась. Я цвела и благоухала.

Я старалась не замечать, как подрагивали пальцы Якова Яковлевича, когда он разливал шампанское.

У него было уютно, квартира не имела на себе печати холодного холостячества, она не выглядела одинокой. И это меня почему-то приободрило.

Старичок, похоже, и впрямь был опытен. Вел легкий разговор, мимоходом руку поцеловал, мимоходом коснулся щеки. И вообще был совсем другим: я ведь в белом халате его привыкла видеть и в очках. Здесь же, в домашнем приглушенном свете, его глаза даже не выглядели уставшими и набрякшими, как это бывает у близоруких людей, снявших очки.

Нашел какой-то естественный повод перейти из кухни, где мы сначала устроились, в комнату. Правильно: не сразу, не сразу, надо дать женщине адаптироваться. Слава богу, не предлагал стариковских штучек: потанцевать или на брудершафт выпить. Мы по-прежнему оставались на «вы». Мы чувствовали себя заговорщиками.

За окном начало темнеть.

— Что ж, — сказал он.

— Что ж… — сказала я.

Меня удивил его торс. Да, седоватые волосы на груди, да, шея уже с возрастной краснотой и морщинами, но мышцы рук и груди округлы, молоды и, пожалуй, попривлекательней, чем у Ильи. Старичок и впрямь не дает себе увять, и турник над дверью недаром укреплен, гиря в углу у балконной двери не просто так пылится!

Не показывая себя всего, он обнажал меня не спеша, умело. Уложил меня, любовался мной.

Мне не было стыдно.

Я не чувствовала и возбуждения.

Мне было холодно и тоскливо.

Налюбовавшись, он укрыл меня одеялом, сам оставаясь вовне. Я мысленно его поблагодарила.

Он создал мне мое пространство, а потом стал постепенно осваивать его. Неспешно. Деликатно.

…Все, что сделал он, было, как бы это сказать… Было профессионально. Предполагаю, он занимается аутотренингом. И уж конечно, чувствовался богатейший предыдущий опыт.

Повторяю, все было исполнено идеально. Он отнесся ко мне как хороший музыкант к дорогому инструменту и извлек все звуки, на которые инструмент способен. Я получила должный комплекс ощущений. И отдарила его, чем могла.

Потом я приняла душ.

Потом мы опять выпили шампанского, он был тихо счастлив и доволен, я — абсолютно спокойна.

Я не чувствовала, что изменила.

Получив, повторяю, весь должный комплекс ощущений, не почувствовала, что впервые за долгие годы переспала с другим мужчиной. Что же я чувствовала? Не знаю… Пожалуй, вот: что выполнила некий набор физических упражнений с заранее известным результатом. И — все! Причем никакого желания повторять этот набор не имела, потому что знала: будет то же самое. Абсолютно. Будет все аккуратно, как нужно, как должно. С — положительным эффектом для тела и нулевым эмоциональным результатом.

Чувствовала утомление. Желание побыстрее оказаться дома. Чувствовала Штыро чужим, посторонним и квартиру эту чужой, посторонней. Вдруг запоздалое ощущение брезгливости появилось.

— Спасибо, доктор, — сказала я.

— Это вам спасибо. Мы еще встретимся?

В его вопросе была уже уверенность! Еще бы, он ведь выполнил программу по максимуму, уж он в этом разбирается! Женщине было хорошо, он это знает! Почему бы ей еще не прийти за этим «хорошо»?

— Нет, — сказала я. — Извините, Яков Яковлевич. Нет смысла.

— Почему?

— Все было замечательно. И тем не менее это эксперимент с отрицательным результатом. Который тоже результат. Я не изменила. Вы понимаете?

Штыро был умен. Он понял. Поэтому промолчал. Но после паузы нашел в себе силы пошутить:

— Значит, в выигрыше один я?

— Пусть так. Хотя бы так. Мне это приятно.

— Правда?

— Конечно. А вы гений секса. Просто…

— Не надо объяснять. Я все понимаю. Вам будет очень больно расставаться с этим человеком.

— Ничего. Я перетерплю. И, кто знает, может это все нелепые и необоснованные страхи? А?

Глава 6

Страхи оказались обоснованными.

Через несколько дней на Илью напали в помещении редакции. Накануне вышла статья, где он резко и аргументированно прошелся по весьма влиятельному человеку. Боголей это умеет делать замечательно. Подобные публикации были и раньше. После них раздавались угрожающие звонки, приходили письма подметные, анонимные. А тут просто и грубо, в духе времени: ворвались несколько людей и избили, переворошив все в редакции и найдя материалы, которые послужили основой для статьи.

Илья попал в больницу.

Вот там-то я и встретила Ее.

Я была возле Ильи, сидела на краю постели.

И вошла девушка лет двадцати трех. Посмотрела на Илью и сразу же — на меня. На меня смотрела дольше. И я все поняла.

Илья засуетился, бодро закричал, что все с ума сходят, у него ничего особенного нет, подозревали всякие переломы и внутренние кровоизлияния, но подозрения не подтвердились — и т. д. и т. п.

Он говорил так много, что хотелось попросить его замолчать. Но я дала ему время: пусть, пока говорит, что-нибудь придумает об этой девушке.

Но он не сумел. Растерялся, бедный.

— Это Людмила, — сказал он обо мне. — На ней вся наша редакция держится. А это Ольга. Она…

И замолчал.

— Она просто твоя знакомая, — подсказала я, глядя на девушку почти с любовью. Ох, видела я, не по себе ей было от этого взгляда!

Любишь — терпи! — так в народе говорят.

Но девушка оказалась не робкого десятка.

— Да, — спокойно сказала она. — Просто знакомая. И, можно сказать, поклонница Ильи Сергеевича. Читаю его статьи, восхищаюсь. Высказываю ему свое восхищение, когда он в универмаг мимоходом заглядывает. Я в Центральном универмаге работаю, в парфюмерном отделе. Продавщица. В общем, восхищаюсь. Ему, конечно, приятно, а мне приятно, что ему приятно.

Но надолго ее не хватило. Проговорив это, она поднялась с табуретки, на которую присела (слишком торопливо поднялась), и сказала:

— Я, собственно, мимоходом. Не буду вам мешать. Выздоравливайте, Илья Сергеевич. До свидания.

— До свидания, — вежливо откликнулся Илья.

Она вышла — и даже не запнулась о порог от моего провожающего взгляда. Впрочем, в больничных палатах нет порогов. Жаль.

— Это не та девочка, из-за которой ты дрался? — спросила я очень спокойно.

— Да нет! Она действительно в универмаге работает. Поклонница, в самом деле. Но это ничего не значит.

— Зачем ты оправдываешься, я ведь тебе не жена. И зачем врешь?

— Что я вру?

— Ты дрался из-за нее. Ведь так?

— Ну, так! — раздраженно сказал Илья. — Что тебя еще интересует в моей личной жизни? Ведь ты должна обо мне все знать, по минутам! Да?

— Ты меня с кем-то путаешь. А она мне понравилась. Я рада за тебя.

— Что ты хочешь сказать? Вот женщины! Сами говорят, что ценят человеческие отношения, и сами же на деле не признают, что между мужчиной и женщиной могут быть эти человеческие отношения. Дружба, так сказать.

— Могут быть. Но не у тебя с ней. Я же почувствовала.

— Что? Что?

— Сам понимаешь.

— Ничего не понимаю! Ты мне нужна.

Это были важные слова. Он не врал.

Теперь мой черед. Не врать.

— Да, — сказала я. — Пока еще нужна. Пока, я чувствую, у вас еще ничего не было.

Ничего этого я не чувствовала! Это был блеф. Как бы невзначай я заглянула в глаза Ильи. И увидела с мгновенной радостью: да, не было.

Но в этих же глазах увидела какую-то мысль о будущем и поняла: будет. И продолжила:

— Скоро ты ее приручишь, скоро завладеешь ею, и я больше не понадоблюсь. Ты ведь, как ни странно, честный человек, ты не можешь сразу с двумя.

— Перестань говорить глупости.

— Это не глупости. Все произошло очень вовремя. Девочка появилась как нельзя кстати. Понимаешь, все кончилось. Ты это знаешь, и я это знаю.

— Я ничего не знаю!

— Ты, как все мужчины, боишься правды. Ты, как все мужчины, готов годами мучиться, вместо того чтобы сразу отрубить кошке хвост, а не по частям. Знаешь это выражение?

— Знаю.

— Все кончилось. Истаяло. Лучше уже не будет. И как прежде не будет. Будет только хуже. Оба начнем врать друг другу. Зачем? Не лучше ли закончить именно сейчас, когда я устала…

— А ты устала?

— Не перебивай! Когда я устала, а перед тобой замаячил новый этап в жизни. Разойтись с наилучшими пожеланиями друг другу, сохранив дружеские чувства. Не говори ничего, подумай и поймешь, насколько я права. А я, пожалуй, перейду в другую газету. Не потому, что мне больно тебя будет видеть, а чтобы уж сразу, чтобы не было искушения продолжать взаимный обман.

— А с кем я останусь? Где я такую сотрудницу найду? — Илья пытался перевести все в шутку.

— Поправляйся, дорогой!

Я шла из больницы и думала: все правильно. Я все сказала хорошо. Не он меня бросил. И не я его. Мы действительно просто и элементарно надоели друг другу. Вот и все. Теперь главное: сделать то, что я обещала. Найти другую работу. Завтра же.

Пришло завтра, и я нашла, но не работу, а Ольгу. Это оказалось несложно, не понадобилось даже обходить все три этажа Центрального универмага, парфюмерный отдел был на первом этаже. Я увидела ее издали у прилавка с журналом в руках (покупателей было мало, потому что в этом отделе продавалась дорогая импортная парфюмерия). Я остановилась на минуту. Думала.

Зачем я пришла? Что хочу сказать ей?

Я не знала этого до самого последнего момента, до того момента, когда подошла к прилавку и молча остановилась, глядя на нее.

Она оторвалась от журнала, взглянула на меня равнодушно, как на покупательницу, но тут же взгляд ее изменился.

— Здравствуйте…

— Добрый день! — отозвалась я.

— Хотите что-то купить?

— Нет.

— А что?

— Догадайтесь! — предложила я.

— Извините, я загадками не увлекаюсь!

У нее был вид человека, приготовившегося защищаться. Но я и не собиралась нападать. (Бороться за любовь, блин!) Тем не менее геройство ее оценила, сказав:

— Правильно, девочка, так и нужно!

— Я вам не девочка.

— Ну, извините. Итак, без предисловий. Вы, вероятно, подумали, что я — близкий человек для Ильи Сергеевича?

— Я ничего…

— Дослушайте, пожалуйста! Да, я была довольно долго близким человеком. Но все кончилось. Не вчера и даже не позавчера. Но он слишком добрый, он боится обидеть. Я, честно говоря, этим пользовалась. Хотя могла бы пользоваться и дальше. Но вовремя остановилась. У нас тупик, понимаете? И вы поможете ему выйти из тупика. И мне поможете. Поэтому не берите ничего в голову, он свободен. Понимаете?

— Я не собираюсь помогать ему и тем более вам, — сказала Ольга. — Я не связываю с Ильей Сергеевичем никаких планов!

— Да? Ну, пусть вам так кажется.

— Мне не кажется, я уверена!

— Хорошо, пусть так. Но — в порядке допущения. Если, несмотря на ваше нежелание, у вас что-то получится… Если, повторяю в порядке допущения, вы сблизитесь с ним… То я вас прошу иметь в виду одну вещь. Он, с одной стороны, независимый, гордый человек. Ему кажется, что он поступает так, как хочет он. Но это всегда оборачивается его полной подчиненностью другому. Понимаете? Если вы захотите за него замуж…

— Я замужем, между прочим! — сказала она, машинально опуская вниз правую руку, чтобы не видно было, что у нее нет обручального кольца.

Я не стала ее уличать, только сказала:

— Я тоже, ну и что?

Ольга промолчала.

— Так вот, если вы захотите, чтобы он на вас женился, он женится. Захотите уехать с ним в Москву — он добьется этого. Захотите на Запад — он и этого добьется. Он сделает все, что вы захотите. Но имейте в виду, не пройдет и двух лет, как он начнет тосковать. У него была любовь и, насколько я понимаю, больше не будет. Он — из таких. Я могла бы женить его на себе, я все могла бы и еще могу. Но не хочу.

— И мне советуете?..

— Я вам ничего не советую. Просто он мне пока дорог. У нас больше ничего не будет, я это знаю абсолютно точно. Но он останется дорогим для меня человеком. Я буду беспокоиться за него. И пришла, всего лишь чтобы немного о нем рассказать. А уж как поступать, это ваше дело.

— Я тоже так считаю.

— Вот и славно.

Господи, зачем я все это говорила? Зачем наплела про Илью столько глупостей, выставив его козлом на веревочке?! Обидеть заочно его хотела, показать в дурном свете?

Хотя, с другой стороны, я благородно сообщила ей о его свободе.

Сомнительное, однако, благородство. Я будто торопила события, чтобы подтолкнуть ее к Илье, а Илью к ней, спешила доказать и показать, что от меня что-то зависит, что я — могу!

И все это, как я понимаю теперь, лишь для одного: чтобы не чувствовать, что меня все-таки бросили.

Как ненужную вещь. Ветошь.

И тут кончается эта сказка, а на самом деле присказка, потому что еще одна сказка впереди.

Нет, было еще что-то вроде последней агонии. Илья время от времени подвержен запоям, по сравнению со многими другими — редко и ненадолго. Когда их отношения с Ольгой были в полном разгаре (а я еще работала в этой редакции, чтобы не убегать куда попало второпях), Илья ушел в такой запой.

Позвонил мне ночью, признался в любви. Я не слышала его, не слушала. Мало ли что спьяну наболтает. Но когда узнала, что мать его уехала к сестре в Волгоград, встревожилась. Это уже опасно.

И решила приехать к нему.

Я захотела проверить себя.

Мне хотелось убедиться, что я в кратчайшие сроки все в себе выжгла, остались лишь чувства — родственные. (Да и как им не появиться, за восемь-то лет?!)

Я приехала и застала у него Ольгу. Они ссорились. Они ссорились так, как ссорятся близкие люди. Я хотела уйти, но Ольга опередила меня и ушла первой.

— Ничего, — сказала я Илье. — Милые бранятся — только тешатся.

Запой оказался тяжелым, мне пришлось провести около Ильи несколько суток, регулярно совершая походы за пивом. Я сокращала порции, несмотря на его требования и крики.

Наконец он начал успокаиваться, все больше спал, все меньше пил. И когда очередной день прошел совершенно «сухим», я решила, что его можно оставить одного.

И оставила, а в редакции меня ждала записка: позвонить директору ликероводочного завода «Лидер» господину Мрелашвили В.Н.

Глава 7

Я позвонила и попала, конечно, на секретаршу. Назвала себя.

— Василий Натанович ждет вас, — проворковала секретарша.

— Очень приятно. Но во сколько? И, надеюсь, он предоставит мне машину?

Мне показалось, что секретарша икнула.

— Извините, — сказала она.

Потом слышалась музычка, секретарша опять возникла, голос ее на этот раз стал крайне уважительным.

— Василий Натанович высылает за вами машину, скажите, пожалуйста, куда.

Я назвала адрес редакции.

Через полчаса я сидела в кабинете Василия Натановича Мрелашвили (что ж, бывают сочетания и чуднее) в черном кожаном кресле. Василий Натанович был темноволос, жгучеглаз, довольно молод, сорока еще нет, и на лице его блуждала совершенно невероятная, какая-то почти детская, наивная улыбка, будто он не серьезным бизнесом занимается, а сидит мальчиком на собственном дне рождения и радуется подаркам, которые приносят ему богатые родственники. Жизнелюб, блин! — подумала я.

Он ждал меня не один, присутствовал еще человек, развалившийся напротив меня: некто Фофанов, по кличке, естественно, Фофан. Когда я появилась, он вскочил и насильно облобызал мне руку. Я поморщилась: от него пахло потом, табаком и вином (дешевым). Человек он одиозный. Большой, громогласный, наглый, сменил несколько жен, профессий, решил наконец продвинуться на стезе журналистики, но скоро выяснилось, что он не умеет правильно расставить запятые. Тогда Фофан занялся административным обеспечением газетного бизнеса, выныривая то в одном, то в другом издании (их в нашем городе по пять штук в год открывается и столько же закрывается), упорно при этом именуя себя «свободным журналистом». У него действительно стали появляться статьи. По слухам (непроверенным, но достоверным), статьи за него пишут по очереди молодые способные ребята, которым он чем-то помог в свое время. Это он умеет: устраивать, пристраивать. Но не организовывать. Разные слова и разные понятия.

Василий Натанович, поулыбавшись и откровенно полюбовавшись мною (но опять-таки наивно, простодушно), приступил к делу.

— Евгений Павлович предложил мне интересный проект, — сказал он.

Я невольно стала глазами искать третьего: настолько дико было для меня, что Фофана назвали по имени-отчеству.

— Проект — издавать газету. То есть завод будет издавать. Он узнал, что через некоторое время мне предстоит баллотироваться в депутаты, — Мрелашвили застенчиво и скромно улыбнулся, как бы извиняясь за то, что он такой хороший и перспективный человек, — и говорит, что лучше всего предвыборную кампанию вести через собственный орган. Если сделать его, конечно, интересным. Он берет на себя административные функции, а вас порекомендовал в качестве редактора. Как вы на это смотрите?

Я оценила откровенность и краткость Василия Натановича. И решила отплатить той же монетой.

— Завод не будет издавать газету. Вам нужно платить лишние налоги? Завод будет спонсором, а учредителем станет коллектив редакции. Далее. Кончится избирательная кампания, и мы окажемся ненужными. Поэтому вы предоставляете мне право набрать такой штат сотрудников, который сделает не просто предвыборный орган, а хорошую крепкую газету, чтобы она стала популярной. С легким скандальным демократическим душком, с желтизной. То есть вам придется поиграть в демократа. Вы не против?

— Я и так демократ! — улыбнулся Василий Натанович.

— Далее. Мы сделаем все возможное, чтобы газета если не приносила прибыль, то хоть окупала бы себя. Это и для вас хорошо, и для нас: я хочу, чтобы у сотрудников были высокие зарплаты.

Я назвала несколько цифр, имея в виду себя и еще нескольких людей, которых мысленно уже видела костяком редакции.

Василий Натанович слегка приподнял брови.

— Да, много, — согласилась я. — Но надо отдавать себе отчет в том, что без вашего спонсорства мы рухнем. А вы в любой момент можете или разлюбить газету, или взять да и уехать куда-нибудь в Москву или Америку, чтобы стать долларовым миллионером. Нужно же нам копить на черный день!

— Логично, — сказал Василий Натанович.

— Если вы согласны с этим, то редакция уже через две недели выдаст первый номер.

— Я согласен, — кивнул Мрелашвили.

Фофан было зашевелился, желая встрять, чтобы без него не обошлось. Но я не дала ему слова вымолвить.

— В таком случае еще одно условие: я прошу вас поблагодарить Евгения…

— Павловича! — подсказал зардевшийся Фофан. Бедняга, уж не знаю, чего он ждал.

— Да, Евгения Павловича. Поблагодарить его и отпустить на все четыре стороны. Все газетные проекты, в которых он участвовал, благополучно проваливались. Он болтун и бездельник. У него бывают идеи, но он не может их реализовать. Журналист никакой. И вообще, полагаю, его цель — не газету создать, а стать вашим помощником, когда вас выберут депутатом, в чем я не сомневаюсь.

— Он намекал, — задумчиво произнес Василий Натанович, — что мне нужен будет грамотный помощник.

— Да, но это не он. И не я. Нужно будет — я вам найду.

Фофан, мне показалось, раздувался, как лягушка, та самая, из басни Крылова, которая решила сравниться в толщине с быком. И лопнула.

— Да она сама-то!.. — начал он было, но Василий Натанович поднял руку. Его лицо осталось детским, но на этот раз это был сердитый мальчик. Молча он встал, открыл маленький сейф, достал стодолларовую купюру, подал ее Фофану и сказал:

— Всего доброго, Евгений Павлович. До свидания.

И Фофан взял, конечно же взял деньги! Он хоть и придурок, но не дурак, он понял, что шансов тут у него нет, лучше уж взять то, что дают, а то и этого не получишь!

— Премного благодарен, — сказал Фофан с язвительностью, на которую ни я, ни Мрелашвили не обратили внимания.

И гордо удалился.

Будет теперь искать возможность мстить и гадить мне, подлюка.

Хрен с ним, не страшно.

— С чего начнем? — спросил Василий Натанович.

— С составления бизнес-плана.

— Сколько это займет времени?

— Послезавтра в десять утра он будет у вас на столе.

— Хорошо.

Я встала.

Он тоже встал — воспитанный!

И сказал:

— Вы мне чрезвычайно понравились. И как женщина. Я могу надеяться? В принципе?

— Нет, извините.

— Почему? Вы заняты?

О, эти восточные мужчины, да и мужчины этого типа вообще! Он даже не спрашивает, замужем ли я. Это несущественно. В слово «занята» он вкладывает другой смысл: принадлежу ли я кому-нибудь? Не любовнику, естественно. Василий Натанович и представить себе не может, что если женщина не «занята», то она откажет в любезности попри надлежать ему. Он ведь молод, симпатичен, богат. Он пуп земли!

Во избежание лишних расспросов я сказала:

— Да, занята.

— Жаль, — сказал Мрелашвили. — Но ведь это не навечно?

— Ничто вечным не бывает!

И мы оба рассмеялись, чувствуя свою приятную и здоровую, откровенную подловатинку, без которой и жизнь, блин, не в жизнь!

Через день на столе у него был бизнес-план.

Еще через два дня были обустроены всем необходимым редакционным оборудованием две просторные комнаты в помещении заводской администрации, и в них сидели сотрудники. Половину я умыкнула бессовестно у Ильи, зная их квалификацию, других переманила из самых авторитетных городских газет.

Не через две недели, а через десять дней вышел первый номер (благодаря отчасти тому, что зарегистрировали мы издание с помощью всесильного Мрелашвили буквально в одночасье).

Называется она, извините, «Блин» (я прекрасно знаю, что в провинции существует еще десятка два газет с таким названием, но у нас добавка: «Блин, Лтд»). Подписки, само собой, пока нет, но розница идет хорошо — и прирастает с каждым номером.

Мои ребятки таких окладов никогда не получали и молятся на меня, хотя стервой при этом считать не перестают.

Василий. Натанович роняет при виде меня детские слюни и, кажется, изо всех сил пытается узнать, кем же я занята. Наверное, для того, чтобы сравнить и оценить свои шансы.

В общем, все хорошо. Кроме того, что меня бросили. Или я бросила. Или взаимно. Тоска…

И это еще одна присказка, а сказка впереди.

Глава 8

Но и тут без присказки не обойтись.

Еще когда не было Ольги, эксперимента с Штыро, когда ничего еще не было, а было вроде бы сплошное счастье, но мое шестое чувство уже что-то подсказывало, я попыталась слегка подразнить Илью.

Одним из самых шустрых парней у нас был Антон Дрожжин. Двадцати восьми лет (к моменту нашего расставания с Ильей), с мягким характером (но иногда обидчивый), невысоконький, худенький, умненький и до недавних пор холостой.

Скорее всего, он был вообще неудачлив в отношениях с женщинами. Закомплексован, робок. Чтобы подавить комплексы, перед свиданиями выпивал (так рассказывали), но вместе с подавленным комплексом подавлялось почему-то и желание идти на свидание, и он напивался. Для этого ему хватало всего полбутылки водки (Илья всегда завидовал этому — и тому, что Антон, выспавшись, вставал совершенно здоровый и никогда не продолжал питье).

И вот Антон стал светиться и сиять. Причина выяснилась скоро: нашлась добрая девушка, согласившаяся выйти за него замуж.

Само собой, на свадьбу он пригласил всех, кого только знал: чтобы все ему завидовали.

Свадьба была многолюдной, хоть и бедной, но журналистской братии лишь бы водки побольше, а уж ее то хватало. Через час в помещении рабочей столовки стоял непереносимый гам.

Невеста оказалась похожей на Антона, как родная сестра. И глаз с него не сводила.

А он настолько был переполнен счастьем, что не выдержал и напился. Но уже через час (мне рассказывали, потому что я ушла) появился за столом опять совершенно трезвый и совершенно счастливый.

Прошло несколько дней, он вышел на работу, и я от скуки или от того, что в тот день родимая моя дистония разыгралась, стала подшучивать над ним:

— Это кошмар, Антоша! Ты знаешь, подлец, что мне сердце разбил? Неужели ты ничего не видел?

— А чего? — растерялся, не поняв юмора, Антон.

— А того! Я на него смотрю, смотрю, все глаза просмотрела. Я готовлюсь. Я оставляю его, можно сказать, на десерт, как лакомое блюдо, чтобы закончить с ним жизнь рука об руку, а он берет, подлец, и женится!

Тут он понял, стал самодовольно хихикать. Самодовольство молодожена.

Илья тоже посмеивался, но ему мои шутки не очень по вкусу пришлись, я это видела.

Поэтому, будто черт меня дергал, я изо дня в день твердила о разбитом сердце и т. п. Все относились к этому с должным пониманием: в каждом тесном коллективчике складываются подобные юмористические отношения. Между мужчиной и женщиной или двумя мужчинами. Бом и Бим, Черный клоун и Белый клоун. Это скрашивает будни. Но меня раздражало то, что Антон не желал становиться ни Бимом, ни Белым, к примеру, клоуном, не подыгрывал мне. Тебе умная красивая женщина оказывает честь, так будь же любезен соответствовать, орясина! Нет, не хотел.

И Илью эти шутки никоим образом не дразнили.

И я оставила их.

Потом у Антона родился ребенок, сын, он стал счастливым вообще до неприличия.

А потом я взяла его в свой «Блин, Лтд» чем-то вроде ответственного секретаря (в штатном расписании не было такой должности, в маленьких редакциях вообще все иначе), полагаясь на его аккуратность и ответственность.

И он справлялся со своими обязанностями превосходно.

Ну, теперь, господи благослови, сказка.

Жуткая.

И смешная.

Однажды, заканчивая работу, мы остались вдвоем. Я спросила его о семейной жизни. Он расцвел и начал рассказывать, уснащая повествование нудными подробностями.

А я…

«Позавидовала баба чужому коромыслу, да свое — хрясь!»

Велик могучий русский язык!

Но мое-то коромысло давно уж хряснулось, без всякой зависти.

А в чужом я никакой красивости не видела. Завидовать нечему.

Однако стервозность моя не дремала. Я глядела на Антона (очень похорошевшего, между прочим) и думала: бедняга, тебя, наверно, и не целовали по-настоящему, ты не знаешь, что такое настоящая женщина, вот и тешишься своей женушкой, своей костлявенькой прелестью…

В редакции пить было категорически запрещено (мною), но в запертом шкафу у меня стояло не меньше десяти бутылок новых видов продукции, которые выпускал «Лидер» и образцы которых Василий Натанович всякий раз считал должным преподнести мне. (Естественно, спрашивая при этом: «Все еще заняты?» — «Пока!» — отвечала я.)

Я достала бутылку и предложила Антону хлебнуть с устатку. Он замялся.

— Жена заругает?

— При чем тут жена… Просто… Ты же меня знаешь.

— Знаю. Поэтому больше рюмки не дам. Учись пить.

— Да я в общем-то умею, — сказал он.

И храбро выпил.

Долго ли, коротко, стали мы целоваться. И кто знает, до чего дошло бы при соответствующих условиях. Но в помещении редакции напрочь отсутствовала мягкая мебель (я сама же, кстати, об этом позаботилась). А вариант молодежный — как попало и где попало — это уже было не для меня. Да и порыва такого не ощущалось, чтобы забыть время и место.

Целовались мы с ним довольно крепко и довольно долго. Он на радостях еще рюмочку выпил, и еще, и стал неуклюже по мне руками шарить, одежду с меня тянуть.

— Нет уж, нет уж, ты уже пьян, голубчик, иди-ка домой, а то жена тебя запилит, а я тебе выговор объявлю за пьянство на рабочем месте, — сказала я. И он послушно отправился домой, к любимой жене.

Я же подумала: а не хватит ли беситься?

Не вернуться ли, как говорят, в семью? (Откуда, впрочем, я никогда и не уходила.)

Кстати, мне пришла в голову мысль: используя, так сказать, семейное положение, написать очерк о собственном муже. Ну, конечно, не только о нем, а о цехах оперного театра вообще. И название заранее придумала: «Закулисье». Ведь, в самом деле, о премьерах, певцах и певицах, о режиссерах пишем то и дело, но страшно же интересно узнать, кто делает для обрамления блистательных певцов и певиц все эти колонны, башни, облака, деревья, царские троны и т. п.

Сергей был моим гидом. Он сначала слегка стеснялся своей роли, но потом увлекся и показывал мне все так, как директор музея, например, показывает экспонаты, которые собрал и нашел сам, — с гордостью и любовью. Мы блуждали в дебрях полотнищ, металлических конструкций, деревянных брусьев и щитов. Он безошибочно указывал, из какого спектакля вот эта фиговина или вот эта хреновина, рассказывал, как долго они ломали голову, чтобы соорудить для «Екатерины Измайловой» («Леди Макбет Мценского уезда») хитроумный помост, который служил бы и террасой дома, и мостом, и паромом, с которого злая баба сбросила свою соперницу, сама заодно утопившись. Сергей подробно описывал, сколько хлопот было с креслом старухи из «Пиковой дамы». Режиссер требовал, чтобы кресло ускользало от подлого убийцы Германна — такова была его придумка, — чтобы оно просто носилось по сцене, а он бегал бы за ним и за несчастной старухой. И колесики пробовали и систему веревок, и даже рельсы хотели по сцене незаметно пустить, и вдруг Сергей, думая об этом и дома, увидел старую настольную игру «Хоккей» (он с Сашей еще в нее играл), где фигурки движутся по прорезям. Эврика! На сцену помост, в помосте прорези в самых разных направлениях, вот и все! Сложно, конечно, но эффектно! Режиссер расцеловал его и тут же решил, что не только кресло будет мотаться по сцене, но и карточные столы, и зеркала, и все прочее. Наверное, было занятно, но я этот спектакль не видела, не успела: несмотря на гениальные находки, он почему-то быстро сошел со сцены.

— Он не оперный режиссер был, — объяснил Сергей. — Не за свое дело взялся. Его бы воля, он бы вообще всю музыку убрал, мешала она ему. Ему бы сценографией заниматься, а в голосах он не понимает ничего. Что голоса! Он мизансцену элементарно выстроить не может.

— Ты мне не рассказывал. О том, как ты эти прорези придумал. Почему? Это же интересно!

— Да как-то… Обычная работа, — сказал Сергей.

Обычная работа… Да, он ничего не говорил. Боялся, что мне будет скучно. Но ведь и я ему о своей работе не рассказывала. Знала только, что все мои статьи он читает от строчки до строчки. И наверное, свое мнение имеет. Которым я никогда не интересовалась.

Мы посетили столярный цех, пошивочный, забитый множеством костюмов. Странно было видеть эти костюмы вблизи: роскошное платье королевы выглядело замызганным капотом, на котором грубо масляными красками, елочной канителью и прочей мишурой наляпаны узоры. Изящный фрак оказывался сшитым из крашеной мешковины… Посетили и художников. Там было почему-то пусто, только девчушечка в желтой маечке и шортах (натоплено жарко) рисовала непонятные полосы на большом фанерном щите: синие полосы по черному фону.

— Что это? — спросила я.

— Да фигня, — ответила девчушка. — Просто часть задника. Цветовое пятно с полосками. Пива бы, — сказала она Сергею.

Тот смущенно глянул на меня и торопливо сказал:

— Познакомься, Ксюша, это моя жена. По совместительству, — он хихикнул, — редактор газеты. Хочет о наших цехах статью написать.

— Очень приятно, — сказала девчушка, осмотрев меня с головы до ног.

Я видела, что у них приятельские отношения. Странно приятельские, учитывая, что девчушка моему мужу в дочери годится.

В ней не было ничего особенного — для тех, кто не понимает. Я же понимаю. И увидела в ней ту особенную изюминку, которая для некоторых мужчин привлекательней явной красоты. У нее была короткая стрижка, волосы каштановые, легкие, чистые. Кожа, чуть смуглая от природы, необычайно гладкая. Никакой косметики на лице. Карие глаза, небольшой аккуратный носик, маленькие и чуть припухлые губы темного оттенка и как бы слегка запекшиеся. Фигура не идеальная, но талия тонка и обнажена короткой маечкой. Грудь под маечкой свободна, и два крохотных бугорка сосков четко обозначены. Я-то знаю, как мужчины из-за таких непритязательных с виду девочек могут с ума сходить!

— Что ж ты, в самом деле? — сказала я Сергею. — Сходи за пивом. И мне бутылочку принеси.

— А же две, — сказала Ксюша. — Мне до вечера тут горбатиться.

Сергей ушел.

— Это ваша основная работа? — спросила я.

— Прирабатываю. Вообще-то я в художественном училище учусь.

— И хорошо платят?

— Копейки платят, суки. Но у них тут столовая дешевая, директор молодец, устроил. Это большое дело! Потом я живу черт знает где, с двумя пересадками полтора часа. А тут можно поспать, тепло, особенно когда батареи включили, и утречком не спеша — на занятия.

— А родители не беспокоятся?

— Мамаша-то? Она беспокоится, только чтобы я ей денег подбрасывала.

Я хотела еще кое-что спросить.

Вспомнила, что Сергей не раз задерживался по вечерам (как и я, впрочем). Интересно, только ли работа его задерживала, или он угощал пивом эту девчушку? И только ли пивом угощал?

Тут явилось и пиво вместе с Сергеем.

Мы с Ксюшей стали наслаждаться, а Сергей, непьющий человек, смотрел на нас с истинной радостью, довольный, что доставил нам удовольствие.

И казалось мне, что он еще одному обстоятельству рад: возможности показать Ксюше, какая у него красивая жена, а мне продемонстрировать, как хороша Ксюша.

О чем я?

Кто понимает, тот поймет. Илья рассказывал мне однажды, что, изменяя второй жене, он испытывал странное желание познакомить жену с любовницей. Чтобы любовница увидела, насколько красива его жена, а жена порадовалась, насколько красива любовница. Это довольно типично для мужской психологии, сказал Илья. Откуда что берется — неизвестно. Но типично, он знает. (Может, тут атавистичная полигамность мужчин? Желание держать всех своих женщин при себе одновременно?)

Пиво выручило: хоть легкий, но алкоголь согрел и чуть расслабил, потому что меня, несмотря на жару в помещении, что-то стало знобить.

Вскоре мы ушли.

И дома я вдруг начала ластиться к Сергею. Напрашиваться.

— Может Саша прийти, — с улыбкой сказал он.

— Раньше одиннадцати он не придет.

И у нас произошло то, что происходило обычно не чаще, чем раз в две недели (мне казалось, что Сергею этого вполне достаточно).

Наверное, я удивила его.

То есть точно удивила, хотя он не подал вида.

Главное не это. Не знаю уж, что почувствовал он, но я — впервые с мужем — почувствовала себя женщиной на все пятьсот процентов (потому что сто для меня мало, мне надо не меньше двухсот. До тысячи. Кто понимает — поймет).

Что же, подумала я потом, теперь я мужа буду к этой девчушке ревновать?

Не психоз ли это: к Илье ревную, хоть и задним числом, хоть и знаю, что все кончено (памятью ревную!), к мужу ревную, а теперь еще и по поводу Антона с ума схожу?!

При чем Антон?

Сейчас расскажу.

На другой день после наших жарких поцелуев он вел себя так, будто ничего не случилось. Причем не то чтобы делал вид, что ничего не случилось. Для него в самом деле ничего не произошло! Он принял все как должное!

Теперь я понимаю, что у Антона был просто период перманентной эйфории. Его любит жена. У него родился сын. У него все ладится на работе. И если красивая женщина на него с поцелуями набросилась, что ж поделаешь, перед ним никто устоять не может!

Наверное, лучше всего в этот период, как и советовал невропатолог Штыро, обратиться к какому-нибудь психоаналитику. Но где их, квалифицированных, взять? Сплошные шаманы, экстрасенсы, колдуны. Профессионалы-врачи есть в психушке, но не в психушку же ложиться (а надо бы!).

К Штыро пойти я не могла, он — старый бабник.

И вообще, все вы…

Штыро — старый бабник.

Илья — подлец, и хорошо, что исчез.

Муж — тихий изменщик, сволочь.

Девчушка его — дрань дешевая, убить ее мало.

Антон — козел самодовольный.

Такие «приятные» мысли пульсировали в моей голове, как приливы злой и дурной крови.

То, что было с мужем после посещения театра (статью я почему-то так и не написала), не повторилось.

Более того, я теперь стала бояться сближения, боялась, что он начнет сравнивать меня, пусть и хорошо сохранившуюся (как о старухах говорят!), с Ксюшей, с ее молодой смуглой кожей, тонкой талией, идеальной белизной юных зубов!..

И психоз мой вылился в желание (как когда-то у Ильи) утешить свое честолюбие, показать Антону, что поцелуи только цветочки, а стоит ему ягодок попробовать, блин! — и мы посмотрим тогда, захочет ли он жевать пыльную траву семейного интима!

При этом мне взбрело в голову убить двух зайцев, и вторым был Илья.

Я позвонила ему как-то вечером и сказала:

— Привет, дружище!

— Привет! — обрадовался он моему миролюбивому тону.

— Не выручишь?

— С удовольствием, а что?

— Как тебе сказать… Влюбилась на старости лет.

— Рад за тебя.

— Не сомневаюсь.

— И в чем проблемы?

— Ты прекрасно знаешь, какие у нас проблемы. Не могу нормально встретиться с любимым человеком. У тебя мама все время дома?

Наступила пауза. Я хладнокровно выжидала.

— Послезавтра она к подруге едет на окраину. С ночевкой, — сказал он.

— То есть вечером? Прекрасно! А тебе, надо полагать, есть куда деться?

— Найду, — сухо ответил Илья.

— Спасибо, друг! Часов в шесть можно будет уже прийти?

— Можно.

— Ключ за косяком будет, как всегда?

— Как всегда.

— Спасибо еще раз!

— Не за что!

Назавтра я сказала Антону:

— Приглашаю тебя на именины.

— Чьи?

— Мои собственные, чьи же еще.

— Спасибо. Все будут?

— Кто?

— Ну, из редакции?

— Из редакции только ты. Я не собираю на именины много народу. Просто захотелось тихой компании.

— Ладно. С женой можно?

— Лучше без жены.

— Ладно. А когда?

— Завтра вечером.

Антон замялся.

— В чем дело? Собрались с женой в театр? Намечена генеральная стирка?

— Да нет… Просто она не любит, когда я по вечерам…

— Скажешь: работа.

— Она может сюда позвонить.

(Она действительно задолбала, блин, его звонками, и я бы давно запретила вести по служебным телефонам личные разговоры, если б не знала, что это вызовет у всех бурю возмущения и меня заклеймят неисправимой стервой навечно; люди ж молодые, у каждого сложная личная жизнь!)

— Скажешь, что готовишь материал, который можно сделать только вечером. Ну, о ресторанах, о проститутках, о вытрезвителях, не мне тебя учить.

— Ладно, — сказал он.

И очень кисло сказал, сучонок такой!

Ничего, завтра я собью тебе эту оскомину!

— Разве ты здесь живешь? — удивился он.

— Нет.

— А стол где?

— Вот он. Чем тебе не нравится?

— Нет, в смысле еда там, напитки… А гости где?

— Ты — гость. А напитки и еда — сейчас.

Я достала шампанское и апельсины.

Он понял. Побледнел, бедняга.

А я встала у стены и, скрестив руки, сказала мрачно, печально, безнадежно:

— Никаких именин нет, Антоша. Просто я сдыхаю. Я больше не могу. Вот и все. Принимай, как хочешь.

Я видела: он никак не хотел это принимать.

Антон молчал.

— Ладно, — сказала я. — Выпьем за нашу дружбу и разойдемся.

Сама откупорила шампанское, сама разлила, он выпил, как воду (в горле пересохло?).

И через пару минут заговорил:

— Понимаешь…

Я понимала.

Но, начав на одной ноте, он неожиданно для самого себя взял ноту совершенно другую.

— Понимаешь… Я тоже ведь… Но я представить не мог… Чтобы такая женщина…

Врал как сивый мерин! Никаких сомнений. Просто, подогретое шампанским, в нем проснулось состояние эйфории, куража: ему все удается, перед ним красивейшие женщины стелются, почему же от этого отказываться? Даже не измена, я жену люблю. Это будет только из любопытства. Это все делают. Почему бы и мне не сделать? Один раз. Мужчина я или нет?

Мне казалось, что я читаю его мысли.

А потом…

Прелюдию опустим. Было скучно и хлопотно. С ним, закомплексованным и робким, пришлось изрядно повозиться. Но зато, это я точно знаю, если закомплексованный человек отогреется, расслабится, разойдется, он впадает в азарт, который и не всякому раскрепощенному ведом!

Главное в другом. Главное в том, что этот почти тридцатилетний вахлак со мною впервые стал мужчиной.

Я чуяла это, видела по его изумленным глазам, по всему его ошарашенному и даже какому-то растерянному виду. Что это было? — словно хотел он спросить, когда, отдыхая, лежал на спине и, повернув голову, неотрывно смотрел на меня.

— Поздно уже, — сказала я. — Девять часов.

— Нет, — сказал он, встал и начал пить шампанское из горлышка.

— Да.

— Нет! — сказал он, обнимая меня.

И выпустил из рук только через два часа и пал бездыханный.

Он даже говорить не мог.

И начал засыпать.

— Эй, — сказала я. — Ты что?

— Сейчас, — сказал он. — Пять минут.

Я легла рядом, стала смотреть в темноту.

Медленно рассматривала контуры таких знакомых мне предметов.

Слезы покатились по щекам: я плакала второй раз в жизни…

Утром я проснулась от суматошных беспорядочных звуков. Антон вихрем метался по комнате, одеваясь.

— Амбец! — говорил он. — Я пропал!

— Ерунда. Скажешь, что, исследуя жизнь вытрезвителей, был потрясен картинами свинцовых мерзостей нашей жизни, выпил с горя и сам попал в вытрезвитель. Или у приятеля напился и заснул. Она же знает твою особенность.

— Я ни разу после свадьбы… Где телефон? Есть телефон?!

— Не ори, он перед тобой на столе.

Чтобы не слушать его жалких оправданий перед женой, я пошла в ванную. И была там столько, сколько понадобилось, чтобы дождаться, когда хлопнет дверь.

Потом пообещала себе: во-первых, никогда больше не оказываться в квартире Ильи и вообще избегать с ним контактов. Во-вторых, никогда больше ничего не иметь с Антоном.

Но он стал поглядывать на меня с каким-то… как бы это сказать… С торжествующим, похвалебным видом, вот как. Это точное слово. Мало того, он в присутствии других фамильярничать начал.

И я, пока этого не заметили, тут же решила пресечь. Улучив минуту, когда мы были наедине, сказала:

— Послушай-ка, Антоша. Хватит строить мне глазки.

— Лапушка моя, что с тобой? — сел он на край моего стола.

Ткнув его кулаком довольно грубо (и довольно, кажется, больно), я встала:

— Запомни: ничего не было. Был мой каприз. Если ты кому-нибудь хотя бы слово… Я тебя уволю.

Он стоял с лицом внимательным. Задумчивым. Молчал.

— Что-нибудь неясно? — поинтересовалась я.

— Ясно… Ты все-таки стерва…

— Я это знаю. Дальше?

— Дальше тишина, госпожа редакторша. Разрешите приступить к служебным обязанностям?

— Разрешаю.

— Спасибо. Если вам когда-нибудь еще понадобятся сексуальные услуги, рад буду помочь. Или порекомендую кого-нибудь. У меня есть один приятель, большой мастер этого дела.

Он хамил от злости и обиды. Я его понимала и не стала усугублять, прекратила разговор.

Но вечером этого дня, перед сном, вспоминала его слова, лицо и подумала о том, что я, пожалуй, не так уж хорошо его знаю, как мне казалось.

Параллельно я продолжала терзаться предположениями о девчушке-художнице.

Не то чтобы ревность или… Просто я люблю все знать точно!

Я могла бы напрямую спросить Сергея. Но он ведь никогда не врал. А тут, боюсь, соврет. Зачем же заставлять его это делать?

Я просто хочу знать. Если да, пусть так. Пусть я буду дважды брошенной.

Мне казалось в те дни, что я вообще хочу остаться совсем одна.

Я люблю ходить по городу пешком: быстрыми, легкими молодыми шагами. Женская походка, когда женщина идет быстро, крайне редко бывает красивой. Но у меня красивая быстрая походка. И еще: я люблю, грешна, когда на меня смотрят мужчины, но терпеть не могу уличных приставаний, которые в наше беспардонное время стали обычным делом. Мужчина, пристраивающийся к прогуливающейся женщине (или просто идущей), — это одно, а если он пустится вдогонку за мной, летящей, он будет смешон.

Так вот, случайно или нет (нет, конечно!), мой маршрут часто пролегал мимо оперного театра, по той улице, где служебный вход. Может, невероятное предчувствие, но уже на третий раз мне повезло (если это можно назвать везением): они выходили, Сергей и девчушка. Я резко свернула в сторону, за какой-то автофургон возле магазина, и из-за него стала наблюдать.

Они прошли мимо, мирно беседуя.

Юная гадина заглядывала в его лицо и была целиком — в его словах, жестах, улыбках, взглядах…

На углу — кафе-кондитерская с большими окнами-витринами. Они зашли туда. Я приблизилась, нашла новое укрытие — газетный киоск.

Они встали за круглый столик, будто напоказ мне, прямо, так сказать, по курсу наблюдения.

Что-то едят, пьют кофе и сок. Не спеша. Он говорит, она слушает. (Говорит так, как никогда со мной не говорил!) А потом Ксюша стала что-то рассказывать, смеясь, с увлечением, и я убедилась в том, что в ней действительно есть свое очарование, штучное, не ширпотреб. Он откровенно любовался ею.

Но мне мало было этого, я ждала: может, Сергей за руку ее возьмет или она его. Или он погладит ее по голове, ушко пальцами потеребит, и все будет ясно, и я успокоюсь.

Но не дождалась.

Приятно побеседовав и допив кофе, они вышли и обратным порядком проследовали в театр.

Старший товарищ угостил бедную юную сотрудницу легким десертным обедом.

Я ничего не узнала, но, поскольку без уверенности остаться не могла, решила считать факт прелюбодеяния доказанным. Надейся на лучшее, думай о худшем, говорят. Фиг с два, извините. Спокойней и надеяться на худшее, и думать о худшем.

Живи, как хочешь, мысленно пожелала я мужу. У меня свои заботы.

Примерно через неделю мы с Антоном опять остались вечером одни. У меня был срочный материал, он знал, что мне придется задержаться, и я видела, как он придумывает и себе дело: вот сел за компьютер и что-то начал настукивать, явно ждал, пока все уйдут.

Все ушли, и он тут же приступил к разговору.

— Я хочу найти себе другую работу, — сказал он.

— Зачем? Какую?

— Может, вернусь к Боголею, если возьмет. Или… В общем, поищу.

— Ты не хочешь со мной работать?

— Именно так.

— Я тебя обидела?

— Нет. Хуже.

— Объясни.

Он подумал. И сказал:

— Давай-ка отхлебнем из твоих запасов.

— Опьянеешь.

— Сегодня я не опьянею, — сказал он с такой уверенностью, что я без колебаний достала бутылку новой водки под названием «Форвард», и мы выпили.

— Итак, в чем дело? — спросила я.

— Все очень просто. Я люблю свою жену.

— Приятно слышать.

— Я очень люблю свою жену. И сына.

— А я-то при чем?

— Ты-то очень при чем. И ты это прекрасно понимаешь. Если ты будешь рядом, я буду думать о тебе. Меня к тебе тянет.

— Мне это знакомо. Но зачем же так радикально? Я обещаю, что не буду давать тебе никаких поводов. Это увлечение. Это пройдет.

— Может быть. Но я хочу, чтобы прошло быстрее.

Он выпил еще и грустно смотрел в вечернее окно.

Да нет, даже не грустно, а как человек, с которым стряслась большая беда и который не знает, как с этой бедой справиться. Мне и жаль его стало, и тоже грустно.

— Решать тебе, — сказала я.

— Уже решил. Пока буду работать и искать место.

— Такого человека везде возьмут. Жаль, в зарплате потеряешь.

— Да уж. Ты платишь по-царски. Для семейного человека, сама понимаешь, это важно.

— Плачу не я, а наш хозяин.

— Без разницы.

И он, выпив еще (и совершенно при этом не захмелев!), поцеловав мне руку с необычайнейшей галантностью, ушел.

Глава 9

Меж тем подошла к концу предвыборная кампания, в ходе которой наша газета, естественно, почти вся была посвящена прославлению светлой личности Василия Натановича Мрелашвили.

Его программа, опубликованная нами (и для верности вдобавок висящая листовками на всех заборах), была такова, что на месте избирателей я бы за господина Мрелашвили не голосовала ни в коем случае: он обещал всем все и сразу. Это было такое явное и беспардонное вранье, что стыдно становилось.

— Кто вам текст составил? — спросила я его.

— А что? — насторожился он.

— Грубо. Коряво. Это антиреклама.

— Не беспокойтесь. Составляли люди, которые этим занимаются не первый день — и успешно. Вы разбираетесь в газетном деле, а они разбираются в политике. Они знают, как нужно говорить с народом. Впрочем, это и вам знать не помешало бы, — мимоходом кольнул меня хозяин.

И он оказался прав: его выбрали абсолютным большинством.

(Хотя, убейте меня, до сих пор не верю, что все было сделано чисто. То есть именно чисто сделали, но совсем в другом смысле. Иначе почему все, повторяю, все, кого я мимоходом спрашивала — из тех, кто голосовал по этому избирательному участку, — сказали мне, что они отдавали свои голоса за кого угодно, только не за директора ликероводочного завода со странной тройной национальностью!)

Итак, Мрелашвили стал депутатом, по этому поводу нам всем выдали премии.

А в один прекрасный день я, придя на работу, увидела, что в углу поставлен еще один стол и там сидит… кто бы вы думали? — Фофан! Фофан собственной персоной, да какой чинный! В костюме, с галстуком! Хотя даже издали было видно, что волосы у него по-прежнему сальные, и, проходя на расстоянии двух метров, можно было почувствовать, что потом от него, как всегда, воняет.

Он ехидно поздоровался со мной.

Я, не ответив, круто развернулась — и к Василию Натановичу.

Тот принял меня не сразу: совещался.

Приняв же, задал традиционный свой вопрос:

— Ну что, Людочка, ты все еще занята?

Он меня на «ты» уже звал, по-свойски.

— Василий Натанович, я не понимаю! — сказала я. — Мы же договаривались!

— В чем дело?

— Там у меня Фофан сидит!

— Кто?

— Ну, Фофанов этот!

— Евгений Павлович?

— Павлович, Павлович. Мы же договаривались!

— Не беспокойся, он не в редакции. Просто дефицит помещений. Он мой помощник.

— Вы все-таки взяли его своим помощником? — изумилась я.

— Почему бы и нет? Он обещал мне доказать свои способности. И доказал. Он хорошо помог мне. И, как выражается один мой знакомый, мне нужны люди, на непорядочность которых я могу полностью положиться!

Фраза, конечно, гениальная, крыть было нечем. Я собиралась уйти. Но Мрелашвили знаком попросил задержаться.

— И потом, Людмила Максимовна, — сказал он. — Я не исключаю возможности, что он будет время от времени печататься в газете.

— Хорошо. Но я буду давать его материалы, не меняя ни одной буквы, ни одной запятой!

— Это не ваша обязанность, а корректоров. И они справятся. Но главное не это. Главное: если ты не идешь мне навстречу, почему я должен идти навстречу тебе? Хочешь, завтра же этот самый, как ты его?..

— Фофан!

— Хочешь, завтра же или даже сегодня духу его не будет в редакции, и вообще ты его никогда больше не увидишь? Хочешь?

Я поняла. И сказала:

— Нет уж. Потерплю.

Он помолчал. И сказал уже без тени шутки, на полном серьезе:

— А тебе нравится работа?

— Пока да.

— Ты довольна окладом?

— Да.

Я насторожилась: понимала, что неспроста он задает эти вопросы. Так и оказалось.

— Тебе было бы жаль потерять эту работу и этот оклад?

— Конечно.

— А мне будет жаль потерять такого работника, — сказал Василий Натанович. — Видишь ли, Людочка, я не понимаю, зачем обманывать? Я узнал, ты совершенно не занята. У тебя были отношения с редактором газеты, откуда ты ушла. Потом еще по мелочам. Но в основном ты не занята. Ведь так?

(Это уже Фофан, Фофан поработал!)

— Ну, допустим.

— Зачем же ты обманывала?

— Я замужем, Василий Натанович!

— Ффэ! — сказал он с видом глубочайшей презрительности.

— И еще: почему вы так убеждены, что если я не занята, то должна вас с разбегу полюбить? Может, вы сначала спросите, нравитесь ли вы мне?

— А разве нет? — поразился он.

— Увы. Вы не в моем вкусе. Я люблю толстых рыхлых блондинов, а вы тонкий брюнет.

— Ххе! — оценил мой сомнительный юмор Мрелашвили.

— И даже если в моем вкусе, главное: не нравитесь вы мне, вот и все. И зачем я вам? У вас вон секретарша сидит — и молоденькая, и ноги метровые!

— Ффэ! — сказал Василий Натанович еще презрительней, чем о моем замужестве.

— Вы что, коллекционер? У вас не было такой женщины, как я? Не верю. Я высоко себя оцениваю, но сказать, что у меня необыкновенно оригинальная внешность, не могу.

— Как ты не понимаешь? — сказал Василий Натанович. — Как ты не понимаешь, что бывают человеческие чувства? У меня чувства, ты можешь это понять, нет?!

От волнения у него даже появился акцент, которого я раньше не замечала. То ли грузинский, то ли одесский, то ли вообще рязанский. Но он тут же взял себя в руки. Такие люди всякий разговор ведут, как деловой, и с деловой интонации стараются не сбиваться.

— Ты меня поняла? — спросил он.

— Конечно. Я буду искать себе работу.

— Почему?

— Потому что я не хочу за одну и ту же зарплату быть и редактором газеты, и любовницей ее спонсора.

— Почему за одну? — удивился он. — Две, три, десять! Назови!

— Вы меня покупаете?

Синева его подбородка стала серой.

— Вы меня оскорбляете! — сказал он заносчиво, официально (и опять с акцентом).

— Да? А мне показалось, что вы меня оскорбляете!

Разговор зашел в тупик.

— Ладно, — сказал он. — Идите и спокойно работайте. Будем держаться производственных отношений. Я не подлец какой-нибудь. Я силой женщин не беру.

— Спасибо, — поблагодарила я.

И ушла с тоской, понимая, что это не последний натиск с его стороны.

Что ж, дождусь второго и тут же, как говорят, пятки насолидолю.

Прошло несколько дней.

Работа шла своим чередом.

Раздражал только хохочущий, потный и с вечным перегаром Фофанов. Но хохотал он впустую: мои умные ребятки быстро раскусили его и брезгливо сторонились. Его это не смущало. На мое замечание о том, что у нас в редакции сухой закон, он ответил:

— А я в редакции и не пью, милейшая начальница. Что ж касается моего личного времени, это мое личное дело. Не так ли? И разве вы считаете меня членом редакции? Приятно!

Вскоре на моем столе оказался материал, подписанный его фамилией. Довольно острый, довольно желтый, в духе нашей газеты. И запятые, и буквы все были на месте. Кто ему сварганил эту статью, неизвестно, но придираться я не хотела, да и не имела, в сущности, оснований. Пришлось дать статью в номер.

Антон был грустен, я старалась с ним поменьше общаться. Но не удержалась и как-то в деловом разговоре, между слов, спросила (с искренним сочувствием, клянусь!):

— Ну что, Антоша, полегче? Может, останешься?

— Издеваться изволите? — ощерился он почти со злобой.

— Да нет. Извини.

— Извиняю.

Мне казалось, что в жизни настала черная полоса.

С мужем отношения были отчужденные, он смотрел как-то виновато, и это все больше убеждало меня, что я права в своих предположениях насчет девчушки. Ладно, сама не без греха. Затем: чувствовалась нависшая тень Василия Натановича. Затем: Фофан раздражал необычайно. Затем: сама газетная работа стала вдруг меня утомлять. Мне уже не казалось так весело, как раньше, выпускать желтоватое изданьице с легким налетом скандала.

Затем: Антон.

Да, представьте себе.

Все именно как в сказке: чем дальше, тем страшнее (а дальше будет еще страшнее). С величайшим изумлением я стала понимать, что думаю об Антоне больше, чем хочу И это было не то, что с Ильей, не желание «получить дозу». Думы эти были странные: я злилась на себя, была недовольна собой. Еще недавно хотела, чтобы меня срочно опять любили и чтобы я срочно любила сама. И вдруг четко осознаю: не хочу. Не хочу никакой любви. Не хочу, чтобы меня любили, пусть провалится этот Антон со своей любовью (но с чего я решила, что это уже любовь, а не увлечение?). Не хочу и сама любить (но уж я-то тем более не только не люблю его, но даже и не увлечена!).

Тем не менее, когда он пригласил меня на свой день рождения, я обещала прийти. Ни ему не надо было приглашать, ни мне соглашаться, но вот — вышло так.

В их двухкомнатной квартирке собрались родственники, друзья и редакционный народ в полном составе. Первым делом, конечно, Антон хвастал своим сыном, которого потом закутали и забрали его родители, живущие неподалеку. Потом он хвастал кулинарными способностями своей жены.

Я не видела ее около года и оценила, что она изменилась в лучшую сторону. Не постройнела, но зато появилась небольшая приятная полнота, идущая ей, особенно лицу. На взгляд некоторых, она могла показаться очень даже ничего, и Антон это понимал и этим тоже хвастал. (В том числе, возможно, передо мной?)

Не любя шумных сборищ, я хотела ускользнуть, не прощаясь, через час-полтора. И уже одевалась в прихожей (была осень, ноябрь), но Антон вдруг оказался рядом.

— Я провожу.

— У тебя гости. И что скажет жена?

— Ты ведь не очень далеко живешь, я скоро вернусь. Гости простят. А жена не ревнивая.

— Неужели?

(Мы продолжали разговор уже в подъезде.)

— Да. Даже странно.

— А почему звонит то и дело?

— Просто хочет слышать. Любит.

— Такие обычно ревнуют.

— Она верит мне. Понимаешь? Понимаешь?! — спросил он с каким-то странным нажимом. Будто обвинял меня в том, что его жена ему верит.

— Это разве плохо?

— Плохо! Потому что мне верить уже нельзя! Потому что я уже не люблю ее! Потому что я жить уже без тебя не могу!

Он взял меня за плечи, развернув к себе, прислонив к шершавой стене подъезда. Я чувствовала себя обязанной сохранять спокойствие.

— Ты пьян, — сказала я. — Отпусти.

— Я не пил сегодня ни капли. Знаешь, о чем я думаю все время? Я не из газеты теперь хочу уйти. Я хочу уйти из семьи. Я даже сына уже не так люблю. Понимаешь, что ты наделала? Стерва ты, стерва! — сказал он, первое слово — с ненавистью, а второе — задыхаясь и целуя меня в шею.

— Не надо никуда уходить. У нас ничего не будет.

— Мне все равно. Будет или не будет, я уйду. А там посмотрим.

— Зачем? Я-то не уйду из семьи. И любовницей твоей не стану. Зачем уходить?

— Потому что не могу. Потому что боюсь ее возненавидеть, а она ни в чем не виновата!

Я торопливо думала: что же делать? Как отговорить этого сумасшедшего? И не придумала ничего лучше, чем предложить:

— Послушай… Давай встретимся завтра вечером и все обсудим.

— Хорошо, — с готовностью сказал он. — Только не в редакции!

— А где?

— Это не проблема. Завтра вечером?

— Да. Но обещай, что ты до этого не наделаешь глупостей.

— Обещаю. Я люблю тебя.

Я промолчала.

Я говорила уже, что плакала два раза в своей взрослой жизни?

Скажу еще: за всю взрослую жизнь у меня ни разу не было бессонницы. При всей моей дистонии, которая, как ни крути, невроз.

Невроз неврозом, а снотворного на крайний случай глотнешь, и через полчаса утягивает в сон. На меня лекарства этого рода вообще сильно действуют.

Так вот, после дня рождения Антона и после странного разговора в подъезде мне не помогли три таблетки элениума. Хоть глаз коли. Десять, сто, тысячу раз я мысленно слышала его фразу: «Я без тебя жить не могу!»

Я вспоминала то, что было раньше со мной.

Истерическое желание завладеть Спицыным.

Эксперимент с Яковом Яковлевичем.

Спокойное понимание, что Сергей будет прекрасным мужем, семейная любовь к нему.

И самое сильное: отношения с Ильей.

Кажется, Илья был единственным, кому я могла сказать: «Я без тебя жить не могу!» Нет, не то. Теперь, пожалуй, я эту фразу — задним числом — сформулирую иначе: «Я без этого жить не могу!» Это, конечно, не только, так сказать, интим, это — Илья, но Илья не весь, а только какой-то своею частью. Я вспомнила, что у нас были сугубо рабочие отношения — и собственно секс. И почти не было: просто поговорить. Поговорить ни о чем. Или просто помолчать. Ни о чем. Просто чувствовать радость от того, что — рядом. Или даже так: от того, что — есть. Где-то.

И я со страхом понимала, что не было у меня в жизни: «Я без тебя жить не могу!» Без тебя — во всех смыслах. Со страхом — потому что именно это надвигалось на меня с какой-то фатальной неотвратимостью. Без участия моей воли и даже против воли в темном пространстве бессонницы роились нелепые сюжеты. Вот Антон уходит от жены, она в ужасе, кончает с собой, ребенок — сирота.

Чушь, бред! Надо заснуть.

Пытаюсь.

Вместо этого картинка: я говорю Сергею, что ухожу от него, и прошу проследить за сыном до совершеннолетия. (А потом, мы все равно не вольны что-то решать за него.) Сергей взбирается на колосники над сценой и прыгает оттуда с высоты пятиэтажного дома. Насмерть.

А вот совсем другая картинка, в полудреме: я в свадебном наряде, рядом Антон в черном костюме. И какая-то старуха шипит: «Ты почему в фате? Тебя нельзя в фате!»

Картинка еще нелепей: я рожаю ребенка, ему сразу же — года три или четыре, и мы идем по осеннему парку, я, Антон и наш сын между нами, он повисает на наших руках, мы бежим, несем его (эта игра называется «гуси-лебеди полетели», мои родители играли со мной в эту игру; надо, кстати, навестить их).

И тут же картинка: мы с Антоном едем к моим родителям и остаемся там, а потом вообще уезжаем в деревню. Он обрастает бородой, становится пчеловодом. А я дою коров.

Мне даже смешно стало. Сергей проснулся:

— Ты что?

— Кашель что-то…

— Простудилась?

— Да нет…

— А почему не спишь?

— Я спала. От собственного кашля проснулась. Я сплю.

— Ага…

Заснула я лишь под утро.

Потом был муторный рабочий день с поглядыванием на часы.

Антон подошел в конце дня и тихо, конспиративно сказал, что ждет меня через двадцать минут у перекрестка, у машины, у белой «Волги».

— Чья машина?

— Не важно.

Через двадцать минут я была там. Он молча распахнул дверцу, я села сзади, он впереди.

Около получаса мы ехали молча. У шофера был тоже какой-то конспиративный вид.

Приехали. Сергей повел меня в типовой пятиэтажный дом, и вскоре мы оказались в типовой однокомнатной квартире. Там было пусто и какой-то нежилой воздух. Мебель: старый платяной шкаф, письменный стол, кресло, диван-кровать. Все. Даже штор на окне нет.

— Квартира твоего друга? — спросила я.

— Нет. Моя. В некотором смысле.

— В каком именно?

— Снимаю.

— С каких пор?

— Уже неделю. Ты думаешь, я болтал? Я собираюсь уйти сюда жить.

— Господи, ты опять! Зачем тебе это? Послушай меня. Я много в своей жизни врала. Ну, не то чтобы врала. Играла, что ли. Или даже не играла… Увлекалась. В общем, не знаю. А сейчас не хочу. Ты понимаешь, что в наших отношениях не может быть середины?

— Я ничего не понимаю. Я-то тебе не нужен.

— Ты мне нужен.

Он сел.

— Ты мне нужен, и это самое страшное. Я вдруг поняла, что не могу и не хочу начинать жизнь сначала. А у нас с тобой может быть только так. Мы не сможем просто встречаться и заниматься любовью.

— Я-то уж точно не смогу.

— А я думала: смогу. Теперь знаю: не смогу. С тобой не смогу. Ты не такой. Мне захочется засыпать и просыпаться с тобой. Готовить тебе завтрак. Мне, блин, уже сейчас этого хочется. Мне уже ребенка от тебя хочется родить, ты представляешь?!

Он посмотрел на меня с изумлением, но я и сама изумлена была, потому что собиралась говорить совсем другое, но то, что говорила теперь, было чистой правдой (а не порождением бессонницы и тех полуснов, которые мне грезились).

— Послушай дальше, — продолжала я. — Я на семь лет старше тебя. Это не так много — сейчас. Но потом мне будет сорок семь, а тебе сорок. Я рухну. Я похожа на маму, она свеженькой была до сорока, а потом буквально за пять лет именно рухнула. Лицо в морщинах, кожа на руках обвисла, варикоз узлами на ногах… Наследственность!

Он сделал жест, я выставила ладонь вперед.

— Дослушай! Если я рожу тебе ребенка, а я предвижу, что это будет, мне придется сидеть с ним, а тебе работать и зарабатывать, а по нашим временам сам понимаешь, каково это. А ведь у тебя алименты будут. Мы впадем в нищету. Прости, что я об этом говорю, но я баба прямая. И это еще не все! Я вдруг поняла невероятную вещь: со мной можно жить только тому, кого я не люблю.

— Не понимаю.

— Я сама не понимаю. Знаю только, что это точно, а почему так — потом пойму. И еще!

— Неужели еще что-то? — нашел он силы усмехнуться.

— Да. Даже если не будет ребенка, даже если будет, как это называется, гражданский брак, у нас, прости еще раз за прямоту и грубость, неравное положение. Я твоя начальница.

— Я уйду из газеты.

— Я умнее тебя.

Он рассмеялся, и я невольно рассмеялась тоже. И попыталась объяснить:

— Да нет, я понимаю, что, может быть, мне это только кажется, но я, видишь ли, слишком привыкла к этой мысли: что я умница, что я лидер. Короче говоря, у нас будет не жизнь, а ад. Мы начнем мучиться с первого же дня. Будет год, от силы два постоянных мучений, боли и…

— И любви тоже, — сказал он. — Хоть сколько. Иди ко мне. Я жить без тебя не могу.

Я подошла к нему.

Он встал, обнял меня. И ноги мои ватными сделались, голова закружилась. Но руки были еще крепкими, и я оттолкнула его.

— Не надо! Поверь мне, я впервые вот так… Нам обоим будет лучше! Давай уедем отсюда!

— Машина ждет.

Мы спустились, машина действительно стояла у подъезда.

Я села, а он остался.

— Ты что?

— Я не смогу сегодня туда. Я все скажу. Не выдержу.

— Что ж… Господи, как это все!.. До завтра.

И конспиративный шофер отвез меня домой.

И опять была бессонница, результатом которой явилась твердая мысль, что я все сделала правильно. Пусть плохо, пусть больно, но было бы еще хуже и больнее. И еще: сейчас мне плохо и ему. А было бы плохо: его жене, его сыну, да и моим, пожалуй, тоже. Хотя, кто знает, может, Сергей вздохнет с облегчением. И уйдет к своей девчушечке.

Кстати, странный вид его — виноватый — в то утро вывел меня из себя.

Саша еще спал, но я все-таки говорила негромко. И очень мягко.

— Милый Сережа, — сказала я. — Нет сил смотреть, как ты терзаешься. Если у тебя романчик с этой твоей Ксюшей, ну и что? Такова жизнь, все бывает. Ты только скажи: серьезно это или эпизод?

Он воззрился на меня с непередаваемым выражением лица.

— При чем тут Ксюша? Она тут совсем ни при чем! Ну ты и сказала!.. Если я это самое… Ну, как ты говоришь: терзаюсь… Да нет… Просто неприятно. Но по другому поводу.

Настал мой черед удивляться.

— Это по какому еще?

— Понимаешь, звонит кто-то каждое утро, когда ты на работе, а я еще…

— Мужским голосом?

— Нет. Женский, хихикающий. Противный. Ну и всякие глупости…

— Какие? Не мнись ты, ради бога!

— Ну, что у тебя там отношения…

— Где — там? С кем?

— Ну, с сотрудником. Да я не слушаю, только первый раз выслушал от растерянности. Ясно же, что какая-то твоя подчиненная, которую ты обидела. Сама рассказывала, что одна даже плакала из-за тебя.

— Не одна. И что еще?

— Говорю же: не слушаю, бросаю трубку. Она начинает рассказывать какие-то подробности… Ну, явное вранье, даже по голосу слышно.

(А если нет? — задала я ему мысленный вопрос. Но только мысленный.)

— Ладно. Разберемся, — сказала я.

— Не надо разбираться. Не надо вообще обращать внимания. Можно даже телефон отключить на время.

— Письма будут посылать.

— Читать не обязательно.

— Значит, ты из-за этого?

— Ну да. Но ты не расстраивайся.

— Я постараюсь.

Я ехала на работу и думала: Фофан. Это Фофан с помощью какой-нибудь своей подружки. Больше некому.

Но поди докажи!

Входя в редакцию, я взглянула на Фофана с такой ненавистью, что другой на стуле бы подскочил.

А он простодушно улыбнулся толстым лицом, словно я комплимент ему отвесила. И сидя поклонился:

— Здрассссти, уважаемая!

Все катилось снежным комом. Вслед за мной появился Антон. Видно, что невыспавшийся. Небритый.

Звонки в редакции постоянно. И вот один из них, я беру трубку. Молчание.

Говорю:

— Слушаю вас!

Только после этого возник голос. Женский. Торопливый.

— Здравствуйте, мне редактора, Людмилу Максимовну.

— Это я.

— Здравствуйте, только ничего не говорите, это Нина, жена Антона. Ничего не говорите, чтобы он не понял. Я из проходной звоню, вы можете выйти?

— Да, конечно.

— Очень вас прошу. Вы не думайте, я не скандалить…

— Хорошо, хорошо.

Я положила трубку и встала.

Антон, на протяжении всего разговора смотревший на меня, спросил:

— Кто?

— Да жалобщица. Принесла слезный крик на несправедливость властей.

Это было правдоподобно. Не перевелись еще люди, которые пишут в газеты с надеждой о помощи. Даже нам, несмотря на название и желтизну.

Но в глазах Антона было что-то странное. Любящие люди становятся просто патологически чуткими. Как бы не увязался за мной. И я сказала:

— Пожалуйста, глянь мой материал. У меня глаз замылился, ничего не соображаю.

Он кивнул и взял листы с моего стола.

Вид у жены Антона был такой, будто это я иду к ней разбираться по поводу украденного мужа, а не она пришла ко мне. Смущенно и тихо Нина попросила меня отойти в сторонку.

У подоконника, глядя в окно, мы говорили. То есть говорила она.

— Я просто посоветоваться, — сказала Нина. — Не знаю, с чего начать… Знаете, я еще на свадьбе вас заметила. Помню, подумала: вот такие женщины мне нравятся. Энергичные, волевые, красивые. Я не такая. А потом Антон рассказывал о вас. Он вами восхищался всегда. Он же знаете какой, он все рассказывает. Он очень искренний. Он такой человек вообще… Вы же знаете. Когда мы поженились, я просто не верила. Думаю: надо же, повезло!.. Нет, вы не думайте. У меня комплексов нет. Просто я трезво себя оцениваю. Мы как-то не умеем. В смысле вся семья. Не умеем, ну… Удержать или… Бабушка одна осталась, мама одна прожила. Я подумала: не может быть, чтобы я исключение. Я даже быстрей ребенка родила, чтобы успеть. Родила — и счастлива. И вот чувствую: он не говорит чего-то. Я сразу подумала о вас. Я хотела сама ему сказать, чтобы он… Но я не знала, что это. Может, просто. Ну, как бывает. На месяц, на два. Увлечение. Бывает ведь?

— Да, — выдавила я.

— Ну вот. Мы современные люди. Я готова: совсем так совсем. На время, так на время. То есть на время, а потом совсем. Потому что я не сумею. В общем… Сегодня ночью его не было. Он и раньше один раз дома не ночевал. Но сегодня не так. Даже не позвонил. А потом кто-то звонит рано утром. Говорит: ваш муж с этой… С вами, в общем. И даже адрес назвали, где он квартиру снял.

— Женский голос?

— Да.

— Хихикающий такой?

— Не помню. Да, вроде, какой-то… смешливый. Я все это к чему. Вы скажите Антону, пусть он не скрывается. Не хочет со мной говорить — не надо. Пусть скажет, когда мне из дома уйти, чтобы он вещи взял. Я не хочу никого силой… Понимаете?

Сказав, она подумала, вздохнула и вымолвила:

— Ну, вроде все.

Это дико и нелепо звучит, но я любовалась этой женщиной. В ней не было жалостливости, униженности, обиды, оскорбленности, ничего подобного не было. В ней была глубокая, трагическая (какая, казалось мне, только в книгах бывает), гордая безнадежность.

Я, кстати, давая женщинам оценку как женщинам (то есть возможным соперницам, их внешности, манерам и т. п.), в сущности, не применяла к ним мерок, так сказать, общечеловеческих. То есть слушайте внимательно: я женщин за людей не считаю. (Это не совсем правда, но я — для простоты.) И это не только таким стервам, как я, свойственно, а большинству представительниц прекрасного пола. И между прочим, феминистки, если они разберутся в себе, поймут, что не против мужиков их борьба направлена, а в первую очередь против женщин же, тех, которые желают быть только женщинами и ничем более. А также против тех женщин, которые женщин за людей не считают. (Впрочем, мне кажется, сами феминистки втайне таковы.)

Короче говоря, если до этого я, оценивая кого-то, могла снисходительно сказать: «Красивая женщина!», то с Ниной был первый случай, когда я, глядя на нее, мысленно сказала: «Красивый человек!» Настолько неподдельным, цельным все было в ней. И при унизительности ее положения чувствовалась внутренняя несгибаемая сила. Если б она захотела, я уверена, она бы меня в порошок стерла, а мужа приклеила к себе намертво. Но она не хочет! Вот она смотрит на меня (в блуждающие мои глаза!) своими внимательными мудрыми глазами (а девочке и двадцати трех, кажется, нет!) и прекрасно понимает, что одно ее слово: «Отойди!» — и я отойду навсегда, навеки. Не хочет. А с мужем ей и того не надо, поживет один, без нее, месяц-другой — и приползет на коленях… Не хочет. Своими руками устраивает чужое счастье. Лишь бы ЕМУ было хорошо. А она… Она — сильная.

Я молчала. Я не знала, что сказать. Нина выше меня, она сможет без него. А я не смогу. Вот сейчас поняла, когда потребовалось четко и точно решить. Ангелу — ангелово. Это ей. А стерве — стервово. Это мне.

И мое молчание ей все объяснило.

— До свидания, — сказала Нина. И ушла.

Не знаю, какое у меня было лицо, когда я вернулась, но Антон тут же подошел:

— Она была?

— Да.

— Что говорила?

— Что ждала этого. Чтобы ты забрал вещи, только предупредил, чтобы ее не было.

— Святой человек.

— А мы сволочи.

— Да, — согласился он совершенно серьезно.

— А может, не нужно?

— Ты как хочешь. А я — бесповоротно.

— Дай хотя бы неделю. Буду приезжать к тебе, но останусь пока еще дома. Все-таки муж, сын… Понимаешь?

— Понимаю.

В тот же день, так уж повезло, я проходила мимо стола Фофана, отлучившегося покурить (курить в комнатах я тоже запретила), когда зазвонил телефон. Его, фофановский, телефон, как помощника депутата. Я взяла трубку без всякой задней мысли, машинально. Игривый девичий голос закричал:

— Евгень Палыча, пожалста!

Я оглянулась на дверь:

— Он вышел.

И заговорщицким тоном задала идиотский вопрос:

— Это вы?

— Кто?

— Дело в том, что Евгений Павлович просил вас дать мне телефон, по которому вы утром звонили.

Ладно, щас, — отозвалась дура, не сообразив, почему это Евгень Палыч какой-то женщине просил дать этот телефон, почему сам не дал? (А я тоже хороша! — не могла ничего умней придумать.)

Но веселая девушка уже назвала мне номер (достала, наверно, бумажку, где он записан).

— Спасибо, — сказала я.

Телефон был — Антона.

— Эй! Эй! — завопила вдруг девушка. — А вы кто?

— Конь в пальто, — сказала я и повесила трубку. Через несколько секунд телефон зазвонил опять, я ножницами перерезала провод (слегка ударило слабым телефонным током). Никто этого не заметил. Я ждала Фофана. Ждала у двери стеклянной выгородки, которую мне на днях соорудили: получилось что-то вроде кабинетика.

Он явился.

— Евгений Павлович, на минуточку! — приветливо позвала я его.

И пропустила его мимо себя в кабинет. К обычному запаху пота и перегара добавился отвратительный никотиновый дух.

Я закрыла дверь.

— Чего изволите? — лучезарно улыбнулся Фофан.

— Изволю тебе в морду дать.

И я дала — кулаком, изо всей силы. Он схватился за щеку:

— Так… И за что, интересно узнать?

— Не знаешь?

— Понятия не имею.

— Тогда еще.

И я еще раз его ударила в то же место (он по неосторожности руку уже убрал).

— Так знаешь или нет?

Я стояла перед дверью. Он понимал, что просто так я его не выпущу, готовая на все вплоть до безобразной взаимной драки. Он понимал, что это ему ни к чему. Будет скандал, я начну кричать и все выкричу, и коллектив его поступков правильно не оценит. Вернее, оценит именно как надо.

Но и прямо сознаться он не мог.

— Сволочь, — сказал Фофан. — Сука.

Этого было достаточно. Это было, в сущности, признание.

— Если ты еще посмеешь лезть в мою жизнь, я найду людей, и тебя кастрируют! Понял?

— Людей и я могу найти! — пробормотал он, подставляя рожу к зеркалу на стене, чтобы посмотреть, насколько заметны оставленные мною следы.

Я рассмеялась, отошла и пихнула его к двери, наподдав ему (не без отвращения) ногой под жирный зад, пожалев, что у меня туфли не на шпильках.

Я смеялась потому, что представить не могла, чтобы Фофан и впрямь кого-то мог найти: кто захочет иметь дело с обалдуем, продажность которого всем известна?

Глава 10

Возможно, это были самые счастливые и самые страшные вечера в моей жизни. Несколько вечеров подряд.

На работе мы с Антоном, словно нарочно (то есть и впрямь нарочно), сторонились друг друга, старались общаться только по необходимости. Потом он уходил, а чуть позже и я. Встречались на трамвайной остановке, но трамвая ждать терпения не было, хватали частника или такси.

У него сохранялся неуют снимаемого холостяцкого жилья, он не обзавелся даже телевизором, даже магнитофоном. Только пару десятков книг привез и сказал мне, что никогда не читал так много, как в эти вечера (после моего ухода).

И мы были счастливы.

И нам было тошно просто до физической почти тошноты (по крайней мере мне). И мы старались этого друг другу не показать, но, конечно, чувствовали.

Это был, как назвал один современный автор свою книгу, какой-то «бесконечный тупик». (Я даже взяла журнал с этим самым «тупиком», но прочла только первые страницы: не про меня и не для меня.)

Каждый вечер был пропитан ощущением безвыходности, конца.

Но приходил другой день, другой вечер, и все начиналось сначала.

Как-то я спросила его:

— Ты собираешься снять новую квартиру?

— Почему? Пока этой доволен.

— И надолго?

— Не знаю. Может, на год. А что?

— Тебе не хочется ничего тут сделать? Чтобы она выглядела хоть чуть-чуть твоей, а не гостиничным номером?

— А тебе?

Что ж, каков вопрос, таков ответ. Я назвала эту квартиру гостиницей, и я же сама к ней так и относилась. Это был недобрый знак.

Но мы не могли без этих встреч, и это было не то, повторяю, что с Ильей, не получение «дозы», а зависимость более сложная. Если свидания с Ильей кончались умиротворением, покоем, то свидания с Антоном все чаще — какими-то глупыми ссорами, взаимным недовольством, упреками (за которыми громоздился взаимный упрек самый странный и самый больной, не упрек, а крик: «Господи, зачем мы друг друга встретили?!»).

Не было выхода, хотя выход был: прекратить все это.

Но тут сказка кончилась — потому что все до этого происшедшее можно считать именно сказочкой, пусть даже и страшноватенькой.

Все, что было до этого, включая, блин, богатые мои любовные переживания, показалось мне такими пустяками, такой ерундой в тот день, вернее, в те сутки, когда сын Саша не ночевал дома (такого раньше не случалось без предупреждения, да и с предупреждениями всего раза два), а утром нам позвонили и сообщили, что он задержан за наркотики. Сказали, в каком райотделе милиции находится. Сказали, что, поскольку он несовершеннолетний, мне, как матери, необходимо срочно явиться (будто я собиралась отказываться!). Лишь положив трубку, я сообразила, что не разузнала подробностей. И, лихорадочно одеваясь, наскоро спрашивала Сергея:

— Что такое — за наркотики? За распространение? За употребление? Но ведь, кажется, за употребление не задерживают, не судят, не сажают в тюрьму?

Сергей пожимал плечами: он знал об этом еще меньше меня.

С сыном мне не дали увидеться, направили к старшему инспектору по делам несовершеннолетних. За дверью с соответствующей табличкой, в тесном кабинете за столами, прижатыми друг к другу, сидели две довольно молодые женщины. Они были тоже инспекторы, но не старшие, старший подойдет вот-вот.

Это «вот-вот» длилось два часа.

Я терпеливо ждала в коридоре.

Опять зашла в кабинет:

— Когда же он, извините, будет?

— А вы по какому, собственно, вопросу? — спросила полная жидковолосая брюнетка с рябым лицом.

— Сына у меня задержали.

Я назвала фамилию.

— Так вам ко мне! — недовольным голосом сказала брюнетка, будто я виновата в том, что она сама сразу не удосужилась меня спросить. И достала какую-то папочку.

Сесть не предложила. Я села сама на скрипящий стул возле ее стола.

Вид у меня был заискивающий, косметику я всю перед выходом из дому смыла, чтобы выглядеть как можно более непритязательно (но, конечно, прилично!).

— Вроде нормальная мамаша, — сказала инспекторша. — А сын…

— Что — сын?

— Вы не спешите. По порядку все. У вас семья полная?

— В каком смысле?

— Ну, отец в наличии?

— В наличии. Хороший отец. Не пьет. Собственно, отчим, но давно. Как отец. Не пьет и… Я, сами понимаете, тоже. Все-таки журналистка.

— Журналистка — это ничего не значит. И журналистки хлыщут, и фигуристки, — усмехалась инспекторша, переглядываясь с напарницей.

Мне казалось, что она нарочно оскорбляет меня, но я поклялась: терпеть. Молчать. Слушать.

— В общем, сына вашего задержали в группе, в притоне, доказано употребление наркотиков, а именно героина.

(Какие-то газетные статьи мелькали у меня в памяти, которые я читала и даже правила, поскольку и у нас в газете что-то было, но я не вникала: не моя тема! И ничего толком про это не могла вспомнить, кроме одного: героин — это серьезно. Это шприцы и иглы.)

— То есть он кололся?

— Нет, нюхал! — иронически высказалась инспекторша.

Ее напарница, пожалевшая меня или просто любящая точность, сказала:

— Бывает, и нюхают.

— А он кололся. Доказано! — стукнула ладонью по папке моя инспекторша.

— Уверяю вас, — сказала я, прикладывая руки к груди (не жест мольбы, нет, просто сердце страшно заколотилось), — уверяю вас, это наверняка случайно. Он никогда… Он прекрасно учится… У него прекрасные друзья… Это случайно.

— Ага, — согласилась инспекторша. — Насильно вкололи. Нет, мамаша, мы-то знаем: предлагать, да, предлагают, но насильно мало кому колют. Только с собственного согласия.

Я заплакала.

Дали стакан воды.

Зубы лязгали.

Кое-как успокоившись, я спросила:

— Что же теперь?

— Да не убивайтесь вы очень-то, — сказала сердобольная напарница моей инспекторши. — Если раньше замечен не был, поставим на учет. Ну, может, на учет к наркологу тоже. Будем наблюдать. С вашей помощью.

— То есть его отпустят? Отпустят?

— Отпустят, куда он денется, — сжалилась и моя инспекторша. — Сейчас старший придет, оформим все до конца. Может, направление к наркологу в самом деле дадим. Пока подождите в коридоре.

Я встала, и тут стремительно вошел мужчина какой-то фельдфебельской внешности, глядящий косо, не на человека, а вбок и вниз. Он взял папку с делом моего сына. Коротко спросил:

— Мать?

— Да.

— Пойдемте.

Мы пошли по длинному коридору, в конце его он достал ключ, открыл дверь и впустил меня в пустую крошечную комнатку: стол с телефоном и стул напротив него. Кабинет для уединенных разговоров (допросов!).

Бросив на стол папку, он достал из стола газетную вырезку большого формата, положил ее передо мной:

— Изучайте пока.

А сам взялся названивать и говорить с кем-то невыносимо бодрым и веселым голосом.

Крупный заголовок: «О наркотических средствах и психотропных веществах. Федеральный закон».

Изучать я его, конечно, не могла. Почему-то сразу бросилось в глаза:

«Статья 51. Ликвидация юридического лица в связи с незаконным оборотом наркотических или психотропных средств».

Слово «ликвидация» будто ударило.

Туман застлал все.

А он все говорил и говорил, смеялся и смеялся.

Наконец угомонился.

— Изучили?

Я молча вернула ему вырезку.

Он аккуратно сложил ее и, откинувшись на спинке стула и глядя по-прежнему косо, сказал:

— Плохо дело!

— Что? Что?

— Да то! Много неприятностей у вашего сынка может быть. Если бы просто кололся! Есть свидетельства и о распространении, то есть продаже, и хранение как факт. За это и срок может светить!

— Вы что? Какой срок? Он же несовершеннолетний! И ваши женщины мне сказали…

— Это не женщины, а сотрудницы! — поправил фельдфебель. — Потом, вашему сыну уже шестнадцать, а с шестнадцати ответственность совсем другая. Несовершеннолетний! Для несовершеннолетних что, думаете, тюрем и колоний нет? Еще как есть! Или, думаете, он убил, ограбил — и гуляет, потому что несовершеннолетний?

— Нет, но откуда это все? Распространение, хранение! Где он мог их хранить?

— Да хоть в собственной куртке. Вы карманы его проверяете?

— Нет, конечно.

— «Конечно»! И зря, что конечно!

Я сдержала себя, сказала:

— Послушайте, я уверена, это случайность. Пожалуйста, вызовите его сюда, и он все расскажет. Всю правду. Он никогда не врет мне.

— Уже рассказал. И другие рассказали. Одна компания. И ваш там чуть ли не главный. И героин, и все прочее. И прекурсоры! — выделил он, явно гордясь тем, что знает такое мудреное слово.

— Мало ли что на человека можно свалить! Он тихий, абсолютно безобидный, вот на него и валят.

— Все вы так, родители, о своих детях думаете. А на деле: подонок на подонке!

И только тут кончилось мое терпение. Голосом, нажимом, интонацией первых же слов я заставила фельдфебеля смотреть не вкось, а на меня.

— Вам не кажется, что мы тратим время впустую? Вы не сказали мне ничего конкретного! На каком основании вы его задерживаете? В чем конкретно его подозревают или обвиняют? Где протокол допроса? Почему допрашивали без родителей? (Откуда-то я вспомнила, что так вроде бы положено.) Почему мне не разрешают его увидеть? И почему, наконец, вы говорите со мной так, будто я преступница?

Фельдфебель и впрямь перестал косить. Сам он, видимо, орать привык, но от других подобного отношения к себе, уважаемому, стерпеть не мог.

— Все сказали? — спросил он.

— Нет, еще не все. Но остальное я буду говорить уже не вам!

— На здоровье!

Фельдфебель поднялся, чуть не отшвырнув стул, и вышел, оставив меня в совершенно идиотском положении.

И тут же, моментально! — недавний гонор слетел с меня. Я выскочила из кабинета и побежала за ним по коридору:

— Извините! Но поймите, я мать! Скажите хотя бы, когда его можно увидеть?!

Он молча двигался вперед. Вдруг остановился, с кем-то заговорил. Заулыбался! Стал ржать! Анекдот, что ли, ему рассказали? (Я не слышала, потому что не могла слышать ничего, что не касалось моего сына.) Мне дико было это: как может человек в такой ситуации улыбаться и даже смеяться? Как может не чувствовать боли?

Я стояла рядом.

Он освободился.

Я встала перед ним (руки заломлены):

— Ради бога, скажите, когда я могу его увидеть?

— Вам сообщат.

— Как сообщат? По телефону?

— Мы решим.

И он свернул в один из кабинетов с деревянной полированной дверью. Начальственный кабинет.

Я постояла возле него. И поняла вдруг, что теряю время.

И пошла из этого чертова места, думая: куда?

Куда?!

У журналистов, конечно, множество знакомых, в том числе и в милиции, и во властных структурах. У некоторых друзья. Знакомые у меня были, друзей же никого. Позвонить Илье? Он человек в городе известный, но отношения с властями плохие.

И тут я остановилась. И поняла сразу и безоговорочно: Мрелашвили. Только он. Зато наверняка.

Схватив такси, через пятнадцать минут я была в его кабинете.

— Василий Натанович!

— Что? Что такое? — перепугался он.

— Спасите, ради бога. Я вам… Я вас… Я что угодно!

— Да что такое?

Едва я начала говорить, он вызвал своего юриста (то есть юриста, работавшего при заводе, но это одно и то же). Путаясь, задыхаясь, плача, я описала ситуацию. Юрист, человек пожилой, утешительно спокойный, пожал плечами.

— Такое ощущение, что это кому-то нужно. То есть подстроено. Насчет наркотиков мы разберемся. Но задержание несовершеннолетнего без оповещения родителей?.. У вас есть телефон?

— Есть.

— Его задержали вечером, продержали ночь и вам не позвонили?

— Нет. Позвонили утром.

— Бардак! И сегодня не разрешили увидеться?

— Нет, в том-то и дело.

— Явно что-то стряпают, Василий Натанович, — обратился юрист к Мрелашвили.

— Да, — сказал он. И мне: — Вот что, Людмила Максимовна. Идите-ка в приемную, выпейте чаю, успокойтесь. Мы разрулим это дело.

— Правда? Вы сумеете? Сумеете?

— Мы сумеем.

То, что произошло потом, было фантастичным.

Секретарша Мрелашвили приготовила мне чаю, очень горячего. Я стала пить, обжигаясь. Захотела еще.

И вот когда я допивала вторую чашку (прошло минут десять, от силы пятнадцать!), раскрылась дверь приемной и в сопровождении милиционера вошел мой сын. Мой тонкий бледный сын с огромными недоуменными глазами.

Одновременно из кабинета вышли Василий Натанович с юристом.

— Возьмите своего, — сказал милиционер.

Я подбежала к Саше, обняла его. Он, стесняясь, отворачивал голову.

Вечером Саша рассказал мне все. Они сидели большой компанией. Разговаривали, смеялись, ничего особенного. Да, были там и те, кто занимается наркотиками. И даже в тот вечер кто-то что-то курил на кухне. Но не кололись: это дорого стоит, а денег ни у кого нет. Вдруг вламывается в квартиру куча людей: просто вышибли дверь, без звонка, без предупреждения! Берут всех. Скручивают руки. А когда привезли, из Сашиной куртки достали шприцы, ампулы, какие-то пакеты и даже деньги.

Похоже, кто-то был заинтересован в том, чтобы именно на него навесить криминал. Впрочем, другим тоже подбросили, сказал Саша. Им отчетность нужна, у них сейчас кампания по борьбе с наркотиками.

Может, и так.

А может, с материнской мнительностью думала я, не в Саше дело, а во мне? И он лишь орудие мести? Не Фофан ли тут замешан? Для него слишком хитроумно, таких связей он не имеет.

А не сам ли Мрелашвили запустил этот механизм?

Если так, он — страшный человек.

Я прогоняла эту мысль, поворачивала ее другой стороной: страшен Мрелашвили или не страшен, но вот попала я в жуткую ситуацию, и он единственный оказался способен помочь.

Он — нужен.

Вряд ли он ради победы надо мной будет так стараться. Ведь когда я прибежала с криком о спасении, он никакого намека не сделал о будущей с моей стороны благодарности! Да и теперь, вот уже почти неделя прошла: корректен, когда приходится общаться. Даже опять на «вы» стал называть.

Главное — он нужен.

Все еще может случиться, всего я теперь боюсь.

Я словно впервые оценила масштаб его — не личности, конечно — фигуры. Депутат. Директор завода, но не только, все знают, что у него еще множество легальных и полулегальных предприятий. Подозревают, что и с криминалом связан (а кто не связан сейчас из крупных промышленников?).

И что из этого следует?

«Следует ждать», — как поется в одной милой новогодней песенке.

Я стала ждать.

И дождалась.

Однажды, в пятницу, под вечер, он позвал меня к себе и спросил, не хочу ли я отдохнуть в узком интеллектуальном кругу на даче. Пусть осень на дворе, но дача отапливаемая, в сущности, загородный дом. После таких потрясений нужно расслабиться.

— Да, — сказала я. — Конечно.

Узким интеллектуальным кругом оказались, кроме нас с Мрелашвили, дородный мужчинище, которого я сразу узнала: вице-губернатор (в сопровождении блондинистой девицы) и хмурого вида человек с пальцами, унизанными татуированными перстнями (их было видно, хоть он и прикрыл почти все перстнями настоящими, золотыми), тоже с девицей и тоже блондинистой (я их про себя назвала Блондинка-1 и Блондинка-2, потому что никаких различий меж ними не было). Поскольку вице-губернатор и человек с перстнями были с девицами, я сделала вывод, что у Василия Натановича в роли девицы я.

Что ж. Так нужно.

Дача оказалась в духе тех игрушечных замков, которые понастроили сами знаете кто: из белого кирпича, башенки из красного, а конусовидные крыши башен покрыты блестящей жестью. Два этажа, на первом — холл, камин. Камин горел, но не грел, однако было тепло, потому что дом отапливался, как я поняла, через подвальный котел, от которого повсюду шли трубы и батареи. И стол был накрыт, и свечи кто-то зажег по углам (для форсу), и огромный телевизор в углу негромко звучал, но того, кто все это обеспечил, не видно. Словно незримый сказочный дух витал над домом. А над бревенчатой избушкой в глубине сада вился дымок. Баня, поняла я. И опять-таки, кто ее топит, неизвестно.

Приехали мы в разных машинах, поэтому знакомились уже в доме (а шоферы вместе с машинами тут же как сквозь землю провалились!).

— Людмила, — представил меня Василий Натанович. — Свой человек!

Вице-губернатор и человек с перстнями достаточно вежливо кивнули мне. Вице-губернатор не назвал своего имени, полагая, что его и так знают, а человек с перстнями сказал простецки:

— Петя.

Блондинки же даже и не помышляли соваться ко мне со знакомством. Из этого я сделала вывод, что все-таки я не на таком, как они, положении. Но это меня не утешило, скорее насторожило. Я понимала, что Василий Натанович гордится мною и похваляется перед друзьями: у вас, дескать, просто потаскушки, а у меня вот что! Опасная эта похвальба: мужики завистливы. (И в предчувствиях своих я права оказалась.)

Мы сели за стол. Мужчины стали жрать и пить так, словно год не видели ни еды, ни питья. А уж этого-то, я думаю, у них вполне хватает.

Или просто не терпелось им, как выразился Мрелавшвили, поскорее расслабиться?

А я все думала: какой смысл вкладывал Василий Натанович в слова обо мне: свой человек? Не значит ли это, что он гарантирует в моем лице сохранность тайны о том, что произойдет здесь? Но что произойдет?

Нажравшись и напившись, они расселись по мягким креслам и завели какие-то непонятные разговоры. Мелькали фамилии, имена… Блондинки, заскучав, захотели «порнушечку посмотреть». Поставили им кассету с порнушечкой.

Я сидела в сторонке, лицом к камину. От порнушечки меня всегда подташнивало, я не наблюдатель и не подглядыватель по натуре. Разговоры мужчин тоже были неинтересны.

Но вот они слегка переварили пищу, Василий Натанович отлучился и вскоре радушно позвал:

— А теперь в баньку, господа, в настоящую русскую баньку!

Блондинки завизжали от восторга, вице-губернатор и человек с перстнями тоже изобразили на лицах удовольствие.

Всем выданы были теплые халаты и тулупы, чтобы одеться после бани. Причем когда они появились, кто их принес, я не заметила!

Они пошли в баньку, а я так и осталась сидеть у камина.

— Люда! — сказал Василий Натанович.

— Нет, — сказала я.

— Я тебя выручил, — напомнил он.

— Я готова расплатиться. Но в баню не пойду. У меня пониженное давление, мне в бане сразу становится плохо. Я в обморок упаду.

— Если ты думаешь, что я это в качестве расплаты, то я сейчас же вызову шофера и тебя отвезут в город.

Господи, как бы мне этого хотелось! Но я понимала: нужно дойти до конца. Мне, моему сыну, моей семье нужна безопасность. Я должна выдержать. Но только не банька!

— Я просто действительно не переношу баню.

— Что ж, — сказал Мрелашвили. — На бане свет клином не сошелся.

И удалился, весьма недовольный.

Но когда вернулся вместе с распаренными мужчинами и девицами, лицо его было каким-то загадочно улыбчивым, словно он лелеял приятную тайную мысль. (Или просто от полученного удовольствия.)

Мы продолжили интеллектуальное общение, то есть опять сели жрать и пить. Беседа у мужчин была на одну тему: хороша банька, потому что можно до нее выпить, покушать, а после баньки ты как новый, будто и не ел, и не пил, можно заново и кушать, и выпивать. Они вертели эту тему и так и сяк, и я подумала, что это, наверное, их идеал: чтобы вечно жрать и пить и вечно оставаться хотящим жрать и пить.

Впрочем, я заметила, вице-губернатор налегал не так, как прежде.

В этих непринужденных светских беседах шло время.

Вот и стемнело уже.

Я извинилась, вышла из-за стола и села в облюбованное кресло к камину (огонь его меня весь вечер притягивал), смотрела, как горит бесполезное холодное пламя.

Задремала.

Очнулась от тишины.

Обернулась.

В холле никого не было, кроме вице-губернатора. Он глядел на меня.

Встал и подтащил к камину еще одно кресло.

Я поняла: Мрелашвили, готовивший меня для себя, проявил мужество, поставил интересы дела выше личных. Я имела несчастье понравиться вице-губернатору, и он попросил меня уступить. И Василий Натанович уступил, зная, что за это сможет потребовать от вице-губернатора много мелких услуг.

Я приготовилась мучиться: слушать.

Он заговорил:

— Вот так проходит жизнь: работаешь, работаешь…

(«Уважай меня, я много сил отдаю пользе государства, я значительное лицо!» — перевела я его слова мысленно в те, какие он на самом деле хотел произнести.)

— А в сущности, человеку мало надо: тепло и уют.

(Перевод: «Нажраться, выпить, распустить пузо, сесть у огонька — без чужих глаз».)

— Тепло человеческое причем, понимаете?

(Перевод: «И чтобы рядом баба красивая была, которая бы всякий бред слушала с почтительным видом».)

— Философски говоря, всем нам хочется иногда выпасть в какое-то четвертое измерение.

(Перевод: «Трахнуться хочется. Хочу тебя, женщина. Как тебе сказать об этом?»)

— Но одному в этом измерении холодно, грустно…

(«Хочу тебя».)

— Иногда встретишь человека и понимаешь: вот кого ждал. Мечтал, можно сказать.

(«Хочу тебя».)

— Это так редко бывает, когда совпадение. Но бывает же.

(«Хочу тебя».)

Уж лучше бы он оказался наглым, нахрапистым. Вице-губернатор извел меня своими околичностями.

Я встала:

— Наверху, как я понимаю, спальни? Какую нам выделили?

— Я в общем-то…

— Пойдемте.

Я повела его, будто это был мой собственный дом. На втором этаже из нескольких дверей одна — оказалась открытой. Чтобы путаницы не возникло.

Мы вошли в эту комнату.

Ну, естественно, плюш, бархат, ковры, пятиспальная кровать. И душик даже есть маленький, и туалет крошечный. Все удобства, блин.

На столике у кровати — фрукты и шампанское. И тихая музыка звучит.

Это надо сделать, повторяла я себе. Надо сделать.

Выключила весь свет, кроме одного торшера в углу, с глухим абажуром (чтобы все-таки видел меня), разделась, встала перед ним, руки закинула, поправляя волосы.

Он издал что-то вроде рычания, скинул халат и набросился на меня.

Каждая женщина думает о себе: уж меня-то не изнасилуют. Не смогут.

Нет, то есть бывают случаи, когда нож к горлу или пистолет. Но я всегда недоумевала, как это можно дать себя кому-то против своей воли, если он не преступный насильник с пистолетом, а просто лезет напролом? Каким бы он ни был сильным и большим, у тебя есть локти, ногти, коленки, зубы, царапайся, кусайся, бей его коленками в уязвимые места.

На практике оказалось иначе.

Как только он повалил меня, вдруг накатила тошнотворная волна отвращения, и я начала отбиваться. Он опять зарычал (похоже, от предвкушения). Не успела я пустить в ход ни коленки, ни ногти, ни локти, ни зубы. Руки оказались завернуты на спину и придавлены двумя телами — его и моим; беспомощные коленки он с такой силой раздвигал своими лапами, будто хотел разломить меня; жаждущие зубы грызли воздух, потому что мое лицо он своротил набок своей мощной мордой, прижал к подушке.

Говорят, есть женщины, от подобного насилия даже впадающие в экстаз.

Я оказалась не из таких.

Правда, когда он освободил мои руки и колени и я могла начать сопротивляться, смысла в этом уже не было.

Я думала, он выскажет претензии: сама заманила, а потом кочевряжится. Но он, наверное, просто принял все за хитроумную тактику хитроумной гетеры (во, блин, какие слова на ум идут!), которая сопротивлением возбуждает партнера.

Недаром же он, удовлетворенный, одобрительно похлопал меня по щечке:

— У-у-у, тигрица!

И, слава богу, вскоре захрапел.

Я не меньше часа простояла под душем, потом оделась — полностью, скукожилась на краешке и полночи проплакала.

Вот уж теперь я точно стерва, думала я. Окончательная.

Мне даже захотелось посмотреть, что это слово у Даля означает. Дома я достала словарь, нашла, прочитала: «СТЕРВА ж., стерво. Падаль, мертвечина, дохлятина…» Современного значения у слова не было.

Падаль, думала я. Очень точно. Упавшая.

Но мертвечина — нет.

Дохлятина — нет!

Нет, блин, я хочу еще жить, я буду счастливой наперекор всему! — и даже наперекор себе!

Но сказать легче, чем сделать.

На меня напала хандра. Я приняла ее как реакцию на бурные события последнего времени. Можно было бы взять отпуск или просто неделю за свой счет. Отдохнуть.

Но как отдохнуть, где?

Ехать я никуда не хотела.

Сидеть дома (лежать) и читать книги? Не хотела.

Станет только хуже.

Наоборот, надо занять себя работой, работой и работой.

Антон знал о том, что произошло со мной (то есть с моим сыном), и несколько дней не тревожил меня.

Но вскоре начал беспокойно поглядывать. Я его понимала: любящая женщина должна, казалось бы, в нем искать утешения, а она чурается, сторонится. Почему?

Он спросил об этом прямо, зайдя ко мне в кабинет, когда в редакции почти никого не было (главное, не было Фофана, он выбил у Мрелашвили для себя отдельную комнатушечку, поступив умно и предусмотрительно).

— Может, заедем сегодня ко мне? — спросил Антон.

— Нет.

— Почему?

— Плохое настроение.

— Настолько плохое, что и меня не хочешь видеть?

— Я вижу.

— Я не об этом.

— Я понимаю.

— Конечно, — сказал Антон. — У тебя неприятности…

— Это называется не так. Это несчастье.

— Что, так серьезно? Еще что-нибудь?

— Ты о чем?

— О твоем сыне.

— Сын ни при чем.

— А кто?

— Я сама.

Он посидел, вертя авторучку и поглядывая на меня.

— У меня ощущение, что ты стала какой-то чужой.

Я поежилась. В душе холодно и пусто. Нет никакой охоты лукавить, придумывать, врать.

— Не я стала чужой. Для меня все стало чужим. Может, это болезнь. Но почему-то мне кажется, что она никогда уже не пройдет. Вся моя прошлая жизнь для меня стала чужой. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Антон. — У меня так было.

— И ты стал чужим. Понимаешь?

— Не понимаю. Так не бывает.

— Бывает же, что влюбляешься — сразу? И кажется, что — смертельно. Как никогда. И вдруг — все. Обрывается и… И все. Ты чужой. Прости.

— Что же мне делать?

— Не знаю. Мне все равно. Оставьте меня в покое.

— Кого ты имеешь в виду?

— Всех!

Слово мое, это заклинание, словно злого духа вызвало. Нет, в самом деле, мистика: едва я прошу — через посредство Антона — оставить меня в покое — всех! — и тут же раздается звонок.

Я узнала голос вице-губернатора.

Весьма мило осведомившись о моем здоровье и текущих делах, он спросил, не могу ли я зайти завтра в десять утра по деловому вопросу.

Я согласилась.

— Кто это был? — спросил Антон.

— Вице-губернатор наш.

— Ты с ним так запросто?

— Конечно. Я же спала с ним.

— Когда?

— На днях.

— Ну, ты…

— Что? Стерва? Я согласна. Хватит мальчишествовать, Антон. Возвращайся к жене. Лучше женщины ты никогда не найдешь, говорю тебе серьезно.

— Я не могу без тебя.

— Это только кажется. Сможешь.

— Он что, хочет предложить тебе постоянной любовницей стать?

— Весьма вероятно.

— И ты согласишься?

— Весьма вероятно.

— Ты больше чем стерва. Ты…

— Не мучайся. Такого слова еще не придумали.

— Придумали, — сказал он. И напомнил мне это слово.

И я, верьте или нет, рада была его злости, его ненависти. Пусть ненавидит, ему будет легче от этого.

Глава 11

Вице-губернатор встретил меня в своем кабинете приветливо, но официально. Было такое ощущение, что где-то здесь установлен магнитофон или скрытая камера, и он знает это.

Не мешкая, вице-губернатор приступил к делу:

— Губернатор поручил мне переформировать пресс-службу. Мы расстались с несколькими людьми, они не справились с работой. Внимательно рассмотрели много кандидатур. Нужны не просто хорошие журналисты, но люди оперативные, разбирающиеся в политической обстановке, четко представляющие задачи, которые ставит перед собой и другими губернатор. Понимаете?

— Вполне.

— В данный момент рассматривается кандидатура руководителя пресс-службы. Я ознакомился с вашими публикациями, мне дали рекомендации. Я думаю, ваша кандидатура не вызовет возражений губернатора. Он считает, что у нас должны быть люди хоть и с опытом, но достаточно молодые. Не лишенные обаяния. То, что это будет женщина, подчеркнет непредвзятость губернатора, подчеркнет, что он не обращает внимания ни на партийность, ни на возраст, ни на пол. Кстати, в самом деле, а вы член какой-нибудь партии?

— Нет.

Я чувствовала себя странно. Со мной говорил солидный человек, государственный, блин, деятель областного масштаба, говорил ясно, четко, с заботой о деле, государственно говорил! А я видела другое: мокрая красная морда надо мной, закрытые глаза, хрип из горла, жиры тела сотрясаются в конвульсиях… Животное…

Но по инерции продолжала слушать. И отвечать.

— Работа ненормированная, извините. Придется иногда и вечерами задерживаться, и выезжать. Семейные обстоятельства позволяют?

— Да.

— Но поездки разные, — тут же утешил меня вице-губернатор. — Сегодня в глухое село, а завтра, например, во Францию. Я не шучу, через месяц во Францию летим во главе с губернатором. Предполагается, естественно, что и руководитель пресс-службы полетит. Неплохо?

— Да.

— Зарплата, я думаю, вас удовлетворит. Сколько вы сейчас получаете, если не секрет?

Я назвала цифру.

Он гмыкнул.

— Я понимаю, Василий Натанович щедрый человек. Мы официально вам платить столько не сможем, но будем выдавать что-то вроде премий. В размере оклада.

Я очнулась. Хрипящий мокромордый человек и лощеный чиновник совместились в одном лице. Я глянула ему прямо в глаза.

— В размере оклада — в месяц или зараз?

— Не понимаю?

— Ну, как у проституток бывает. Разовый вызов — одна оплата, а если кто-то вдруг захочет на недельку или даже на месяц снять — другая. Почасовая еще есть, за ночь и так далее. Чем больше срок, тем больше скидка. Вот я и интересуюсь: премия — за какой срок?

Он засопел, пошевелился в кресле. Но решил, видимо, пока попридержать свой гнев. Спросил:

— Разве я вас чем-нибудь обидел?

— Ни в коей мере! Но поймите, я кормлю мужа, он мало получает, и сына. Для меня это важно. И вообще, я люблю точность. Берете ли вы меня для личного употребления или, может, решили, что я по своим данным самого губернатора достойна? Придется ли мне работать в бане? Если придется, то, как за труд в горячем цеху, за вредность то есть, прошу выдавать мне бесплатное молоко. Ну и надбавки. За ночные смены — тоже. Я хочу, чтобы все было учтено.

— Ясно, — сказал он. — Разговор не состоялся. Всего доброго.

— И вам того же.

Я встала. Пошла к двери.

— Секундочку!

Он поднялся, подошел ко мне. Навис надо мной, высокий и дородный.

— Послушайте, Людмила Максимовна… Я виноват. Я отнесся к вам, как к… Вы понимаете?

— Понимаю.

— А потом понял, что вы совсем не такая. Я думаю о вас. Если вы не захотите, я не сделаю даже намека, клянусь. Мне просто хочется, чтобы вы работали рядом. Чтобы видеть вас. Тем более что вы действительно подходите.

— Сукин ты сын, — негромко сказала я. — Он отнесся! Он думал! Ты все знал, жирная скотина! Ты знал, что я попала в беду! Ты знал, что я в панике! Ты знал, что меня до смерти напугали! Ты знал, что ради защиты я под любого готова лечь! И воспользовался, сволочь! Он клянется! Знаю я эти клятвы! Стоит только рядом оказаться, и ты все сделаешь, чтобы меня через неделю затащить в постель — шантажом, угрозами, просто силой, тварь, гадина, подлец! Да я…

— Ну ты, сука рваная! — прервал он меня (тоже негромко: за дверьми секретарша сидит!). — Закрой свой зубальник, подлючка! И запомни: если ты кому-нибудь вякнешь про наш разговор и вообще про то, что было, я всю твою семейку вместе с тобой — под корень! Пшла отсюда!

И он резко вернулся на свое хозяйское место.

Я повернулась и побрела к дверям.

И вдруг (даже подумала, что ослышалась!): мягчайший его голос, окликнувший меня по имени-отчеству.

Я обернулась.

— Значит, вы категорически против моего предложения?

— Я хотела бы подумать.

— Вот и славно. Одного дня вам хватит?

— Да.

— Завтра в это же время жду вашего звонка.

— Хорошо…

Я была раздавлена, растоптана — еще хуже и больнее, чем на даче.

Они умеют работать с людьми! Они всю жизнь этим занимаются!

Мне захотелось увидеться с Ильей, рассказать ему. Он ничем не поможет и даже вряд ли что посоветует, но, по крайней мере, поймет.

Я позвонила в редакцию из автомата, мне сказали, что он болеет.

Я поехала к нему домой. Почему-то решила, что у него запой. Оказалось, нет, в самом деле болен, грипп или сильная простуда. Обрадовался, увидев меня.

Желание делиться своими горестями у меня почему-то пропало. Спросила, как его дела.

— Скучно, — ответил Илья. — На работе скучно и вообще.

— На мотоцикле ездишь?

— Надоело. Сломался — и не чиню. И даже постригся.

— Вижу.

— Хватит играть во вторую молодость.

— Еще первая не кончилась, — ободрила я его. — Кстати, как твои отношения с этой женщиной, с Ольгой?

— Вспомнила! Там кончилось все, можно сказать, не начинаясь.

— Почему?

— Да так…

— То есть ты один?

— Как сказать… Влип в дурацкую историю: девчонка одна влюбилась. Провинциалка непуганая. Я с ней по пьяному делу… ну, понимаешь?

— Понимаю. Ты как-то даже рассказывал.

— Ну вот… Ну и потом тоже. И она теперь регулярно навещает меня. Ночует даже. Мать хоть и мудрый человек, а косится, она же в дочери годится мне!

— Скажи ей прямо: извини, не нужна, не люблю.

— Боюсь. Абсолютно сумасшедшая девчонка, мало ли что выкинет.

Он помолчал, потом рассмеялся и сказал с дурашливым пафосом:

— Отравленные любовью!

— Это что, цитата?

— Название книги. Идиотская книга, эта девчонка ее мне принесла, она ее десять раз перечитывала. Я пролистал: туфта. Какая-то американская писательница. Розовые сопли. Мораль в том, что, дескать, ежели кто раз в жизни любил, то он не успокаивается и всю жизнь ищет опять любовь. Без конца. И нет ничего на свете, кроме любви.

— На свете есть все, кроме любви! — сказала я глубокомысленно.

На этот раз мы рассмеялись оба. Что ни говори, а мы с ним всегда понимали друг друга.

— Ладно, выздоравливай, — сказала я.

— Спасибо, что навестила… Мне твой вид не нравится.

— Может, тоже заболеваю.

— Да нет, выглядишь прекрасно. Глаза только… И говоришь так, будто уезжаешь куда-то, будто прощаешься.

— Куда я денусь! Пока, дружочек.

— Пока, дружочек! — улыбнулся он, вспомнив, как мы с ним иногда называли друг друга.

Мокрый снег под ногами… Полдень, похожий на вечер…

«Будто прощаешься…»

А что? Не проститься ли, в самом деле, со всеми? И с собой. И с этим белым светом, который стал черным.

Почему бы и нет?

Сергей — переживет.

Сын тоже. Ему шестнадцать лет, в таком возрасте все остро, но — свое. А это — переживет. Он крепко стоит на ногах, я уверена в нем, я хорошо его знаю.

Таблеток выпить?

Под поезд? Как Анна Каренина. Об этом думает тот, кто сомневается.

Я сама не заметила, как оказалась на вокзале. Вышла на перрон.

Приходят поезда, уходят поезда. Медленно, набирая скорость или останавливаясь. Но тут дело не в скорости, а в смертельной тяжести разрезающих колес. Некрасиво, конечно. Но мужу и сыну покажут только лицо, остальное будет закрыто.

Главное — насмерть, чтобы не покалечиться. Чтобы не отравлять жизнь другим и дальше. Потому что я достаточно и без того отравила чужих жизней. И никому счастья не принесла. И мне никто, но — за что?

Я натолкнулась на человека (или он на меня), хотела обойти, подняла голову.

Сергей стоял передо мной.

— Ты как здесь?

— Тебя на работе нет.

— Как будто я все время там бываю. Ты что, искал меня по всему городу?

— Вроде того.

— Вот так ходил и искал? В таком городе — наугад?

— Но нашел же.

— Почему на вокзале?

— Не знаю. А ты здесь почему?

— Не знаю.

— Пойдем домой?

— Да. Только погуляем немного.

— Хорошо.

Мы долго гуляли в этот день, и я рассказала мужу все. Все — до капли.

И с каждым словом, с каждым шагом, с каждой минутой он становился все ближе и ближе — и настал момент, когда я остановилась, повернулась к нему, внимательно посмотрела в глаза. Привычные — и совершенно незнакомые. И было такое чувство, что я впервые вижу этого человека, с которым столько уже лет прожила рядом. То есть не впервые, а — заново. Понимая совершенно ясно, что любила и люблю только его. Без всяких «дозу получить» или «жить без тебя не могу». Но если ехать куда-то — с ним. Идти куда-то — с ним. Жить куда-то — с ним.

Я очень хотела все это ему сказать, но стеснялась. Я просто прижалась к нему.

— Ничего, — сказал он. — Все нормально.

— Они от меня не отстанут.

— Отстанут. Если кто-то попытается, я тогда…

— Что?

— Убью. Просто убью.

Я не стала оценивать, насколько серьезны его слова. Но вдруг почувствовала себя необыкновенно спокойной.

Когда мы вернулись, сын спросил:

— Где это вы шатались?

— Гуляли, — сказала я. — О любви говорили.

— О чьей?

— О своей.

Сын гмыкнул.

…Ночью я заплакала (в который уж раз за последнее время).

— Ты что? — спросил он.

— За тебя обидно стало.

— Не понял.

— Ты столько лет любил такую стерву!

— А обида при чем? Лично я сам себе завидую.

Я вытерла слезы, уткнувшись лицом в его грудь, и долго думала о его словах, в которых мне виделась какая-то простая высшая математика по сравнению с запутанной арифметикой моей жизни…

Месяц и одна ночь

Глава 1

Девушки в многочисленных парфюмерных отделах огромного универмага все, как на подбор, миловидны, юны и стройны. И это неспроста, это, как выражается менеджер Руфатов, ТОРГОВАЯ ПОЛИТИКА!

Ему видней, он этой политике в Америке три месяца обучался. Продавщица дорогой парфюмерии не может быть уродиной, говорит он. Иначе никто не взглянет на нее, не остановится. А раз не взглянет и не остановится, то он, как покупатель, потерян. Но она и не должна быть слишком красивой. Потому что тогда будут глазеть только на нее, а на товар не обратят внимания. Она должна быть милой, симпатичной, обаятельной, уютной. Она должна быть в своем отделе прелестной хозяйкой, а покупатель должен почувствовать себя гостем. Почему я говорю «покупатель», а не «покупательница»? Потому что исследования показали, что в России женщина редко покупает сама себе дорогие духи, туалетную воду. Дезодорант, помаду, всякие кремы, туши, краску для волос и прочую косметику — еще да, это и дешевле, и только женщина всегда сама знает, что ей нужно. Дорогой же парфюм женщине покупает в большинстве случаев мужчина. Или он уже знает, что нужно женщине, или действует наугад. Или приходит вместе с женщиной, но покупает опять-таки он. Поэтому я говорю: ПОКУПАТЕЛЬ. О нем вы должны помнить и заботиться. Ни в коем случае не навязывать товар! Наш покупатель этого не любит. Главная задача: чтобы в вашем присутствии, то есть в присутствии очаровательной милой девушки, ему стало стыдно думать о деньгах. Надо, чтобы он почувствовал себя хотя бы на минуту богатым. Пусть он отдаст последние деньги, пусть он потом будет жалеть и ужасаться, что отдал за духи или одеколон (если себе) половину своего месячного заработка, но это будет потом. Итак, обаяние, приветливость, никакой навязчивости. Конечно, начнут поступать предложения о знакомстве. Принимать или не принимать — это ваше дело. Заставьте его сперва купить что-нибудь, а потом уж поступайте по усмотрению. Но упаси вас бог говорить с кем-то на личные темы больше двух минут! Потому что никакой покупатель не подойдет к продавщице, занятой разговором с мужчиной. Он обидится, он пройдет мимо, он — потерян. Ясно?

Такие лекции Руфатов читает всем девушкам, поступающим на работу. Не избежала ее и Ольга.

Потом он попросил ее встать, пройтись по кабинету. Потом сказал:

— Будьте добры, достаньте из шкафчика вон ту бутылку.

Ольга достала, подала ему.

— Хотите?

— Я не пью.

— Это сухое вино.

— Я ничего не пью.

— Похвально. Что ж, движетесь вы хорошо. Изящно, гибко. На вас будет приятно смотреть. Пожалуй, вы подходите, сейчас как раз вакансия освободилась.

И Руфатов еще раз внимательно осмотрел ее, и Ольге это не понравилось.

Перспектива стоять целый день под взглядами мужчин ее тоже не прельщала.

Но она уже не первый день ищет работу, и эта хороша тем, что в тепле, в чистоте. Как временный вариант сойдет.

— Что ж, — сказал Руфатов, — можете приступать прямо завтра.

И, выйдя из-за стола, пожал ей руку. Не кисть руки, как пожимают равному человеку, а руку возле локтя, как пожимают со значением, с намеком.

Ольга вырвала руку и отпрянула от Руфатова.

Он округлил глаза:

— Что с вами?

— Нет, ничего. Я тут, в этом месте, руку ушибла недавно.

— Ох, извините, ради бога! — расшаркался Руфатов. — Какая неприятность! Ну что ж, до завтра?

Ольга не могла сказать Руфатову, этому на первый взгляд достаточно деликатному человеку, что дело не в ушибе руки. Дело в том, что она с недавних пор НЕ ПЕРЕНОСИТ МУЖСКИХ ПРИКОСНОВЕНИЙ. Никаких. Из-за этого она даже старается как можно реже ездить в троллейбусах или трамваях. Ее потому еще устраивает работа в универмаге, что близко от дома, пешком — пять минут. И то, что отделы здесь не открытые, а по старинке с прилавками. То есть ты отделена барьером. Глазеть пусть глазеют, хотя тоже неприятно, но дотронуться не сможет никто.

Но отчего у нее эта странная непереносимость, что случилось с ней в предыдущей жизни?

Это простая бытовая история.

Ее родители были идеальной парой. Ольга не помнит, чтобы они за всю жизнь хоть раз всерьез поссорились. Может, оттого, что отец, отставной военный, женился на матери, будучи уже взрослым серьезным человеком, много испытавшим и желавшим тихого семейного уюта. И мать сумела создать этот уют, чувствуя отца всегда старшим, мудрым, во всем полагаясь на него. Так они и сейчас живут, и Ольга по-хорошему (а как иначе?) завидует им, сокрушаясь, что у нее получилось все по-другому.

Правда, сначала казалось, что она повторит судьбу матери. Ольга еще училась в школе, когда однажды на школьный вечер пришел бывший выпускник Георгий Скобов, удачливый предприниматель тридцати лет. Он говорил с учителями — импозантный, высокий, в отлично сидящем костюме. Девчонки, одноклассницы Ольги, глаз с него, конечно, не сводили. А Георгий вдруг взял и пригласил Ольгу на танец. А потом предложил отвезти ее домой. Она почему-то почувствовала доверие к нему и согласилась.

Когда ехали в его «БМВ», он вежливо расспрашивал ее о школьных делах, о ее увлечениях и интересах. Немного рассказал о себе. С ним было интересно.

А потом были цветы, приглашения в театр, на концерты. Георгий имел хороший вкус, разбирался в книгах, музыке, сам прилично играл на гитаре. С его стороны было мягкое ухаживание, впервые он поцеловал ее только через полгода.

Ольга влюбилась.

Георгий познакомился с ее родителями и очень понравился им.

И когда она окончила школу и ей было почти восемнадцать (Ольга пошла в школу на год позже из-за болезни), Георгий явился делать ей предложение в присутствии родителей. Те чуть не прослезились от такого уважения к старинным обычаям. Ольга согласилась.

Позже она думала: как у него хватило смелости делать предложение, не спросив ее, любит ли она его. Неужели ее любовь была так заметна?

Но потом поняла: дело в его безграничной самоуверенности, он просто не мог представить, что ему могут отказать!

Началась семейная жизнь. И тут Георгий показал себя с другой стороны. Однажды, выпив лишнего (чего до свадьбы себе не позволял), он вдруг разоткровенничался. Он сказал, что первая жена у него оказалась мелкой потаскушкой. Да и большинство прочих женщин не отличались строгими правилами. Но он по натуре человек семейный, как же найти жену, чтобы не ошибиться? И Георгий придумал: ее надо чуть ли не «с горшка снять» (так он выразился), то есть присмотреть еще в школе хрустально-невинную скромную девочку, приручить к себе, проконтролировать, чтобы до свадьбы ее никто не испоганил.

— Я ведь все справочки о тебе навел, — сказал Георгий.

Он выполнил свой план: нашел Ольгу, понял, что это то, что нужно. К моменту свадьбы достроил огромную пятикомнатную квартиру, в которой они и провели медовый месяц, и там, приручив до этого ее морально, приучал (и обучал) во всех других смыслах, с тем чтобы она стала не только женой, но и любовницей. Надо отдать ему должное, он сумел это сделать.

Его откровения несколько покоробили Ольгу, особенно это его выражение «снять с горшка» и признание, что он «справочки навел».

Но она подумала, что это всего лишь хвастовство хмельного самолюбивого мужчины.

Оказалось, не хвастовство. Считая себя благодетелем, обеспечившим юной жене комфортную беззаботную жизнь, Георгий стал диктовать условия. Ольга собиралась поступить в университет на факультет иностранных языков, он сказал, что это подождет, он мечтает о ребенке.

Однако время шло, а надежды его не сбывались. Георгий обвинял ее, хотя у него и в первом браке не было детей. Обиженная, она проконсультировалась у врача. Тот сказал, что у нее все в порядке, и предложил проверить мужа. Георгий нехотя согласился, но и у него не нашли аномалий. Врач объяснил, что такое бывает: или следствие каких-то скрытых отклонений, или своего рода несовместимость. В любом случае надежды терять не следует.

Георгий стал угрюмым и раздражительным. Он слишком зримо выстроил свою будущую жизнь: юная жена-любовница сидит дома и занимается детьми, а он работает, зная, что у него есть комфортная семейная гавань, где можно отдохнуть душой. Время от времени красавицу жену можно с гордостью вывести в люди: на презентацию, премьеру в театре, короче говоря — в местный бомонд. И вот вместо этого — пустая квартира, жена, приготовив обед или ужин, явно мается бездельем, часами читает, смотрит телевизор или видео. Изредка и почти тайно навещает подруг: он не любит, когда она уходит.

Изнывая, Ольга решила записаться на курсы интенсивного изучения немецкого языка (английский она и так знала неплохо).

Георгий устроил скандал и начал говорить нелепые вещи: что она хочет изучать языки, чтобы уехать за границу и стать там валютной проституткой. У него не было никакого основания так говорить, зная характер Ольги, и она была глубоко оскорблена.

Он все больше работал, все чаще не ночевал дома, ссылаясь на какие-то срочные поездки. Ольга чувствовала, как растет меж ними отчуждение.

Так они прожили около трех лет. И неизвестно, сколько длилось бы все это, если бы не летний эпизод, положивший всему конец. Большой компанией с друзьями Георгия, с женами и неизвестно кому принадлежащей девицей они отправились отдыхать на большой парусной яхте на остров. Ольга не любит вспоминать подробности. Главное, она своими глазами видела в каюте яхты (Георгий думал, что все на острове) мужа с этой самой девицей. Ее стошнило и нравственно, и буквально — физически.

Но, как ни странно, их бесперспективный брак длился еще несколько месяцев. Потом произошло то (о чем речь пойдет позже), после чего Ольга не могла оставаться с Георгием. В один вечер она собралась и ушла к родителям.

Он не мог поверить, что это всерьез.

Он выжидал.

Потом приходил просить прощения. Она слушала окаменев. Но когда Георгий попытался обнять ее, она испытала жуткий приступ отвращения, гадливости, который, как она потом поняла, распространился на всех мужчин.

Ольга стала жить с родителями. И обнаружила то, чего раньше никогда в себе не чувствовала: что родители раздражают ее своими привычками, советами и тем, что до сих пор считают ее девочкой. Родители, надо отдать им должное, в конце концов поняли ее, поняли, что она уже взрослая женщина и привыкла жить самостоятельно. Поэтому отец решился разменять трехкомнатную квартиру на две однокомнатные. «Нам с матерью и в одной не тесно, — весело говорил он. — А тебе надо жизнь устраивать. Кто же знал, что он такой подлец! Ничего, все еще впереди!»

Они готовы были помогать ей материально, с тем чтобы она поступила учиться, но экзамены она уже пропустила, до следующих почти год, поэтому Ольга решила поработать.

Прошла неделя.

Она стоит за прилавком. Она уже освоилась здесь, привыкла к постоянному шуму шагов и голосов. И даже ноги почти перестали болеть, а в первые дни ныли ужасно.

Перед прилавком — мужчина. Весьма колоритный: лет сорока, но одетый молодежно: в кожаную куртку-косуху со всякими заклепками, волосы длинные. Ольга смотрит на него и вспоминает, где она его видела. И вдруг вспомнила: в газете была его фотография, именно в этой куртке. А сам он — журналист, его статьи часто в этой газете появляются, она знает его фамилию и вообще с интересом следит за его материалами. То есть, получается, они давно уже знакомы!

И ей почему-то стало приятно, что у него хороший вкус, что он не обходится ширпотребом, а любит хорошие дорогие одеколоны (именно их сейчас он перебирает, взыскательно поднося к носу крышечки от пузырьков).

Илья Боголей считается в городе одним из лучших журналистов. Он работал в крупнейших газетах и наконец заимел свою или почти свою — местное приложение миллионнотиражной именитой центральной газеты. У него офис в виде трехкомнатной квартиры в жилом доме, несколько сотрудников-подчиненных, из которых лучшая помощница — Людмила. Она, собственно, и делает газету, она всем руководит, предоставляя возможность Илье быть, как он и привык за последние годы, свободным журналистом, регулярно выдавая аналитические обзоры, блестящие по стилю и по содержанию. Когда поспевает такой обзор, Людмила беспощадно выкидывает из номера остальные материалы, в самом обзоре никогда не убирая ни строчки.

Илья живет с мамой в двухкомнатной квартирке старого дома. Как во многих таких домах, здесь есть черный ход: деревянная лестница во двор. Во дворе среди прочего — сарайчик из досок, обитый жестью. В нем пылился старый мотоцикл умершего десять лет назад отца — «Паннония» с коляской. Отец ездил на нем на рыбалку: любил это дело. Два года назад в соседнем дворе появилась мастерская, на воротах по бокам крупно: «МОТО — МОТО». А при ней образовался и байк-клуб. Часто вечерами Илья наблюдал из окна, как вереницы кожаных лохматых байкеров выезжают на звероподобных, черных с никелевыми или хромированными блестящими деталями мотоциклах, выезжают не спеша, чуть пригазовывая, держась друг за другом, и вдруг общий вой и треск и газ: помчались.

Вскоре к Илье пришли оттуда: не продаст ли мотоцикл на запчасти? Откуда-то узнали про него. Он спросил: а нельзя ли из него сделать нечто похожее на настоящий мотоцикл? Само собой, без коляски. Он заплатит. Они ответили: надо все менять, останется только рама, которую, в сущности, тоже надо менять. «Меняйте», — сказал Илья. Через три месяца его с гордостью подвели к очаровательному монстру: широкий руль, в хром и никель оправленные приборы на муравьиной фаре-голове, огромный черный бензобак, низкое сиденье — стильное, треугольное, умопомрачительные переплетения трубочек, шлангов, каких-то коробочек и прочих хитростей там, где мотор.

Восхищению Ильи байкеры были рады не меньше, чем его деньгам. Он не влился в их ряды полноправно: времени для этого нет. Но волосы отпустил желтовато-седоватыми патлами, купил кожаную куртку-косуху — не всерьез, для игры — и повсюду ездил теперь только на мотоцикле, вызывая зависть своего выросшего восемнадцатилетнего сына, раздражение бывшей жены, тревогу матери, недоумение Людмилы и кривые ухмылки благопристойных обывателей. На удивление самому себе Илья довольно быстро овладел навыками виртуозной езды по пересеченной местности, обучился всяческим фокусам мото-вольтижировки, с азартом гонял на предельной скорости по ночному шоссе за городом. Но к байкерам примыкал изредка. Во-первых, не любил быть в массе. Во-вторых, первая же ночная проездка с ними — когда рычит, воет и несется справа, слева, сзади, спереди, и ты не имеешь права отстать, но зато имеешь право лавировать, вырываясь вперед, — распалила его слишком. Он ощутил упоение почти наркотическое — и решил остеречься этого, ибо и так уж в жизни довольно много претерпел из-за своих безудержностей.

Илья в очередной раз бросил пить. Это занятие давно ему перестало нравиться, но слишком велика оказалась физиологическая зависимость от алкоголя. Он и раньше бросал, не пил месяц, два, три, потом срывался в запой, неделю пил, неделю отлеживался… Этот раз был рекордным: почти год с октября прошлого года. Надо заметить, что в пьяном виде он никогда не садился за руль мотоцикла. Боялся себя. Илья даже замки навесил на гараж-сарайчик такие хитроумные, что открыть их можно было только с определенным напряжением ума и ловкостью рук. Однажды, не помня себя, он пытался все-таки открыть — не вышло. Илья схватил лом и стал крушить замки, дверь. На шум пришли байкеры. Уважая его, успокоили, под руки отвели домой. Но это — в прошлом, говорит он себе, этого больше никогда не будет.

Илья оказался первым мужчиной, с которым Ольга сама заговорила за долгое время — не потому, что испытала вдруг интерес к нему, а просто… Просто так!

Но с этого все и началось.

— Мне кажется, — сказала она, — вам вот этот подойдет.

И подала ему флакон.

Он озадаченно взглянул на нее. Отвинтил колпачок.

Удивился:

— Точно! Именно такой я искал. Как вы угадали?

— Не знаю. Чутье. Вы ведь тоже, когда расставляете слова, чувствуете: именно это нужно, а не другое. Ведь так?

— Расставляю слова? — не понимал он. — В каком смысле?

— Я читаю газеты. А вашу — очень часто. И ваши материалы. Там портрет печатают ваш.

— Да мало ли! Портрет! Фотография размером с почтовую марку! И кто на это смотрит?

— Мне казалось, если материал интересный, то интересно и рассмотреть лицо. Не будете же вы говорить, что вас не узнают на улицах?

— Да никогда! Газета не телевизор, там каждый день можно печатать свою рожу — и все равно не узнают! Нет, было раза три, — тут же поправился Илья. — Но вообще-то, честно говоря, я почти потрясен. Нет, честное слово, очень приятно, очень.

— Мне приятно, что вам приятно, — сказала Ольга. — Ну что, берете одеколон?

— Да, конечно.

Он уплатил в кассу, вручил Ольге чек, взял коробку с одеколоном, вертел ее в руках, медлил.

— Нет, странно, — сказал он. — У нас газета хоть и популярная, но я делаю материалы, как бы это сказать…

— Не для всех?

— В общем-то да. Хотя это звучит нескромно.

— Это скорее мне комплимент, — сказала Ольга. — Значит, я не из всех, потому что читаю.

— Надо же!

Он был настолько простодушно удивлен, что Ольга рассмеялась.

— Даже не верится, — сказала она. — Я думала, журналисты вашего масштаба привыкли к известности, к славе.

— Какая слава, какая известность! Пока тебя не пришьют в темном подъезде за какое-нибудь журналистское расследование, никто и знать не знает, кто ты и что ты! Я серьезно говорю! К тому же нет кумира в своем отечестве.

Нет, Ольгу поразило не то, что Илья оказался вовсе не так известен, не так избалован славой, как ей представлялось. Ее изумило простодушие, написанное на его лице, искреннее, неподдельное. То, что он в коже и с длинными волосами, подъезжает на рычащем мотоцикле, казалось ей всего лишь маской, за которой скрывается серьезный аналитик, живущий большими проблемами, на острие событий и фактов. И вдруг — близко — такое обычное, какое-то домашнее лицо! Лицо человека, с которым можно говорить запросто, не подстраиваясь и не подлаживаясь и не стараясь казаться умнее или лучше, чем ты есть.

— Может, вы и книжки читаете? — спросил в это время Илья, и Ольга стряхнула с себя очарование момента. Она услышала в вопросе, в иронии, с которым он был задан, что Илья вовсе не так прост. Вот он опомнился и говорит с ней так, как говорил бы с любой смазливой девчушкой, заигрывая на всякий случай: вдруг податливой окажется?

— Нет, книжек не читаю, — сухо сказала Ольга. — Одну газету в неделю. И то не все слова сразу понимаю. Образование неполное среднее, что с меня взять!

— Ну, образование, положим, как минимум, среднее. И книги вы все-таки читаете. И не только детективы.

Ольга была обескуражена.

— Откуда вы знаете?

— По глазам видно. По всему вообще.

— Чему — всему? — растерялась Ольга, вспоминая, как она сегодня накрашена и одета (вдруг сразу забыла, словно ступор нашел! — хоть к зеркалу бросайся!).

— Не важно, — сказал Илья. — Видно, и все. И полагаю, что эта работа для вас — не мечта жизни.

— К сожалению, — сказала Ольга.

— Думаю, сожаление не такое уж большое. Вы ведь не только ради заработка здесь. Обеспеченный муж, хорошая квартира! — уверенно догадался Илья.

— Да, именно так! — ответила она, думая о том, что совсем недавно это было правдой.

— А почему с такой грустью сказано? — спросил Илья.

— Вам показалось.

— Может быть. Не имею привычки влезать в частную жизнь. Принцип такой.

— Очень хороший принцип!

— Ну, спасибо. Двойное: за помощь и за то, что узнали. Это все-таки, черт возьми, иногда очень стимулирует! Теперь весь день счастливый буду ходить.

Илья улыбнулся улыбкой, которая, возможно, представлялась ему обаятельной, но Ольга с сожалением увидела отсутствие двух зубов в нижней челюсти справа. Правда, заметно это было лишь при улыбке.

Как странно, думала Ольга. Я действительно с интересом читала его статьи. Но представить себе не могла, что мы познакомимся и будем разговаривать — и так просто, так легко, будто сто лет знакомы! Это, надо признать, его заслуга. Тут ведь как в теннисе, играешь по партнеру. (Муж — теперь бывший! — увлекся модным в его кругу теннисом, они с друзьями арендовали корт почти на целый день по субботам.) Муж гордился тем, что Ольга единственная из жен, тоже играющая, и неплохо! Остальные жены сидели на трибунах, пили пиво, курили и говорили о пустяках. Среди них были красоточки и даже стройные, некоторые пытались тоже играть, но тут же становились неуклюжими, неловкими и не прилагали усилий, чтобы это преодолеть. Ольга играла от души, она с детства любила физкультуру и спортивные игры. К тому же она была равнодушна к алкоголю, табачного дыма и вовсе не переносила.) Наверняка у него семья, взрослые дети, подумала Ольга и удивилась: зачем она об этом думает? Если бы он нравился ей как мужчина, но нет. Ей не нравятся его длинные волосы, да и лицо в целом. Ей ничто в нем не нравится!

И она перестала о нем думать.

Приятно, черт возьми, подумал Илья, садясь на мотоцикл. И девушка приятная.

И через пять минут забыл о ней.

А вечером, придя домой, Ольга, как всегда, сварила кофе и села в кресло перед телевизором, вытянув ноги, отдыхая.

И вдруг поймала себя на том, что осматривает комнату. Она осматривает ее и оценивает глазами чужого человека! Ведь будет же когда-нибудь день, когда кто-нибудь придет сюда, начнет квартиру разглядывать… Ведь не вечно продлится ее болезненное одиночество.

Ольга передернула плечами, вернувшись из чьего-то чужого в свое собственное зрение, и вдруг мысленно увидела здесь чужого мужчину. Он не представлялся конкретно, было нечто расплывчатое, но, главное, постороннее здесь. Нет, ей никто не нужен, она хочет быть одна, одна, одна, ей хорошо с самой собой!

Откуда, однако, это наваждение взялось? Неужели из-за этого лохматого журналиста, любителя хорошего одеколона?

Пил кофе и Илья этим вечером, но в офисе, в редакции, засидевшись за статьей. Ему нравилось работать именно здесь и именно тогда, когда все уходят. Людмила, правда, задержалась и спросила, не нужно ли помочь. В вопросе слышалось другое (об этом другом хорошо знает специально купленный Ильей для редакции большой широкий мягкий диван: «для представительства», сказал он). Но Илья сделал очень озабоченный вид: дескать, муза посетила, извини, прости, потом… Людмила, кажется, не обиделась: вдохновение Ильи было для нее всегда уважительной причиной. Когда за нею закрылась дверь, Илья вспомнил девушку из универмага. Усмехнулся чему-то — и взялся за статью.

Глава 2

Через день он проезжал мимо — и вдруг захотелось зайти.

Она слегка удивилась.

— Зашел сказать спасибо, — сказал Илья. — Всем дамам в редакции очень понравился запах. Они даже вспомнили, что я не только редактор, но и мужчина еще. С вашей легкой руки — женюсь!

Намекает, что не женат, подумала Ольга. И сказала:

— Буду очень рада.

— У вас что-то настроение пасмурное, — сказал Илья. — С мужем поссорились?

— Просто осень началась, — сказала Ольга. — Я не очень осень люблю.

— Так продлите лето. Пусть вас муж куда-нибудь на Багамы свозит отдохнуть.

Опять он о муже, подумала Ольга. К тому же упорно считает его богатым. И ей вдруг ужасно захотелось рассказать о себе — потому что поделиться ей было не с кем. Но она тут же подавила в себе это желание.

— На Багамах не была, — сказала Ольга, — а в Испанию ездили прошлым летом.

— Загар до сих пор сохранился, — сказал Илья.

— Нет, это просто такая кожа. От природы. И в детстве меня каждое лето родители возили на море. Загорела на всю жизнь, — сказала Ольга — и опять ощутила приступ — нестерпимое желание рассказать этому совершенно постороннему человеку о своем детстве, которое было, что ни говори, счастливым.

— Что? — Она не расслышала, занятая своими мыслями.

— Значит, у вас на лице загар, а не тень печали? — изысканно выразился Илья.

Голос его был слишком фамильярным, и Ольга решила слегка поставить его на место:

— Это тень от тех, кто мне солнышко загораживает. Почему-то многие любят загораживать солнышко. Сами вместо солнышка светить хотят.

— Хм. Довольно глубоко замечено! — с искренним удовольствием воскликнул Илья. — Кстати, сегодня замечательное солнышко, почти летнее. А у вас ведь обеденный перерыв через пять минут? — взглянул он на часы. — Пойдемте мороженого съедим?

Ольга пришла в смятение.

За эту неделю она успела наслушаться разного от мужчин. В том числе и предложения пойти куда-нибудь посидеть. Правда, звали не на мороженое, а сразу на вино или вообще куда-то в гости на квартиру, на дачу, а то и в сауну. Просто жить они не могут без сауны!

Всем им Ольга вежливо, но определенно давала понять, что не склонна не только принимать их предложения, но и вообще вступать в какие-то разговоры. «Не мешайте, пожалуйста, работать!» — таким был ее обычный ответ.

Но Илья — необычный человек. И предложение необычное, хотя ничего особенного в нем нет. Ему просто хочется съесть мороженого и поболтать с симпатичной девушкой, у него есть свободное время, вот и все!

Так откуда это смятение?

Я отвыкла, поняла Ольга. Я от всего отвыкла. И вот теперь для меня такой пустяк — посидеть за столиком под зонтиком в летнем кафе (оно неподалеку) с кем-то и просто поболтать — целое событие. Даже руки похолодели!

Это ненормально, решила она. Надо учиться жить заново. И не важно, что этот человек как мужчина меня не интересует. Надо учиться. Говорить. Улыбаться. Есть мороженое. И получать удовольствие от пустяков.

И она согласилась.

Пошли в кафе.

— Вы займите столик, а я возьму. Вам какое? — спросил Илья.

— Я возьму сама.

— Хотите быть даже в мелочах независимой?

— Да.

— Ваше право!

Они взяли мороженое и сели за столик. Большинство из присутствующих проводили время не так безобидно: за соседним столиком сидела компания юношей и девушек, и столик был уставлен дюжиной бутылок пива.

Ольга склонилась над мороженым, брала понемногу ложечкой и отправляла в рот, не чувствуя вкуса. Ей казалось, что он наблюдает, как она ест, и вообще рассматривает ее. Ей было неловко, она уже жалела, что согласилась.

Но нельзя же быть такой закомплексованной. Она подняла голову и как можно более спокойно посмотрела на Илью. И тут только заметила, что большинство посетителей — ее ровесники или чуть старше. Ольга поняла, что со стороны их пара выглядит очень странно: длинноволосый мужчина в серьезном возрасте и молоденькая девушка. Обхаживает! — возникло в уме постороннее слово, будто кто-то выкрикнул его над ухом. Ей показалось, что Илья выглядит смешным рядом с ней, но она — еще смешнее: польстилась на старика!

Осторожно обвела глазами кафе. Никто не обращал на них внимания. Только вот из-за того стола, где сидела компания, парень со светлой челкой и наглыми глазами откровенно сверлит ее взглядом, отпивая из бутылки. Но это понятно, хотя Ольге всегда противна была подобная бесцеремонность.

— Итак, будем знакомы! — сказал Илья.

— Ольга, — сказала она. — А вы Илья… — И сделала выжидательную паузу, чтобы он подсказал отчество.

Он поморщился:

— Терпеть не могу, извините. Илья Сергеевич, если угодно. Но я отвык. Понимаете, долго работал в молодежной газете, а там, редактор или рядовой сотрудник, все друг друга на «ты» и по имени, независимо от возраста. Поэтому — привычка. Так что, пожалуйста, по имени. Хорошо?

— Я попробую.

— Вот и славно, Оля.

Удивительно, но он чувствовал себя скованным! А ведь никогда не было у него проблем в общении с людьми любого возраста, любого социального положения, любого уровня образованности и интеллекта. Умение найти со всеми общий язык — от природы, а журналистская профессия этот дар усугубила. Он умел разговорить самых робких, застенчивых и молчаливых, а сейчас явственно затруднялся в поисках темы для разговора. Очень уж какая-то особенная эта молодая женщина. К тому же Илья вдруг понял, что давно не общался вот так, наедине, вне работы, с представительницами этого поколения. И мужской опыт здесь не помогает. Да и прошла та пора, когда он, по народному выражению, «ни одной юбки не пропускал». Было дело, было, что греха таить, — и даже много таких дел, из-за которых (плюс запойное пьянство) и ушла от него в свое время жена. Пьянство-то и помогло: однажды, явившись за полночь, выведенный из себя ее попреками и подозрениями, он заявил: «Да, изменял, изменяю и буду изменять! Такой у меня характер! Или жди, когда я перебешусь, или…» Она выбрала второе «или», проявив решительность, которой он в ней не подозревал.

А потом появилась Людмила, и выяснилось, что нет у него уже спортивного интереса к женщинам, Людмила устраивает его во всех смыслах. Он за восемь лет «изменил» ей (если можно изменить любовнице) три раза, и это были ничего не значащие эпизоды. И участницами эпизодов были все три раза женщины ненамного моложе его, этой же всего около двадцати, не ведомый возраст, терра инкогнита!

Когда не найдена общая тема, надо говорить о том, что интересует тебя. И Илья сказал шутливо:

— Скоро меня убьют.

— За что?

— Завтра статеечка выйдет — с первыми именами! И я так по этим именам прохаживаюсь!

— А конкретно?

— Выйдет газета — прочитаете. Если коротко, то… — И Илья, все более увлекаясь, начал подробно пересказывать содержание статьи, а потом вышел за ее рамки, разоткровенничался о своих горьких воззрениях на окружающую действительность. И ему становилось все легче, все спокойнее глядел он на Ольгу, и она тоже избавилась от скованности, рассказ ее заинтересовал, она слушала с увлечением. Ольга настолько раскрепостилась, что, когда в чашке осталось немного талого мороженого и оно никак не зачерпывалось ложкой, она отложила ложку и допила остатки через край, рассмеявшись своему моветону. Илья тоже рассмеялся, и в этот момент показалось, что они наконец полностью преодолели неловкости первых минут знакомства и вот уже — как друзья.

— Девушка! — раздался вдруг голос.

Ольга поняла, что это к ней обращается тот парень с челкой, о котором она совсем забыла. Она не взглянула на него, делая вид, что не слышит.

— Девушка, у нас некомплект: три на две, нам третья нужна. Идите к нам, бросьте этого олда! У нас пиво, а он вас детскими сладостями кормит! Слышь, кожаный, не морочь красавицу, она тебе в дочери годится!

Илья спокойно обернулся и сказал:

— Пейте пиво, молодой человек. Может, поумнеете. Хотя вряд ли. Судя по вашему лицу, у вас клинический случай дебилизма.

Ольга вся сжалась от нехорошего предчувствия.

Если бы эти молодые люди были просто праздношатающиеся бездельники, драка случилась бы тотчас же. Но видимо, они были скорее всего — студенты. И поэтому дуэль началась словесно.

— А судя по вашему лицу, — сказал парень с челкой, — вы старый сивый мерин.

— Вы хам, молодой человек! — сказал Илья. — А я с хамами не разговариваю!

Видно было, что он с трудом удерживается: пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели.

— Ты не понял! — вступил вдруг приятель парня с челкой, короткостриженый коренастый брюнет. — У них товарно-денежные отношения. Зачем ты ей, голозадый? А папик при денежках: ты видел, какой у него навороченный мотоцикл? Папик — мустанг! А девочка, я думаю, не только мороженым пробавляется.

— Думаешь, наличными берет? — осклабился парень с челкой.

Ольга вскочила. Губы ее дрожали, глаза наполнилась слезами, щеки пунцовели багровыми пятнами. Она готова была сквозь землю провалиться.

Илья спокойно удержал ее за руку и, не вставая, сказал:

— Предлагаю вам обоим извиниться за свои слова. Если она вас извинит, будем считать инцидент исчерпанным.

— С удовольствием! — воскликнул парень с челкой. — Милая девушка! Прошу прощения за то, что я заподозрил вас в отношениях с этим старым козлом. Скорее всего, он ваш хозяин, а вы работаете честно, по вызовам. А?

Илья встал.

— Девушки, выйдите из-за стола, пожалуйста, — обратился он к подружкам хамов, двум крашеным блондинкам в мини-юбках. Блондинки, глупо хихикая, голенасто вылезли из-за стола и отошли, а парни даже не встали, не веря, что этот мужичок невеликого роста и не могучего телосложения попытается вступить с ними в драку.

Илья все сделал просто и точно. Резким движением он схватил стол, приподнял и вместе с бутылками повалил на парней. Двое упали, третий успел выскочить и бросился на Илью. Он сделал шаг в сторону, дернул нападающего за вытянутый кулак и бросил его за себя через ограду кафе. Тот тяжело грохнулся о тротуар, потом встал на четвереньки и опять рухнул, привалясь к ограде и потирая ушибы. Тут подоспели парень с челкой и коренастый. Они напали с двух сторон. Илья не стал ждать, метнулся сам к коренастому как к более опасному противнику. Тот понял, что массу его тела и инерцию движения хотят использовать против него, поэтому остановился. Тогда Илья приблизился вплотную, увернулся от просвистевшего над ухом кулака и сделал какое-то движение локтем снизу, в подбородок коренастого. Тот лязгнул зубами и осел, завыв от боли. Парень с челкой оторопело уставился на происшедшее. Но, поскольку хмель бродил в нем, ситуации не оценил и пошел на Илью, неуклюже размахивая длинными руками (он был очень высок). Тут Илья поднырнул под его руки, туловище парня с челкой вдруг согнулось пополам, голова резко мотнулась вперед и вниз. Илья, подняв его на плечи, с высоты обрушил на один из столов, который тут же превратился в груду обломков, средь которых вяло копошился парень с челкой.

Все в кафе теснились вдоль ограды, парни лежали. Илья, выждав несколько секунд, удовлетворенно кивнул, взял Ольгу под руку и повернулся, чтобы уйти. Но тут перед ним возник оклемавшийся третий, который, плохо ориентируясь, занес руку с зажатой в ней бутылкой над Ольгой. Илья хотел перехватить руку, но она изменила направление, и удар пришелся по его голове. Бутылка разбилась, а лицо Ильи тут же густо залила кровь. Ольга была в таком ужасе, что не сумела даже закричать. Илья не упал. Почти на ощупь схватил он парня за ворот, рванул на себя, одновременно выставив колено. Парень упал ему под ноги.

— Пойдемте! — прорезался у Ольги наконец голос. — Пойдемте, хватит!

Она повела его к себе домой, благо в двух шагах. Там она обработала рану Ильи, которая оказалась неопасной: лишь кожа рассечена, вытерла лицо, забинтовала голову.

Тот сидел покорно. И, как только кончились процедуры, сказал:

— Ну, мне пора. Спасибо. Извините, что так получилось.

— Подождали бы. Вдруг они вас там караулят?

— Скорее всего, они уже очень далеко. Я за мотоцикл боюсь. Они-то не сумеют угнать, но есть умельцы, воспользуются случаем. Хотя байкерские мотоциклы крайне редко воруют. Ну, украдешь, а где на нем ездить? Ведь каждый мотоцикл неповторим, его изменить невозможно, только новый из него делать, а какой смысл?

— Милицию, может, кто-то вызвал, — предостерегла Ольга.

— Вряд ли. Кто? Свидетели? Свидетелям в нашей стране, слава богу, все равно.

— Хозяин этого кафе.

— Вардгес? Он мой хороший друг. Он даже денег за ущерб не возьмет. Умница и очень любит справедливость. Если б он там был, все бы одобрил.

— Не знаю… Я чего-то боюсь, — сказала Ольга.

— Напрасно. Хотите, секрет открою? Я подстроил все это. Эти ребята — мои знакомые. Все подстроено, чтобы показать себя перед вами героем, да еще попасть в вашу квартиру.

— Что, серьезно? — В голове Ольги так все перемешалось, что она на долю секунды поверила сказанному.

— Конечно! — засмеялся Илья. И ушел.

Ольга долго не могла прийти в себя и лишь к вечеру, уже перед сном, обрела способность анализировать происшедшее. В сущности, говорила она себе, ничего особенного не случилось. Мужчина вступился за женщину, вот и все. Такое, пусть редко, но бывает даже в наше время. Почему же она это событие оценивает для себя как ОГРОМНОЕ? Ну, во-первых, мысленно усмехнулась Ольга, для меня уже и мороженое с мужчиной съесть в кафе — событие! Но главное не это. Главное, с какой скоростью, буквально через день, этот человек, ранее совершенно незнакомый (то, что она его знала по статьям, не в счет!), стал близким, оказался в ее доме! Вот в этих руках она держала его голову, когда промывала рану. Вот здесь он сидел. И в воздухе, кажется, звучат его слова. «Я подстроил это», — сказал он. Но все и в самом деле кажется подстроенным, только не им, конечно, а словно кем-то потусторонним, тем, кого называют Судьба.

Но с какой стати? — удивлялась она. И, заново прокручивая все эпизоды, думала, что только в кино бывает красиво, когда главный герой храбро побивает обидчиков. Ей же все представлялось безобразным: удары, звуки падающих тел, столов и стульев. И он вовсе не был героичен, не было в его движениях ни красоты, ни удали, а просто ухватки сноровистого драчуна (откуда, кстати, у него такой опыт?).

Самое же плохое, что он теперь вообразит бог весть что! Он защитил ее. Он был в ее доме. Вдруг захочет предъявить счет? Не впрямую, для этого слишком умен и интеллигентен, а исподволь, прекрасно понимая, что она чувствует себя обязанной. Напроситься кофе попить к ней домой. И чем отговориться?

Когда Илья приехал в редакцию, кровь опять проступила через бинты. Все ахнули. Людмила размотала повязку и сказала, что рану следует обязательно зашить. Вызвала машину (у редакции был шофер на почасовой оплате), съездила с Ильей в травмпункт, там наложили ему пять швов и успокоили, что кость не тронута, удар поверхностный. В машине Людмила расспрашивала, как и что произошло. Ничего особенного, ответил Илья, хулиганы к девушке пристали, я вступился.

— Что за девушка?

— А я откуда знаю?

— Незнакомая?

— Абсолютно.

— Да… Сколько тебя знаю, не замечала в тебе склонности к подобным подвигам. Ты и драться-то не умеешь.

Что ж, думал Илья, она права. Я и сам не замечал за собой таких склонностей. И драться действительно не умею.

Драться ему приходилось: и в детстве, и когда в армии служил. Но это были драки сумбурные, взаимно неумелые. В зрелом же возрасте ему как-то везло, не попадал в подобные ситуации. И вот — вдруг. Он вспоминал и задним числом поражался, насколько был спокоен, насколько расчетливо расправился со своими соперниками, не проявив особого искусства и применив, в сущности, только один прием, которому его когда-то научили в армии: находясь в близком контакте с противником, сжать руки в кистях на уровне груди и бить локтем, одновременно вкладывая в удар вес тела. Все же остальное делалось по наитию. И оказалось так чисто, так гладко и, наверное, даже красиво, что Илья чувствовал в себе глупую мальчишескую горделивость. А то, что он не испугался, Илья, будучи аналитиком, объяснил не смелостью, а скорее легкомыслием. Ему всегда не хватало ощущения реальной опасности, он не умел ее чувствовать, как умеют многие другие. И поэтому совершил в жизни достаточно поступков, которые окружающими рассматривались как мужественные, решительные. И только Илья знал: нет, не в решительности дело, просто он почему-то никогда не верил, что с ним может что-то случиться, он все воспринимает отчасти как игру. Может, он инфантилен, но уж какой есть.

И еще об одном думал Илья. В сущности, произошло то, о чем он тайно мечтал, не признаваясь сам себе. Чувствуя кризис в отношениях с Людмилой, чувствуя, что все чаще невольно ловит себя на взглядах в сторону молоденьких женщин, он представлял себе что-то в этом духе: романтическая встреча, знакомство, а потом совершенно новая жизнь и любовь. Но такого романтизма, с героической дракой, он даже и вообразить не мог! Что ж его смущает?

А смущает то, признался себе Илья, что он сожалеет о том, что на месте Ольги не было другой. Какой другой, он не знал, но — другой. И это все очень странно! Ольга, несомненно, красива и, несомненно, умна, чего ж ему еще надо?

А может, не в этом суть? Может, он просто испугался, когда тайная мечта стала явью? Он слишком привык к тому, что есть, ему не хочется изменений, и даже любви, честно нужно признаться, не хочется. Любовь была в жизни одна, другой не будет, не может быть. Эта любовь превратилась в женитьбу. Эта любовь исчезла через два года после женитьбы…

Но теперь Ольга наверняка думает о продолжении. Не то чтобы хочет, но вот именно думает. Ждет. Ждет, например, что теперь он сделает следующий шаг: появится завтра перед обеденным перерывом и напросится на чашку кофе.

Так вот, не появится. Не напросится. Вот рядом — желанная женщина. Стройна, моложава. Преданна. С нею он достигает, несмотря на столько прошедших лет, такого состояния, какого не было у него (и не будет) ни с кем из других женщин. Он не может без нее, а она без него.

Илья нагнулся и поцеловал Людмилу.

— Ты что? — шепотом спросила она, глазами указывая на шофера.

— Ничего. Сегодня вечером останусь поработать. Не хочешь помочь мне?

— Очень хочу.

— Я не дождусь. Я умру.

— Ну, ну, — сказала она, убирая его руку. — Потерпи, не умирай…

Глава 3

Илья не появился в универмаге ни завтра, ни послезавтра.

Он пришел через два дня. Поздоровался.

— Здравствуйте, извините, — сказала Ольга, занятая с покупательницей (Руфатов был прав только отчасти: женщины действительно покупали себе дорогие духи редко, но зато приценивались и бесплодно выбирали их постоянно).

Освободившись, она спросила:

— Ну, как голова? Я вижу, повязки уже нет.

Рана на голове была заклеена пластырем. Тем не менее в сочетании с длинными волосами и кожаной курткой это придавало Илье несвойственный его возрасту лихой разбойничий вид, словно он, нарядившись и загримировавшись, играл в театре какую-то роль, да так и вышел в этой одежде и гриме.

— Все нормально, — сказал Илья. — Пару швов наложили, нет проблем! Кстати, опять обеденное время близится. Не съесть ли мороженого?

— Нет уж! — засмеялась она. — Я это кафе за сто метров обхожу.

— А мы в другом! А то вот обнаглею и напрошусь к вам кофе попить. Мне у вас понравилось. Или грозный муж на обед может явиться?

— Грозного мужа нет, — сказала Ольга. (Она дала себе обещание ничего не придумывать, все говорить, как есть.) — Уже давно нет. Есть папа, мама, я живу отдельно. Мне двадцать один год. Что вас еще интересует?

— Только то, что вам самой хочется рассказать.

— Я не хочу о себе говорить, — сказала Ольга. — Если вас, такого занятого человека, устроит поболтать о пустяках, могу угостить кофе.

— Только о пустяках! — пообещал Илья.

— Вы пришли очень удачно, сейчас перерыв начинается.

— Неужели? — удивился Илья. И засмеялся.

Они пошли к ней, она приготовила кофе и бутерброды и накрыла стол на кухне: здесь просторно, да и не хочется превращать обычное, так сказать, кофепитие, в официальный прием.

— Ну? — сказал Илья. — Начнем разговор о пустяках? Например, у вас такой кофе случайно или вы принципиально не признаете растворимого?

— Нет, пью растворимый, когда спешу. Но обычно покупаю в зернах, сама перемалываю и варю. Хотите еще?

— Обязательно.

Лучше бы он отказался. Сидеть и частично прятать себя за столом было легче. А тут вставай к плите, двигайся под оценивающим взглядом… Впрочем, когда она бросила быстрый взгляд в его сторону, он был увлечен бутербродом, со школьной непосредственностью осматривая его перед тем, как откусить. И ее не в первый уже раз удивила эта простецкость. Если она, конечно, не наигрыш.

— Когда человек любит натуральный кофе — это о многом говорит! — заметил Илья.

— Например?

— Как минимум, о его предпочтениях в жизни — касательно всего. Он не любит суррогатов, не любит второго сорта. У него все первый сорт. Квартира первый сорт. Муж первый сорт. Ведь так, ведь таким он и был? За что ж вы его прогнали?

— Я не прогнала. Так вышло…

И Ольга, забыв о своем намерении говорить о пустяках, рассказала всю свою нехитрую историю отношений с мужем, а потом о своей юности, потом о детстве. Она, в сущности, рассказала ему всю свою жизнь, а он внимательно и серьезно слушал, не перебивая, не задавая вопросов.

Ольга посмотрела на часы и удивилась: не заметила, как почти час пролетел.

— Что, пора на работу?

— Как ни странно, нет. Сегодня до четырех хозяева будут что-то там с витринами придумывать, отделы закрыты. Но все-таки лучше не задерживаться.

— Да… — сказал он задумчиво. — Теперь у вас довольно сложный период — нужно начинать новую жизнь. Впрочем, в вашем возрасте это несложно. Двадцать один год, подумать страшно.

— Почему страшно?

— Потому что мне сорок два. Я ровно в два раза старше. Хотя, говорят, молодо выгляжу.

Ольга внимательно посмотрела на него.

— Что, нет?

— Нет, извините. Эти волосы вас даже старят.

— Вам не нравится?

— Не очень.

— Состригу.

— Из-за меня?

Он промолчал.

— Никакого нового периода у меня не будет, — сказала Ольга. — Я ничего не хочу. И не знаю, скоро ли захочу. Может, никогда.

— То есть? Не обязательно ведь сразу замуж.

— А что? В других отношениях я неопытна. Да и не собираюсь набираться опыта.

— Вы просто боитесь. Других боитесь, себя боитесь.

Ольга подумала, что это правда. И неожиданно сказала:

— Если честно: да, боюсь.

— В таком случае вам надо понемногу как-то, ну, я не знаю, тренироваться, что ли, — сказал Илья с такой интонацией, чтобы она поняла, что он говорит не совсем всерьез. — А то встретится человек, полюбит вас и вы будете к нему неравнодушны, но отпугнете его своей робостью.

— Это точно, робких не любят сейчас! — иронично заметила она.

— Нет, но я же вижу, в вас постоянное напряжение какое-то. Так нельзя.

И ей опять не захотелось лукавить:

— Да, есть. Но себя не переделаешь. И надо ли? А у вас, судя по всему, богатый опыт. Научите, как вести себя, если нужно понравиться тому, кто тебе нравится.

— Это каждая женщина умеет, этому учить не надо. Хотя знаете, кто бывает заманчивее? Те, кого называют динамо. Знакомо это слово?

— Конечно. Но я не из таких.

— Это с первого взгляда видно! Но поучиться у них, право же, можно. Это ведь игра, это увлекает, милая Оля! И от этой игры нужно уметь получать удовольствие. Тактика, впрочем, нехитрая: шаг вперед — шаг назад, обещающий взгляд — и вдруг холодом окатить. Тактика женщин-динамо — тактика контрастного душа.

— Никогда не научусь! — засмеялась Ольга.

— А мы попробуем. Допустим, я вам нравлюсь, вы хотите меня обольстить. Вот мы сидим, вы — это я, а я — это вы. Понимаете? Я — вы. Я — красивая молодая женщина по имени Ольга. И вот я вдруг кладу свою руку на вашу…

Илья положил свою теплую спокойную ладонь на пальцы Ольги, теребящие салфетку и уже холодные (нервы, нервы!). Она дернулась, он сделал успокаивающий жест свободной рукой:

— Я всего лишь показываю. Итак, я, Ольга, красивая молодая женщина, я кладу свою руку на руку мужчины, доверительно заглядываю в глаза, — он заглянул, причем так, словно не было никакой игры, настолько глаза его были печальны и серьезны, — и говорю: «Понимаете, Илья, я знала, что жизнь сложная вещь, но не предполагала, что заново придется решать уже решенные вопросы. Я думала: дважды два — четыре и это навсегда. Но приходит время, и начинаешь в этом сомневаться. Не потому, что дважды два стало пять, просто другие измерения появились, другие числа. Может, потому, такое ощущение, что земля ушла из-под ног».

Ольга нервно рассмеялась:

— Я бы так не сказала. Ну, хорошо, а дальше?

— Дальше попробуйте ответить за меня.

Ольга задумалась. И сказала:

— Понимаете, Ольга, не нужно спешить. Есть мудрая восточная поговорка: сиди спокойно у порога, и мимо дома пронесут труп твоего врага. Не нужно срочно менять себя. Не нужно срочно доказывать, что ты кому-то нужна, что тебя можно полюбить. Вы и так знаете, Ольга, что вас можно полюбить. К чему же это нетерпение?

— С чего вы взяли, Илья, что оно у меня есть, это нетерпение? — спросил Илья.

— Это не я взял, это вы внушили себе, что оно у вас есть. На самом деле вы спокойны. Вам ничего не нужно.

И Ольга почувствовала вдруг, что кисть ее руки тоже стала теплой, будто тепло Ильи передалось ей, перелилось в нее. Ей хотелось накрыть его большую ладонь второю своей, чтобы и ей досталось тепла. И она уже подняла для этого вторую руку, но Илья воскликнул:

— Совершенно правильно!

— Что именно?

— Вы поступаете совершенно правильно, мужчине захотелось бы обнять женскую руку, и вот тут-то нельзя этого допускать, даже если хочется, это и будет первый контрастный душ. Опускайте, опускайте руку.

Ольга опустила, почти прикоснулась, и тут Илья убрал свою и озабоченно посмотрел на часы так, словно ничего и не было. В Ольге все было растерянно: руки, плечи, лицо…

— Видите! — воскликнул Илья. — Видите, как интересно! Женщина поманила и тут же отстранилась. Мужчина заинтригован, он неудовлетворен, он — ваш! Вторая рука, не получившая своего, у него весь день будет болеть и чесаться, ее будет жечь от нереализованного желания.

— Вы думаете? — Ольга посмотрела на свою руку. Она и впрямь почувствовала что-то вроде легкого покалывания в ней.

И вдруг опомнилась. Он же играет с ней, как кот с мышкой! И Ольга позволила это, она, умная и ироничная женщина! Она ведь умеет быть не только ироничной, она умеет быть и достаточно ехидной, ей случалось одним метким словом поставить на место зарвавшегося человека.

Но Илья не из таких. Ольга осознала, что не понимает его. Но и он, она прекрасно это видела, не понимает ее. И хочет ли понять? Может, она для него только очередной объект?

— Завтра суббота, — сказал Илья. — Вы работаете? — Да.

— А послезавтра?

— Нет. И в понедельник тоже.

— Два дня вы будете одна, без присмотра, какой ужас, — легко сказал он. — Надо взять шефство над вами.

— Бросьте, бросьте! — так же легко отозвалась она, радуясь, что именно в эту тональность перешел разговор. — Вам просто скучно, наверно, решили глупой девочке голову поморочить.

— А не наоборот ли? Не глупая ли девочка мне голову поморочить хочет?

— Рада бы — не умею! — весело сказала Ольга.

— Научим! — бодро воскликнул Илья. — Сегодня был первый урок обольщения.

— Разве?

— Но мы же договорились: вам необходим тренинг на тот случай, если встретится человек, которого вы полюбите. И я согласен совершенно бескорыстно с вами этим тренингом заняться!

— Мы об этом не договаривались.

— Значит, договоримся. Помните: контрастный душ. К примеру: любимый человек, которого вы пригласите попить кофе, уже начнет считать двери вашего дома всегда открытыми. Он говорит: ну что, в воскресенье опять кофе попьем? А вы отвечаете: нет, у меня другие планы. Он спрашивает: какие? Вы отвечаете: это неделикатный вопрос, я разве не имею права на личную жизнь? Конечно! — говорит он, опечаленный.

— Очень складно получается.

— Еще бы! Вы должны будете на время отлучить его от дома, чтобы он считал наградой получасовую прогулку где-нибудь в парке. Кстати, хотите прогулку на мотоцикле?

— На мотоцикле? Но он же какой-то одноместный у вас.

— Был. Там легко сделать второе сиденье.

— А почему раньше не сделали?

— Не было необходимости.

— А теперь появилась?

— Просто хочу вас прокатить. Никого не хотел, а вас захотел.

— Почему?

— Не знаю. Вам необходима психотерапия скоростью.

— Знаете, я ведь обижусь, — сказала Ольга. — Вы упорно говорите о тренингах, а теперь вообще о психотерапии, будто я больная какая-то. А я абсолютно здорова!

— Тем более! — сказал Илья. — Не будем откладывать: в любой из ваших двух свободных дней.

— Не знаю… В воскресенье, может быть.

— Хорошо. В девять утра.

— Почему так рано?

— Мотоцикл любит утро. Или ночь. Ему легче дышится в это время.

— Не знаю…

— До послезавтра! — И Илья с шутливой официальностью пожал ей руку.

Рука ее была теплой.

Илья в этот день рано приехал домой. Мать убирала комнаты, он помогал ей, потом взялся готовить ужин: он умел это делать, когда приходила охота. Он вспоминал Ольгу, ее лицо, руки, смех и вдруг подумал, что она слишком чиста и слишком хороша для него. Подумал, что все бывает в жизни: вдруг она в него влюбится? И понял, что не хочет этого, боится, потому что не сумеет вовремя остановить ее и себя и в результате все кончится для нее болью.

Ольга до самого вечера чувствовала тяжесть его руки. Настолько осязаемо и фантомно, что, раздеваясь ко сну, ощутила, что правая рука (которой он касался) с любопытством, будто чужая, прикасается к обнажаемому телу.

Это сумасшествие, сказала она себе. Нужно отказаться от этой дурацкой прогулки в воскресенье. Хорошо, если для него это только эпизод, только мимолетный романчик. Это быстро прояснится, она даст ему от ворот поворот, и все закончится. А если нет? Если он вдруг влюбится или уже влюбился? Она ведь, по доброте своей, не сможет устоять, позволит его чувству разгореться еще больше (понимая, что нельзя этого делать!), и в результате все кончится для него болью…

Глава 4

А в субботу вечером она почувствовала, что заболевает. Кашель, насморк. Ольга думала о завтрашнем утре, понимала, что у нее есть правдашний повод отказаться от поездки, и не могла понять, рада она или огорчена, что заболела.

Илья приехал утром, увидел, что у Ольги покрасневшие глаза и кончик носа, голос хриплый.

— Так бывает, — сказал он. — Человеку не хочется что-то делать, и организм приходит на выручку: заболевает. Вы бы прямо сказали, что не хочется на мотоцикле ездить, и не пришлось бы болеть.

— Как будто я нарочно! — удивилась Ольга.

— Не вы. Ваше естество.

— Не понимаю.

— Понимаете. Ладно. Не последний день на свете живем. Поеду покатаюсь один. Кстати, очень нахально будет спросить номер вашего телефона?

— Умеренно нахально, — сказала Ольга и назвала номер. А он дал ей свою визитку.

— Газетчики любят выпендриваться. Я не хотел, сотрудники настояли, чтобы я всем визитки заказал. Что ж, мне не жалко. И вот пригодилось. Тут и рабочий телефон, и домашний.

— Хорошо, — сказала Ольга.

— До свидания, — сказал Илья. — Выздоравливайте!

Ольга видела, что он огорчен. И даже, возможно, обижен. Илья может принять ее болезнь за тактику контрастного душа, о которой с такой насмешливостью говорил. Но самое смешное было то, что к обеду у нее прошло все: ни кашля нет, ни насморка, она почувствовала себя абсолютно здоровой!

Илья был огорчен. Он чувствовал, что обижен. Кажется, эта девочка быстро усвоила его уроки. Но если так, то все не безнадежно. Если же ей просто-напросто не хочется продолжать знакомство, нечего, значит, и суетиться. Надо уважать себя. Ты взрослый сильный мужчина, который умеет нравиться многим. Вспомни ту восемнадцатилетнюю байкершу в кожаных брюках, за которой кто только ни ухлестывал, а она к тебе подошла и сказала со свойственной ей прямотой: «Я глаз на тебя положила. Съездим завтра вдвоем?» На байкерском языке это означало предложение дружбы и любви, в ее прямом телесном смысле. «У меня мотоцикл сломался», — сказал растерявшийся Илья, не подумав о том, что его слова могут звучать двусмысленно. Байкерша захохотала, показав белые ровные зубы, хлопнула его по плечу: «Считай, базара не было!» — и вскоре утешилась с неким Максом, гонявшем на страшном гибриде, созданном из деталей мотоциклов «Мицубиси», «Харлей-Дэвидсон», «Ирбит» и «БМВ» сорок второго года. Мотоцикл назывался по имени владельца «Максик». Почти все мотоциклы имели собственные имена, будучи, как и говорил Илья Ольге, неповторимыми. У той байкерши он назывался почему-то Финик, а мотоциклу Ильи присвоили название от его, не узнаваемого уже ни в одной детали, прародителя «Паннонии»: Пан. Или ласкательно: Паник.

Илья, думая об этом, отвлекся, а потом и вовсе избавился от мыслей, выехав на загородную трассу и отдаваясь привычному опьяняющему ощущению нарастающей скорости.

Глава 5

Вечером Ольга позвонила Илье и сказала:

— Знаете, у меня все прошло!

— Я же говорю, это нервная простуда была. Значит, теперь вам хочется прокатиться?

— Очень.

— Завтра в девять?

— Но ведь у вас рабочий день?

— Не надейтесь, у меня свободный график!

— Что ж, хорошо.

И утром, которое выдалось ясным и солнечным, они ехали по городским улицам, переполненным машинами: начало рабочей недели. Ольга чувствовала на себе взгляды со всех сторон. Хорошо еще, что на голове шлем: глухой, словно средневековый рыцарский, только толстое узкое стекло для глаз и прорези для дыхания. Такой же, черный, у Ильи. В этих шлемах есть какая-то своеобразная красота.

Второе сиденье Илье сделали еще в пятницу вечером, хотя и поворчали: заднее крыло только портить (потому что его пришлось укрепить прочнее). Сиденье получилось небольшим, таким, что сидеть приходилось вплотную к мотоциклисту. Но на нем куртка из толстой кожи. Ольга тоже утеплилась пуховой курткой, на руки предусмотрительно надела перчатки (Илья посоветовал). Она не чувствовала, что обнимает его, держась за боковые карманы куртки (так он велел: это надежней, чем, например, за плечи, а за талию полностью она обхватить его не смогла из-за одежды и из-за того, что он оказался не таким уж и субтильным).

В городе ехали осторожно, потом, по выездной трассе, тоже не очень быстро, затем Илья свернул на какую-то боковую почти пустую дорогу и тут только дал настоящую скорость.

Асфальт был неровным, мотоцикл трясло, он подскакивал. Ольга терпела, не чувствуя никакого удовольствия от этой гонки. Один раз так подбросило, что они взлетели в воздух и приземлились довольно жестко, Ольга еле удержалась на сиденье. Она хотела крикнуть, потребовать остановиться, но Илья сам сбавил скорость.

Они свернули на полевую дорогу, потом опять выехали на трассу.

— Куда мы едем? — крикнула Ольга.

Илья не расслышал.

И вдруг остановился.

Перед ними был опять поворот, но странный. Ровная и удивительно прямая дорога уходила в лес, она была перегорожена шлагбаумом. А за шлагбаумом траншея, через которую автомобилям не проехать. Илья попросил Ольгу сойти, протащил мотоцикл под шлагбаум, потом перевел его через траншею и пригласил опять сесть.

— Куда эта дорога? — спросила она.

— В никуда, — ответил он. — Мне рассказали знающие люди, что где-то там, в лесу, собирались строить ракетную шахту. К ней и подводили дорогу. Но тут разоружение, мирные инициативы и тому подобное. Дорогу ломать не стали, зачем? Но на всякий случай загородили. Вдруг еще понадобится?

— Значит, мы едем в никуда? — спросила Ольга.

— Не беспокойтесь. Это «никуда» довольно близко.

— Тогда зачем?

— Скорость, — коротко ответил Илья.

Она села сзади, он дал газу, мотоцикл стал резко набирать скорость, но дорога была настолько ровной, что ее почти не чувствовалось. И лишь когда въехали (вмчались, влетели) в лес, Ольга поняла, насколько быстро они движутся: деревья мелькали по сторонам, сливаясь в одну густую желто-зеленую массу, нет, лучше смотреть вперед, а скорость все больше и больше, сумасшедшая скорость. Но она вдруг перестала бояться, наоборот, с удивлением почувствовала, что хочется еще быстрее, еще. Илья, будто угадывая ее желание, выжимал из мотоцикла все, что мог. Казалось, еще немного, и мотоцикл оторвется от земли, взлетит, Ольга совершенно не ощущала соприкосновения — через тело мотоцикла — с землей…

Илья сбавил скорость, затормозил…

Дорога странно и резко кончилась: впереди был нетронутый лес, вокруг никаких следов строительства.

— Жаль, — сказал Илья. — По такой дороге я бы ехал день, два, месяц… Тебе понравилось?

Ольга понимала, что это не предложение перейти на «ты», это просто оговорка. Но в то же время оговорка не случайная: Илья будто бы почувствовал, что имеет право, дав Ольге наслаждение скоростью, называть ее теперь на «ты».

— Да, очень, — сказал она. — Но на «ты» мы не переходили.

— Извините. Вам здесь нравится?

— Очень.

— Я часто сюда приезжаю. Смотрю, думаю. Иногда кажется, что ракету все-таки успели зарыть. Здесь и трава как-то не так растет, и деревья другие. Заколдованное место, зачарованное.

— Красиво… А что это за дерево?

— Не знаю. Знаю только, что красивое.

— Странно. Мне почему-то вдруг показалось, что вы все знаете и все умеете.

— Вот уж нет! — рассмеялся Илья. — Я человек поверхностный, я, знаете, как это у компьютерщиков называется, пользователь! Вот я езжу на мотоцикле, а ничего в нем не понимаю. Ключ зажигания повернуть, скорости переключать, на газ нажимать, все мое умение. Но езжу я хорошо, это даже байкеры признают. И в остальном так же. Сколько работаю в газетах, не интересовался, как они практически делаются. Ну, то есть верстка, набор, печать. То есть знаю в общих чертах, но… Так во всем, честное слово. Нет, я литературу понимаю. Я вижу, как что делается. Довольно глубоко. Я любимый ученик был академика Марсона, царство ему небесное. Но сам писать не могу. То есть художественную прозу, а не статьи. Значит, и тут пользователь. Но я везде беру чутьем. Понимаете?

— Понимаю. Я влюбилась в ваш мотоцикл! — Ольга погладила руль Пана.

— Хотите, научу ездить?

— Между прочим, я умею. Не на мотоцикле, на мопеде. У одноклассника был мопед, он меня научил. Я была скромная, но смелая девочка.

— Тогда совсем все просто! Садитесь. Учтите, инструктор должен тоже находиться на мотоцикле.

Она села впереди, он сзади.

— Этот рычажок на ручке — сцепление, такой же на другой ручке — тормоз, на этой же ручке — газ, вот здесь, сюда ногу поставьте, сюда, здесь переключение скоростей. Сейчас на нейтральной, вперед — три скорости, назад — возвращение, пяточкой нужно. Хорошо, что вы в кроссовках. Похоже на мопед?

— В общем-то да.

— Вот и славно.

Он для начала помог ей, положив свои руки на руки Ольги, управлять рычажками и ручкой газа. Шлемы были у них сняты и привешены сбоку: ГАИ здесь нет, а общаться сквозь шлемы неудобно.

Ольга начала движение решительно и храбро. И у нее все получилось. Через несколько минут Илья понял, что может убрать свои руки. Она смеялась, то замедляла движение, запоминая, как действовать при переключении скоростей, то убыстряла и вот стала разгоняться, разгоняться…

— Можно еще быстрее? — прокричала она.

— Можно!

Мотоцикл мчался, она чувствовала только его и скорость, забыв как бы о присутствии сзади Илья, хотя и обращалась к нему.

— Можно еще?

— Можно!

Она медленно, но неуклонно поворачивала ручку газа, ощущая, что с этим движением руки в ней будто нарастает какая-то музыка, какая-то непонятная, никогда ею не испытанная раньше радость.

— Чуть потише! — прокричал Илья.

— Что?

— Не оборачивайтесь!

Она не обернулась, она только на миг повела головой в его сторону и тут же увидела, как на дорогу выскочило что-то живое, она не успела понять что, вскрикнула, резко затормозила, мотоцикл занесло, он понесся боком и в сторону, в сторону и вдруг наткнулся на что-то. Ольгу вырвало из седла и бросило на траву, она перевернулась несколько раз боком и затихла, лежа лицом вниз. Нет, Ольга не теряла сознания. Она лежала и прислушивалась к себе. Странно, но особенной боли нигде не ощущалось. Тут она подумала про Илью и резко села, а потом встала и тут же, охнув, упала опять на траву.

Илья склонился над ней, целый и невредимый.

— Что? Что? — спрашивал он.

— Кажется, нога.

— Сейчас посмотрим.

— Не надо.

— Надо!

Илья осмотрел ногу, нажал, она вскрикнула.

— Надеюсь, не перелом. А остальное цело?

— Вроде бы.

— Сидите спокойно!

Он расстегнул куртку Ольги и ощупал ее всю, с ног до головы (как при обыске, тупо подумала она, удивляясь этому мысленному сравнению). «Не болит? Не болит?» — озабоченно спрашивал он. Ольга отрицательно качала головой.

— Так. Теперь осмотрим мотоцикл.

— А вы-то как? — крикнула Ольга удалявшемуся Илье.

— Нормально!

— А кто это был на дороге?

— Заяц. Они тут сумасшедшие, среди бела дня на дорогу выскакивают! Надо мне было предупредить.

Мотоцикл оказался исправен, за исключением некоторых внешних повреждений.

— Нам очень повезло, — сказал Илья. — Едем в больницу. Восьмая горбольница ближайшая, у меня знакомый хирург там.

Он взял ее на руки, отнес к мотоциклу, стоявшему уже на дороге, усадил.

Только когда тронулись, Ольга ощутила наконец боль и почему-то была рада этой боли: она отвлекала от мыслей.

Через полчаса уже были в больнице, а еще через полчаса все было в порядке: оказался вывих плюс небольшое растяжение.

— Такие ножки надо беречь! — сказал хирург, приятель Ильи, мужчина приятной внешности, аккуратно подстриженный и пахнущий одеколоном.

— Беречь надо такие ножки! — повторил хирург и глянул при этом почему-то на Илью, а тот, заметила Ольга, не смог удержаться от горделивого выражения, будто услышал комплимент в свой адрес или в адрес того, что ему принадлежит.

Ольга решила при первой же возможности расставить все точки над «i».

Илья отвез ее домой.

Проводил до самой двери (наступать на травмированную ногу было больно, хоть она и пыталась). Она скакала, как девочка, играющая в классики, смеясь над собой, а он придерживал ее и тоже смеялся.

И очень естественно было бы пригласить его домой, но она хотела побыть одна. Поэтому, открыв дверь, замешкалась.

Он понял ее. Посмотрел озабоченно на часы:

— Мне пора.

— До свидания. Спасибо.

— Не за что!

Утром нога распухла, Ольга по телефону вызвала врача, и вскоре у нее был больничный лист на три дня. Потом она позвонила на работу Руфатову, предупредила. Тот посочувствовал и пожелал скорейшего выздоровления.

Это очень уютное ощущение: болеть, не чувствуя себя больной. Но уюта в душе Ольги не было. Опять какое-то совпадение, думала она, опять судьба будто толкает ее к этому человеку. Совершенно еще не сблизившись, внешне они оказались близки так, как будто прошло не несколько дней, а несколько лет. И дрался он за нее, и в аварию вместе попали, он нес ее на руках. Его руки знают ее тело, пусть это было вызвано необходимостью, но ведь знают! Знают больше, чем все мужские руки на свете, исключая, конечно, мужа. Она обнимала его, когда ехали, он обнимал ее, когда она училась ездить. Такое ощущение, что все уже было, при одновременной уверенности, что не было абсолютно ничего!

Эта двойственность Ольгу тревожила, мучила, она, как старательная школьница, ставила перед собой аккуратный и четкий вопрос: нет ли уже в ней влюбленности? И давала аккуратный и четкий ответ: нет. Она по-прежнему уважает этого человека, ей с ним интересно, она уже чувствует некоторую душевную привязанность, но не более. А влюблен ли он? Не заметно. То есть мужской интерес виден, и было бы неестественно, если б совсем не было этого интереса! Но кажется, не более.

Зачем же длить эти отношения, подвергая его (себя вряд ли) риску увлечься больше, чем он сам того хочет?

Но с другой стороны, почему отказываться от отношений, в которых нет ничего плохого, а есть лишь взаимная спокойная симпатия друг к другу? Она и так отказывала себе во многом. Впрочем, нет, не отказывала. Просто до не столь давних пор ей ничего не нужно было, кроме той жизни, которой она жила. В замужестве другие мужчины, кроме мужа, для нее не существовали. То есть существовали, но совсем не так, как для иных женщин (она достаточно умна, чтобы понимать и знать запросы этих иных женщин). После замужества не существовали тем более.

Ничего особенного не происходит, сделала вывод Ольга, опять-таки по школьной аккуратной логике. Следовательно, не надо забивать себе голову.

А Илья в тот вечер очень настроен был выпить и еле сдерживался, зная, что это выльется в неминуемый запой.

Но такие настроения у него обычно появлялись, как это ни парадоксально, в минуты переполненности ощущениями, радостью жизни, такой переполненности, что, казалось, ее невозможно выдержать.

Но откуда эта радость, откуда эта переполненность? Отчего? Может, оттого, что давно он не чувствовал себя таким молодым? Он нес сегодня на руках юную женщину и не старшим товарищем ощущал себя, не учителем, а таким же, как она, двадцатилетним, словно никогда до этого девушек на руках не носил, никогда с таким трепетом к ним не прикасался, словно заново все! Это называется вторая молодость! — иронично посмеивался над собой Илья. Но иронию перебивал внутренний вопрос: так называемая вторая молодость к людям его возраста приходит обычно, когда они влюбляются, разве не так? Но он не чувствует себя влюбленным, вот в чем загвоздка. Да, она ему нравится. Но если определить его к ней отношение, то оно сведется к простой и грубой фразе, которую любит употреблять его приятель, неутомимый ходок Борис Берков: «Я бы от такой не отказался!» — то есть на уровне чистого потребления. Но ведь он понимает, что к Ольге ни в коем случае нельзя подходить, или он в женщинах совсем не разбирается! А коль скоро достижение практического результата представляется невозможным, зачем тогда все?

Мне просто приятно с ней! — возражал сам себе Илья. Разве этого мало? И вдруг мысленно рассмеялся, понимая, что в нем развивается диспут на глупейшую тему и с глупейшей формулировкой: «Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной?» Этот смех освежил его и одновременно уничтожил тягу к питью, и он весь вечер приятно бездельничал у телевизора.

Глава 6

Всю неделю Илья был загружен делами: написал две статьи, ранее заказанные ему престижными центральными изданиями, а потом в руки ему попали документы, свидетельствующие о серьезных злоупотреблениях одного из крупных городских чиновников. Он впал в азарт и стал собирать материалы вдобавок к этим документам, зная, что, готовя обличительную статью, нельзя ошибиться ни в одной детали, ни в одной мелочи.

В четверг под вечер в редакции раздался звонок: девический голос уведомил Илью, что Андрей Викторович (чиновник, на которого он собирал компромат) приглашает его для беседы в мэрию завтра утром в одиннадцать ноль-ноль.

— Завтра я занят, — сказал веско и сухо Илья. — Это во-первых. Во-вторых, он мог бы позвонить мне сам. В-третьих, насколько я понимаю, дело касается больше его интересов, чем моих. Если Андрею Викторовичу будет угодно, я жду его сегодня в семь часов вечера в редакции, если это его не устраивает, я назначу ему другое время.

Ошарашенная секретарша долго молчала, Илья даже стал беспокоиться, не потеряла ли она от такого неслыханного хамства дар речи.

— Так и сказать? — с придыханием спросила она наконец.

— Именно так и сказать.

— Хорошо…

Не прошло и минуты — вновь звонок.

— Тебя, — сказала Людмила, взявшая трубку.

— Боголей у телефона, — сказал Илья.

— Слушай, ты!.. — пророкотал гневный голос.

— Если собираетесь продолжать в том же духе, я слушать не буду! — торопливо, но без суеты ответил Илья и тут же включил и поднес к трубке диктофон: высокого класса, очень чуткий, он не раз пользовался им в подобных случаях.

— Я именно в этом духе буду продолжать! Если ты не перестанешь под меня копать! Если ты будешь выискивать то, чего нет! Если ты…

— Вы мне угрожаете?

— Именно угрожаю, сопляк! Ты ни в одном месте в этом городе себе работы не найдешь! Понял меня?

— Не только понял, но и на магнитофон записал, Андрей Викторович! — с величайшей вежливостью ответил Илья.

Андрей Викторович тут же бросил трубку.

А Илья срочно засел за статью, чтобы она появилась в завтрашнем номере.

И она появилась. Илья был в редакции, и телефон не умолкал: ему звонили коллеги из других газет, друзья и знакомые и просто читатели. Поздравляли. Что и говорить, материал удался: и написан лихо, и факты подобраны неопровержимые, подтвержденные цитатами из документов.

И вот очередной звонок. Женщина какая-то.

— Здравствуйте, Илья Сергеевич.

— Здравствуйте…

— Не узнали? Это Ольга.

— Не узнал, богатой будете. Но мы ведь никогда не говорили по телефону.

И Илья подумал, что он всю эту неделю практически не вспоминал Ольгу. Его это странным образом почти обрадовало.

Но и Ольга почти не вспоминала его: через три дня нога прошла, она вышла на работу, а там инвентаризация, ей пришлось наверстывать упущенное, к вечеру она буквально валилась от усталости.

В пятницу же вечером совершенно неожиданно явился Георгий. Его лоск ничуть не поблек, он по-прежнему был импозантен и элегантен, но если раньше это нравилось Ольге, то теперь раздражало, напоминая, какое духовное убожество прячется за этой блестящей внешностью.

— Не ждали? — спросил он.

— Нет.

— Не скучаем?

— Нет.

— Кофе угостишь?

— Обойдешься. Воспитанные люди, между прочим, без приглашения не приходят. Мог бы позвонить сначала.

— Тебе позвонишь, а ты начнешь выдрючиваться: некогда, не могу!

— Нет. Я прямо сказала бы, что не хочу тебя видеть. Что тебе от меня нужно?

— Мне? — удивился Георгий. — Абсолютно ничего! Я счастлив и доволен, у меня молодая жена.

— С горшка снял?

— Какой ты стала грубой!

— Хочу соответствовать тебе.

— Грубой и злой! А я ведь думаю о тебе. Ты молодая, беспомощная и глупая. Только глупая девушка может связаться с нищим старым журналистом, у которого все имущество — мотоцикл. Тебе понравилось кататься?

Ольге стало не по себе. Она поражена была осведомленностью Георгия. Впрочем, она и раньше знала, что у него связи и контакты в самых разных структурах, в том числе и криминальных Если захочет, может и слежку за ней установить. Но зачем ему это нужно?

И она спросила об этом.

— Зачем? Затем, что я беспокоюсь о тебе, — сказал Георгий с искренней озабоченностью. — Пусть мы мало прожили вместе, но я до сих пор чувствую тебя родным человеком, понимаешь? Я хочу, чтобы твоя жизнь была устроена как можно лучше. Если тебе нравятся старики, я могу тебя познакомить с одним очень уважаемым человеком. Он даже помоложе твоего…

— Он не мой! У нас просто…

— Дослушай! Он помоложе, он обеспечен, у него чудесный характер.

— Ясно, — сказала Ольга. — Ты кому-то хочешь меня удружить. Ты, как всегда, думаешь о деле.

— Дура! — презрительно сказал Георгий. — Я о тебе думаю.

— А я не прошу тебя об этом. И будь добр, проваливай. Иначе я милицию вызову. Я не шучу. Ты мне никто. Ты вторгся в чужую квартиру.

— И еще раз дура. Моя милиция, — подчеркнул Георгий слово «моя», — меня бережет. Я добра тебе хочу.

— Повторяю, у меня с этим человеком ничего нет и не будет! И если ты посмеешь его тронуть…

— Пока не трону, — пообещал Георгий. — А там видно будет.

— Я поняла! — вдруг озарило Ольгу. — Ты знаешь, я ведь поняла! Я поняла, зачем тебе это нужно. Ты проиграл нашу семейную жизнь. Не ты бросил, а тебя бросили. Разве не так? Ведь я от тебя ушла. И ты даже просил меня вернуться. И ты не можешь мне этого простить. Ты жалеешь, что не успел сделать мне больно. И вот теперь хочешь наверстать, хочешь любым способом причинить мне боль! Да?

Ей не требовалось ответа: по тому, как бледнеет и кривится его лицо, она поняла, что попала в точку. И он понял, что она увидела это, поэтому решил играть в открытую.

— Да, — сказал он. — Дураков и дур надо учить. Ты совершила самую большую ошибку в жизни, когда наплевала на меня, на нашу любовь.

— Какие слова!

— Молчи, дура! Я хочу, чтобы ты поняла, какую ошибку ты совершила. И будет момент, когда ты приползешь ко мне на коленях!

— Не дождешься! — выкрикнула Ольга.

И вдруг спросила:

— А как же твоя юная жена? Я приползу, а ее ты куда денешь?

И тут Георгий раскрылся полностью.

— Я вышвырну ее, как собаку, — мрачно и серьезно сказал он. — Я до сих пор тебя жду. Ты была одна — и я был спокоен. А сейчас ты пытаешься устроить свою жизнь. Я не могу тебе этого позволить. Я не могу позволить, чтобы ты кому-нибудь принадлежала, кроме меня.

— Ну ты и сволочь, — только и могла сказать Ольга.

— Да, — спокойно ответил Георгий. — Но ты ведь меня любишь!

И ушел, хлопнув дверью, абсолютно уверенный в том, что так оно и есть.

Боже, какая самоуверенность! — подумала Ольга.

Ей было плохо после его посещения. Ей было тревожно.

А в субботу стало еще тревожней, когда она прочла статью Ильи. Она ведь жила в реальном мире, реальными представлениями, она прекрасно понимала, какими последствиями это может грозить Илье. Тут Ольга вспомнила про его визитку, нашла ее и позвонила в редакцию. Старалась говорить ровно и бодро:

— Мне очень ваша статья понравилась.

— Спасибо.

— А вы… Вы не боитесь?

— Чего? — засмеялся Илья. — Не первый раз я такие вещи пишу.

В самом деле, подумала Ольга. Он и раньше был одним из самых смелых журналистов в городе. С ним даже судились, но он выигрывал процессы, отчеты об этом она помнит. Почему же сейчас она так встревожилась?

По очень простой причине. Раньше они не были знакомы, а теперь знакомы. Это естественное беспокойство о человеке, которого знаешь. Нормальная реакция нормального человека, и нечего придавать моему волнению какое-то особенное значение.

— Наверное, — сказала она, — все вас поздравляют.

— Звонят вообще-то. Но ваш звонок всего дороже. А как ваша нога?

— На больничном три дня была. Но уже выписали, уже все прошло. Вполне нормально уже хожу. Я с работы звоню.

— Я рад за вас. А знаете что? Я не могу уйти, мне из Москвы должны звонить. Не хотите после работы на часок в редакцию ко мне заглянуть? Это ведь рядом с вами. Кофе выпьем. Только у меня такого, как у вас, нет, у меня растворимый ширпотреб.

Ольга помедлила — и тут же мысленно упрекнула себя. В конце концов, почему бы и нет? Ей хочется побывать в настоящей редакции, она никогда не бывала в настоящей редакции настоящей газеты!

И она согласилась.

Вечером Илья принимал ее, угощал печеньем и кофе, был бодр и весел.

Увидев обычные комнаты обычной квартиры, только заполненные казенной офисной мебелью, компьютерами, принтерами и прочим, Ольга была несколько разочарована. А этот диван здесь и вовсе нелепо выглядит. Илья усаживал ее на него, но она предпочла кресло. А он не мог усидеть на месте, ходил вокруг кресла, вокруг стола. Вдруг поднял чашку с кофе:

— Знаете что? Выпьем на брудершафт! Положено что-то спиртное, но я не пью. А вы хотите? Тут какое-то вино есть. — Он метнулся к шкафу.

— Нет, нет, не надо!

— Тогда кофе.

— Не знаю…

— Не хотите, чтобы я вас на «ты» звал?

— Да нет…

— Стесняетесь — меня на «ты»? Слишком стар?

— Вообще-то это вполне нормальная разница в годах, на мой взгляд.

— Тогда в чем дело?

Она не могла сказать, что дело в исполнении ритуала. Ей предлагали пить на брудершафт в компании мужа, причем те, с кем она была уже на «ты». После этого обязательно лезли с поцелуями, крича, что так положено. Муж одобрительно посмеивался, относясь к этому как и игре, шутке, как к проявлению симпатии к его жене, ему это льстило. Она не хотела показать себя закомплексованной и принимала с отвращением эти мокрые пьяные поцелуи…

— Итак? — Илья присел на ручку кресла, оказавшись совсем близко, и поднес свою чашку к ее чашке.

И столько в нем было простодушной уверенности, непосредственности, что Ольга со смехом сказала:

— Ну, ладно!

Звякнули чашки, Илья махом выпил свою, так, как пьют вино. Ольга чуть отпила. Он уперся руками о спинку кресла и стал приближать свое лицо. Ольга вся сжалась, закрыла глаза. Почувствовала прикосновение его губ к своим губам, и вот его губы шевельнулись, как бы готовясь перейти от поцелуя поверхностного, ритуального, к другому, которому названия нет, но который уже к чему-то обязывает их обоих. И она резко убрала голову, а потом встала, с невольной грубостью оттолкнув плечом его руку. Отошла к окну. Постояла молча. Сказала, мягкостью интонации смягчая свою недавнюю резкость:

— У вас хороший вид из окна.

— Да, очень, — ответил он, не подавая вида, что огорчен.

— Лет через двадцать буду вспоминать, как мы с вами вот так вот сидели, говорили… Солнышко осеннее в окне, деревья с желтеющими листьями. — Ольга усмехнулась.

Илья тонко спросил:

— Уже к старости готовитесь?

Ольга ответила неожиданно серьезно:

— Да. В самом деле. Хочу, чтобы все было уже в прошлом.

Илья подошел к ней, встал рядом, долго смотрел в окно, на голубое предвечернее небо сентября с единственным белым облаком над разноцветнолистными деревьями.

— Господи, какая красота, — сказал он. — Вот из-за чего я начинаю пить. Я никогда не начинаю из-за неприятностей или неудач, из-за плохого настроения, из-за физического желания выпить. А вот из-за этого: вдруг понимаю, что жизнь непереносимо прекрасна! С ума можно сойти. Чтобы не сойти — начинаю пить.

— Не представляю вас пьяным, — сказала Ольга.

— Вы еще много чего не представляете. — Он повернулся к ней, взял за плечи, и опять лицо его стало приближаться. — Кстати, почему мы на «вы» опять? — тихо спросил он. — Ты не знаешь?

Господи, разве нельзя без этого! — взмолилась мысленно Ольга. Мне так хорошо с вами, с тобой (как приятно хотя бы в мыслях произнести: «с тобой»!), хорошо говорить, хорошо быть рядом, зачем же обязательно форсировать, зачем брать своими действиями на себя какие-то обязательства?

Но глаз не стала закрывать, потому что собиралась отстраниться, сказав при этом что-нибудь…

Вдруг послышался звонок в дверь.

Разве дверь заперта? — подумала Ольга.

— Меня нет дома! — тихо сказал Илья.

В дверь застучали, причем весьма активно.

— Ого! — сказал Илья. — Это что-то новенькое!

— А вдруг это из-за статьи? — сказала Ольга.

— Бросьте. Уважаемый Андрей Викторович не такой дурак.

И пошел открывать.

Почти тотчас же послышались звуки ударов, тело Ильи влетело в комнату. Вслед за ним неспешно двигалась массивная фигура в плаще с поднятым воротником, в шляпе. Какие-то еще люди топотали в прихожей, но в комнату не входили.

Коротко глянув на Ольгу и тут же перестав ею интересоваться, человек в шляпе склонился над Ильей.

— Где запись? — спросил он. — Где все материалы?

Но Илья, похоже, был без сознания.

— Где его стол? — обратился человек в шляпе к Ольге.

— Я здесь не работаю, — сказала она.

Человек в шляпе осмотрелся, безошибочно подошел к одному из столов, быстро пересмотрел бумаги, открыл одну из папок, удовлетворенно хмыкнул, сунул ее за пазуху. Тут же, на столе, лежал диктофон. Человек нажал на кнопку, послышался чей-то голос, и опять на лице человека в шляпе выразилось удовлетворение. Он вынул кассету и положил в карман.

— Вот и все, — сказал он сам себе. — Быстро и без шума.

Опять склонился над Ильей.

— Алле, герой? Ты поспать решил? Ну, спи. Когда проснется, — сказал он Ольге, — передайте ему, чтобы больше не шалил. А меня вы не видели. Хорошо? Если встретите, не узнаете. Хорошо?

Ольга кивнула, и человек в шляпе скрылся.

Хлопнула дверь, затихающий топот множества шагов послышался на лестнице.

Все стихло.

Ольга боялась подойти к Илье. Он лежал в страшной неподвижности, подвернув под себя руку. Наконец она осмелилась, сделала шаг, другой. Тут он зашевелился, застонал. Она бросилась к нему, помогла подняться, сесть.

Он осмотрел себя.

— Даже крови нет. Не оставляют следов, профессионалы, суки!

То, что он выругался, ее не удивило.

Тряхнув головой, он окончательно пришел в себя. И вдруг вскочил:

— Где они? Где?

— Они давно ушли! Не надо! Посидите, успокойтесь.

Илья послушно сел.

— Материалы забрали?

— Да.

— А запись?

— Он вынул какую-то кассету.

— Кто он? Ты его запомнила?

— Не очень. Обычное лицо.

— Скорее всего, какой-то подручный. Ладно. Я этого так не оставлю!.. В следующем номере во всех красках опишу!

И тут же решительным движением головы как бы перечеркнул свои слова.

— Нет. Они меня знают. Они прекрасно понимают, что, когда дело касается только меня, я через газету не буду жаловаться. Да и свидетелей не было.

— А я?

— Неужели ты думаешь, что я захочу тебя в это вмешивать?

Он снизу заглянул ей в глаза и вдруг привлек к себе сильным движением. На этот раз поцелуй был долгим, но Ольга как-то отстраненно ощущала ищущие и жаждущие его губы; не отвечая на поцелуй, потому что не знала как. Забыла. Или не умела никогда. (Муж — не в счет.)

Она посмотрела на часы.

— Правильно! — воскликнул он. — Контрастный душ! Вы хорошо усваиваете уроки.

— Но мне в самом деле пора.

— Я подвезу вас.

— Не надо, здесь пешком пять минут. А вы, пожалуйста, осторожней. У вас не кружится голова?

— Все в порядке.

И она ушла.

Ольга шла и думала: это какая-то западня судьбы. Что-то неотвратимое. Ведь она, когда согласилась прийти в редакцию, руководствовалась действительно всего лишь познавательным интересом: собиралась вежливо выпить кофе, посидеть, поговорить, не допуская прикосновений к интимным и вообще личным темам, и все. Но опять вышло целое приключение. Если вдуматься, Илья повел себя не очень-то деликатно. Его можно понять: после этой статьи он чувствовал себя победителем, а мужчина устроен так, что ему мало победы в одном деле, ему тут же надо победного подкрепления и подтверждения в чем-то ином, чаще всего — в любви. И целовать он ее стал по праву победителя! — поняла Ольга, и ее возмутило это. Но сначала он хотя бы прикрылся брудершафтом. А потом использовал свое положение пострадавшего за правду: кто откажет в невинном поцелуе человеку, только что избитому?

Но поцелуй невинным не был.

И она бы все равно отказала, если б не то невольное предательство, которое совершила, и вот тут-то опять тупик судьбы, неволя судьбы. Нет, вроде бы никакого предательства не было: она всего лишь сказала, что не работает в редакции. Но слишком поспешно сказала, слишком трусливо, и вот это-то стыдно, и это чем-то обязало (в который уже раз) ее перед Ильей! Глупо, очень глупо!

А Илья задним числом испугался. Он, похоже, впервые вдруг понял, что занимается опасным делом, что, говоря о наступившей эпохе беззакония, до сих пор счастливым образом избегал серьезного испытания этим беззаконием. У людей, на которых он публично нападает, нет ничего святого, они ничего не боятся, человеческая жизнь для них — грош. И пожалуй, надо считать, что он легко отделался, хотя все тело болит и ломит, особенно в области живота, куда его сильно ударили ногой. И ради чего он рискует? Ради восстановления справедливости? Надо честно себе сказать: лишь отчасти. Больше из честолюбия, из желания показать коллегам, кто первый в их рядах. Но что стоит это желание по сравнению со стремлением быть первым всего лишь для одного человека, для женщины, которую он знает считанные дни?

А он — не первый для нее. Он сегодня воспользовался моментом, урвал свой кусок (думать об этом сейчас муторно, стыдно), но он, слава богу, имеет чутье, и это чутье ему подсказывает: он не стал и никогда не станет для нее первым. Планеты в небе не сошлись. Не судьба. Зачем же тогда искушать ее? Зачем вызывать девушку на взаимность, используя ее деликатность и доброту? Надо остановиться, пока не поздно. Надо остановиться.

Глава 7

Вечером Ольга позвонила Илье домой. Всего лишь долг вежливости, думала она, узнать, как он себя чувствует.

Ответил пожилой женский голос:

— А он в больнице.

— Что с ним?

— А кто спрашивает?

— Это из газеты, сотрудница, что с ним?

— Поехал желудок проверить, что-то разболелся, а его оставили. Позвонил, говорит: ничего страшного. А я прямо места не нахожу себе, он же никогда правду не скажет, чтобы меня не беспокоить. В первой городской он лежит, второе отделение хирургии, третья палата, прием с восьми до девяти утра и с пяти до семи вечера, халат лучше свой взять.

Получив информацию, Ольга поблагодарила, положила трубку и почувствовала, что слезы подступают к глазам. Нет, не по поводу Ильи, ей его жаль, конечно, но не до слез. Ей себя жаль. Опять, не прошло и дня, она оказалась зависимой от него и обязанной ему. Обязанной — чем? Обязанной своей виной. Опять получилось, что она предала его: ушла, бросила. Ей, видите ли, в голову не пришло, что последствия ударов могут быть серьезными, недаром же Илья сказал, что профессионалы били!

Она заснула лишь под утро.

Предположив, что в утренние часы мать Ильи пойдет в больницу, Ольга решила навестить его вечером. Около семи, когда меньше вероятности кого-то встретить у его постели.

Но все же встретила. У постели его сидела женщина лет тридцати пяти эффектной внешности: блондинка с зеленовато-голубыми глазами. Вернее, не у постели, а на краю постели. Она держала его за руку.

Илья, увидев Ольгу, смутился, но тут же весело воскликнул:

— Какой сюрприз, здравствуйте! Что это вы все переполошились? Меня завтра или послезавтра выпишут уже. Да, подозревали внутреннее кровоизлияние, гадость глотать заставили какую-то, снимок сделали, ничего особенного. Просто сильный ушиб, а гематома если и есть, то крохотная, сама рассосется, да, я чувствую, уже рассосалась!

— Вам апельсины можно? — спросила Ольга.

— Можно, мне все можно, давайте сюда апельсины! Возьмите вон там стульчик, садитесь.

Ольга оглянулась, увидела у стены белую больничную табуретку, взяла ее и села у изножья кровати.

— Познакомьтесь! — сказал Илья. — Это Людмила, на которой вся наша газета держится. — А это Ольга, которая…

Он бодро начал, но, как ни старался, не успел, не сумел ничего придумать. Да и что придумаешь?

— Которая просто твоя знакомая, — подсказала Людмила, с необыкновенной доброжелательностью осматривая Ольгу.

— Да, — спокойно ответила Ольга. — Я, можно сказать, поклонница Ильи Сергеевича. Читаю его статьи, восхищаюсь. Высказываю ему свое восхищение, когда он в универмаг мимоходом заходит. Я в центральном универмаге работаю, в парфюмерном отделе. Ему, конечно, приятно, а мне приятно, что ему приятно.

Ольга сама не ожидала, что сумеет сохранить присутствие духа. Впрочем, почему бы и нет? Она умеет держать себя в руках ничуть не хуже этой уверенной в себе женщины.

И без всякой лишней торопливости, достойно, она поднялась и сказала:

— Я, собственно, мимоходом. Не буду вам мешать. Выздоравливайте, Илья Сергеевич.

— Спасибо!

Илья сделал жалкую попытку улыбнуться.

Ольга усмехнулась.

— Это не та девочка, из-за которой ты дрался? — спросила Людмила.

— Да нет! Она действительно в универмаге работает. Поклонница, в самом деле. Но это ничего не значит.

— Зачем ты оправдываешься, я ведь тебе не жена. И зачем врешь?

— Что я вру?

— Ты дрался из-за нее. Ведь так?

— Ну, так! — раздраженно сказал Илья. — Что тебя еще интересует в моей личной жизни? Ведь ты должна обо мне все знать, по минутам! Да?

— Ты меня с кем-то путаешь. А она мне понравилась. Я рада за тебя.

— Что ты хочешь сказать? Вот женщины! Сами говорят, что ценят человеческие отношения, и сами же на деле не признают, что между мужчиной и женщиной могут быть эти человеческие отношения. Дружба, так сказать.

— Могут быть. Но не у тебя с ней. Я же почувствовала.

— Что? Что?

— Сам понимаешь.

— Ничего не понимаю! Мне ты нужна, только ты.

Людмила подумала некоторое время.

— Да, — согласилась она. — Пока еще нужна. Пока, я чувствую, у вас еще ничего не было. Но скоро ты ее приручишь, скоро завладеешь ею, и я больше не понадоблюсь. Ты ведь, как ни странно, честный человек, ты не можешь сразу с двумя.

— Перестань говорить глупости.

— Это не глупости. Все произошло очень вовремя. Девочка эта появилась как нельзя кстати. Понимаешь, все кончилось. Ты это знаешь, и я это знаю.

— Я ничего не знаю!

— Ты, как все мужчины, боишься правды. Ты, как все мужчины, готов годами мучиться, вместо того чтобы сразу отрубить кошке хвост, а не по частям. Знаешь это выражение?

— Знаю.

— Все кончилось. Истаяло. Лучше уже не будет. И как прежде не будет. Будет только хуже. Оба начнем врать друг другу. Зачем? Не лучше ли закончить именно сейчас, когда я устала…

— А ты устала?

— Не перебивай! Когда я устала, а перед тобой замаячил новый этап в жизни. Разойтись с наилучшими пожеланиями друг другу, сохранив дружеские чувства. Не говори ничего, подумай и поймешь, насколько я права. А я, пожалуй, перейду в другую газету. Не потому, что мне больно тебя будет видеть, а чтобы уж сразу, чтобы не было искушения продолжать взаимный обман.

— А с кем я останусь? Где я такую сотрудницу найду? — Илья пытался перевести все в шутку.

Но Людмиле шутка показалась неудачной.

— Значит, тебя беспокоит только это? Я так и предполагала. Поправляйся, дорогой.

И она так стремительно поднялась и вышла, что он не успел ни жестом, ни словом остановить ее.

А Ольга, придя домой, открыла тетрадь, служившую ей дневником, записи в котором, правда, она делала крайне нерегулярно. Сейчас появилась только одна строчка: «Больше — никогда. Ни встреч, ни звонков, ничего. Клянусь!»

В десять часов вечера в палате неожиданно появился Борис Берков, задушевный дружок Ильи еще со школьной поры. Время для посещений было запретное, но для него нет преград. Более того, он появился в сопровождении очаровашки медсестры, держа ее под руку. Поблагодарив за провожание, спросил: «Значит, вы в ординаторской, за седьмой палатой?»

Медсестра хихикнула и выскользнула из палаты.

Борис приблизился: великолепный, мощный, громко спросил:

— Валяешься, симулянт?

Илья приложил к губам палец, указывая глазами на спящих больных. В больницах многие от скуки заваливаются спать раньше, чем дома.

Борис присел. Поговорили о том о сем, а потом Илья взял да и выложил ему то, что его тревожило. Кому как не Беркову? Он, во-первых, один из самых заветных друзей, который никому не проболтается, а во-вторых, большой специалист в амурных делах.

— Так, — сказал Борис. — С Людмилой отношений ни в коем случае не рвать. Она преданный человек, а преданность в наше время слишком ценное качество, чтобы им разбрасываться. У меня восемь преданных мне женщин. Первую я завел шестнадцать лет назад, восьмую — месяц назад. С семерыми мирно расстался, но, заметь, отношения поддерживаю! С восьмой все в разгаре. И случись что со мной, любая из этих восьми сделает для меня все возможное. Потому что каждая из них уверена, что только она понимает меня, только она знает мою душу, и я в каждой эту уверенность поддерживаю!

— А о других они не знают? — спросил Илья.

— Знают! Но они уверены, что в других я вижу, как бы это попроще сказать, только объект наслаждения!

— Ты великий искусник, — признал Илья.

— В этом моя жизнь, — с достоинством ответствовал Берков. — Так вот, с Людмилой отношений не рвать. А с этой, как ее?

— Ольга.

— С Ольгой отношения форсировать. По твоим рассказам я понял, что она женщина мятущаяся, сомневающаяся. У меня была такая, когда я дурак еще был. Застенчивая до дрожи. Я все словами, словами, словами, берегу и деликатничаю и думаю, что именно этого ей и надо! И вдруг у нее появляется любовник, а мне полный от ворот поворот! Причем, ты представь, кто любовник оказался и как вообще все произошло?! Таксист! Она вечером от подруги ехала, в такси села, потому что частников боится, и тот, парень без комплексов, грубыми комплиментами обработал ее в полчаса! Через полчаса, я потом узнал, они были уже в гараже, и он уже сиденья раскинул для простора любви, и через пару дней она оказалась в него влюблена как кошка, без всяких комплексов. Поучительный пример?

— Люди разные, — уклончиво сказал Илья. — Ты же знаешь, с моей внешностью сразу не поразишь. В любви я человек умелый, но надо же до этой самой любви довести. Поэтому мне нужен месяц — или одна ночь.

— Слышал, слышал!

— И это не главное, — размышлял вслух Илья. — Главное, я не уверен, что она мне нужна.

— Уверен, не уверен! — фыркнул Борис. — Вот этого женщины и не терпят. Ей плевать, уверен ты или не уверен. Знаешь, как говорил Наполеон? Надо ввязаться в схватку, а там посмотрим! Мудрейшие слова!

— Хорошо, я ввяжусь. И ее ввяжу, — засмеялся Илья неловкому слову. — Но вдруг она всерьез? Я не хочу причинять ей боли.

— А ты кто, папаша ее? Хранитель целомудрия ее? Позволь ей самой решать, хочет она боли или нет. Поверь мне, старому козлу, если женщина не хочет боли, она ее не допустит! А если допустила, значит, хотела!

— Хм… — сказал Илья. — А ты ведь мудрый человек!

— Спасибо, — раскланялся Борис. — Ну, все, скучно мне тебе прописные истины объяснять. Меня там медсестренка ждет в ординаторской.

— Бабник! — засмеялся Илья.

Борис пожал плечами, сокрушенно и жизнелюбиво вздохнув.

Ольга на всех, кто останавливается у ее отдела, смотрит в первую очередь как на покупателей, поэтому прослеживает, куда направлен взгляд, чтобы понять, что хочет покупатель выбрать. Но эта женщина глядела прямо на нее. И тут только Ольга узнала ее: это Людмила, та женщина, что была у Ильи в больнице.

— Что вы хотели? — спросила Ольга, с удивлением отметив, что в голосе ее прозвучало высокомерие победительницы. (А она ведь не чувствует себя таковой, да и не хочет никакой победы!)

— Правильно, девочка, так и нужно! — заметила и одобрила Людмила.

— Я вам не девочка.

— Ну, извините. Итак, без предисловий. Вы, вероятно, подумали, что я — близкий человек Ильи Сергеевича.

— Я ничего…

— Дослушайте, пожалуйста. Да, я была довольно долго близким человеком. Но все кончилось. Не вчера и даже не позавчера. Но он добрый, он боится обидеть. Я, честно говоря, этим пользовалась. Хотя могла бы пользоваться и дальше. Но вовремя остановилась. У нас тупик, понимаете? И вы поможете ему выйти из тупика и мне поможете. Поэтому не берите ничего в голову, он свободный человек. Понимаете?

— Я не собираюсь помогать ему и тем более вам, — сказала Ольга. — Я не связываю с Ильей Сергеевичем никаких планов!

— Да? Ну, пусть вам так кажется.

— Мне не кажется, я уверена!

— Хорошо, пусть так. Но — в порядке допущения. Если, несмотря на ваше нежелание, у вас что-то получится… Если, повторяю в порядке допущения, вы сблизитесь с ним… То я вас прошу иметь в виду одну вещь. Он, с одной стороны, независимый, гордый человек. Ему кажется, что он поступает так, как хочет он. Но это всегда оборачивается его полной подчиненностью другому человеку. Понимаете? Если вы захотите за него замуж…

— Я замужем, между прочим!

— Я тоже, ну и что?

Ольга промолчала.

— Так вот, если вы захотите, чтобы он на вас женился, он женится. Захотите уехать с ним в Москву — он добьется этого. Захотите на Запад — он и этого добьется. Он сделает все, что вы захотите. Но имейте в виду, не пройдет и двух лет, как он начнет тосковать. У него была любовь и, насколько я понимаю, больше не будет. Он — из таких. Я могла бы женить его на себе, я все могла бы и еще могу. Но не хочу.

— И мне советуете?..

— Я вам ничего не советую. Просто мне дорог этот человек. У нас больше ничего не будет, я это знаю абсолютно точно. Но он останется дорогим для меня человеком. Я буду беспокоиться за него. И пришла, всего лишь чтобы немного о нем рассказать. А уж как поступать, это ваше дело.

— Я тоже так считаю.

— Вот и славно.

И они расстались, преисполненные горечи, неприязни по отношению и странной для обеих симпатии, тяги друг к другу, причина которой для Людмилы была понятна, а для Ольги осталась темным пятном в душе.

Глава 8

Прошел день, другой. Третий. Четвертый. В пятницу Илья появился в универмаге. Как всегда, перед обеденным перерывом.

— Как видите, я жив.

— Я рада, — улыбнулась Ольга. Вежливо, не более. (Отметив при этом, что он опять называет ее на «вы».)

— Мне все можно есть и все можно пить. И даже кофе. И даже не только растворимый, но и настоящий, крепкий, из зерен. Только где его найти?

— В самом деле — где?

— Вы не подскажете?

Она взглянула на него, на его бесхитростную и радостную улыбку выздоровевшего человека.

С какой стати, подумала она, я решила, что он в меня влюблен? Он ведь ни словом не обмолвился! Да, поцеловал, но, как человек чуткий, интеллигентный, понял, что я не иду ему навстречу, и тут же отступил. Однако отношения сохранить, дружеские, приятельские, хочет. Почему бы и нет? Почему какие-то фантомы бродят в моей голове? И чего я боюсь? Даже если представить, что он опять начнет, грубо говоря, приставать, она всегда может это прекратить. В любой момент. Ведь себя она не боится? Нет. Она тоже хочет приятельских, дружеских отношений с этим человеком. Зачем же играть в какие-то игры и усложнять простое?

— Ладно уж, — сказала Ольга. — Раз уж вы так тоскуете по настоящему кофе…

— Очень тоскую.

…Они пили кофе, и он очень остроумно, в лицах и голосах, рассказывал о больничных нравах, о людях и эпизодах.

— Напишете статью об этом?

— Нет. Знаете, вообще хочу взять отпуск. Я боюсь собственного равнодушия, у меня депрессия, но однонаправленная, на журналистику. Я устал смотреть на все окружающее как на возможный материал для статьи, фельетона, заметки, обзора… Наверное, меня напугали эти гадкие люди.

— Вас можно напугать?

— Очень даже просто. Нет, серьезно. Я вдруг подумал, что рискую жизнью из-за пустяков. А жизнь мне нужна. Я ведь никогда ничем серьезным не болел. И больница навеяла всякие философские мысли. О жизни и смерти и прочую чепуху.

И он стал излагать вслух свои мысли. Она поддержала разговор, потому что тоже, конечно, думала на эту тему.

Ольга радовалась, что разговор у них именно дружеский, приятельский. Она думала, что, в идеале, только таких отношений и хочет с этим человеком, уважая его и чувствуя равное уважение к себе.

И даже когда разговор коснулся вещей конкретных, связанных с их семейной жизнью (у обоих разрушенной), он продолжал протекать в русле как бы теоретическом. Ольге хватало ума понять, что здесь нет какого-либо предательства и разглашения неприкосновенных семейных тайн, она знала, что существует странный, но почти непреодолимый закон человеческого общения: так женщина попутчику, с которым знакома двадцать минут, вдруг рассказывает о своем муже, с которым прожила двадцать лет, самые интимные и зачастую неприглядные подробности.

Правда, Ольга этих подробностей не касалась, говорила обтекаемо, да и он тоже, и она не могла не оценить его деликатности по отношению к бывшей жене, хотя никаких чувств к ней у Ильи, судя по всему, не осталось.

— А все-таки иногда тянет к ней? — вдруг спросила Ольга.

— Да. Памятью.

— Это вы хорошо сказали. Именно памятью. Я вот думала о своем бывшем муже и только одни недостатки в нем находила и удивлялась, как раньше их не разглядела. Потом поняла, что видела и раньше, но, наверное, надеялась, что они исчезнут. Или как-то все сгладится… А потом вспомнишь вдруг какой-нибудь дождь, когда шли под одним зонтом, какой-нибудь пустяк, понимаете? — и вдруг захочется к нему, но не к теперешнему, а туда, в прошлое, под тот зонт.

— Если бы мы умели так же тосковать о будущем, как о прошлом! — заметил Илья.

— О прошлом мы все знаем, о будущем нет. Как можно тосковать о том, чего не знаешь?

— И чего боишься?

— Вы обо мне? Нет, я не боюсь.

— Знаете, почему-то мне кажется, что вы не только о прошлом тоскуете. Мне кажется, вы вернетесь к мужу. Или он к вам. В общем, вернетесь друг к другу.

— Нет. Есть вещи, которые я не могу простить.

— Что именно?

— Не хочу об этом говорить.

Она не только говорить, она и думать об этом не хотела, вспоминать не хотела.

И вдруг поняла, что надо рассказать. Что надо наконец освободиться от этой тяжести. Что наконец встретился человек, которому можно рассказать.

История простая, незамысловатая. Летом, в июне, они собрались большой компанией на рыбалку. Всерьез ловить рыбу никто не умел, да и не собирался, один из друзей мужа прихватил своего соседа, какого-то Кузьмича, знатного рыболова, который и на удочку, и на спиннинг, и на косынки ловит, подбадривая себя водочкой. Водочка ему была гарантирована в неограниченном количестве, и он поехал с охотой. Остальные же просто отдыхали на большой яхте, принадлежащей кому-то из компании. Женщин, кроме Ольги, было три, двоих из них, Нину и Настю, Ольга знала — жены компаньонов мужа, а третья, решила она, тоже чья-то жена: щедро разрисованная, вертлявая, с ней Ольга не чувствовала охоты знакомиться. Причалили к одному из островов, развели костер, варили уху, потом ели, пили, шумели, потом Кузьмич стал рассказывать об омуте неподалеку, в котором нет дна. То есть дно есть, но очень глубоко, ничем не доберешься. Заинтересовались, взяли моток веревки, привязали большой камень и пошли к омуту. Там быстренько соорудили плот, выплыли на середину омута (один из компании и, естественно, сам Кузьмич), стали разматывать веревку, она была с метками. «Пять метров! — выкликал Кузьмич. — Десять! Двадцать! Тридцать!» Все изумленно гомонили, не зная, верить или не верить. Да и как не верить, если веревка с камнем все опускается и опускается и натянута так, что ясно — камень висит. Кузьмич хохотал, это был его коронный номер. Когда веревка показала пятьдесят метров, он схватил жердь, предусмотрительно им захваченную, метра два длиной, и ткнул в воду Жердь, не окунувшись и наполовину, достала дно, а потом спрыгнул и Кузьмич, оказавшись в воде по грудь. «Фокус!» — заорал он.

Но Ольга всего этого не видела. Когда еще шли к омуту она вдруг поняла, что мужа с ними нет. Нет и той раскрашенной женщины. И она спросила идущую рядом Настю: «Слушай, а эта блондинка, она чья жена?»

«Ничья!» — ответила Настя, смеясь.

«А в качестве кого же она здесь?»

«В качестве Кузьмича! — ответила Настя. — Для развлечения!»

Ольга продолжала еще некоторое время идти — с трудом, будто ноги в трясине увязали. Потом незаметно отстала и побежала назад, напрямик, через кусты, царапаясь до крови и не обращая на это внимания.

Выбежала на берег. Он был пуст. Яхта покачивалась на приколе рядом с берегом.

Тихо, стараясь не плескать водой и даже не дышать, Ольга добралась до яхты, поднялась на нее. Тихо прошла по крыше каюты (чтобы не мимо окон, где могли заметить ее ноги). Тихо спустилась по лесенке, распахнула дверь. Муж ее, которого, как казалось ей (глупо, конечно), только она одна имела право видеть обнаженным, муж, впервые увиденный таким со стороны (да еще сверху, и поэтому в теле его почудилось что-то мерзкое, невыносимо гадкое), муж совершал трудолюбивые и азартные телодвижения, а по сторонам его туловища, поддерживаемые его руками, болтались ноги блондинки, и, кроме ног, не было видно остального, они казались отдельно существующими, но тут раздался ее стон, свидетельствующий о том, что она все-таки здесь присутствует и даже очень, и вслед за стоном вскрик Ольги, который она не сумела удержать. Муж застыл. Из-за его плеча высунулось потное белобрысое личико девушки для развлечения. Нет, она не вскрикнула и не испугалась: опыт, надо полагать, был. Она присвистнула и сказала: «Ни фига себе!» А потом добавила совсем неожиданное и страшное (для Ольги): «Слушай, подруга, все равно уже все случилось, дай кончить по-нормальному, а?»

Ольга выскочила и побежала по острову. Она бежала долго вдоль берега, пока не увидела пожилого человека, возившегося со стареньким обшарпанным катером.

— Ради бога! — подбежала она. — Ради бога, перевезите меня на берег. Я умоляю вас! Я заплачу!

Пожилой человек внимательно посмотрел на нее, а потом на видневшуюся вдали яхту, на человека, который бежал от нее (это был Георгий), и сказал:

— Ладно.

Сноровисто отвел катер от берега, усадил Ольгу, запрыгнул сам, завел мотор, и катер быстро стал удаляться.

Он молча правил катером, молча причалил к берегу; когда она стала совать ему деньги, молча отрицательно покачал головой.

Рассказав это, Ольга долго пила остывший кофе. Илья не торопил.

— Он появился вечером, — наконец сказала она. — Ничего не стал говорить, объяснять. Мы не разговаривали дня три. Потом сказал, что нельзя так серьезно относиться к глупому эпизоду. Во-первых, он был пьян, во-вторых, эта прилипчивая дура просто его изнасиловала. Он даже имени-то ее не помнит. Он любит только Ольгу, неужели Ольга из-за одного эпизода зачеркнет все прожитые годы?

Она ничего не ответила. Она ждала и прислушивалась к себе. Она сознательно, искренне хотела простить — и не могла. Но шли дни, недели, и ей стало уже казаться, что невозможное возможно. Надо только подождать. И ей, и ему. Но Георгий не хотел ждать: очевидно, жить в состоянии ссоры ему не хотелось, потому что это выбивало его из рабочей колеи, а он накатанностью этой колеи слишком дорожил. И вот как-то ночью (они после июньского инцидента спали отдельно) она проснулась от прикосновения. Муж был рядом, муж был над ней. И даже более того, он был уже в ней. Видимо, слишком крепким оказался ее сон и весьма осторожными его движения! Она закричала от ужаса (да, именно ужас чувствуя, отвращение!), уперлась руками ему в грудь, а он молча (и это, может, было самое страшное) продолжал делать свое дело. И это было, в сущности, изнасилование.

Потом, отвалившись, он, привыкший к тому, что она всегда получает достаточное удовлетворение (и всегда после этого ластилась к нему, гладила его гордую грудь), положил руку, хозяйскую руку на ее гладкий живот, а потом вдруг сжал кожу живота и потрепал ее, как треплют холку любимого коня после бешеной скачки. И тут она ударила его по руке, по лицу, а потом по чему попало, несвязно что-то крича, спихивая его с постели… И на другой день ушла…

Ольга умолкла.

После паузы Илья перевел разговор на другие темы, стал рассказывать, какие усовершенствования ему предлагают сделать в мотоцикле, а он не знает, соглашаться или нет, поскольку в этом не разбирается.

А потом вдруг сказал:

— Знаете, Оля, а ведь это опасно.

— Что именно?

— Помнить об этом.

— А я не очень-то и помню.

— Нет, помните. И даже не это опасно. Любой сексопатолог вам объяснит, что вы получили серьезную психическую травму. И даже две! Увидев сперва мужа со стороны и восприняв происходящее как грязный кошмар, а потом испытав на себе насилие, вы можете теперь заболеть комплексом отвращения к сексу как к таковому. Если уже не заболели.

— Нет, — солгала Ольга, не поднимая глаз.

Он бьет в самое больное место, подумала она. Но по-дружески. Желая мне добра.

— Хорошо, если нет. Но вам просто необходимо выбить клин клином. Вам просто необходимо влюбиться в молодого красавца и влюбить его в себя, что вам труда не составит. И преодолеть, понимаете?

— Понимаю. Извините, я не хочу больше об этом говорить.

— Да. Что ж… Мне пора.

Ольга мысленно поблагодарила его за тактичность: ей сейчас надо остаться одной. В прихожей она повернулась к стенному шкафу, чтобы достать оттуда куртку Ильи.

И почувствовала на плечах его руки.

Она замерла.

Почувствовала его горячие губы на своей обнаженной шее.

Ольга, одновременно срывая с вешалки куртку, отшатнулась, почти упала, опершись спиной в угол, прижимаясь, защищаясь.

— Бедная женщина! — с сожалением усмехнулся Илья.

Ольга бросила ему куртку в лицо:

— Убирайтесь! Быстрее!

Секунды, потребовавшиеся Илье, чтобы открыть дверь и выйти, показались ей вечностью. Но она прожила эту вечность и выдержала. И лишь когда захлопнулась дверь, заплакала тихими слезами (она с детства так плачет, когда обидят: просто текут слезы сами по себе…).

Это было больше, чем бестактный поступок и бестактная фраза. Это было глубочайшее оскорбление, причем в словах оскорбительного смысла было больше, чем в поступке. Она это поняла сразу же, как только фраза была произнесена, а он гораздо позже, вечером, вдруг все осознав и замычав, как от боли.

— Что такое? — спросила его мать.

— Ничего. Зуб заболел.

— Вот еще напасть. Шалфеем его, у меня есть шалфей.

— Да нет, прошел уже. Все прошло.

Глава 9

Прошло три дня. Все эти дни Илья практически не выходил из дому. Такого с ним не бывало за последние несколько лет, за исключением запойных периодов. Кстати, он впервые ощутил желание уйти в запой не от радости жизни и от невозможности перенести эту радость, а от тоски. Тоска навалилась необычайная, тяжелая как свинец. Он не мог читать (хотя собирался за время отпуска прочесть несколько отложенных давно еще книг), не мог вообще ничего делать, только лежал на диване и смотрел телевизор, отрываясь лишь для еды, прихотливой и изобильной, которой закармливала его мать, предовольная тем, что наконец ее сын дома, никуда не торопится, тихий и спокойный.

А ночью — бессонница. Этого он тоже раньше не знал. Уставал обычно так, что валился в постель и через две-три минуты растворялся, пропадал во сне. Теперь же таращится в темноту и думает об одном и том же, об одном и том же, удивляясь, сколько можно представлять единственный эпизод, единственную сцену. А сцена была: его украденный поцелуй в шею и его слова. Он как бы со всех сторон рассматривал эту сцену, и этих сторон оказалось не меньше сотни, и каждая выявляла его, Илью, в самом неприглядном виде.

Но под вечер третьего дня он понял, что обманывает себя, что не чувством вины мучится, а тоской другой. Он тоскует по Ольге, вот и все. Он хочет видеть ее, слышать ее голос.

Илья дождался, когда мать заснет (та ложилась рано, но у нее тоже была бессонница, своя: просыпалась часа в два ночи и до пяти-шести не могла уснуть, потом кое-как опять засыпала, а лучший сон у нее всегда бывал днем после обеда), набрал номер телефона. Услышал ее голос. Торопливо сказал:

— Добрый вечер, Оля, это Илья, только не бросайте трубку.

— Вы угадали, я это хотела сделать.

— Вы всегда успеете это сделать. Во-первых, я должен попросить прощения. — Он невольно вспомнил один из советов Бориса Беркова: «Никогда не проси у женщины прощения, если она еще не стала твоей. Иначе она никогда не станет твоей!» Странная у Бориса логика!

— За что? — иронически спросила Ольга. — Вы все правильно сказали. Я бедная женщина. Не умею жить. Моя жизнь бедна событиями и приключениями. И опытом. Вообще, всем. Я просто нищая. А душа не в счет. Вы же очень богатый человек. И приключений много, и у всех на виду, и женщины, само собой, вас обожали всю жизнь, и опыт у вас богатый во всех смыслах. Вот я и хотела от вас на бедность урвать. Вот вы и поделились. Правда, ваше золото при ближайшем рассмотрении оказалось металлоломом, но не мне быть требовательной, у меня и этого нет.

— Вы меня неправильно поняли, Оля, в этом вся беда!

— Беда в том, что я вас как раз правильно поняла! Знаете, я ведь думала, что вы не человек из очереди.

— То есть?

— Как бы вам объяснить… Я на собственном примере. Когда мы с мужем расстались, целая очередь выстроилась. Причем из друзей его, приятелей, знакомых. У них в этом смысле комплексов нет. Так вот, целая очередь желающих утешить. Чем утешить? Понятно чем, своей лаской. Какой лаской? Тоже понятно! На самом деле они, конечно, о себе больше думают, а не о моем утешении. Я поразилась знаете чему: насколько одинаковые у них ухватки. Очередь, именно очередь, где все похожи друг на друга и каждый желает быть первым. Но потом, получив свое, готов уступить место другому. Так вот, я думала, вы не из очереди. Вы сами по себе. А вы оказались очень даже из очереди. Вы оказались даже всех активней, вы вперед пролезли, других растолкали. И ждали, что бедная женщина, все правильно, бедная! — что бедная женщина вам на шею бросится. А она почему-то не бросилась. Она почему-то, дурочка, человеческого общения захотела. Ну, вы дали ей порезвиться немного, пообщались, а потом права предъявили. А она опять на шею не бросается! Дура! Бедная дура! Своего счастья не разглядела!

— Вы не правы, Оля, — сказал Илья. — Вы не правы! Да, во мне есть мелочное самолюбие, как у всякого мужчины. Возможно, именно оно вырвалось, когда я эту глупость сказал. Мурло из очереди, вы правы.

— Так права я или не права?

— Правы — в этом. Но дело не в одном только самолюбии, не в том, что я обиделся, как вам показалось, что мне на шею не бросаются. Вовсе я к этому не привык. Дело в другом.

— В чем?

— Вы не повесите трубку после моих слов?

— Смотря какие слова.

— Очень простые слова. Я прожил три дня без вас и понял, что не могу без вас.

Наступило молчание. Ему вдруг показалось, что телефон отключился.

— Алло! Алло! — прокричал он и даже дунул в трубку.

— Я здесь, — сказала Ольга.

— А я подумал…

— Я тоже думала. Я вам не верю.

— Вы думаете, что это просто прием? Что я хочу любыми способами утешить свое уязвленное самолюбие?

— Именно так. Я думаю, что это прием. Что вы хотите любыми способами утешить свое уязвленное самолюбие.

— Я не буду вас убеждать. Просто не знаю чем. Все эти три дня я думал о вас. Я заболел вами. Вот и все.

— Красиво говорите. Профессионал! — оценила Ольга.

— Зачем вы так?

— Знаете что? Мне вас жалко. Не надо ничего придумывать: заболели там и все такое прочее. Я вам дам себя, и вы успокоитесь.

Ольга и не предполагала, что язык ее повернется когда-нибудь сказать эти слова. Но в том-то и дело, что она чувствовала себя теперь способной на то, о чем раньше в себе не подозревала. Только одного она не скажет ему: что эти три дня тоже не находила себе места и тоже ясно и с болью почувствовала, что не может без него. Сначала, да, было только чувство оскорбления. Настолько сильное, что казалось, душа ее задыхается от этого чувства. Но постепенно проявлялся, как изображение на негативе, вопрос, от которого нельзя было уйти: а откуда, почему такая сила оскорбления? Человек посторонний, как бы он ни старался, глубоко оскорбить не может. Только от близкого человека оскорбление чувствуешь с особенной остротой. Значит, для нее уже, хочет она того или нет, Илья стал близким? Значит, судьба опять загоняет ее в тот же тупик? Но почему называть это тупиком? Может, это просто настоятельные подсказки этой самой судьбы и пора уже не пугаться их, не отмахиваться, а прислушаться к ним!

Илья все молчал.

— Что, — спросила Ольга, — смелости не хватает принять такое прямое предложение? Я сформулирую по-другому. Вы вот все пытались учить меня, как себя вести, если я влюблюсь. Потом пришли к выводу, что меня нужно лечить от сексобоязни. Будьте и дальше моим учителем. Я предлагаю вам излечить меня от этой самой сексобоязни. Помогите мне, помогите бедной женщине!

— Хорошо! — вдруг согласился Илья, чувствуя, как то самое злое самолюбие, от которого он почти отрекся, поднимает в нем голову. — Считайте мои слова про тоску и то, что я вами заболел, трепом, если вам так легче. Пусть так. Не будем ничего придумывать, если вы такая смелая и решительная. Проведем сеанс сексотерапии.

— Бесплатный, надеюсь? — поинтересовалась Ольга.

— Я тоже на это надеюсь, — парировал Илья. — Где проведем сеанс? Лично я лучше играю на чужом поле.

— А я на своем. Поэтому у меня дома.

— Когда?

— Хоть завтра! Вас дневное время устраивает или вечернее?

— Лучше вечернее. Полумрак, интим! — фатовским голосом сказал Илья.

— Отлично!

— Принести шампанского?

— Пожалуй, хотя я его терпеть не могу. Но надо будет немного раскрепоститься. Вам в первую очередь.

— И вам не помешает.

— Да, не забудьте цветы!

— Какие вы любите?

— Банально: розы. Три красных и четыре белых. Я люблю число семь.

Каждая фраза их была — как выпад. Если бы кто послушал со стороны, то подумал бы, что это разговор двух людей, острота взаимной неприязни которых достигла предела, и они еле удерживаются, чтобы не наговорить друг другу грубостей, поэтому и говорят с такой подчеркнутой вежливостью, одновременно напряженной, злой, ехидной, стремясь перещеголять друг друга.

— Итак, — сказал Илья, — шампанское и розы. Что еще?

— Больше ничего не нужно.

— А форма одежды?

— Только черный костюм! У вас есть костюм или вы никогда не снимаете куртку?

— У меня есть костюм. Я купил его пять лет назад и ни разу не надевал. Берег для этого случая.

— Прекрасно.

— Может, еще и волосы постричь?

— Обязательно! Вдруг вы покажетесь мне моложе? Это облегчит сеанс сексотерапии, я не буду так сильно чувствовать разницу в возрасте. А мне как одеться?

— Пеньюара у вас, конечно, нет?

— Ошибаетесь, есть!

— Так вот, засуньте его куда подальше, чтобы я не видел. Ненавижу пеньюары. Домашние халаты тоже. Шорты и маечка. Сейчас тепло, не замерзнете. Зато это весьма возбуждает. Да, маечка такая, знаете, короткая, чтобы живот был обнаженным. Я от этого просто с ума схожу.

— Ну, если вам так необходима стимуляция, ради бога! Все для вас! А вы учтите, что я терпеть не могу черного или цветного мужского белья. Только белое! Ну, все обговорили? Чтобы не суетиться, не терять времени? Музыку приготовить тихую и лирическую?

— Пожалуй.

— Господи! — испуганно охнула Ольга.

— Что такое?

— Мы главного не обсудили: чем застелить для вас постель! Что вы предпочитаете? Идеальную белизну? Ситцевую пестроту? Или, может, темное?

— Не просто темное, черное! Черная шелковая простыня, и больше ничего.

— А вы гурман! Где ж я вам возьму черную да еще шелковую простыню? Не специально же покупать, я, извините, девушка одинокая, я об экономии должна думать!

— Я могу купить и принести с собой.

— Какое благородство! Но я не могу согласиться принять такой подарок. Придется уж вам положиться на мою фантазию. Теперь — все?

— В какое время прийти?

— Ну, часов в девять вечера. Да, в девять.

— Ровно в девять?

— Ровно в девять!

Сумасшедший разговор, подумала Ольга, положив трубку. Нет, точно, я сошла с ума. И я, кажется, влюбилась в мужчину, который никогда меня не полюбит. Я сошла с ума. И пусть.

Сумасшедший разговор, подумал Илья, положив трубку. Нет, точно, я сошел с ума. И я, кажется, влюбился в женщину, которая никогда меня не полюбит. Я сошел с ума. И пусть.

Глава 10

— Представляю, с какой неохотой вы шли ко мне! — сказала Ольга вместо приветствия, открыв дверь. — Может, откажемся от этой затеи, пока не поздно?

— У вас у самой вид довольно бледный. Я бы не удивился, если бы не застал вас дома.

— Вы просто мечтали об этом! Но я, увы, дома. Дайте-ка я вас разгляжу. Проходите, проходите! Боже мой, какой джентльмен! Костюм! Галстук! И прическа, прическа! Вас не узнать! Просто герой мексиканского сериала, коварный обольститель! И цветы! Семь штук?

— Семь.

— Сейчас я лучшую вазу для них…

Ольга, казалось, совершенно не была смущена. А ведь Илья действительно допускал вариант, что она, перепугавшись, изведя себя заранее, не вытерпит и уйдет из дому. И, Ольга права, он действительно втайне почти желал этого!

Легкомысленный наряд: короткая маечка и шорты, похоже, нисколько не стеснял ее, а, наоборот, придавал еще больше ощущения свободы. Конечно, это игра, подумал Илья. Просто игра, которую она удивительно хорошо выдерживает. Что ж, и он не ударит лицом в грязь.

И он стал совершенно откровенно смотреть на Ольгу, оценивая стройность ее фигуры и гладкость кожи в обнаженных местах.

Она это заметила.

— Вам меня хорошо видно? Может, отойти к свету, к окну?

— Сделайте одолжение.

Ольга легкой походкой (была босиком) отошла к окну, встала подбоченившись.

— Не придерешься, не так ли? — спросила она. — Матовые плечи, угадываемая упругость груди, ничем, между прочим, кроме маечки, не стесненной, стройность ног, узость щиколоток. Любите узкие щиколотки?

— Обожаю.

— Все ваше, все твое, любимый мой. Давай я тебя буду так называть? Тебе станет легче.

— Хорошо, любимая моя.

— Будем ужинать?

— Вообще-то я…

— Обязательно будем! Разве у вас нет опыта, разве вы не знаете, что момент нужно оттянуть, довести себя до изнеможения. Ведь так?

— Конечно.

— Ужин при свечах! — объявила Ольга, как объявляют цирковой номер, и повела Илью на кухню. Там уже все было накрыто. Она зажгла две свечи.

Он откупорил шампанское.

— А в запой не уйдете? — обеспокоилась Ольга.

— С небольшого количества шампанского — нет.

— Какая же вам доза нужна, чтобы вы уже не удержались? Мне просто любопытно.

— Если я выпью полстакана водки, или стакан крепкого вина, или бутылку сухого, с закуской, естественно, мне ничего не будет. Потому что я просто не почувствую хмеля. Так, некоторое легкое расслабление. Главное, не почувствовать хмеля! — Илья уцепился за хорошо известную ему тему, которую он мог развивать часами. — Если же начинается, как выражаются подобные мне люди, «завод», остановиться практически невозможно.

— А если, к примеру, нечего выпить?

— Всегда можно найти. Появляется жуткая изобретательность. Еще в молодости, я помню, проблема была лишь в том, чтобы раздобыть денег на бутылку портвейна. А потом все получалось само собой: приходил к людям, которых сто лет не видел, был очень убедителен и красноречив. Много есть способов!

— Ну, что ж? Тогда выпьем да закусим!

Она стукнула своим наполненным бокалом о бокал Ильи, махом выпила и стала есть, словно очень проголодалась. Илья тоже занялся едой.

— Вкусно? — спросила Ольга.

— А?

— Вы вообще разбираете, что едите? Это же телятина с шампиньонами! Специально на рынок ходила.

— Очень вкусно.

— Держите себя в руках, контролируйте себя! — подбодрила Ольга.

— Мне нет необходимости контролировать себя, — успокоил Илья.

— Тогда вы молодец! Еще по одной?

— Еще по одной!

Шампанское, хоть и не дало в самом деле хмеля, но появилось некоторое тепло. Илья подумал, что, пожалуй, хватит ему позволять Ольге насмешничать над ним, пора брать инициативу в свои руки.

Но она торопилась, она уже задавала вопрос:

— Итак, любимый мой, инструктор мой, сексопатолог мой, что дальше?

— Главное — не торопиться.

— Господи, что ж я тетрадь-то не взяла, чтобы записать! Ну, ладно, так запомню. Главное — не торопиться?

— Да. Представить, что все уже позади, что все уже было. Или что это не в первый раз. Что сложился уже ритуал, что есть определенное спокойствие, но не холодное, а приятное, предвкушающее наслаждение.

— Запомнила. Дальше.

— Ни в коем случае не начинать объятий где-то за столом или в другом неудобном месте. Потому что они могут длиться долго, и чем дольше, тем труднее перейти к месту любви.

— Логично. Сейчас сразу перейдем к месту любви. И вы начнете с меня одежду стаскивать?

— Не обязательно. То есть кто-то в этом находит удовольствие, но лично я не люблю, когда меня кто-то раздевает.

— Я тоже, представь, любимый мой! Какие у нас родственные души! Но как же тогда?

— Очень просто. Любимая идет и ждет любимого. Чтобы сгладить момент первого смущения, лучше выключить свет и задернуть шторы. Немного света не помешает, но потом.

— Очень разумно! С тобой так легко, любимый, ты все знаешь, все умеешь, ты так чувствуешь, что нужно женщине!

— На том стоим, любимая моя!

— Хорошо. Ты выпей еще немного для храбрости, но чтобы завод не пошел, и смотри на часы. Через пять минут можешь прийти ко мне, любимый мой.

Ольга ушла в спальню. Шторы уже были задернуты и свет выключен, он беспокоился напрасно. Шелкового черного белья нет, но есть темно-синее: простыня, две подушки и два одеяла.

Она быстро разделась, легла под одеяло, сотрясаясь в ознобе. Мурашки покрыли все тело, руки были холодными, ноги тоже. Согревайся, дура! — приказывала себе Ольга. Доводи дело до конца, если уж решилась!

Вошел Илья. В брюках и рубашке, уже без пиджака и галстука.

— Мне отвернуться, любимый мой? Или хотите похвастать атлетичностью телосложения?

— Лучше отвернуться. И не надо ехидничать, любимая моя. Мужчину в такие моменты это обескураживает.

— Действительно, действительно. Это я от волнения, любимый мой. Волноваться ведь можно?

— Конечно. Но не чрезмерно.

— Я постараюсь.

Она отвернулась. Рядом легло, заворочалось, затихло. Глаза Ольги привыкли к темноте, и она уже могла что-то различать. Общие черты лица Ильи, например. Но именно этого она и боялась.

— Это хорошо, что два одеяла, — сказал Илья. — Нужна чрезвычайная постепенность.

— И темнота — кромешная!

— Пожалуй. В кромешной темноте тебе легче было бы представить кого-то другого, кого ты любишь.

— Я никого не люблю. Как и ты.

— Это даже лучше.

— Мы сами себе устроим кромешную темноту. Не будем открывать глаз, вот и все. У вас закрыты глаза?

— Да.

— Отлично. Начинаем целоваться.

Ольга повернулась. Губы Ильи нашли ее лицо, уткнулись в подбородок, потом в губы. Поцелуй был странным, скорее — соприкосновение. В этом соприкосновении они находились долго, и это стало успокаивать Ольгу, начало ей даже нравиться.

— Мне хорошо, любимый мой, — прошептала она.

— Мне тоже. Только без «любимый мой».

— Извини. Мне хорошо.

— И давай закончим эту игру. — Он осторожно погладил ее рукой по щеке.

— Хорошо…

Она почувствовала в губах какое-то странное ощущение, какое-то нетерпение кожи, желание большей близости, и исполнила это желание, а губы его поняли и тут же отозвались. Прошло бог весть сколько времени в нескончаемом поцелуе, когда тела оставались совершенно неподвижны, раздельны, а лица их уже предавались любви и были слитны. Ей хотелось, чтобы так все и было. Потому еще, что боялась продолжения. Но понимала, что оно неминуемо. И вот лицо его отстранилось, она чувствует его губы на шее — и свой страх. Но губы не торопятся, согревают, успокаивают, и страх проходит. Вот они коснулись ключиц, и опять страх. И опять губы успокоили, утешили, приласкали. Вот они коснулись груди, и опять страх, но и предчувствие последующего успокоения. И ее увлекла эта сменяемость ощущений, она вдруг поверила, что так и будет: страх неминуемо всякий раз будет проходить, превращаться в успокоение, и не только успокоение, она стала ощущать нарастающую нетерпеливую радость кожи.

…Ольга потеряла счет времени, вернее, забыла, что время вообще есть, она только слушала всем телом (не заметив даже, когда оно обнажилось полностью), как в разных местах непредвиденными легкими ожогами возникает страх, тут же привычно переходящий в радость. Самого Илью она не видела и не чувствовала, он по-прежнему касался ее лишь губами. И даже когда эти губы его возникли там, где она должна была бы не просто страх ощутить, а ужас совершенно неизведанного и непривычного, ужас не возник, а появлялась благодарность тела искусному обманщику и утешителю, который поцелуями своими все уравнивал и обожествлял. И даже когда, окружив легкими вспышками влажного, теплого, нежного огня все тело, ласковый рот его с упругим языком приник к средоточию женской сути естества ее, она и тут поверила, что так надо, что это хорошо, и оказалось — действительно надо и действительно хорошо, томительно хорошо, мучительно хорошо.

…Илья только теперь понял, насколько желанна для него эта женщина. Но, колдуя над ней, он, казалось ему, не получал ответа. Да, она не вздрагивает уже, руки не поднимаются невольно, чтобы оттолкнуть, но обескураживало ее глубокое молчание, молчание голоса и молчание тела. Она всего лишь позволяет? От бесконечной своей доброты, желая сделать приятное (хоть и прикрыла это флером игры, даже шутовства) человеку, который в нее влюблен? Или еще проще: действительно хочет избавиться от сексобоязни и избрала его не более чем подручным средством?

Он вспомнил слова Беркова: «Раньше я был бабник, теперь любовник. Бабнику важно, чтобы он хотел, любовнику — чтобы его хотели. Если женщина меня не хочет, я ничего не могу!»

Очевидно, в определенном возрасте это становится общим правилом для мужчин. Илья не чувствовал ответного желания (не зная, что Ольга просто находится в обмороке тела, не имея сил шевельнуться) и вдруг понял, что им сделано все возможное и что наступает момент финала, а он — несостоятелен! Такое бывало и раньше, но Илья, человек не чрезмерно мнительный, никогда не терял веры в себя. Главное, не торопиться, не волноваться, все придет само, если об этом не думать, не подгонять себя мысленно. Но тут он как-то сразу и определенно понял: бесполезно. Будет только мука, будет, возможно, глупая суета, вынуждение, принуждение, которое сделает все окончательно бессмысленным.

И он сдался.

Он засмеялся странным смехом, упав и вытянувшись возле нее.

— Что? — спросила Ольга.

— Умереть со смеху, — сказал Илья. — Я так тебя хочу, что — не могу.

— Так бывает? — спросила Ольга. Спросила без всякой иронии, с искренним удивлением совершенно неопытной в этих вопросах девушки. Илья умилился этому и вдруг почувствовал, что безбоязненное возбуждение волной прокатилось по телу и начало ощутимо концентрироваться.

— Бывает, — тихо ответил он, очень тихо, словно боясь спугнуть.

— Наверное, — задумчиво сказала Ольга.

И легким, неожиданным для себя движением повернулась, привстала, не боясь показывать себя, долго смотрела в лицо Ильи, а потом начала целовать его, аккуратно следуя тем прихотливым пунктирам, которые недавно проделал он — на ней. Страхи ее окончательно исчезли, но и нетерпение свое она не обнаруживала, боясь, что это нетерпение ему не поможет, а заставит зациклиться на необходимости соответствовать нетерпению, это лишь повредит. Она была ласкова и утешающа — как он. Кружила, окружала, обволакивала, приникала, вбирала… Илья слегка застонал.

Он ощутил себя готовым и чуть торопливее, чем следовало бы, припал к Ольге, и настолько неистовым оказалось его нетерпение, его желание, что первое движение стало последним.

Со стоном досады он обнял ее, упав головой на плечо. Она гладила рукой его голову:

— Все хорошо! Все хорошо!

Илья не верил ей. Он, как и многие мужчины, не понимал одной элементарной вещи: для женщины любимый человек и искусный любовник — не обязательно одно и то же. Женщина может любить годами любовника плохонького по всем параметрам и вообще почти импотента, спокойно при этом забывая мимолетную бурную ночь с умельцем, который ни на минуту не давал успокоиться ее страсти, пока не усмирил ее на месяц вперед (как ему кажется).

Ему было плохо. Он думал о том, как бы теперь уйти. Одеться и уйти. Навсегда. Он не нужен ей.

А Ольга думала о том, что, видимо, тело умнее человека. Да, Илья все сделал, как надо, но у него нет любви к ней, что бы он там ни говорил. И тело это знает лучше, чем Илья, поэтому и осталось равнодушным и отозвалось лишь тогда, когда Ольга вызвала его к жизни (так, быть может, проститутки умеют! — неожиданно подумала Ольга).

А потом эти мысли куда-то ушли, потому что и Ольга, и Илья слегка задремали, продолжая в полудреме обнимать друг друга.

И вдруг она очнулась, подняла голову, посмотрела на Илью. Тот сразу же открыл глаза:

— Что?

— Ничего, — сказала Ольга. — Кажется, я в вас влюбилась.

И на глазах ее появились слезы.

Илья, человек вовсе не сентиментальный, вдруг тоже почувствовал легкое жжение в глазах. С огромной нежностью обнял он девически стройное тело Ольги, как спрятал в себе, в своих руках, защитил, и, разгораясь, распаляясь, началась борьба любви двух тел, уже не помнящих себя, чувствующих другое тело больше, чем себя, теряя себя и находя в ощущениях самых неожиданных, и был момент, когда Ольга вдруг, задыхаясь, сказала, почти выкрикнула: «Боже мой, неужели так бывает?!» — и Илья тоже задохнулся — от этих ее слов, и доказывал ей всю ночь, что бывает не только так, бывает лучше (хоть и чем-то страшнее! — они оба почувствовали это и молча сказали друг другу — глазами, потому что подолгу в эту ночь замирали и глядели друг на друга молча и серьезно, не понимая, что они хотят сказать, не понимая, что происходит…).

Ни о чем они не думали после этой ночи, боясь даже в мыслях коснуться того, что было, они оба носили в себе что-то, чему названия не было, хрупкое, прозрачное, почти невидимое…

Глава 11

Три дня и три ночи провел Илья у Ольги. Телефон она отключила, предварительно позвонив на работу и попросив отпуск за свой счет.

О чем они только не говорили в эти три дня и три ночи, не боясь выставить себя в смешном или глупом свете. Илья, в частности, вспомнил свои полные молодой глупой похвальбы слова о том, что ему, дескать, для победы нужен месяц — или одна ночь. «Но ведь так и вышло, — сказала она. — И месяц был, и ночь. Длиной в четыре ночи. А для меня, может, в четыре года. Я совсем другой человек теперь».

Признаний в любви не было ни с его, ни с ее стороны. То ли это само собой подразумевалось, то ли каждый из них боялся, что, признавшись, не услышит: «Я тоже», — или услышит, но сказано будет формально…

И оба понимали, что им, пожалуй, необходимо отдохнуть друг от друга.

И утром четвертого дня они расстались.

Весь этот день Илья отсыпался.

Мать ни о чем не спрашивала: сын был здоров и счастлив, видно по его лицу, это главное. Она даже решила, пока не наступили холода, съездить на недельку к сестре в Волгоград, за безалкогольный год поверив, что сын окончательно выздоровел. Илья, не откладывая, купил ей билет на теплоход, отходящий завтра в полдень, проводил ее, расцеловал, вернулся домой. Ходил вокруг телефона, не выдержал, позвонил.

— Да? — ответила она.

— Как дела?

— Скучаю.

— Я тоже. Увидимся?

— Можно завтра. В восемь вечера. Тебя устроит?

— Меня устроит все.

— До завтра?

— До завтра.

И опять он ходил возле телефона, насвистывая и глупо улыбаясь. А потом позвонил Борису и пригласил в гости. Посидеть, поболтать. Борис, не удивившись, согласился.

Илья купил для него бутылку водки. Сам же будет чай пить.

Борис явился, и сразу же:

— Ну, хвастай!

— Перестань! — сказал Илья.

— Хвастай, хвастай!

— Выпей лучше водки.

— Увы. Натрудил организм за неделю, печень что-то…

— Это с твоим железным здоровьем?

— Не сглазь! Не такое уж и железное оказалось. Нет, в самом деле, расскажи. Люблю завидовать чужому счастью по доброте своей!

Что ж, Илья рассказал. Борису рассказывать — все равно что в тайник прятать, в нем умирает, кодексы мужской чести для него — святое.

— От души поздравляю, — сказал Борис. — Об одном прошу: обговори сразу, что о создании семьи речи быть не может. Чтобы не морочить ей голову. Я всегда предупреждаю сразу.

— Уж как-нибудь соображу.

— Вот и молодец. А теперь извини, у меня свидание еще.

— Валяй, бабник.

Оставшись один, Илья чувствовал себя неудовлетворенным. Вроде все рассказал, но чувство переполненности осталось. Он вдруг поймал себя на мысли, что хочет позвонить Людмиле. Вот кто поймет его до конца, до донышка. Но это слишком жестоко. Она пока осталась в газете на время его отпуска, но твердо сказала, что будет искать себе другое место.

Илья сидел у окна за столом, глядел на дерево за окном, на вечернее небо сквозь листья. Он был счастлив и печален. Бутылка водки стояла перед ним. И он подумал: почему я так лелею в себе боязнь перед этой жидкостью? Я привык, что каждая выпивка превращается в запой, но кто сказал, что это неизбежно? Я сильный человек с сильной волей. Я просто разбаловал себя, вот и все. Если другие, тот же Борис Берков, могут остановиться, почему не могу я? Я все могу, особенно теперь, после…

После чего?

После Ольги.

С твердой уверенностью в себе, он достал из буфета стародавнюю стопку — граненый стаканчик, наполнил его и без боязни выпил. Взял книгу и стал читать, время от времени поглядывая на бутылку и похваливая себя: вот она стоит, а я — ничего. Хочу — выпью, не хочу — не буду. Значит, можно и выпить.

И он выпил еще стопку.

Ему стало хорошо, радужно. Он отложил книгу и смотрел в окно.

Стемнело. Илья достал свечу, зажег ее (как перед первой ночью с Ольгой). Мысли возникали удивительные, легкие, светлые, и тем они еще были хороши, что, свободно приходя, свободно и уходили, и Илья приятно удивлялся неисчерпаемости своих мыслительных запасов. А главное, он по-прежнему не чувствует зависимости! Он стал свободен! Захочет — выпьет, а захочет — остановится в любой момент. Значит, можно еще выпить.

И он выпил еще стопку.

…Через час, ничуть не пьяный, ровной и бодрой походкой Илья вышел на улицу и отправился к круглосуточному коммерческому ларьку. Водки там не оказалось, но зато он увидел портвейн своей юности — «777», «три семерки». И решил взять сразу три бутылки. В ларьке сидели две девушки, обе весьма миловидные, одна — продавщица, а вторая, тоненькая, маленькая и совсем молоденькая брюнеточка, наверное, ее подруга. Они пили пиво, курили и разговаривали о своих делах.

— Такой представительный мужчина, а такую гадость покупаете! — жеманно осудила брюнеточка.

— Это не гадость! — возразил Илья. — Конечно, обычно я пью мартини или виски, но сегодня я вспоминаю свою юность и решил пить то, что пил в юности.

— И с кем вы ее вспоминаете?

— Один! Юность — вещь неделимая. Воспоминания о ней — тоже.

Илья чувствовал интерес к себе, а ведь не скажешь, что он к такому интересу привык: не писаный красавец, не атлет, не богатей, на иностранной машине подъехавший. Видимо, после Ольги с ним что-то произошло, сыграла роль и его прическа, которая ему очень шла и очень его молодила, и то, что он, выходя из дому, почему-то надел тот костюм, в котором был у Ольги, хоть и без галстука, но с белой рубашкой.

— Впрочем, — обратился он к брюнеточке, — можем вспомнить вашу юность. Тем вином, каким вы пожелаете.

— А чего ее вспоминать, она не прошла еще! — засмеялась брюнеточка.

— Тогда мы ее отпразднуем!

— Между прочим, — сказала продавщица, — у нее в самом деле именины сегодня. Вера, Надежда, Любовь — на тридцатое сентября приходится.

— Замечательно! Так вы кто — Вера, Надежда или Любовь?

— Я Нина вообще-то. Но меня Верой крестили. Крестить-то крестили, а отец заупрямился, Ниной назвал. Ничего, мне нравится.

— Мне тоже. Итак?

— Вы про мартини говорили? Годится!

Продавщица отодвинула в сторону портвейн и шустро поставила перед ним две литровых бутылки.

Илья мысленно гмыкнул, но, делать нечего, расплатился.

— Приглашаю обеих к себе, это в двух шагах! Дом двадцать три, квартира три, — уточнил он, чтобы девушки не боялись.

— Составь человеку компанию! — посоветовала подруга брюнеточке. — А я, может, потом загляну. Сейчас нельзя, хозяева проверяют, собаки. И покупатели идут еще.

Брюнеточка пожала плечами и сказала:

— Ладно уж!

Илья нисколько не суетился, балагурил, смешил брюнеточку. Привел домой, стал угощать тем, чем намеревался угостить Бориса. Налил ей полный стакан и поднял свой:

— За тебя, Вера, Надежда, Любовь!

— Годится! — сказала брюнеточка, выплюнула на ладонь жвачку, которую до этого жевала, прилепила ее к краю стола и, чокнувшись с Ильей, выпила.

— А второй на брудершафт! — воскликнул Илья.

— Годится, — согласилась брюнеточка.

Илья подошел к ней с полными стаканами, вручил ей, они переплели руки (брюнеточке, судя по всему, не впервой было на брудершафт пить), они выпили, Илья поставил стаканы и поцеловал брюнеточку. Не прерывая поцелуя, он подхватил ее, необыкновенно легкую, и понес на свой диван-кровать, который, будучи куплен и разложен лет десять назад, с тех пор ни разу не складывался, потому что в нем при первом же раскладывании что-то навсегда намертво заело. Брюнеточка, гибкая, как змейка, выползла из одежды — именно как змея из кожи выползает, Илья (все целуя ее) срывал с себя рубашку и прочее. Он хотел обласкать брюнеточку повсеместно, но она, почуяв его готовность, заерзала и зашептала горячо:

— Ну! Ну! Ну!

Видимо, ей прелюдии не требовалось.

Через некоторое время она сидела за столом с видом сытой кошки, попивала вино и слушала рассказ Ильи о том, как он любит одну женщину, рассказ горячий, но сбивчивый.

Потом вдруг умолк, долго вприщур смотрел на брюнеточку и сказал:

— Нинон, ты остаешься здесь! Я тебя удочерю. Иначе ты пропадешь. Станешь алкоголичкой, наркоманкой и проституткой. Я тебя спасу.

— Э, дядя, ты уже совсем пьяный! — зевнула брюнеточка. — Будь здоров!

И пошла к двери.

— Куда? Стоять! — повелительно гаркнул Илья, удивляясь, как это от него женщина может уйти без его разрешения. Рванулся за ней, но зацепился о край стола, упал, неудачно ударившись головой о стул. От этого или от хмеля он впал в забытье.

Проснулся во втором часу ночи с гудящей головой.

Сел к столу.

Прислушался к себе.

Все нормально! Нет, в самом деле, он ясно чувствует, что вполне спокойно может остановиться. Возьмет и ляжет сейчас спать. Потому что завтра надо быть свежим, завтра встреча с Ольгой. Во сколько? Не помнит. Надо позвонить ей и спросить. Он провел языком по губам. Губы сухие, язык тоже.

— Однажды в студеную зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз! — на пробу выкрикнул Илья. Слова выговаривались с трудом, Ольга может его заподозрить. Надо смягчить язык и горло: выпить. Он выпил. Потом еще. Стал думать о том, что его измена с этой брюнеточкой вовсе не измена. Он просто испытывал силу, которую ему дала Ольга! Именно так! Он трахнул эту брюнеточку в ее честь! Она должна гордиться тем, что дала ему эту силу, и он поэтому непременно расскажет ей об этой брюнеточке. Ах, хороша девчонка! От радости за себя, что он такой любвеобильный, добрый и честный, Илья выпил еще…

…В три часа ночи он позвонил Людмиле и сказал, что любит ее.

— Ты пьян? — спросила Людмила.

— Отчасти.

— Что случилось?

— Я люблю тебя.

— Это неправда. Ты знаешь, который час?

— Счастливые часов…

— Ты здорово пьян. Ты в запое!

— Я никогда не буду в запое. Я выпил, да, но завтра я буду трезв как стекло. У меня свидание. Кстати, надо позвонить. Но я люблю тебя, учти.

— Учту, — со спокойной горечью сказала Людмила. — Мама дома?

— В Волгограде у сестры.

— Можно к тебе заглянуть дня через два? Тебе не надо пить больше трех дней.

— Заглядывай хоть сейчас. Я хочу тебя, — интимно и сладострастно прошептал Илья.

— Спасибо за остроумие, — сказала Людмила. — Лучше всего тебе лечь спать.

— Я не могу спать тогда, когда мир прекрасен! Это бывает очень редко. И это время — спать? — возмутился Илья.

— Ладно. Я через пару дней загляну. Может, сразу с доктором?

— Никаких докторов, потому что я здоров! — вскричал Илья и захихикал. — Так ты приедешь или нет? Ты понимаешь, что я тебя хочу? — вразумлял он Людмилу.

— Понимаю. Ложись спать.

— Опять за свое!

— И ты собирался кому-то звонить. Ты уже охмурил эту девочку?

— Она охмурила меня.

— Роман в разгаре?

— В полном.

— Зачем же я тебе нужна?

— Потому что я тебя люблю.

— А ее?

— И ее. И еще одну брюнеточку тут. Очаровательная малышка. У нее потрясающая грудь в том смысле, что груди вообще нет. Два пупырышка, представляешь? Я чувствовал себя растлителем малолетней!

— Да… Ты, я смотрю, вовсю разошелся. Это называется мужским климаксом.

— Это называется второй молодостью! Когда нет совести, а есть только радость и сила жизни! Потому что совесть выдумали импотенты!

— Господи, зачем я с тобой говорю, с пьяным? Сто раз зарекалась. Все. Иди спать.

— А ты меня любишь?

— Нет.

— Почему?

— Ты мне надоел.

— Почему?

— По кочану. Иди спать. Я кладу трубку. Звони своей этой насчет свидания. Хотя лучше бы подождать до утра.

— Спасибо, что напомнила. Ты верный друг.

Нажав на рычаг, Илья стал набирать номер Ольги, но вдруг забыл две последние цифры. Они в записной книжке. А где она?

Долго он искал записную книжку и не нашел ее.

— Но я ведь наизусть помнил!

Илья напрягся, стал вспоминать. Для освежения памяти выпил еще.

Кажется, вспомнил.

Набрал номер.

Не сразу — ответил незнакомый женский голос.

Кто это у нее? — подумал Илья. И вежливо сказал:

— Извините за поздний звонок, позовите, пожалуйста, Ольгу.

— Вы ошиблись, — сказал женский голос — сухо, но без того раздражения, какое можно было бы ожидать от человека, которого разбудили в четвертом часу ночи.

— Я ошибся? — удивился Илья.

— Да.

— Извините. А вас как зовут?

— Нина.

— Нина уже была, вы что-то путаете.

— До свидания, набирайте правильно номер.

— Минуточку! Может, я уже набрал? Может, это судьба? Сколько вам лет?

— Вы пьяны.

— Я пью очень редко. Крайне редко. Просто у меня огромное горе, я остался один, понимаете? Одинокий симпатичный сорокалетний мужчина ищет одинокую симпатичную женщину не старше тридцати пяти.

— Я старше тридцати пяти. Мне тридцать шесть.

— А вы симпатичная?

— Да. Просто красавица.

— Скажите, как мне повезло! Приезжайте ко мне в гости!

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

— Хорошо, приеду.

И женщина положила трубку.

Илья пьяно заметался, наводя наскоро порядок в комнате и приводя в порядок себя. Потом остановился и сказал вслух:

— Как же она приедет, если не знает адреса? Вот дура!

Закручинившись по поводу женской глупости, он захотел выпить, но все кончилось. Он побрел к ларьку. Там было темно. Надпись «Работаем круглосуточно» приободрила Илью, он стал стучать в окошко. Не сразу зажегся свет, окошко открылось, показалось сонное лицо продавщицы.

— Мартини и Веру-Надежду-Любовь! — приказал Илья.

Мартини ему дали, насчет Веры-Надежды-Любви сказано было, что ее здесь нет.

— Да вон же она! — закричал Илья, засовывая голову внутрь и углядев в углу на раскладушке спящую брюнеточку. Та от его крика проснулась.

— Чего надо этому козлу? — пробормотала она.

— Тебя! — сказала продавщица.

— Дай ему по балде бутылкой. Идиот нашелся. Кто он такой вообще?

— Слыхал? — спросила продавщица Илью. — Забирай бутылку и уходи. А будешь стучать, позову милицию, понял?

Илья понял. Он шел домой и сокрушался:

— Какой ужас! Защищаться от любви с помощью милиции! Вот до чего дошло! Регресс личных, а также общественных отношений. Но чего мы еще хотим в наше жестокое время?

Эту беседу с самим собой он продолжил дома, усердно подогревая ее вином, пока не упал головой на стол. Но он не позволил себе заснуть в такой алкоголической позе, он человек приличный! — поэтому Илья, брезгливо сняв с глаза прилипший кусочек сыра, с трудом поднялся, оттолкнулся от стола и косыми шагами побежал, побежал — и добежал как раз до постели и рухнул на нее.

Глава 12

На следующий день в восемь часов вечера Ольга ждала Илью, а тот спал тяжелым пьяным сном, проснувшись среди дня, сходив за вином, выпив и опять заснув.

Десять минут девятого. Опаздывает. Мало ли что, подумала Ольга.

Половина девятого. Ольга была обижена.

Девять.

А вдруг что-то с мотоциклом? Вдруг он в аварию попал? — подумала Ольга.

Она бросилась к телефону.

Долгие гудки. Давно пора положить трубку, но она все чего-то ждет.

И вдруг трубку сняли. Чужой голос, не Ильи, сказал:

— Слушаю.

— Извините, мне Илью Сергеевича.

— Слушаю! — повторил голос. И выругался.

— Что с вами, Илья Сергеевич? — испуганно спросила Ольга. — Это я, вы слышите?

— Слышу… Извини… Который час?

— Уже девять.

— Мы должны были встретиться?

— Час назад! Что с вами?

— Я заболел, Оля. Я буду болеть еще дня три-четыре. Я ушел в запой, Оля.

— Но почему? Почему? Мы же должны были встретиться!

— Я не могу. Я же рассказывал. Это болезнь. Это надо пережить. Мне. Одному.

— Можно я приеду к вам? Я прошу! Скажите адрес.

— Не надо. Вам не надо сейчас меня видеть.

— Почему?

— Я страшен. Мне плохо.

— Давайте я приеду. Почему обязательно запой? Можно обойтись! Вытерпеть!

— Нельзя.

— Пожалуйста, Илья, скажите адрес!

Илья назвал свой адрес и тут же положил трубку.

Она оказалась у него минут через сорок.

И была поражена: Илья открыл ей бодрый, свежий, чисто выбритый, аккуратно одетый, никаких признаков запоя не было видно (правда, она этих признаков и не знала: в ее жизни не встречались еще запойные алкоголики).

— Все-таки приехала! — сказал Илья не очень доброжелательно. — Ну что ж, любуйся, если хочешь!

Он достал из холодильника начатую бутылку водки (успел сходить, купить и поправиться, поэтому и был свеж), налил себе, выпил.

— Тебе не предлагаю: не будешь.

— Да, не буду.

— Хорошо. Пользуйся моментом, садись и слушай. Я сейчас все могу сказать.

— Ты замечательно выглядишь. Ты вполне уже можешь перестать, — сказала Ольга.

— Могу, но не хочу. Ради чего? Вот тебе простой вопрос: ради чего? Ну, не молчи, скажи: ради меня.

После паузы Ольга сказала:

— Ради меня.

— Неужели? — язвительно спросил Илья. — А кто вы есть, собственно говоря, мадам, в моей жизни? Сколько вы в ней? Несколько недель! А этот драгоценный напиток, — он щелкнул по горлышку бутылки, — со мной всю жизнь! Разве можно сравнить! И вообще, — он осмотрел Ольгу с головы до ног, — я чего-то не понимаю, честное слово. Ты красива, спору нет. Даже очень красива. Но ты совершенно не в моем вкусе. Так бывает. Вон актриса… ну, эта… ну, американская… красавица признанная… — Илья щелкал пальцами, пытаясь вспомнить. И, махнув рукой, выпил. — Короче, признанная красавица. А я — равнодушен. Но вот парадокс! Я тоскую без тебя, Оля, я жить без тебя не могу, я тобой болен, понимаешь? То есть, как бы тебе яснее сказать… Ты мне не нравишься, но я тебя люблю! Понимаешь?

— Очень хорошо понимаю, — сказала Ольга. — Ты мне ведь тоже не нравишься. Я всегда любила других мужчин. Высоких. С темными волосами и карими глазами. Я смотрю на тебя и думаю: что мне в тебе нравится? И понимаю: да почти что ничего. Но тоже вот — люблю.

— Ты не любишь меня! Если я пьян, это не значит, что меня можно дурить!

— Ты не пьян, — грустно сказала Ольга. — Ты зачем-то притворяешься. Это ты не любишь меня.

— Согласен, — неожиданно кивнул Илья. — Мы не любим друг друга. Но это же замечательно! Любовь — это мука. Не надо любить друг друга людям, которые друг друга любят.

— Не понимаю.

— Это так просто! — удивился Илья. — Чего тут не понимать? Люди, которые любят друг друга платонически, то есть вне секса, не должны любить друг друга по-настоящему. И с другой стороны. Люди, которые любят друг друга плотски, то есть только сексом, не должны любить друг друга по-настоящему.

— А как мы любим друг друга, на твой взгляд?

— Мы любим друг друга замечательно: двойным способом. Мы любим друг друга и платонически, и плотски. Сам не понимаю, как нам это удается, — развел руками Илья. — Но тем более нам нельзя любить друг друга по-настоящему!

— А что такое — по-настоящему?

Илья задумался.

— Это когда болит, — сказал он. — Нет.

Опять задумался.

— Это когда небо сходится с землей и ты ползешь между землей и небом навстречу той, которая тоже ползет тебе навстречу. И вы встречаетесь, но не можете даже пошевелить душами, потому что небо давит сверху, а земля снизу. Нет.

Он подумал еще.

— По-настоящему — это четвертое измерение. В него можно попасть и быть нестерпимо счастливым. Но в нем нельзя жить. Оттуда обязательно возвращаешься. И чем больше там живешь, тем хуже потом. Это все равно что дышать чистым кислородом. Чем дольше дышишь, тем хуже тебе потом дышать обычным воздухом. Если человеку год подышать кислородом, он не сможет никогда дышать обычным воздухом. Он умрет. А я хочу жить.

Ольга не все понимала в его словах, но чутьем постигала — все. И в результате полностью понимала его. И ей стало одновременно горько и как-то особенно счастливо.

— Я хочу жить! — продолжал Илья. — И если окажется все-таки, что мы любим друг друга по-настоящему, нам нужно как можно быстрее расстаться.

— Почему? — засмеялась Ольга, которая была уверена, что Илья зачем-то нарочно дразнит ее. И не так уж страшен его запой, как он описывал, если это запой. Да, он пьет водку, но глаза ясные, речь тоже, многим трезвым бы так говорить! Когда встает, прохаживаясь и рассуждая, движения его тверды, уверенны.

Она не знала, что в первой («свежей», как называл ее Илья) стадии запоя он мог выпить достаточно много, оставаясь с виду совершенно нормальным. Но разум уже был абсолютно и глубоко пьян. Это сказывалось потом. Это обнаруживалось в полных провалах памяти. У Ильи это было уже неоднократно. Например, однажды вечером, выпив бутылку водки и начав вторую, находясь в состоянии бодрого хмеля (на второй или третий день запоя), он позвонил Канаеву, ведущему журналисту одной из ведущих городских газет, и стал уговаривать его бросить свою газету, а он, Илья, бросит свою, и они организуют совершенно новое издание, которое станет сначала лидером среди региональных, а потом выйдет на всероссийский информационный рынок. Подробно, аргументированнно, блистая формулировками, доказательствами, концепциями, идеями, он убеждал Канаева часа полтора, тот сперва глухо упрямился, потом заинтересовался, потом начал поддакивать, а потом и сам уже подбрасывал идеи и в результате дал согласие. «Созвонимся через неделю, — сказал он. — Не могу же я сразу уйти, на мне, извини, многое. Надо сдать дела и прочее. Хорошо?»

Через неделю Илья был в редакции, маясь первыми послепохмельными недугами, и вдруг звонок Канаева.

— Ну что, — сказал он, — я готов!

— К чему? — спросил Илья.

После нехорошей паузы Канаев спросил:

— Ты раздумал?

— Что именно?

— Минутку! — зловеще сказал Канаев. — Как это понимать? Ты звонишь мне, я уже заявление об уходе написал…

— Постой, — поморщился Илья. — Я тебе звонил? Когда?

И только тут Канаев вспомнил об особенности Ильи, о которой ему рассказывали неоднократно, но вот забыл как-то. Он обиделся. Потом они помирились, и Канаев однажды спросил:

— Слушай, ты ведь гениальные идеи выдавал, неужели не помнишь?

— Извини…

— Ты говорил абсолютно трезво, так не бывает!

— Бывает…

— Ты в самом деле даже не помнишь, что звонил мне?

— Не помню, — виновато сказал Илья.

…Ничего этого Ольга не знала и уверена была, что Илья говорит с ней вполне серьезно.

Меж тем он продолжал выпивать и философствовать:

— Любовь — загадка природы! В одном журнале я читал: решающее значение имеет запах! Очень может быть. В другом журнале: если у него и у нее похожий разрез глаз, взаимная любовь обеспечена! И это может быть! Но я-то за что тебя люблю? Повторяю, ты мне не нравишься. Мне нравятся маленькие изящные брюнеточки. Сегодня ночью у меня была такая. У-у! — вулкан! Подобрал, можно сказать, на улице. А ведь это опасно! Надо к венерологу знакомому сходить. У меня приятель венеролог. Правда, это приятельница, между нами говоря! Хочешь, познакомлю? В наше время это хорошее знакомство.

Ольга растерялась. То, что она считала фантазиями легкого хмеля, обернулось чем-то совершенно неожиданным.

— Постой, — сказала она. — Это правда? Сегодня ночью у тебя была женщина?

— А зачем мне врать?

— То есть, постой, не понимаю… Мы были с тобой несколько дней… и ночей… И сразу после этого у тебя была женщина?

— Аппетит приходит во время еды! — сказал Илья, употребив вместо последнего слово другое, которое услышал от Бориса Беркова, который, целомудренный по-своему, произносит его лишь в мужской компании или в присутствии близких, все понимающих женщин.

— Ты провел с ней всю ночь и поэтому проспал и не смог прийти ко мне? — никак не могла поверить Ольга.

— Провел не всю ночь. Но значительную часть. А проспал, потому что был пьян. В чем дело? Я говорю чистую правду. Ты боишься правды? Значит, ты не любишь меня. Любовь не боится правды!

Ольга смотрела на него с ужасом.

И хотела уже подняться и уйти, но тут раздался звонок в дверь.

Илья открыл.

Вошла Людмила.

— Здравствуйте, — сказала она Ольге. И с беспокойством оглядела Илью. — Как ты? Пойми, у тебя был долгий перерыв. После этого особенно опасно, я звонила одному специалисту, он сказал, что чем раньше прекратить, тем лучше. Давай пригласим его, он недорого берет. Если у тебя нет денег, могу одолжить. Я же вижу, ты скоро упадешь. Потом встанешь, и все заново. А сам ты уже не остановишься!

В словах ее была забота не любовницы (бывшей), а скорее сестры, родственницы, подруги.

— Я упаду, да! — сказал Илья. — Но только вместе с вами. В чем дело? Вы меня любите? Так сделайте мне приятно! Устроим групповой секс! Это умные люди придумали — групповой секс! После него говорить о любви просто смешно! После него мы будем наконец относиться друг к другу без напряжения, нормально! Без всяких там люблю, флю-флю! Будем настоящими друзьями. Они дружили втроем: он и две женщины, они давали друг другу радость и ничего не требовали взамен. А то приглашу друга Бориса, он с великой охотой. Ты его знаешь, — обратился он к Людмиле.

— Я его знаю, — сказала Людмила. — И тебя. Но вот она тебя не знает. Не пугал бы девочку, кретин.

— А что это вы так обо мне заботитесь? — встала Ольга. — И почему упорно называете меня девочкой? Конечно, это довольно мужественно с вашей стороны: подчеркивать, что я молода, не скрывать своих сорока с лишним лет! Но считайте, что я вашего мужества не оценила! А вас, Илья Сергеевич, я попрошу никогда больше не звонить мне. И когда придете в универмаг, к моему отделу, пожалуйста, не подходите!

Она вышла.

— Зачем ты это сделал? — спросила Людмила.

— Ради тебя, — сказал Илья.

Она заглянула пристально в его глаза.

— Да ты, брат, в полном ступоре! Надейся, что она это поймет.

— Сходи, пожалуйста, за винцом, — мирно попросил Илья. — Тут ларечек неподалеку. И там брюнеточка есть, как ее звать… То ли Вера, то ли Надежда, то ли Любовь. Не важно. Брюнеточка такая маленькая. Скажи, что я ее люблю, и приведи. Если будет упираться, заплати. Она недорого возьмет.

— Приведешь сам, — сказала Людмила.

— А зачем она мне? — удивился Илья. — Я винца хочу. Принесешь винца?

— Что с тобой делать, принесу. Ты все равно не успокоишься. Подохнешь ведь когда-нибудь.

— Вот бы славно! — мечтательно заулыбался Илья.

Он пил еще несколько дней. Людмила регулярно навещала его, уговаривала вызвать врача, но кончалось тем, что ходила за вином или водкой. Пыталась сидеть с ним, контролируя дозы питья, но он начинал кричать, скандалить.

В один из моментов просветления он вспомнил, что скоро должна приехать мать.

— Ну вот. Ты убить ее хочешь?

— Нет. Все. Буду выползать, — сказал Илья. — Поможешь?

И стал «выползать», и выползал четверо суток. Все это время Людмила находилась рядом с ним. Ничего, кроме пива, она не позволяла ему, не обращая внимания на его крики, жалобы, просьбы, стенания… В первые сутки была дюжина бутылок (порции выдавались регулярно и только из рук Людмилы), на вторые сутки — полдюжины, утром третьего дня — бутылка, после которой Людмила дала ему тройную дозу снотворного, он проспал до обеда и, проснувшись, уже не просил выпить. Есть отказался, просто лежал уставясь в потолок, не имея сил разговаривать и шевелиться. К вечеру Людмила дала ему чашку бульона и опять снотворное. Утром она помогла ему, ослабевшему, бледному, принять душ (намыливала его, покорно сидящего в ванне, поливала водой), опять дала бульона и снотворного, он опять заснул. И к вечеру четвертого дня Илья был почти здоров. На всякий случай Людмила и эту ночь переночевала с ним, а утром, убедившись, что запой не возобновится, ушла: днем Илья должен был встретить мать.

Через два дня после этого, окончательно оклемавшись, он прервал отпуск и вышел на работу. Людмилы уже не было там, она днем раньше ушла в новую газету, перспективную, богатую (спонсором был ликероводочный завод), где сразу же стала главным действующим лицом.

А Ольга все эти дни жила в каком-то оцепенении. Все слова, сказанные Ильей, которые она воспринимала сначала спокойно или почти спокойно, теперь, после того как она узнала о какой-то ночной брюнеточке (уличной девке, проститутке, может быть!), приобрели другой смысл, каждое слово было — как пощечина.

И вдруг он позвонил.

— Я же сказала… — начала Ольга.

— Постой, — сказал Илья. — Я тут узнал, что ты была у меня (ему запоздало сообщила об этом Людмила, когда они о чем-то говорили по телефону).

— Только не надо притворяться, что ты не помнишь!

— Я не притворяюсь. Тебе любой специалист скажет… Главное: что я делал, что говорил, что врал? Ничего не помню.

— Ты говорил чистую правду. Про брюнеточек большей частью.

— Каких брюнеточек?

Ольга бросила трубку.

Он дурит ее, как девчонку!

А потом она увидела в газете объявление-рекламу наркологического центра. Лечение пьянства, алкоголизма, табакокурения, вывод из запоев. Позвонила, сказала, что хочет проконсультироваться относительно мужа. Ее любезно пригласили, назначив время.

Она пришла и сразу же задала наркологу-консультанту вопрос, возможны ли такие состояния, когда человек выглядит абсолютно нормальным, а потом ничего не помнит? Нарколог ответил, что не только возможны, но сплошь и рядом характерны, особенно для запойных алкоголиков. У них из памяти не только часы, у них дни и недели выпадают. Один пациент недавно оказался в аэропорту и вдруг купил билет в Архангельск, слетал туда, пробыл два дня и вернулся. Его никто нигде не задержал, но сам он, пивший после Архангельска еще несколько дней, ничего об этом полете не помнил. Остались на память билеты, и все. Почему Архангельск? Сам не знает. Говорит: может, потому что с детства мне Михайло Ломоносов симпатичен был, который из-под Архангельска в русскую историю вышел. Я, говорит, тоже мечтал в историю попасть…

После разговора с наркологом Ольга не знала, как быть. Существовала ли брюнеточка, она теперь никогда не узнает, поскольку он и сам не знает этого! Но ведь не просто так все говорилось, пусть даже он и не помнит!

И вдруг она поняла, что ей, в сущности, все равно, была брюнеточка или нет. Она поняла, что просто ищет повода, чтобы рассердиться на Илью и, как говорят в таких случаях, бросить его, бросить человека, который ей сейчас нужен больше всех других.

Глава 13

Илья появился без звонка.

Не дожидаясь приглашения, прошел на кухню, сел там, тяжело оперевшись локтями на стол, долго молчал. Ольга тоже молчала.

— Я заболел тобой окончательно, — сказал он наконец. — Я думаю о тебе каждый день с утра до вечера.

Илья говорил об этом так, как действительно говорят о болезни: мрачно, уныло, безнадежно.

— Нет, в самом деле. Это какое-то навязчивое состояние. Маниакально-депрессивный психоз. Что молчишь?

— Думаю, — сказала Ольга.

— О чем?

— Не знаю. — Ольга рассмеялась. — Чувствую, что думаю, а о чем, не знаю. Знаю, что я тебе не верила. Думала: ну, решил опытный мужчина для игры, для развлечения роман закрутить. Сам себе игрок, сам себе зритель.

— Это было бы замечательно! — сказал Илья. — Я, может, как раз и хотел роман закрутить! А вместо этого — хоть топись. Взрослый дядя, а ни черта не разберется, смешно! Чего я хочу? — спрашивал он, словно не Ольгу, а только себя. — Жениться на тебе? Нет. Третий раз я в эту воду не войду. Чего тогда?

— Постоянной любовницей меня сделать, — подсказала Ольга.

— Это хорошо бы, — рассудил Илья. — Но в любовницы надо брать женщину с характером легким, простым.

— А у меня нелегкий и непростой?

— Конечно. И даже не в этом дело. Идеальная любовница: пришел к ней, отвел душу, облегчил, извини, тело, ушел, и пока не зачесалось в душе или, извини, в теле, занят своей жизнью. С тобой так не получится. Уйдешь, а облегчения не будет. Ревновать буду: с кем ты, что ты, где ты… Вот, например, эти дни и ночи, когда мы были вместе. Близко. Ближе невозможно. И я должен был быть, коряво говорю! — должен был быть счастлив безоговорочно!

— А ты не был счастлив?

— Быть-то был, но все равно как-то больно было. То есть ныло что-то… То есть… Не знаю. То есть знаю. Все, что я до этого говорил, это ерунда. Главное: ты-то не полюбишь меня, хотя стараешься, я вижу. Спасибо за старание.

— Не стоит благодарности, — сказала Ольга.

Да, совсем недавно она считала, что для Ильи это — игра, придумка, фантазия.

А сейчас поняла и поверила: не игра, не фантазия. Серьезно, и даже очень. Видно, что растерян он более всего от собственной растерянности, потому что, столько лет прожив, впервые встречается с чем-то совершенно в себе незнакомым. Она вспомнила советы Людмилы: что, дескать, с Ильей, если он влюбится, можно делать что угодно. И женить на себе, и так далее. А что — и так далее?

И зачем вообще учить его? Не приняла ли она душевное притяжение к этому человеку и телесную радость, полученную от него, за то, что он в запое своем называл «любить по-настоящему»? Она ведь, возможно, и не знает, что это такое — по-настоящему. Он догадался о том, в чем она сама себе боялась признаться: ее чувства более поверхностны, они возникли на фоне ее разрыва с мужем, на фоне неверия в себя, и ведь недаром она мысленно так долго сопротивлялась своему влечению! Значит, предчувствовала! Вот человек, которому больно, и она повинна в этой боли. Отношения можно продолжать, ей не составит труда изобразить взаимность (потому что все-таки некоторая взаимность есть). Но чем дальше зайдут эти отношения, тем сильней будет его притяжение к ней и, наоборот, глубже будет ее разочарование, ее усталость. И кончится это еще большей болью для него, чем сейчас.

И самым правильным будет не разубеждать его, а помочь. Даже пусть за счет некоторой лжи.

— Знаешь, — сказала она, — я тебе очень благодарна. Что-то во мне изменилось. Правда, результат неожиданный.

— Какой же?

— Мы, кажется, помирились с мужем.

— Кажется — или помирились?

— Помирились.

— Я поздравляю. Трудно только первые семь-восемь лет. А потом еще труднее. Когда вы будете расходиться после пятнадцати или двадцати лет семейной жизни, вы уже будете ясно и просто друг друга ненавидеть. И никаких примирений уже не нужно будет. Так что десяток лет подождать, и все определится.

— Ты очень зло говоришь.

— Я злюсь на себя. Я твой муж по сути. И — не могу. Если твой бывший мог жить с женщиной, которая его не любит, то я не могу.

— Ты странно говоришь. Ты говоришь за двоих, не заметил?

— Чтобы тебе не отвечать, не мучиться. Ты ведь добрая женщина. Я же вижу, тебе хочется меня пожалеть, приласкать, утешить. Удивляюсь, как ты сдерживаешься. Правильно делаешь. Пожалеешь по доброте своей, а я ведь какой? — я за пальчик ухвачу, а потом всю ладонь, а потом всю тебя… Глупости я какие-то говорю. Знаешь, когда ничего не было, когда мы с тобой просто говорили о пустяках, когда ездили на мотоцикле, просто ездили, как друзья, тогда было по-настоящему хорошо. Короче: я без тебя жить не могу, я без тебя болею, но самое правильное для тебя — послать меня к черту. Или обоим будет хуже. Но я тебя прошу этого не делать. Но одновременно прошу не слушать, что я там прошу, а поступить по-своему. То есть все-таки послать к черту.

— Ты сам понимаешь, о чем говоришь?

— Я не хочу тебя больше видеть! Это понятно? Все, кончено, готовь для мужа примирительный ужин!

Говорят в народе: «помяни черта, а он тут как тут». Никогда в жизни у Ольги не бывало таких совпадений, а когда рассказывали другие, она думала: выдумки. Но вот Илья произнес эти слова о муже — и раздался звонок в дверь.

Почти машинально Ольга пошла открывать и обомлела: в двери стоял Георгий. Он, как и Илья недавно, не стал ждать приглашения, вошел сам, но гораздо более напористо, стремительно.

Ольга поспешила за ним.

— Так! — увесисто сказал Георгий, увидев Илью.

Илья ничуть не испугался. Ведь он видел в Георгии мужа, с которым она помирилась, она ведь только что сказала об этом!

— Вот и муж пришел! — сказал он. — Приятно посмотреть на воссоединение близких душ! Милые бранятся — только тешатся!

Для Георгия это было настолько неожиданно, что он удивленно обернулся и посмотрел на Ольгу. Она опустила глаза.

— Что ж, совет вам да любовь! — пожелал Илья. — Надеюсь, больше никогда не встретимся!

И, с подчеркнутой вежливостью распрощавшись, ушел.

— Не понял! — сказал Георгий.

— Что тут понимать… — обронила Ольга. — Ты хотел сделать мне больно? Радуйся, сделал. Больнее не бывает. А теперь уходи. И если ты хоть когда-нибудь появишься, я ударю тебя утюгом, ножом, топором вот этим, — она взяла кухонный топорик, — и убью тебя до смерти, потому что я ненавижу тебя!

Ольга лежала в сгущающихся сумерках, не зажигая света.

Она вспомнила вдруг рассказ Ильи в одну из ночей (он много интересного рассказывал вообще). Это был рассказ о западных байкерах, о забавах некоторых из них, молодых и безрассудных. Они собираются большими компаниями: тридцать, пятьдесят, сто мотоциклов. Безлунной и беззвездной ночью они выезжают на трассу с выключенными фарами. Мало того, они завязывают глаза или наглухо закрывают прорези шлемов. Трасса не как у нас, а широкая, до двадцати полос. И они едут по ней, заняв всю ширину, едут сплошным потоком. Мотоциклы у них тоже получше наших, издали не расслышишь, моторы тихо работают. И они мчатся почти бесшумно, с огромной скоростью. И никто не имеет права свернуть. Хоть и вслепую, они чувствуют друг друга рядом, и это помогает им ориентироваться. По таким трассам ночью ездят лишь случайные автомобили и большегрузные грузовики, тягачи с контейнерами. Они едут навстречу, не зная, какое из этих многотонных чудовищ встретится, какое, где и когда. И вот грузовик светом фар выхватывает летящую на него армаду, возникшую, кажется, прямо из-под земли. Он успевает только просигналить, свернуть не успевает, да и не может. А они не имеют права свернуть. И разбиваются — те, кому этот грузовик выпал на судьбу этой ночью.

— Страшно, — сказала тогда Ольга. — Зачем это им?

— Кому — им? После аварии они сразу разделяются на две части: погибшие — и оставшиеся в живых. Для погибших этого вопроса нет. А для оставшихся в живых есть счастье, заключающееся в том, что они остались в живых.

— Не понимаю. Пока они еще не разделились, зачем рисковать?

— Я же говорю: нет этого вопроса! Это на каком-то другом уровне. Я когда прочел про это, тоже подумал: зачем? Но, знаешь, с той поры мне часто снится сон: я еду по шоссе с выключенными фарами, правда, один, а не в толпе. Еду в темноте, еду наугад. И вот возникает грузовик. Его шум. Еще немного — и в лоб. Но — мимо. Только вой мотора и гудок. И еще один — мимо. И еще один. И — ощущение невероятного счастья.

— И так всегда — мимо?

— Нет. Иногда разбиваюсь. Но это же сон, поэтому я разбиваюсь, а сон продолжается — и то же ощущение страшного счастья. Еще страшней и еще счастливей. Откуда эти сны? Зачем они мне?

— Подсознательная тяга к самоуничтожению. Фрейд, — сказала Ольга.

— Может быть. Но это не простая тяга. Это желание самому распорядиться своей смертью. Где-то я читал и об этом, чья-то фраза, не помню: «Если я не могу распорядиться своей жизнью, то хочу распорядиться своей смертью».

— Но почему — «не могу распорядиться своей жизнью»? Кому-то это удается.

— Никому. Уже потому, что моя жизнь не принадлежит мне одному. А смерть — только моя. В моей жизни огромное количество соучастников. Сожителей, — усмехнулся Илья. — А в смерти соучастников нет.

— Ты не прав. Как бы ты, например, ни слился со мной, я все равно останусь — я. Хотя ты знаешь?

— Что?

— Смешно сказать. И глупо.

— Что, что?

— Вчера — или сегодня? — я уже запуталась!.. В общем, я вдруг подумала, что хотела бы на минуту стать тобой. Чтобы узнать, что ты чувствуешь. Чтобы увидеть себя со стороны.

— Повесь на потолок зеркало.

— Ты пошляк.

— А ты не знала?

— Ты хочешь таким казаться.

— Нарочно. А то еще влюбишься, вот морока-то будет.

— Не надейся!

…Ольга вспомнила этот разговор.

И подумала, что, возможно, после сегодняшней встречи он поехал за город. Он едет по ночной трассе с выключенными фарами. С завязанными глазами.

Ей стало тревожно, а потом так плохо, что ноги ослабели, и она встала, подошла к окну, вглядываясь зачем-то в темень.

Потом позвонила ему домой.

— Его еще нет, — ответила мать.

— А когда он будет?

— Не знаю. Хотел у приятеля заночевать.

— Извините.

Ольга положила трубку и сказала то ли мысленно, то ли вслух: «Если он останется жив, я никуда его не отпущу от себя. Господи, дай ему услышать мои слова: я люблю тебя! Я люблю тебя, открой глаза, остановись, я люблю тебя больше всего на свете!»

Она не спала всю ночь, а потом все утро звонила в редакцию. Сначала никто не подходил, потом стали отвечать сотрудники. Ильи не было.

Наконец кто-то сказал:

— Сейчас позову.

— С ним все в порядке? — торопливо спросила Ольга.

— А что вы имеете в виду?

— Алло? Слушаю! — возник голос Ильи.

Ольга зажала трубку рукой, по лицу ее текли слезы…

Глава 14

Прошла неделя.

Теплая ясная погода, державшаяся до начала октября, закончилась. Ночами шли холодные дожди, утром улицы были все в опавших листьях, прилипших к мокрому асфальту.

Погода не располагала к прогулкам, но Ольга не могла по вечерам усидеть дома. Бродила по улицам. Заходила к родителям, которые всегда были рады ей. Иногда даже оставалась у них ночевать. Не раз она проходила мимо дома, где находилась редакция, в которой работал Илья. Но ни разу его не встретила.

Всю эту неделю, каждый вечер она собиралась позвонить ему. И каждый вечер решала этого не делать.

Все чаще она вспоминала его слова: «Я заболел вами», — потому что испытывала то же самое: она заболела им. Будто загипнотизировал, околдовал, приворожил. Она заболела им, он нужен ей. Но зачем, вот вопрос! Выйдет ли что хорошее из этого, вот вопрос! Знак Ольги — Весы, и хотя она достаточно скептически относится к астрологии и гороскопам, но не может отрицать, что символ весов для нее подходит: она всегда стремилась к уравновешенности, к какой-то гармонии в себе и окружающем. Она и мужа выбрала себе (ведь и она выбирала, а не только он!) — довольно спокойного, трезвого, практичного человека. Таким он казался ей сначала. Она просчиталась. И он, бедняга, просчитался. Милое личико разглядел, фигуру разглядел, то, что не дура, тоже понял, насчет же характера имел мнение, что Ольга создана для семейной благости, для поддержания очага и для создания ему бытового и психологического комфорта. И очень удивился, когда явственно стал чувствовать в Ольге достаточно сильный характер и нежелание быть второй в паре. Только наравне. Возможно, для него это был не то что удар, но разочарование довольно серьезное… Возможно, с этого все и началось, а не с того, что у них не было детей…

Итак, Весы, упорядоченность, гармония. Всего этого с Ильей не будет и не может быть.

Хотя нельзя не оценить его выдержу: наверняка ведь хочет позвонить, увидеть. Но терпит, считая, что Ольге этого не нужно, не желая причинять ей неприятности. И поверив к тому же в ее воссоединение с мужем.

Ольга не выдержала.

Она не хотела почему-то звонить, ей хотелось встретиться с ним случайно, а если не случайно, то без предварительных договоренностей.

И вот в один из вечеров Ольга пошла к дому Ильи. Вечер, как и весь день, был теплым: может, последнее тепло перед наступлением окончательных предзимних холодов.

Ходила взад и вперед.

Он подъехал на мотоцикле. Остановился, не снимая шлема, повернул голову. Ничего не сказал, заехал во двор, поставил мотоцикл в гараж, вернулся.

— Привет. Что-нибудь случилось?

— Почему?

— Не знаю. Мне показалось. Опять поссорилась с мужем и стало скучно?

— Если тебе так хочется считать… Я с ним и не мирилась.

— Я так и думал. Зачем же он приходил?

— А он такой. Как собака на сене. Узнал, что у меня кто-то появился, и тут же занервничал.

— А у тебя кто-то появился?

— Зачем ты так?

— Извини.

— В гости не пригласишь?

— С удовольствием.

Илья познакомил ее со своей матерью. Милая женщина и совсем еще не старая. Дала указания Илье относительно ужина, где что взять, и сказала, что пойдет к соседке смотреть телесериал.

— Сериал глупый, и соседка, надо сказать, тоже глуповата. Но, знаете, уютно, — сказала она Ольге. — Сидишь и помаленечку глупеешь. И чувствуешь себя старушечкой, как и положено. А то все жду маразма, жду, а он никак не приходит. А маразм очень облегчает жизнь, я по соседке вижу.

Она ушла, а Ольга неожиданно подумала, что она, пожалуй, смогла бы жить с этой женщиной в одной квартире, в одном доме. Нет, в самом деле, бывают редкие люди: ничего особенного не скажет, просто пообщаешься с человеком пять минут и ясно понимаешь: с ним жить можно!

— Я впервые ужинаю в твоем доме, — сказала Ольга.

— Угу, — ответил Илья.

— Ты мрачный. На работе что-нибудь?

— На работе всегда что-нибудь.

— Не ожидал, что я вот так приду?

— Не знаю. Я об этом не думал.

— Послушай. Ты сейчас будешь смеяться.

— Это я люблю. Ну, посмеши.

— В общем… Как бы тебе это сказать… Смешно то, что я скажу твоими словами, потому что очень точно. Я без тебя не могу, я скучаю, я тобой заболела.

— Смешно. Очень.

— Ты мне не веришь?

— Как тебе не верить? Ты врать не умеешь. И тебе врать нельзя. Я всегда врал женщинам. Или привирал. А ты особенная, тебе врать нельзя. Очень напрягает! — сокрушенно покачал головой Илья.

— А разве есть необходимость врать? Ты болеешь мной, я тобой, давай лечить друг друга?

— Собой я болею. Своими фантазиями. Хочешь правду? Правда вот какая: я выдумал все. Так хорошо выдумал, что и сам не заметил, что выдумал. Мы говорим: любовь!..

— Кто говорит?

— Не перебивай!

— Не кричи на меня.

— Извини. Мы говорим: любовь. А чего оно такое? Мы наугад говорим. Тоска — любовь, радость — любовь, постельное удовольствие — тоже любовь. А может, если конкретно о нас, ты не знаешь, что это, а я — забыл. И вообще, нет такого общего для всех чувства. Да и не в этом дело! Я после нашего последнего разговора чуть с ума не сошел, а потом прошло всего-навсего дня три, я стал думать. И знаешь, чего я стал бояться?

— Чего?

— Что ты придешь! И ты пришла. Все правильно, чего боишься, то и случается.

— Не понимаю.

— Что тут понимать! Тебе показалось, что ты в меня влюбилась, так? Только отвечай прямо, пожалуйста.

— Да. Но не показалось. Люблю, вот и все.

— Ну, это еще неизвестно. Но есть вероятность, не отрицаю, вижу: если не сейчас, то потом, возможно, будет у тебя действительно ко мне пылкая любовь. А ты ведь такой человек, что… В общем, когда я об этом подумал, то понял, что я перед лицом твоей любви окажусь несостоятелен. Уже несостоятелен. Ты нравишься мне, очень нравишься мне, но так, как ты, я не смогу. Я кончился. Душа истощилась, грубо говоря. И если мы по глупости будем наш роман продолжать, ты очень скоро это поймешь. А я заранее понимаю.

— Что значит — заранее? То есть сейчас я тебе нужна, но ты предвидишь, что потом стану не нужна?

— Умная женщина! — похвалил Илья.

— Ладно, пусть так! — сказала Ольга. — Пусть будет, что будет. Но сейчас-то нужна!

— Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

— А может, позволишь мне решать, это ведь меня касается?

— Меня тоже! — сказал Илья с таким раздражением, что ее это удивило.

— Постой. Ты понимаешь, что это сумасшествие? По твоим словам получается, что мы с тобой друг друга любим, уж извини за это слово, но другого не придумали еще, и именно поэтому не можем быть вместе? В любом виде, в любой форме?

— Именно поэтому. Потому что до добра это не доведет. Был месяц и была одна ночь, и больше ничего не нужно. Знаешь, я всегда был уверен, что взаимной любви не бывает. А если бывает, то крайне редко. Нет, вообще-то я мечтал: вдруг повезет, вдруг встречу женщину, полюблю ее и она меня полюбит. И мы поженимся, и проживем вместо сто лет, и умрем в один день. И вот я понимаю теперь, что нет ничего хуже взаимной любви. Это вечная боль, вечная боязнь, что другой тебя любит меньше, да еще ревность к тому же.

Ольга слушала и молчала. Насколько мы похожи! — думала она. Ведь то, о чем он говорит, это и мои мысли, просто я боялась даже приблизиться к ним. Сейчас, в данный момент, мы оба уверены в своей любви, не зная при этом — он прав! — что такое любовь. Тогда в чем же мы уверены?

— Послушай! — сказал вдруг Илья.

— Да?

— А может, ты просто мои уроки используешь, а? Может, ты просто тренируешься? Может, ты просто пошучиваешь надо мной, издеваешься слегка? — с надеждой спросил Илья. — Никакой влюбленности у тебя нет, а? Это было бы славно: я, грубо говоря, люблю, а ты нет, но позволяешь себя любить, а потом посылаешь к черту. А?

— А может, наоборот, ты пошучиваешь и слегка издеваешься? — спросила Ольга, и в голосе ее тоже была надежда.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Знаешь, чего мне больше всего жаль? — сказала Ольга. — Я никогда не прокачусь на твоем мотоцикле.

— Почему же? Нет проблем!

Илья дал ей свою старую теплую куртку, перчатки, пошел выводить мотоцикл.

…Через час они были в начале той самой дороги, ведущей в никуда.

Она села за руль, он сзади.

Она не спрашивала его, можно ли ехать быстрее, она сама все прибавляла и прибавляла скорость. Он ничем не дал понять, что это ему не нравится. И вот впереди показался глухой лес: конец дороги. Но она не снижала скорости. Еще немного — и они взлетят, а потом врежутся в деревья. Она ждала, что его рука сейчас ухватится за ручку тормоза. Но Илья обнимал ее (осторожно, чтобы не мешать ей) и был неподвижен.

Ольга затормозила за несколько метров до конца дороги, но мотоцикл все-таки вылетел с нее на землю, подпрыгивая по кочкам, врезался в кусты, его развернуло вбок, их выбросило, но они упали довольно мягко: Илья спиной на кустарник, а Ольга — на него. Они скатились с этого кустарника на траву и вместо того, чтобы ощупать и осмотреть себя, все ли в порядке, стали целоваться — до боли в губах, с каким-то отчаянием. Срывая друг с друга одежду, они мешали друг другу, путались руками.

— Господи, как я люблю тебя! — прозвучали безнадежные слова.

Потом он отвез ее в город, у ее подъезда они кивнули друг другу, и он уехал.

Эпилог

Илью пригласили главным редактором в самую крупную и влиятельную областную газету. Он согласился. Сам почти не пишет, выбрав хоть и тоже хлопотную, но не столь разбросанную жизнь администратора. Он к тому же устал от вечной писанины.

Вечера он проводит дома. Раз или два в неделю его навещает брюнеточка Нина, она же Вера, она же Надежда, она же Любовь. Для Нины, приехавшей из глухомани и не имеющей постоянного жилья, это возможность провести спокойный вечер, хорошо покушать, немного выпить и отоспаться на широкой чистой постели. Так думает Илья о ней, но так ли на самом деле, ему еще предстоит узнать. Илье нравится ее непосредственность и наивная горячность, идущая от благодарности и натуры. Она немножко привязана к Илье, хоть о любви речи нет, и его это вполне устраивает.

А за Ольгой вскоре начал ухаживать сорокапятилетний нефте-бензиновый магнат местного масштаба: деловой, но приличный, деликатный человек. У него семья и дети, которых он любит, в Ольге же он нашел свой идеал женщины, о чем прямо ей говорит. Не скрывая при этом, что семью никогда не бросит. Ольге эта прямота нравится, к тому же он и как мужчина неплох, к тому же, когда он появился, Георгий перестал напоминать ей о своем существовании. Она теперь не работает в универмаге, сидит дома, готовится к поступлению в университет, а раза два в неделю принимает своего ухажера (любовником она не называет его даже в мыслях). Жизнь вошла в ровную спокойную колею, кому-то она показалась бы скучноватой, но Ольгу вполне устраивает.

И только иногда…

Моя маленькая любовь

Глава 1

Нинке было шестнадцать, когда после десятидневного запоя повесился в курятнике ее отец. Его жалели, он был добрый человек, а Нинкину мать осуждали: Ангелина, работая в гостинице «Центральная» (она же и единственная) поселка городского типа (ПГТ) Рудный, почти открыто крутила амуры с командированными. Поэтому все решили, что отец повесился от ревности.

Нинка же и отца жалела, и мать не осуждала. Она уважала ее за смелость и открытость характера и за презрение к людям, которые ничего другого не стоят. Через месяц на матери подженился, как говорили в Рудном, приезжий и загостившийся Славик, мужчина совсем еще молодой, чуть за тридцать, неизвестно чем занимающийся. Ангелина так в него влюбилась, что даже перестала на работе амуры крутить, пыль с него сдувала, кормила и поила дармоеда. Славик же, снисходительно принимая это обожание, откровенно поглядывал на младшую сестру Нинки, четырнадцатилетнюю Веру. Вере хоть и четырнадцать, но она высокого роста, с пышными русыми волосами, голубыми глазами, местная молодежь мужского пола облизывалась на нее, но она была такой застенчивой и скромной, будто не у Ангелины родилась и не в Рудном жила. Школа и дом, да книжки читать, больше она ничего не хотела.

Нинка на два года старше, а выглядит младшей: худенькая, черненькая, маленькая, только глаза огромные. Если на Веру облизываются, то к Нинке отношение прохладней: худоба в ПГТ Рудный не в почете. Одноклассник Вовочка, долговязый дебил, спросил как-то:

— Нинк, у тебя грудь есть?

— Есть.

— А че ж ты ее не носишь?

И долго смеялся своей шутке, переделанной из старого анекдота.

Нинка не завидует Вере, а любит ее. Мать у нас сволочь, и я сволочь, думает она, а Верка пусть вырастет хорошей, потому что должны же хорошие люди тоже быть!

Поэтому Славик ее насторожил.

И не зря.

Как-то вернувшись домой в неурочное время, еще на крыльце услышала что-то подозрительное. И дверь открыла тихо-тихо.

Вера в разодранной одежде лежала на полу, а Славик зажимал ей рот ладонью (она мычала) и ударял об нее своим телом, крякая, будто дрова рубил. Вера не увидела Нинку, потому что глаза ее были крепко зажмурены. Нинка тихо взяла тяжеленный «печной» утюг, подошла к Славику и ударила его утюгом по голове. Потом отвалила замершее тело с Веры, та стала кричать и плакать, пришлось теперь Нинке зажимать ей рот. Кое-как успокоила.

Славика, завернув его (голову и плечи) в старый мешок, прикопали в овраге за домом.

Пришедшей матери сказали, что он уехал. Пил-пил и уехал. Даже не допил. И показали на две бутылки водки, которые заранее купили. Ангелина с горя стала их пить, выпила полторы и заснула. Тогда сестры ночью взяли тележку, на которой покойный отец возил в огород навоз, пошли в овраг, погрузили Славика на тележку, довезли до реки Чичавки, там перевалили в старую отцовскую плоскодонку, вывезли Славика на середину и, привязав к ногам тот же мешок, набитый обломками кирпичей, спихнули в воду.

Было следствие, которое быстро во всем разобралось. А тут и Славик всплыл в километре ниже Рудного: плохо мешок привязали, наверное.

Выяснилось, что Славик — находящийся в розыске рецидивист. Это, плюс изнасилование несовершеннолетней, говорило не в его пользу. Но самовольно убивать никого нельзя, поэтому Нинке грозил тюремный срок. Ангелина наняла адвоката, продав все накопленное за трудовую жизнь золотишко: сережки, кольца, перстенечки. Адвокат, приехавший из областного центра, молоденький совсем, недавний выпускник юридического института, имел с Нинкой свидание на дому (ее отпустили под подписку о невыезде, потому что единственный в ПГТ следственный изолятор был на ремонте). Он был интеллигент и эстет и оценил нездешнюю изящную прелесть Нинки. «Вы похожи на Мирей Матье, — сказал он ей. — У вас страстные губы». Нинка намек тут же поняла и отдалась ему. Адвокат обещал сделать все возможное и, спасибо ему, сделал. Нинка даже условного срока не получила, все сформулировали (следователь тоже подмазан был) как несчастный случай во время изнасилования, то есть будто пьяный Славик, насилуя, неловко повернулся и ударился затылком о лежащий на полу утюг.

Так что все кончилось благополучно, исключая Веру, которую местные парни стали теперь просто преследовать. По обычаям и понятиям ПГТ Рудный изнасилованная девушка независимо от того, добровольно она изнасилована или принудительно, считается опозоренной. И если она после этого начинает кочевряжиться, то парни обижаются и возмущаются.

Ангелина видела страдание в глазах дочери, и, хотя не понимала его, относясь сама к таким вещам проще, решила уехать к сестре, в соседнюю область, в город П. Больная сестра давно ее к себе звала. Ангелина продала дом и все то имущество, которое нельзя или трудно увезти с собой. А Нинка осталась на полгода на квартире у одной старухи, чтобы окончить тут школу.

По правде говоря, была еще одна причина: она любила Стаса, молодого электрика. А Стас не то чтобы ее любил, но находил в ней удовольствие. Но он был женат, имел ребенка, сына двух лет. Стас говорил, что если бы не это, то он женился бы на ней. Нинка понимала, что он врет, но все-таки верила ему. Но однажды не выдержала, пришла к жене Стаса и стала кричать, чтобы та, дура, отпустила человека, который ее не любит. Иначе она, Нинка, за себя не ручается. Тебя, тварь такая, убью и ребенка заодно! Мне раз плюнуть, ты же знаешь!

Жена Стаса видела в Нинке настоящую убийцу и страшно перепугалась. После ухода Нинки она заперлась с ребенком в ванной и просидела там, дрожа, до прихода Стаса. Рассказала ему все, от ужаса забыв даже упрекнуть его за измену (впрочем, она о ней и так знала, но помалкивала, мудро выжидая, когда все само пройдет). Стас бросился к Нинке и избил ее.

Этого она вынести не смогла. Тут же кончилась ее любовь. В тот же вечер пошла она к местному авторитетному хулигану по кличке Симыч и отдалась ему. Он взял ее нехотя, потому что у него был другой идеал женской красоты. Но раз взял, надо как-то отблагодарить, в этом Симыч был честен. Поэтому, когда Нинка попросила его наказать Стаса (но не до смерти), он согласился. Вместе с двумя друзьями Симыч встретил Стаса поздно вечером и избил его, но неудачно: Стас получил кровоизлияние в мозг и чуть не умер. Жена его тут же подала заявление в милицию на Нинку. Нинка сказала, что ни в чем не виновата. Но намекнула следователю, что если он сохранит в секрете ее слова, то она может указать на настоящих виновников. Следователю очень хотелось раскрыть серьезное дело, и он обрадовался. Симыча и его друзей взяли. Пришедший в себя Стас опознал их. С Нинки подозрение было снято. На суде Симычу дали три года тюрьмы, друзьям его по два.

Через день к Нинке подошел мальчик с тупым лицом и, шмыгая носом, сказал: «Симыч велел передать, что вернется и убьет тебя, а потом возьмет за ноги и разорвет на две части».

Нинка поняла, что ей нужно бежать, скрываться. И еще она поняла, что ей нужен сильный друг, который бы ее защищал. И она поставила это целью ближайшей жизни. Нинка с грехом пополам сдала выпускные экзамены, получила аттестат и уехала, но не в П., к матери, где на ее след сразу бы вышли, а в областной центр, большой миллионный город.

У нее там была подруга Катя. Она год назад уехала из Рудного и иногда в письмах описывала свою трудную жизнь, потому что училась в техникуме и подрабатывала санитаркой в больнице, где зарплата маленькая, но, если подружиться с кухней, можно подкармливаться, что она и делала.

Нинка приехала к Кате, которая жила в общежитии, и два дня спала у нее под кроватью, вызывая недовольство еще трех девушек из комнаты. Нинка решила задобрить их и на оставшиеся деньги (мать ей присылала, а она копила) выставила угощение. Девушки выпили вина и стали обсуждать и советовать, как Нинке жить дальше. Конечно, можно поступить учиться, но у Нинки ни знаний систематических, ни денег. Можно устроиться работать, но работы или нет, или она малооплачиваемая. Самое, конечно, простое и лучшее — устроиться девушкой по вызову. Вон на столбах даже объявления висят: «Приглашаются девушки на высокооплачиваемую работу в ночное время». Всем все ясно — и не придерешься! Но у Нинки для этого данных нет. На лицо она ничего еще, а фигура не та. Рост, грудь, бедра, где это все? — спрашивала одна из девушек, сама это все имевшая и, кстати, одно время поработавшая в «массажном салоне». И сейчас бы работала, если б не жених, который запретил. Запретить-то запретил, а сам все, сволочь, не женится, горько сказала девушка.

Ничего не остается, кроме как на известной улице Краковской стоять.

И Нинка пошла вечером на Краковскую. Она выбрала место, где не было таких же, как она, встала. Не прошло и пяти минут, как остановилась машина.

— Сколько? — спросил мужчина, и Нинка удивилась, какой он пожилой, почти старик. Но тем не менее назвала свою стоимость (ей девушки в общежитии сказали расценки).

— Садись, — приказал старик.

Нинка сделал шаг, но тут же кто-то схватил ее за волосы. Схватил, скрутил их так, что потемнело в глазах от боли. Согнутую, ее куда-то повели. И вот она стоит перед толстым бритоголовым парнем.

— На себя хочешь работать? — спросил он.

Нинка промолчала.

— Откуда? — спросил он.

Нинка промолчала.

— Немая, что ли? — произнес сбоку злой девический голос.

Нинка повернула голову и увидела длинную худую блондинку, размалеванную и наштукатуренную.

— Голову-то отпусти, — сказала Нинка.

Блондинка пожала плечами и убрала свою руку.

Нинка тут же ударила ее под ребра. Блондинка схватилась за живот, выпучила глаза, долго глотала ртом воздух, потом начала кашлять. Толстый захохотал.

— Квиты, — сказала Нинка.

— Короче, — сказал толстый. — Тут тебе не коммунизм, тут на себя никто не работает. Тут работают вполовину: на себя и на дядю. Я буду твой дядя. Хочешь?

Нинка кивнула. Понимала, что деваться ей некуда.

У этого дяди по кличке Жук она проработала два месяца. Спросом пользовалась умеренным, имея репутацию «девушки на любителя». Но денег хватило, чтобы снять комнату, слегка приодеться. Понемногу она вникала в обстановку. Нинка узнала, что Жук — один из самых мелких сутенеров. Ей хотелось кого покрепче. Она мечтала найти такого среди своих клиентов. Но клиенты почему-то все были какие-то полудохлые подстарки. Вскоре ей объяснили, что серьезные клиенты, то есть, например, настоящие бандиты, обожают в первую очередь именно то, чего у Нинки нет: грудь. Чем больше, тем лучше. Рожа желательно тоже не как у крокодила, но тут требования не такие взыскательные. А вот грудь бандиту давай не меньше пятого номера. То есть у Нинки грудь есть, и Нинка даже считает, что она красивая. Она недавно видела плакат с голой японкой и подумала: точь-в-точь я. И я даже лучше: у меня глаза не косые и ножки попрямей. Если японку на плакат сфотографировали, значит, кому-то она нравится?

И ей повезло: ее приметил бандит по кличке База. Его считали извращенцем именно за любовь к подростковым девушкам. Люблю, говорил он, чтобы по носу ее щелкнуть, а она волчком вертится! База взял ее на ночь вместе с целой оравой девиц, чтобы обслужить приехавших из другого города с дружественным бандитским визитом гостей. Но входе веселья посматривал, посматривал на нее, потом подманил пальцем и сказал:

— Сам тебя попробую.

И велел одному из своих братков отвести ее в специальную комнату при сауне, где они развлекались.

Через час пришел. Спросил:

— Веников у тебя нет?

Нинка уже знала, что «веники» — это венерические заболевания. Их не было у нее, она буквально вчера обследовалась.

— Смотри, убью! — погрозил База.

Нинка рассматривала его, мощного, и соображала. Конечно, он знал покорных. Он знал играющих в невинность: дешевый трюк. Он знал тех, которые до мыла на теле старались ему угодить страстью. Надо показать ему то, чего он еще не знал.

Нинка встала и неожиданно толкнула Базу обеими руками. Тот упал на постель.

— Шевельнешься — убью! — сказала Нинка, легким смехом показывая, что она шутит.

Удивленный База лежал бревном, а Нинка раздела его, резкими движениями срывая одежду и переворочивая его, как огромного ребенка. Так она и дальше вела себя. База, привыкший властвовать, был слегка ошарашен. Он привык, конечно, и к тому, чтобы его ублажали, но подобострастно, льстиво, стараясь угадать желания. Эта же девчонка, похоже, заботится не о нем, а о себе, о насыщении своей неуемной страсти, и когда он пытается ускорить дело, она с простодушной бесцеремонностью покрикивает на него, тычет кулачком в бок, отвлекая этой легкой болью и продлевая тем самым игру, и не она, похоже, служит для него орудием удовлетворения, а он, его тело, из которого она старается выжать как можно больше. Заинтригованный, База перестал сопротивляться и начал только наблюдать, что она еще придумает и вытворит. А Нинка вытворяла долго и мучительно и довела его до того, что он даже зарычал, не в силах больше терпеть и, желая перехватить инициативу, обхватил ее, чтобы перевернуть, но она вдруг вцепилась маленькими, но сильными и жесткими пальцами ему в горло, стала душить — всерьез! База даже перепугался, лицо побагровело, он хотел одним ударом сшибить ее с себя, но именно в тот момент, когда уже голова стала кружиться от недостатка воздуха, она несколькими движениями прикончила его жажду. Базе показалось, что он теряет сознание и вместе с сознанием из его тела выходит такой разряд энергии, будто сквозь него пропустили ток.

Он спускался к своим гостям на ватных ногах. Никогда База не чувствовал такой полноты опустошенности. Хотелось пить, жрать, жить! — как новому. Раньше он лишь после хорошей бани такое ощущал.

И Нинка стала его законной женщиной. Он запретил ей работать, снял однокомнатную отдельную квартирку и приезжал раза два в неделю — не мимоходом, не наспех, как ко всем предыдущим женщинам — чтобы избавиться от того, что мешает его кипучей деятельности (он ведь официально коммерсантом был), а специально выкроив для визита свободное время. И даже свой мобильный телефон отключал на эти часы, чего с ним раньше никогда не случалось.

Остальное время Нинка скучала.

Глава 2

Нинка добилась своей цели: у нее появился покровитель. Теперь ей не страшен Симыч, даже если он, вернувшись из тюрьмы, отыщет ее.

Но ей почему-то казалось раньше, что покровительство будет связано с любовью. А тут — никакой любви. То есть База ее по-своему любит, но у них любить означает — считать своей. А она его не любит совсем. Ей надоело уже играть роль маленькой хищницы. Ей хочется друзей и подруг.

Единственное утешение — книги. Как и сестра, она любит читать. Все подряд. И какого-нибудь даже Льва Толстого, и те книжки в ярких обложках, что на лотках продаются: дешевые (по содержанию, а не по цене) детективные и любовные романы. Ей хотелось прочесть что-нибудь про свою жизнь или про хоть похожую, но никого не интересовала ее жизнь или похожая. А из тех, что не про нашу жизнь, ей больше всего нравилась книжка американской писательницы Кристины Стифф «Отравленные любовью». Там девушка полюбила молодого человека, а он погиб в автомобильной катастрофе. И она всю жизнь ищет такого же, как он. Чтобы и внешностью был похож, и все остальное. А другой молодой человек, наоборот, потерял невесту во время путешествия по горам. И тоже ищет похожую на нее. И вот герой и героиня встречаются. И так получается, что они рассказывают друг другу свои истории. И удивляются совпадению. Но он не похож на ее жениха, а она не похожа на его невесту. Тем не менее любовь возникает. Потому что на самом деле они искали не похожих людей, а такое же чувство, которое у них было.

Нинка раз десять эту книжку прочла, жалея, что она не любила в своей жизни кого-то, кто бы погиб. Он бы погиб, а она бы теперь искала похожего.

Но нет, никого она не ищет…

Сидеть дома и читать или смотреть телевизор — сойдешь с ума. Изредка она навещала девушек в общежитии. Или заходила к Кате на работу; ее окончательно вышибли из техникума, и она теперь сидит в круглосуточном коммерческом ларьке. Все это, само собой, тайком и только тогда, когда Нинка точно знает, что Базы нет в городе. Хорошо хоть, что ему часто приходится разъезжать.

И вот однажды ранней осенью, поздним вечером, мучаясь скукой и бессонницей, она пришла к Кате: поговорить, покурить, бутылочку пива выпить.

Покупателей было мало.

Вдруг появился человек в костюме, интеллигентного вида. Нинка подумала, что уже сто лет не общалась с такими людьми. А ведь она не дура, ей есть о чем поговорить. И есть ведь другой мир, где разговоры не только о деньгах и машинах, как в кругу Базы! Стихи читают… Песни под гитару поют… Музыку слушают классическую. Она, конечно, тошниловка, но кто знает, послушать побольше, может, и понравится.

Интеллигент ее разочаровал: он, оказывается, портвейна пришел купить.

— Такой представительный мужчина, а такую гадость покупаете! — сказала Нинка, слегка намекая голосом, что она тоже девушка интеллигентная, и слыша с разочарованием, как голос ее звучит с привычной кокетливой такой провинциальной протяжечкой, которая ей самой противна.

— Это не гадость! — возразил ей интеллигент с полным уважением (любой из круга Базы послал бы ее на три веселых буквы!). — Конечно, обычно я пью мартини или виски, но сегодня я вспоминаю свою юность и решил пить то, что пил в юности.

Нинка мужчин хорошо знает. Она ни на секунду не поверила, что интеллигент действительно мартини или виски на досуге пьет — на какие шиши? — но решила подыграть, заодно кое-что узнав:

— И с кем вы ее вспоминаете?

— Один! Юность — вещь неделимая. Воспоминания о ней — тоже.

И повернулся было, но вдруг опять заглянул в окошко ларька и сказал Нинке весьма деликатно:

— Впрочем, можем вспомнить вместе и вашу юность тем вином, каким вы пожелаете. Я близко живу, дом двадцать три.

— А чего ее вспоминать, она не прошла еще! — засмеялась Нинка.

— Тогда мы ее отпразднуем!

— Между прочим, — сказала неожиданно Катя, — у нее в самом деле именины сегодня. Вера, Надежда, Любовь на тридцатое сентября приходится.

Нинка глянула на нее с удивлением. Во-первых, именины Веры не тридцатого сентября, это она по своей сестре знает. Во-вторых, что за конспирация? Нет, то есть они часто представлялись другими именами, это и игра, и соображения безопасности — в том мире, где они с Катей живут. Но он-то из другого мира! Поэтому, когда интеллигент спросил: «А вы кто, Вера, Надежда или Любовь?» — Нинка решила не химичить по пустякам:

— Я Нина вообще-то.

Поймала остерегающий взгляд Кати, решила сделать и ей приятное:

— Но меня Верой крестили. Крестить-то крестили, а отец заупрямился, Ниной назвал. Ничего, мне нравится.

— Мне тоже. Итак?

— Вы про мартини говорили? Годится!

Катя все с тем же остерегающим лицом убрала портвейн и поставила две бутылки мартини.

Пока интеллигент рылся в карманах, Катя сквозь зубы проговорила:

— Тебе это зачем? База узнает — убьет!

— Он не узнает. А узнает — я тебя убью.

— Почему это?

— Потому что больше сказать некому. Поняла?

Катя посмотрела на Нинку и вспомнила, что она убила человека. И увидела не лицо подруги, а чужое жестокое лицо чужой жестокой женщины.

— Что ж! — сказала она громко. — Составь человеку компанию! А я, может, потом загляну. Сейчас нельзя, хозяева проверяют, собаки. И покупатели идут еще.

А Нинке глазами говорила: это я для того, чтобы он безобразничать не начал, чтобы боялся: вдруг я приду.

Нинка усмехнулась:

— Ладно уж!

Ей было смешно: она отвыкла бояться.

В квартире интеллигента, назвавшегося Ильей, Нинка увидела то, что ожидала увидеть: ветхая мебель, старый телевизор и много полок с книгами. Она рассматривала корешки, хотела завести разговор о книгах, но Илья уже разлил по стаканам вино:

— За тебя, Вера, Надежда, Любовь!

— Годится! — сказала Нинка, выплюнула на ладонь жвачку, которую до этого жевала, прилепила ее к краю стола и, чокнувшись с интеллигентом, выпила. Она видела, что он принимает ее за простушечку, и почему-то пока не хотела разрушать это его представление о себе, даже нарочно показывала себя еще проще.

— А второй на брудершафт! — торопился Илья.

— Годится, — согласилась Нинка.

Илья подошел к ней с полными стаканами, вручил ей, они переплели руки, выпили, Илья поставил стаканы и потянулся к Нинке губами. За всей его смелостью и бравадой чувствовалось какое-то внутреннее напряжение. Нинка видела, что на самом деле не такой уж он ухарь. Во всем поведении было какое-то нетерпеливое одиночество, уставшее само от себя и готовое наполниться чем угодно. Не очень приятно, конечно, быть в роли наполнителя, но Нинке почему-то стало жаль его. Он хочет почувствовать себя победителем — ладно, жалко, что ли? К тому же она устала от своей роли маленькой вампирши, ей хотелось, чтобы ее ласкали, чтобы вот именно так взяли на руки, как он сейчас, поцеловав, взял ее… И она позволила отнести себя на постель, помогла ему раздеть себя, помогла ему раздеться. Он стал ее целовать — грудь, живот, ноги, а Нинка, именно этого ждавшая и хотевшая, вдруг почувствовала жадность и нетерпение.

— Господи, ну что же ты! — сказала она.

…Потом она сидела за столом, попивала вино и слушала его рассказ о своей жизни, какую-то запутанную историю любви. Она не вникала в смысл, ей было непривычно и интересно само то, как он говорит: гладко, красиво, занимательно. Это было прикосновение к другому миру. Там не били друг друга по морде, там говорились деликатные слова, там даже письма писались друг другу, там велись по телефону между мужчиной и женщиной сложные и хитросплетенные разговоры (а не разборки вшивые!).

Все бы хорошо, но интеллигент Илья довольно быстро напился и понес чушь: что хочет удочерить Нинку (а по возрасту он ей вполне в отцы годился), чтобы воспитать ее и спасти от ужаса разврата и пьянства. Кто бы говорил о пьянстве!

Нинке стало скучно, она решила уйти.

Поднялась, погладила Илью по голове:

— Будь здоров. Лучше бы тебе спать лечь.

— Куда? Стоять! — стукнул кулаком по столу Илья.

Она пошла к двери.

Он рванулся за ней, но зацепился о край стола и упал.

Нинка посмеялась, глядя, как он елозит по полу, и ушла к Кате в ларек, чтобы не тащиться ночью до дома, и там проспала до утра на раскладушке.

Сквозь сон слышала, что мужчина еще приходил, и послала его подальше.

Прошла неделя или больше, и ей вдруг захотелось навестить этого человека.

Задумано — сделано.

Илья удивился и обрадовался. Правда, имя ее он вспомнил не сразу, но Нинка не обиделась и напомнила.

— Вы не думайте, я не пьяница, — сказал он. — Я раз в год, бывает, запиваю. Вот и…

— Да ладно, — сказала она.

Она выяснила, что он живет с матерью, но та (тоже интеллигентка!) была настолько вежлива, что в комнату Ильи даже носа не сунула. Только приготовила ужин, который Илья принес в комнату. Ничего особенного, жареная картошка с огуречно-помидорным салатом. Но Нинке стало так спокойно вдруг, так хорошо, что она и ела с удовольствием, и с удовольствием рассказывала о себе, наполовину правду (о детстве в ПГТ Рудный, о быте и нравах поселка), наполовину неправду: о том, что с ней было по приезде сюда. Она почему-то все не выходила из роли простушки провинциалки, ей это почему-то нравилось (может, потому, что она видела, что это нравится ему?). Нинка сочинила, что живет у подруги, ищет работу, учится заочно в техникуме. В общем, этакой сиротой представилась. Илья слушал с сочувствием, хотя в глазах его уже было то, что Нинке распрекрасно известно. И чтобы облегчить ему задачу, она сказала:

— А сегодня вот и с подругой рассорилась. Ночевать не приду. Пусть потревожится. Она ведь беспокоится, я знаю.

— Где же вы ночевать будете?

— Придумаю. И не зови меня на «вы», ладно?

— Ладно. Хочешь у меня переночевать?

— А мама твоя что скажет?

— Моя мама человек понимающий. А я человек взрослый.

— А спит мама крепко? Слух у нее хороший?

— Слух хороший, но спит крепко.

— Это хорошо.

— А вы… А ты что, песни петь собралась?

— Ну. Песни любви, блин! — грубовато ответила Нинка, видя, что он от этих слов моментально воспламеняется.

…Он был нежен с ней, как никто. Наконец-то Нинка почувствовала, что телу ее воздается должное: каждой ложбиночке, каждому изгибу. Наконец-то нашелся человек, который понял и оценил ее красоту. И это не догадки ее, Илья в рассеянном свете от фонаря за окном любовался ею и тихо говорил:

— Надо же, какая красавица!

А Нинка просила его рассказать о своей работе: он был журналистом, и довольно известным в городе. Но ему не хотелось: то, что ей казалось значительным и интересным, для него было привычной рутиной. Он даже говорил, что подумывает работу сменить. Только не знает на какую. Каскадером, что ли, стать? (У него был гоночный мотоцикл, что Нинку очень удивляло: солидный взрослый дядя, а гоняет на этой тарахтелке. Хотя довольно мощная тарахтелка. Он приглашал ее покататься, но Нинка боялась, что увидит кто-то из знакомых Базы, и отказывалась).

Зато много говорил вообще: о жизни, о книгах. Некоторые Нинка читала, но суждение свое стеснялась высказывать. И удивлялась, какие неожиданные стороны он находил в том, что казалось ей поверхностно понятным. Однажды она принесла ему затрепанную свою любимицу — «Отравленные любовью». Илья прочел и так высмеял ее, что Нинка хохотала до колик и поняла, что книжка на самом деле невероятно глупая, как только она ей нравиться могла?

— Смотри, — предостерегала ее подруга Катя, — доиграешься!

— В каком смысле?

— Влюбишься сдуру, вот в каком!

— Ну и влюблюсь. Он, между прочим, свободный человек, разведенный. Возьму и замуж за него выйду.

— Ага. И База вас обоих убьет.

— Пусть попробует. Что, на вашего Базу уже и силы нет?

— Он уже наш? — спрашивала Катя.

На самом деле Нинка действительно почувствовала себя почти влюбленной. И испугалась. Она знала свой характер. Она понимала, что если влюбится, то не испугается никакого Базы и все сделает, чтобы быть вместе с любимым человеком. Но это значит и его подставить под удар. Сидя одна дома, мысленно взвешивала и решала: любовь это или не любовь? И не могла решить, потому что сравнить ей было не с чем, потому что все, что было раньше, любовью она назвать не могла. Слишком рано, с тринадцати лет, она узнала плотскую сторону отношений с мужским полом (с подростками, которые были ненамного старше, а потом и с мужчинами). Для нее эти отношения стали неотъемлемой частью любой вечеринки или вылазки «на природу». И в сущности, понятия «люблю — не люблю» для нее были равнозначны «хочу — не хочу». Со Стасом было что-то вроде любви, но на самом же деле — тайное желание выйти замуж и посредством этого повзрослеть, потому что надоело, что все считают ее недомерком каким-то. Кстати, может быть, и довольно частые ее мимолетные связи с местными юношами имели в глубине ту же причину: доказать, что она женщина, женщина, женщина!

Она чувствовала, как тянет ее к Илье. И думала: все, любовь. А потом задавала себе вопрос: хотела бы она жить с ним, иметь от него детей? Нет. Значит, не любовь… И тут же неожиданно возникала мысль: хорошо, что у него нет жены или женщины, с которой он постоянно. Потому что если была бы… ох, не позавидовала бы она ей! Но, получается, она ревнует? — или готова на ревность? Значит, все-таки любит? Но он ей недавно сказал, что ревность не обязательный признак любви, а всего лишь выражение инстинкта собственничества. Очень умные слова!

И она успокаивалась и желала лишь одного: чтобы все оставалось, как есть. Жить под опекой могучего и в общем-то не окончательно противного Базы, а раз или два в неделю иметь маленькое счастье: провести тихий вечер у Ильи и спокойную, нежную ночь… И ей больше ничего и никого не хотелось в эту пору, поэтому когда однажды за ней принялся ухаживать друг Ильи Борис Борисович Берков, она восприняла это с раздражением. Тоже вроде интеллигент, а повел себя по-хамски: видит девушку в первый раз и откровенно рассматривает, и даже как бы в шутку сказал Илье:

— Уступи нимфеточку на недельку.

— Я вам не нимфеточка, я вам не Лолита! — сказала Нинка.

— Ба! Чего мы знаем! — воскликнул Берков. — Небось фильм видели?

— Небось и книжку читали. Есть такой писатель Набоков, — сказала Нинка.

— Ай да сокровище! — изумился Берков, а Илья смотрел на Нинку с невольной гордостью. Ей было приятно.

— Как это вы дружите? — спросила она Илью, когда Берков ушел. — Вы совсем разные люди. Ты мягкий, умный. А он хам и дурак.

— Нет, он не дурак. И не хам, — сказал Илья. — Он просто очень одинокий человек.

Глава 3

И это была правда.

Борис Берков, единственный поздний сын обеспеченных родителей, дожил до сорока с лишним лет баловнем и плейбоем. Родители ему квартиру однокомнатную кооперативную построили, и он устроил там уют и комфорт, потому что был чистоплюй. Он окончил исторический факультет университета, после чего сменил несколько мест работы, так и не найдя ни в чем призвания. А в последние годы вообще перестал работать, жил тем, что сдавал внаем родительскую квартиру (они умерли один за другим несколько лет назад), причем исключительно иностранцам, которых в последнее время довольно много понаехало в город. Квартира в «сталинском» доме, с телефоном, в центре, поэтому иностранцы охотно селились в ней, платя, естественно, валютой. Правда, приезжали они обычно на год-два, но, уезжая, обязательно рекомендовали квартиру Бориса очередному иностранцу.

Но была в жизни все-таки одна область, в которой он мог считать себя профессионалом: любовные отношения. Мог считать, но не считал, потому что всегда говорил, что в таких делах нет и не может быть никакого профессионализма. Нет никаких приемов, ключей и отмычек для того, чтобы победить женщину. Есть, конечно, набор достаточно примитивных приемов, но они действуют именно в примитивном смысле. Главное: дано человеку или нет, то есть имеется ли у него талант. Мужчина или умеет нравиться, или не умеет, говорил он. И научиться этому нельзя. А раз нельзя научиться, то все разговоры о профессионализме — бред.

Скорее он был не профессионал, а игрок, но расчетливый, потому что азартные игроки чаще проигрывают.

Его специализация: замужние интеллектуалки лет около тридцати, красивые, стройные и не удовлетворенные интимной стороной супружеской жизни. Он отыскивал их на театральных премьерах, на выставках, на всех прочих сборищах интеллектуального городского бомонда. Присмотрев объект, он сначала собирал данные о женщине. Имя, образование, место работы, давно ли замужем, есть ли дети, есть ли любовник. Город хоть большой, но маленький, как любит шутить знающая друг друга наперечет элита, поэтому сведения добыть было не так уж трудно. Если выяснялось, что женщина вполне благополучна, довольна работой, мужем, заботливая мать, если к тому же оказывалось, что у нее и любовник имеется, то есть полный набор житейских благ для женщины, не любящей себе в чем-то отказывать, Беркова это только сильнее распаляло.

Он начинал действовать. Если женщина была одна, подходил и тихо, чтобы не обращали внимание посторонние, заводил разговор.

— Здравствуйте, Лена, — говорил, например.

Женщина с удивлением смотрела на него:

— Извините… Мы знакомы?

— Нет. То есть я о вас знаю, а вы обо мне нет.

— Вы обо мне знаете? Откуда?

— Если два года наблюдаешь за женщиной, то поневоле узнаешь о ней что-то.

— С какой стати вы за мной наблюдаете? Два года? Зачем?

— Я бы и пять лет наблюдал, — говорит Борис, не отвечая на ее вопросы. — И больше. Просто мы сегодня случайно оказались рядом. Я не утерпел и заговорил. Извините.

И уходит.

Женщина озадачена. Женщина теряется в догадках. Надо же, два года кто-то о ней думает, наблюдает за ней, а она ничего не знает! Кто он вообще?

Она в свою очередь начинает наводить справки. Но Борис живет такой потаенной жизнью, такой обособленной и одинокой, что мало кто может сказать о нем что-то вразумительное. Единственное, что, по слухам, — бабник.

Женское любопытство эта таинственность разжигает еще больше. И то, что бабник, конечно, хотя она сама себе в этом не признается и даже мысленно спорит с теми, кто это ей сказал: бабники так себя не ведут, они по два года не выслеживают добычу, они на нее сразу бросаются. И или побеждают, или удаляются, потому что психология бабника проста: две откажут, третья согласится, поэтому он никогда не ведет долгой осады.

Борис прекрасно понимает, что нужно выждать некоторое время. И второй раз встречается с женщиной через месяц или через два и опять как бы случайно. Но так, чтобы можно было хоть коротко поговорить. Причем часто разговор начинает сам объект.

— Я так и не поняла, что вы в прошлый раз хотели сказать, — говорит женщина с легким раздражением.

— Ничего, — печально говорит Борис.

— Но вы следите за мной два года!

— Не слежу, а наблюдаю. Это разные вещи. Если хотите, любуюсь. Извините.

И опять Борис удаляется, а женщина окончательно теряет покой. Вторая встреча кажется ей уже мистической, символичной, а женщины, известное дело, обожают мистику и символы. С нетерпением она ждет третьей встречи.

И через некоторое время эта встреча происходит. Опять случайно, потому что он не мог знать, что она здесь! (Борис в самом деле не знает, просто он наугад в течение месяца терпеливо бывает везде, где может быть она, при этом никогда не появляясь там, где она работает или может оказаться в силу профессиональных обязанностей, нет, именно где-то в постороннем случайном месте.)

Три встречи, как в сказке, решают дело — или почти решают.

Он говорит ей с глубоким трагизмом, что хотел бы минут пять поговорить с ней наедине. Хоть на улице.

Разговор на улице потом продолжается разговором, к примеру, в кафе. А разговор в кафе в один прекрасный день или вечер продолжается разговором в его квартире.

А там уж, как он выражается, дело техники.

Правда, он никому не говорит, что это его квартира. На всякий случай. Он говорит, что снимает ее. Или что это квартира друга, уехавшего на полгода за границу.

А вот еще один вариант знакомства — когда женщина не одна, а с мужем или приятелем, вариант более напористый, но и более интригующий. Борис ходит в отдалении, сторожит момент, когда объект на минуту остается один. Быстро подходит и говорит (опять-таки собрав предварительные данные):

— Здравствуйте, Лена. Извините, у меня нет возможности сейчас говорить. Я вас очень прошу, позвоните по этому телефону.

И дает ей визитку, на которой только номер телефона и его имя и больше ничего.

Женщина пытается что-то спросить, пытается иногда вернуть ему визитку, но он с мучительным и умоляющим лицом торопливо говорит:

— Очень серьезный разговор. Там, где вы скажете. Не больше десяти минут. Позвоните, очень прошу.

Этот вариант срабатывает не всегда, но чаще, чем можно ожидать.

Но почему именно замужние женщины?

И почему он не признается, что живет в собственной квартире?

Очень просто. Во-первых, потому, что Борис категорически не собирается жениться. Никогда. Одинокие женщины в этом смысле опасны. А во-вторых, потому, что после любовных свиданий он предпочитает проводить женщину домой (не до самого дома, конечно, а посадить в такси, на трамвай и т. п.). Он терпеть не может, когда кто-то остается на ночь. Он привык спать один.

Во всех романах, которые были у Бориса, для него важна эмоционально-эстетическая сторона, как он выражается. То есть именно игра. Начало, развитие, финал. Это, само собой, требует времени, но Борис, как истинный гурман, знает, что испить всю прелесть женщины на бегу, на ходу нельзя, поэтому его связи тянутся не меньше полугода, но и не больше двух лет. Причем часто так, что одна связь налаживается, вторая в разгаре, а третья на исходе. Впрочем, это по молодости, сейчас он предпочитает обходиться без параллельных сюжетов.

Сейчас вообще многое изменилось.

Но закончим сначала о тактике Бориса. Со всеми женщинами он стремится расстаться по-хорошему. Это довольно трудно, потому что он тратит достаточно душевных и прочих усилий, чтобы очень понравиться приглянувшейся женщине. И женщина, как правило, влюбляется. И вот тут самый ответственный момент. Борис не может сделать ей больно и просто бросить ее. Во-первых, он слишком совестлив для этого. Во-вторых, это испортило бы игру, гармонией которой он слишком дорожит. Поэтому он прикладывает массу усилий, чтобы все выглядело так, будто он не по доброй воле это делает, а его вынуждают обстоятельства. Приемов и слов для этого множество, перечислять их было бы слишком долго.

Главное, он добивается успеха, он почти со всеми женщинами расстался хоть и с некоторой горечью, но тихо-мирно, по-человечески. Больше того, он поддерживает с ними знакомство и даже изредка встречается — когда видит, что женщина не опасна в смысле возможной драматической сцены. Недаром он однажды похвастал Илье, пожалуй, единственному оставшемуся другу, что у него имеется десять (или больше) женщин, каждую из которых он может в любой момент позвать для утешения. Причем они знают или догадываются, что у него кто-то есть, но он умеет так все обставить и обговорить, что та женщина, которая в данный момент с ним, верит, что она одна могла бы составить его счастье, но — не судьба!..

А кроме этих, основных, если так можно их назвать, романов, у Бориса бывают романчики покороче, в которых он просто испытывает свои возможности. Или — ради экзотики. Поэтому в его сети время от времени попадается то молоденькая продавщица из книжного магазина, недавняя школьница, то, было дело, симпатичная водительница трамвая, то воспитательница детсада (он как-то неподалеку поджидал очередную героиню очередного Большого Романа, которая свою дочку туда приводила), то сержант милиции из ГАИ, барышня в форме, оформлявшая ему документы на машину, оставшуюся от отца. Была у него даже одна женщина зубной техник.

Вот и все, пожалуй, если вкратце, о любовной жизни Бориса, о ее технике и технологии.

Но что же сейчас изменилось?

Изменился он сам.

Мужской переходный возраст после сорока давал о себе знать.

С удивлением Борис стал замечать, что у него то печень начинает побаливать, то сердце щемит. То есть появились легкие возрастные недомогания, хотя Борис всегда следил за своим здоровьем, регулярно ходит зимой в бассейн, летом ездит на велосипеде, да и дома на лоджии у него стоит велотренажер.

Кроме недомоганий физических, появились и смутные душевные. По утрам он все чаще просыпался в дурном расположении духа. И все чаще думал, насколько бы легче ему было, если б рядом с ним просыпался милый для него, дорогой ему человек, которому пожаловаться можно. Который…

То есть, как это ни называй, а слово-то придумано: жена.

Борис не мог сам себе поверить.

Но когда поверил, когда сказал себе твердо: все, пора! — то подошел к делу очень ответственно, гораздо ответственней, чем ко всем предыдущим своим романам.

Сначала он перебрал мысленно многоименный список своих возлюбленных, думая о том, годится ли кто из них в жены. То, что они замужем, его не смущало, он был уверен, что любая будет счастлива уйти к нему от постылого мужа. Но вот дети… Это вопрос особый… Дело в том, что Борис для создания семьи созрел, а вот детей завести еще не был готов. Слишком привык к комфорту и спокойствию, слишком привык жить ради себя.

Как бы то ни было, ни одна из мысленного списка по тем или иным параметрам не подходила. И он пустился в поиски.

На этот раз его интересовала женщина моложе тридцати и незамужем. Желательно разведенная и без детей.

Он искал такую в привычных местах: на театральных премьерах, на выставках.

И вот однажды он прочел в газете объявление, что город вскоре посетит писатель Маканин по приглашению местной окололитературной общественности для встречи с читателями в арткафе «Глобус». Владельцем этого арткафе был богатый человек Астахов, который когда-то проучился два курса на филологическом факультете педагогического института. После второго его отчислили за хроническую неуспеваемость и безобразное пьянство. Он пристроился работать администратором в филармонию, занялся какими-то концертными махинациями, был уличен и посажен в тюрьму на пять лет, из которых отсидел три года, будучи выпущен за примерное поведение (и под амнистию попал). Все думали: конченый человек. А он, не прошло и пяти лет, так развернулся, что по всему городу у него сеть магазинов и мелких предприятий. И вот — кафе, куда он регулярно за свой счет приглашает известных поэтов и писателей, так как литературу любить не переставал.

Прочитав это объявление, Борис подумал: куда еще пойти разведенной бездетной молодой женщине с высшим образованием (это были обязательные параметры будущей жены)? Конечно, на встречу с писателем Маканиным.

И он тоже туда отправился.

Писателя Маканина, честно сказать, не слушал, больше присматривался к собравшейся немногочисленной (увы, таковы времена!) публике.

И увидел наискосок от себя задумчиво слушающую девушку лет двадцати пяти. Он удивился, что раньше никогда не встречал эту красавицу. Пепельного цвета вьющиеся волосы, серые глаза, очень ровный цвет лица, никакой косметики. Такие лица очень хорошо получаются в карандашных рисунках, на черно-белых фотографиях, на гравюрах. Такие лица, вспомнил Борис, он видел в дореволюционных журналах «Нива» (его маленькое хобби — собирать старые журналы): чистые линии, чистый «греческий» профиль. Правда, они, как правило, служили иллюстрацией к рекламе мыла или духов, но их прелести это не умаляло.

Воспоминание дало Борису ключ к знакомству. Плюс еще одно его небольшое увлечение: фотографирование. Сейчас он это использует!

После встречи, когда поклонники и поклонницы окружили писателя Маканина, чтобы он поставил автограф на своих книгах, девушка осталась сидеть. Судя по всему, она никого не ждала. И никуда не торопилась. Это устраивало Бориса: он терпеть не мог суеты. Подсев к ней и выждав паузу, он спросил:

— Извините, можно я задам вам очень странный вопрос?

Она спокойно посмотрела на него:

— Очень странный?

— Да нет, ничего такого. Вы не дворянского происхождения, случайно?

Девушка если и удивилась, то не подала вида.

— Случайно нет. Я рабоче-крестьянского происхождения. Папа у меня слесарь, а мама технолог на химкомбинате. А бабушка из деревни.

— Странно.

— Неужели?

— Понимаете, у вас, как бы вам это сказать, у вас дореволюционное лицо. Понимаете? Лицо, в котором порода, голубая кровь и так далее.

— Спасибо, но я не в настроении знакомиться с вами. Извините. Тут много красивых дам, не теряйте времени, пока они не разошлись.

— Вы меня не поняли, — сказал Борис. — Я занимаюсь фотографией. И у меня такая серия сейчас получается, я ее для себя назвал: дореволюционные лица. На самом деле они современные. Тут, понимаете, какая идея: все вокруг твердят, что исчезла в лицах благородная красота. А я хочу доказать, что красота никуда исчезнуть не может. Представьте: висят фотографии. Половина подлинные дореволюционные, с дореволюционными красавицами, а половина современные. И я предлагаю угадать. И уверен, что сплошь и рядом будут ошибаться! Интересно.

— Возможно, — сказала девушка без особенного интереса. — То есть, значит, вы современных женщин в дореволюционные костюмы наряжаете?

— Зачем? На фотографии только лицо, а вокруг такие, знаете, воздушные виньетки. Стиль десятых годов. Только лицо.

— И вы хотите меня снять?

Борису показалось, что в голосе девушки есть тайная насмешка, а в слово «снять» она вкладывает двойной смысл.

— Да, я хотел бы вас сфотографировать, — сказал он.

— Нет, спасибо. Извините. До свидания.

Она встала. Борис был обескуражен. Нельзя позволить ей уйти, слишком она ему понравилась. Но он по опыту знал таких гордых особ, они ему и раньше встречались: к таким любые подходы бесполезны, никакой талант не поможет, и уж тем более профессионализм. Они умны, самоуверенны и часто безнадежно одиноки, потому что идеал их слишком высок и они заведомо уверены, что никогда в жизни его не встретят.

И Борис принял решение на первый взгляд абсурдное: действовать напролом.

Он обогнал ее, встал на пути и заговорил горячо и безостановочно:

— Ладно, пусть так, пусть фотографии только повод, да, я хочу с вами познакомиться, вы меня поразили, у меня в жизни такого не было, я хочу познакомиться, подружиться, а потом сделать вас любовницей, женой, как вам будет угодно, но я ведь не собираюсь вам насильно навязываться, неужели у вас не найдется минут десять или двадцать, полчаса, поговорите со мной и поймете, что я не подлец, не бабник, не маньяк, я обычный, нормальный, в меру умный человек, только страшно одинокий, дайте мне шанс, если не понравлюсь, пошлете меня к черту!

Он даже задохнулся от слов.

Замолчал и глядел на нее с ожиданием.

Она оставалась все так же удивительно спокойна.

— Все сказали? — спросила она.

— А что еще нужно? На колени перед вами встать? Хорошо, встану.

И он встал перед ней на колени и склонил голову.

Подняв же ее, девушки не увидел.

Она удалялась, в светло-синих джинсах и белой футболке, в кроссовках, легкая, тонкая, мельком Бориса поразила стройность ее фигуры, и он понял, что просто заболеет, если упустит ее.

И он догнал ее, пошел рядом с ней, говоря какие-то нелепые слова, не стесняясь их нелепости.

Она остановилась:

— Вам не кажется, что вы меня преследуете?

— Преследую, — согласился он. — Но как быть? Я не прощу себе, если вы уйдете. Я даже не знаю, где вас искать, я никогда вас раньше не видел, я не знаю, кто вы.

— Обойдетесь, — сказала она. — Найдете другую.

— Мне не нужна другая.

— Идиот, — сказала она с легким уже раздражением.

Он продолжил преследование.

— Вы собираетесь выследить, где я работаю или живу? — спрашивала она.

— Да.

— Может, и в квартиру вломитесь?

— Да.

— И с мужем моим, например, познакомитесь?

— Да. Если он есть.

— Нет, вы все-таки маньяк! Видите милиционера? Я скажу ему, что вы пристали ко мне. Я серьезно.

— Ради бога! Я от вас не отстану.

— Хорошо.

И она действительно подошла к молоденькому сержанту и сказала:

— Будьте добры, задержите этого господина. Он за мной увязался. Или пьяный, или наркоман, или маньяк.

Милиционер посмотрел на странное улыбающееся лицо Бориса и очень строго спросил:

— В чем дело, гражданин?

— Да ничего особенного, сержант! — успокоил Борис. — Я девушке в любви признаюсь, а она даже выслушать не хочет.

— Не хочет — значит, не хочет, — рассудил сержант и взял Бориса за рукав. — Идите, девушка, — обратился он к красавице, — я его подержу, и он остынет.

Девушка секунду помедлила и пошла.

Борис завопил:

— Руки! Руки попрошу! — и стал вырываться. Но тот хоть и хил, но ловок оказался: мигом достал наручники и сковал руки Бориса за спиной, заодно заломив их. Тот невольно закричал от боли.

А происходило все это на одной из самых многолюдных улиц города. Вокруг сержанта и Бориса собрались любопытствующие.

Борис ругал милиционера как попало, дергался, время от времени вскрикивая, потому что сержант на каждое дерганье реагировал заломом рук. В запале Борис даже коленкой его ударил, попав куда-то в ногу, что сержанту больно не было, но было обидно. И он поволок его куда-то.

Но тут возникла девушка.

— Послушайте, — сказала она. — Я пошутила. Это мой знакомый. Просто он немного дурачился. Отпустите его, пожалуйста.

— Вы тут теперь ни при чем! — ответил ей на ходу сержант.

— Она моя невеста! — закричал Борис.

— А кто же при чем? — удивилась девушка.

— Я теперь при чем! — с должностной обидой сказал сержант. — Оскорбление при исполнении, нападение. Он меня коленкой ударил. Знаете, что ему за это может быть?

И, как ни уговаривала его девушка, он доволок Бориса до райотдела милиции, который находился неподалеку, и втащил в один из кабинетов. Девушка проследовала за ними на правах, как минимум, свидетельницы.

В кабинет вскоре вошел старший чин: лейтенант милиции. Сержант доложил суть конфликта.

— Вы кто? — спросил лейтенант девушку.

— Елизавета Андреевна Литовцева, — торопливо ответила девушка. — Паспорт показать?

— Не обязательно. А вы кто?

— Борис Борисович Берков. Я ее жених, понимаете? Мы просто слегка поссорились, а она вспыльчивая, и вот…

— Поздновато женишься, — переводил лейтенант взгляд с Бориса на Елизавету.

— Просто я ее всю жизнь искал.

— Что ж вы, не поженились, а уже ссоритесь? Поженились бы — и хоть убивайте друг друга в домашних условиях. Как большинство и делает согласно сводкам.

— Обязательно! — пообещал Борис. — Только отпустите меня.

— Штраф придется заплатить. Все-таки нападение на милиционера в общественном месте — не шутка. Скажите спасибо, что оформлю как мелкое хулиганство, а то ведь за это и срок светит!

И лейтенант назвал сумму штрафа.

У сержанта, похоже, было собственное мнение, и он открыл рот, собираясь это самое мнение высказать. Но под начальственным взглядом лейтенанта тут же его захлопнул.

Борис дал деньги, благо они у него были, сказав:

— Квитанции не надо. И протокола не надо. А то я, знаете, уважаемый в городе человек, дойдет до руководства…

— Ну, не надо так не надо. Горько! — весело выкрикнул вдруг лейтенант свадебное слово. И вместе с этим словом мощная спирто-водочная струя окатила присутствующих.

— Слово милиции — закон! — тут же закричал Борис и немедленно поцеловал девушку. Она оттолкнула его и выбежала из кабинета. Он — за ней.

Остановившись через несколько минут, она спросила:

— Что же мне делать, чтобы избавиться от вас?

— Ничего, — сказал Борис. — Ничего не поможет, Лиза.

Она подумала. И сказала:

— Ладно. Так кем вы меня собирались сделать? Любовницей? Женой?

— Это как получится.

— Вы далеко живете? Я очень устала.

— А мы на такси, хотя это близко.

Он поймал такси и повез ее к себе.

Она совершенно спокойно вошла в его квартиру. Не озиралась, не осматривалась, спросила только, где ванна, и попросила большое полотенце или простыню.

Приняв душ, она вышла, завернутая в махровую мягкую простыню, подошла к кровати, села, стала расчесывать волосы.

— Чего же вы? — сказала она Борису. — Давайте тоже в душ, и займемся делом.

Не думал Борис, что, собираясь всерьез жениться и найти для этого подходящую кандидатуру, он столкнется с одним из самых оригинальных и романтических своих приключений.

Лиза продолжала удивлять его.

Было удивительным уже то, как сочеталось в ней во время первой их близости (и потом) ее неизмеримое спокойствие с внешне невидимым, но постоянно ощущаемым каждой клеткой тела напряжением страсти (так ток мощно гудит в трансформаторе! — сравнение не совсем уместное, но верное).

Часа через полтора Борис, умиротворенный, спросил ее:

— Так кто же вы, Елизавета Андреевна? Откуда вы?

— Ну уж нет, — сказала Лиза. — Этого ты не дождешься. Что, привык женщинам без мыла в душу лезть? Лучше скажи, я тебе в самом деле так понравилась или ты такой неумный бабник, что на все готов, лишь бы своего добиться?

— Ты мне действительно понравилась.

— Хорошо. И что планируешь дальше?

— Мне надо знать, замужем ли ты, и вообще.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы ты жила со мной.

— Ладно. Поживу, сколько вытерплю. Мне это, как ни странно, сейчас нужно: где-нибудь и с кем-нибудь пожить. Но учти: ничего рассказывать о себе не собираюсь. И о тебе знать ничего не хочу. Или ты хотел чего-то другого? Свадьбу, регистрацию в загсе, детей завести?

— Нет! — поспешно сказал Борис. — Именно — пожить с человеком, который мне нравится.

— Договорились.

И началась очень странная жизнь.

Борис не мог догадаться, где и кем она работает. Иногда она целыми днями сидела дома, иногда пропадала с утра до вечера. Иногда входила в роль заботливой хозяйки и готовила замечательный обед, одновременно устроив стирку и уборку, а Борис придумывал на это время какое-нибудь себе дело вне дома и являлся в домашний семейный уют, чистоту, к изысканному столу.

Почти как в настоящей семье. Но именно почти.

— Тебе не кажется, что мы с тобой будто снимаем один гостиничный номер на двоих? — спросил он ее как-то.

— Мало ли что мне кажется.

— Я так не могу. Я хочу знать о тебе.

— Зачем?

— Иначе у меня ощущение, что ты все еще чужой человек.

— А тебе обязательно сделать меня своей? Мы выяснили, что нам есть о чем поговорить. У нас схожие вкусы. Тебе мало? Зачем тебе моя предыдущая жизнь?

— Я хочу жениться на тебе.

— Мы и так женаты.

— Нет. Ты остаешься гостьей. Позавчера мы ездили на дачу (у Бориса была дача — родительская, как и автомобиль), ты походила, яблочко скушала — и смотрела на все чужими глазами. А ведь это твое может быть.

— Я не дачница, я ненавижу ковыряться в земле.

— А ребенка ты не хочешь от меня? — неожиданно спросил Борис.

— Нет. В этом все и дело. Извини, но по-настоящему я выйду замуж только за того, от кого захочу ребенка. Если тебя это не устраивает, я уйду.

— Нет! — перепугался Борис. — Нет, что ты! И давай не будем больше об этом говорить. Пусть все остается как есть.

— Именно этого я и хочу.

И все оставалось как было.

Но Борис все чаще ловил себя на недовольстве.

Сначала он был счастлив просыпаться по утрам и видеть рядом близкое лицо любимой (так ему казалось) женщины. Чудеса! — думал он. — Всю жизнь жил один и только сейчас понял, что один жить не могу.

Но время шло, и пробуждения стали иными. Он уже начал тосковать по своему постылому одиночеству. Особенно это чувствовалось тогда, когда она оставалась дома и принималась за хозяйственные дела. Каждый раз уходить неудобно, он подключался, чувствуя тягость и неохоту. Они несколько раз ссорились по мелким бытовым причинам, хотя им хватало ума и такта быстро мириться, но это пока, а что будет потом?

Нет, видимо, я и один жить не могу, и с кем-то вместе жить не могу, сделал грустный вывод Борис. И как быть?

Вдобавок он стал вдруг ревновать Лизу. Однажды она пришла очень поздно и от нее пахло вином.

— Извини, конечно, — сказал Борис. — Но если мы живем вместе, я прошу хотя бы уважать мои чувства. Я ждал. Я беспокоился. С кем ты была? Чем ты зарабатываешь вообще? Может, ты проститутка для высокопоставленных особ? Я ничего не знаю о тебе! Что за игра такая дурацкая?

— Отстань, — отмахнулась Лиза.

— Не смей так со мной говорить! — закричал Борис. — Я не посторонний тебе, в конце концов!

— Да? — удивилась Лиза. — Ну, прости. Нет, в самом деле, извини. Не сердись. Я виновата.

И была очень ласкова с ним в тот вечер.

А утром, проснувшись, он не обнаружил Лизу, зато нашел записку на столике у постели, под часами (словно чтобы ветром не унесло): «Вот и все. Прощай».

В квартире не было никаких следов присутствия Лизы. Будто не было ее или она приснилась.

И Борис даже не предпринимал попыток найти ее, понимая, что это ни к чему не приведет.

И несколько месяцев он жил один. Не начиная Больших Романов, обходясь без проходных романчиков, не призывая никого из бывших подруг для утешения.

Что-то с ним происходило.

И впервые за долгое время он опять почувствовал в себе какой-то проблеск прежнего интереса к жизни, когда встретил у приятеля Ильи эту непритязательную провинциалочку.

Нинку.

Глава 4

Когда Борис назвал Нинку нимфеточкой и в шутку предложил Илье уступить ее, она фыркнула, рассердилась, ему это понравилось. Он еще немного подразнил ее и ушел.

А вечером, скрашивая одиночество телевизором и пивом, он подумал: вот такая, как эта Нинка, жена ему нужна. Не она, но — такая. Не интеллектуалка, привыкшая соревноваться с мужчинами умом и знаниями, но не представляющая, каким концом веник в руки взять. Не разведенка, которая после несложившейся прежней семейной жизни будет вольно или невольно ждать от новой чего-то идеального, чего раньше не было.

Он любит, когда дома все уютно и просто. Вот и жена должна быть уютной и простой. Без фокусов. На мужа должна смотреть как на бога или полубога. Сама же быть хранительницей очага. А сколько у нее в голове извилин — не существенно. Гениальный Гейне был гениально прав, когда женился на неграмотной бабенке!

Борис позвонил Илье и спросил, когда к нему придет его подружка.

— Да не подружка она мне, — с досадой ответил Илья. — Прибрал бы ты ее к рукам!

— Спасибо, конечно. Но это не мой тип.

— А чего же спрашиваешь?

— У меня к ней разговор.

— Какой разговор?

— Это мое дело.

— Темнишь? Ладно, загляни сегодня вечером, она обещала быть.

Борис заглянул.

Угостил Нинку конфетами и, пока Илья на кухне картошку жарил, завел следующий разговор:

— А скажи, Ниночка…

— Ой, как вы ласково! — съехидничала Нинка. — Мы непривычные.

— А как же?

— Нинка. Мне даже нравится.

— Оригинально… Ну хорошо. Скажи, Нинка, у тебя подруги есть?

— Дополна!

— Познакомь. Чтобы твоего возраста или чуть постарше. Ростик выше среднего. Волосы светлые, глаза голубые. Тоже чтобы откуда-нибудь из глубинки, как ты. И чтобы более или менее приличная, само собой.

— Ни фига себе, — сказала Нинка. — Где я тебе такое сокровище найду? А зачем вообще? Тебе, что ли, секс-домработница нужна?

— А что это такое?

— Темнота, отстал от жизни! Сейчас многие мужчины заводят, из молодых бизнесменов особенно. Жениться еще не хотят, без бабы, извините, не проживешь, но амуры некогда разводить, по проституткам ходить — болезней боятся, к тому же хочется, чтобы кто-нибудь дома встретил, ужин подал, уют навел. У меня одна подружка как раз вот так устроилась. Красота! Днем она домработница, вечером она любовница, а когда ему зло сорвать надо, то жена. Платит ей очень прилично, регулярно, питание за его счет, на белье подбрасывает, больничный оплачивает даже. Плюс два выходных с условием, что она больше ни с кем, иначе — на улицу без выходного пособия. Но она не дура же! Она за него держится, она таких денег нигде не заработает! Вдобавок когда он зло срывает или в выходной хочет куда-нибудь с ней пойти, за это отдельная плата! Плохо ли? Главное, человек попался приличный! — сказала Нинка с мечтательным вздохом, делая вид, что она бы тоже хотела в жизни так устроиться (хотя почти именно так она и устроена, исключая то, что Базу приличным человеком назвать нельзя).

— Вот-вот! — вдохновился Борис. — Именно это мне и нужно. С маленькой поправкой: мне не секс-домработница нужна. А мне нужна жена. То есть если понравится.

— То есть настоящая жена?

— Самая настоящая. Хорошая добрая девушка. С перспективой детей завести и так далее.

— А что ж ты, не можешь сам найти образованную и красивую? У тебя квартира есть?

— Есть.

— Машина есть?

— И машина, и дача.

— Деньги есть?

— Не то чтобы много, но на жизнь вполне хватит.

— Тогда в чем вопрос?

— Понимаешь, среди моих знакомых нет таких, как бы тебе сказать…

— Непуганых провинциалок? — догадалась Нинка.

— Ну, если упрощенно сказать, то да.

— Есть такая, — сказала Нинка, думая о Кате. — И блондинка, и рост выше среднего, и стройная, и на рожу ничего себе. Ну и приличная, само собой. Она из Рудного, как и я. Сбежала, потому что аморальных условий не вынесла, — сказала Нинка, вспоминая, как Катя на дискотеке в клубе-кинотеатре «Заря» из-за парня по клике Батон сопернице чуть глаза напрочь не выцарапала и ее два милиционера и трое штатских молодых людей с трудом оттащили и утихомирили. После чего она и уехала, потому что соперница грозилась ее ночью встретить, керосином облить и сжечь, а Катя решила ее упредить, сжечь керосином не только соперницу, но и ее дом вместе со всей семьей. Еле-еле Нинка уговорила ее этого не делать.

— Что ж, — сказал Борис. — Когда познакомишь?

— Хоть завтра.

И они договорились встретиться в молодежном кафе «Полет»: все-таки время зимнее, не на улице же топтаться.

Наутро Нинка помчалась в ларек к Кате. Обрисовала ей ситуацию.

— Он явный лох! — говорила она. — Интеллектуй с заскоками, июньским морозом хваченный. Жена — это все фигня, он сам себе врет, и мне врет, и тебе врать будет. Но хоть немного поживешь в человеческих условиях! И скажи так: пока мы к друг другу привыкаем и решаем вопрос насчет будущей жизни, будьте любезны платить! Много не запрашивай, но и не мелочись, понятно?

— Понятно, — сказала Катя, не верившая, что у нее появилась возможность сменить эту постылую работу в ларьке с бессонными ночами, пьяными приставаниями, холодом и грязью на что-то иное. — А он не извращенец какой-нибудь?

— Да что ты! — уверила Нинка, будто сто лет знала Бориса. Ей почему-то очень захотелось устроить судьбу подруги. Все-таки какое-то дело!

И уговорила. Велела Кате после сдачи кассы (у нее кончалась смена) идти и выспаться, потом одеться в самое лучшее (только не в крепдешиновое любимое платье твоей покойной бабушки!), самой не краситься (потому что ты не красишься, а мажешься!), а пойти в салон «Модерн» и, не жалея денег, сделать себе макияж и прическу по полной программе — но так, чтобы не видно было, что специально сделано, они там это умеют.

Катя только кивала.

И лишь потом спросила:

— Слушай, а он не полный урод?

— Он вообще красавец! Брюнет, глаза жгучие, выглядит на тридцать, хотя ему сорок с хвостиком. Но это даже лучше, что сорок — не молоденький, не затрахает до полусмерти на дармовщинку!

В шесть часов вечера, как и было условлено, Нинка с Катей были у кафе «Полет». Вернее, минут пятнадцать седьмого.

— Вдруг уйдет? — беспокоилась Катя.

— Не уйдет! А девушки должны немного опаздывать. Чтобы мужчина поволновался.

Борис и впрямь слегка волновался и очень удивлялся этому.

Кафе было простоватое, без официанток, поэтому он заранее обеспечил столик бутылкой вина, тремя порциями пиццы, завернутыми в полиэтилен (чтобы не остыли), тремя фруктовыми салатами. Обаятельно попросил у служителей вазочку, ему дали, он поставил туда букет из трех алых роз.

Девушки вошли, сели за столик.

Нинка была оживленной, мигом познакомила Бориса и Катю, скомандовала открыть вино, подняла тост за общее здоровье и за будущую счастливую жизнь, а Катя робела, почти не смея глаз поднять, и сама себя не узнавала.

Будто мужиков у нее не было! Были — разных возрастов и социальных положений. Всякие были. Но ни разу не попадала она в такую странную ситуацию сватовства, когда на тебя смотрят как на возможную будущую жену.

И поневоле она своим видом показала именно то, чего желалось Борису: застенчивость и скромность. Нинка заметила удовольствие Бориса и обрадовалась, будто это было ее заслугой и победой.

Борис вел беседу на общие темы, но Нинке не терпелось, ей хотелось, чтобы дело уладилось как можно скорее.

— Ты вот что, — сказала она Борису. — Ты про погоду кончай, сами знаем, что не май месяц. Здесь все свои люди и разговор начистоту. Боишься сам спросить — я тебе скажу. Ей девятнадцать лет, образование среднее, но аттестат не красный, золотой медали нет. Зато два курса техникума. Живет на квартире у придурочной бабки. Мужиков нет, хотя и были, но давно. Разочаровалась она в этих коблах. Вот тебе все данные. А о тебе я ей сказала. Она тебе нравится?

Борис хмыкнул и сказал:

— Да.

— А он тебе? — спросила Нинка Катю.

Та метнула взгляд на Бориса, почувствовав на щеках непривычный жар, и тихо что-то прошептала.

— Не слышу! — прикрикнула Нинка.

— Да! — выдохнула Катя.

— Ну и все тогда. Тогда нечего навоз месить, а идите и пробуйте. Только ты учти, — сказала она Борису, — у Катьки сейчас работа хорошая, получает прилично, поэтому будь добр. Женишься ты на ней или нет — это вопрос, а пока придется, извини, платить. Это справедливо?

— Справедливо, — согласился Борис.

— Тогда ладушки. Поворкуйте еще тут, а я пошла.

— Спасибо, — сказал Борис.

— Не стоит благодарности!

Катя вдруг поднялась вслед за Нинкой и сказала:

— Извините, я на минутку. Я забыла ей сказать…

Она догнала Нинку у двери и с круглыми глазами жарким шепотом сказала:

— Слушай! А ведь он вроде еврей!

— Ну и что? Ты антисемитка, что ль?

— Да нет. Не понимаешь, да? Если он еврей, он может в Израиль уехать вместе со мной! Там, говорят, хорошо! И вообще, я же мечтала когда-то за границу уехать!

— Смотри-ка! — удивилась Нинка. — Я думала, у тебя мозги вообще отшибло, сидит дура дурой. А ты, оказывается, соображаешь! Мне даже в голову не вперло, а ты сразу все уловила.

— Еще как! Спасибо тебе, Нинка! Я в лепешку расшибусь, я клянусь, он в меня влюбится! Через полгода я тебе из Тель-Авива письма буду писать.

— С арабской границы! — засмеялась Нинка. — Там, между прочим, девушек в армию берут.

— В хорошей стране — хоть в пожарники! — горячо сказала Катя.

Нет, не то чтобы она действительно считала родную свою страну очень плохой. Катя считала ее грязной.

Она была пятым ребенком в семидетной семье: большая редкость по нашим временам. Дело в том, что отец и мать ее, работники небольшой мукомольной фабрики, были люди верующие. В их вере Катя так и не разобралась. Не церковная, а какая-то самостоятельная, своя. Они даже в секту не ходили. Отцу эта вера перешла от деда, а он привил ее матери. Они читали по вечерам вслух Библию, соблюдали множество постов — и детей заставляли соблюдать (иначе не прокормили бы), пытались внушить им веру, и старшим сумели, а начиная с четвертого, Якова, никак не получалось. У них и детей-то столько было из-за веры, потому что она запрещала делать аборты. Было бы не семь, а девять, но двое умерли в грудном возрасте. Было бы и больше, но в пятьдесят лет мать, слава богу, заболела по гинекологической части и детей не могла уже иметь. Отец прекратил с ней отношения, считая, что блуд без цели иметь детей — грех.

И вот жила Катя в этой своей семье, в старом доме на окраине города, в вечной грязи и вони, и, сколько себя помнит, ненавидела эту грязь и вонь. То есть не в том дело, что родители были неряхи, но мать днем работала, а вечером готовила еду на вечер и завтрашний день, а потом молилась, для уборки оставалась только суббота, по воскресеньям вера запрещала что-либо делать: грех. Отец же и хотел бы помочь ей, но не мог из-за той же веры, по которой глава семьи должен делать в домашнем хозяйстве только большую серьезную работу: сено косить, например, для коровы или за лошадью ухаживать. Но так как у них не было ни лошади, ни коровы, а только куры, то он поневоле ничего не делал.

Мать старалась успеть, что могла, старшие помогали, но жить в такой скученности и избежать грязи и дурного запаха было невозможно. Как следствие — то вши, то чесотка. Даже школьная врачиха приходила и, испуганно озирая жилье, посоветовала родителям провести дезинфекцию детей и одежды серной мазью. И дала им несколько пузырьков. Родители молча и сумрачно выслушали и, как только врачиха ушла, выбросили пузырьки, потому что сера — дьявольское снадобье! Из-за этого рухнула первая любовь Кати в седьмом классе к симпатичному однокласснику, который сказал, что она ему нравится, но она же, говорят, вшивая! Катя, в слезах прибежав домой, била посуду, ломала стулья, досталось братьям и сестрам, которые под руку подвернулись, родителей, пришедших с работы, такими словами встретила, что они закрестились и заплевались на нее.

С ней это изредка вообще бывало: обычно тихая, спокойная и доброжелательная, она могла впасть в такую ярость, что себя не помнила. Случай в клубе, из-за которого ей пришлось уехать, был из этого разряда. Впрочем, она и так уехала бы: она поклялась сама себе, что после окончания школы дня не останется в отчем доме. А пока жила еще там, решила обособиться. Из чулана, где хранились огородные лопаты, грабли, всякие мешки и ящики, она все выкинула, сама протянула туда провод с лампочкой, деревянные стены обклеила листами из журнала «Огонек», поставила раскладушку, улила все одеколоном «Шипр», взяла у врачихи еще несколько пузырьков серной мази, вся обмазалась и неделю не ходила в школу — из-за запаха. Всю одежду, все белье прокипятила и добилась того, что избавилась от заразы. Отец чуть было не проклял ее, но мать уговорила этого не делать.

Долго ли, коротко, уехала она наконец в большой областной город, поступила в техникум, ей дали место в общежитии. Самое ценное было в общежитии — душ. Катя там каждый день мылась и плескалась, над ней даже посмеиваться начали. Она не обращала внимания. Свой уголок в комнате она обустроила с наивозможной опрятностью: на постели всегда чистейшее покрывало, над постелью аккуратно вырезки из журналов прикноплены на голубенькие обои, которыми она оклеила свой угол, книги на полке всегда ровным рядком стоят, тетради на тумбочке аккуратной стопочкой, а сама постель отделена голубенькой, как и обои, ситцевой занавесочкой.

Как к девушке симпатичной, к ней, конечно, приставали. Но она, наслушавшись и начитавшись в массовых журналах о СПИДе, сифилисе и прочих ужасах, очень боялась близких контактов, хотя природа брала свое и требовательно терзала. Однажды один из сокурсников пришел будто бы просто на огонек с бутылкой вина. Катя вином раньше совсем не увлекалась, а тут выпила два раза по полстаканчика — и сама чуть не за руку утянула сокурсника за ширмочку. Так и повелось: в трезвом виде она скромница и труженица, а чуть выпьет, все тормоза у нее тут же слетают. А иногда и без выпивки, потому что таков уж оказался темперамент, поэтому жила она в вечном противоречии: будто две души в ней боролись. Или душа с телом, не нам судить, а Кате самой — не понять пока.

Как бы то ни было, учебу в техникуме она не осилила и вынуждена была пойти на работу туда, куда взяли: в круглосуточный ларек.

Вот такой она и была к моменту встречи с Борисом.

Он же видел в ней то, что заранее придумал: на удивление застенчивую провинциалку.

Правда, когда привел домой, Катя оттаяла.

Квартира Бориса ее в восторг привела. Она ходила и любовалась, не умея делать это молча, задавая вопросы и сама себе отвечая.

— Это телевизор, да? Телевизор. «Панасоник», да? «Панасоник»… А это шторы, да? Шторы… Шелковые, да? Шелковые… А это прямо деревянная кровать? Деревянная! Метра два в ширину? Не меньше!.. И покрывало тоже шелковое? Шелковое!.. А это ванна, да? С сортиром или отдельно? Отдельно. Чугунная или жестянка? Чугунная… А умывальник не фарфоровый? Нет. Но все равно красиво… А это кухня, да? Метров десять, да? Точно, не меньше десяти… А это вытяжка, да? А плита электрическая, да? Газ, говорят, аллергию вызывает. Электрическая… А в комнату ты такую дверь специально сделал? Дверь-купе, да? Точно, ездиет… Туда-сюда, туда-сюда… И как гладко, как тихо ездиет, ты посмотри!

— Ездит, — улыбаясь, поправил Борис.

— Я и говорю: ездиет. Умереть. И лоджия есть, да? Выйти можно? Это тренажер такой, да? Попробовать можно? Смотри ты. Умереть… А это ты сам застеклил, да?.. А паркет тоже сам стелил, нет? А это книги, да? Книги… Все прочитал, да? Интересные есть? А это картина, да? Она репродукция или настоящая? Вижу, что настоящая. Купил, да? Подарили? Умереть… А это торшер, да? Торшер… Абажурчик голубенький…

Так она назвала почти все, что попалось ее глазам.

Борис сперва любовался ею, а потом это ему прискучило.

— Давай-ка поужинаем, — сказал он.

— Это что, проверка, да? — спросила Катя. — Я тебе честно скажу, я готовить не умею. Дома не готовила, а в общежитии у нас одна плита на весь этаж была. Правда, я, в больнице когда работала, видела, как там в столовой готовят, но если я тебе так приготовлю, ты умрешь.

— Ничего, — сказал Борис. — Для первого раза я сам.

И приготовил очень простое, но очень эффектное блюдо: мелко нарезал лук, морковь, чеснок, петрушку, салат — все овощи, которые нашлись в холодильнике, добавил специи, много оливкового масла, все это обжарил на сильном огне, постоянно перемешивая до тех пор, пока масса не стала однородной, золотисто-коричневой. Одновременно сварил спагетти и разложил их по двум глубоким тарелкам, сверху обильно сдобрив полученным овощным рагу.

Катя ела с азартом, вхлюпывая со свистом в рот длинные спагеттины.

— Фу-у! — сказала, очистив тарелку. — Облопалась.

— Еще?

— Нет. Я, между прочим, вечером вообще не ем. Для фигуры.

Борис одобрил.

Не зная, чем ее еще занять, усадил смотреть телевизор, да и сам решил посмотреть, благо на одном из каналов шел фильм, который ему нравился.

Оказалась, Катя не только любит называть предметы, которые видит, но и комментировать кино.

— Врет! Ведь врет же! — говорила она, когда герой говорил героине, что ему надо уехать. И не очень-то это, кстати, скрывал. — Машина какая у придурка! — комментировала Катя дальше. — Поехал. Ага, приехал. Поднимается. А вот и она. Любовница. Она в халатике уже, ты понял? Обнимаются. Целуются. Это я знаю, это называется французский поцелуй. Дальше покажут или нет? Фиг с два, темнота. Старое кино, сейчас бы показали… А чего она лежит? Лежит и смотрит. Целый час смотрит. Чего она смотрит? О! — теперь он смотрит. Так все кино и будут смотреть? Плачет. Чего она плачет? Дура. Наверно, знает, что он ее бросит.

Бориса сперва забавляли эти комментарии, но вскоре он сказал:

— Извини, но я все вижу.

— Чего?

— Я вижу. Не надо мне объяснять.

— Ладно. Привычка…

Но и потом, когда она, приняв душ, улеглась в постель (причем Катина стройность оказалась не безупречной), выяснилось, что она и тут без комментариев не может.

— Сейчас я… — игриво начала она и далее обстоятельно описывала все свои действия, а также действия Бориса, но тут он уже не препятствовал, потому что это ему, пожалуй, даже понравилось, это придавало какую-то особинку и остроту, ранее ему неведомую.

На другой день, задав себе вопрос, нашел ли он то, что искал, Борис не смог ответить однозначно. Ясно пока одно: что-то в ней есть такое, из-за чего не хочется с ней пока расставаться.

Посмотрим, в общем.

Ему вдруг захотелось сделать девочке что-нибудь приятное. У него были кое-какие сбережения, и он решил купить ей кое-что из одежды.

Они поехали по магазинам.

Катя примеряла, вертелась перед зеркалами, охала и ахала.

Дома же, когда надела черное платье, сапоги на шпильке, меховой берет, кожаное пальто на меху, прошлась во всем этом, оглядывая себя в большом зеркале старого антикварного комода, — расплакалась, обняла Бориса и долго что-то шептала ему в шею (он не мог разобрать), обливая его горячими горючими слезами. Он умилился и любовно повалил ее и любил ее прямо на полу, задрав платье и раскинув пальто. Она была в восторге.

Все эти невинные шалости и забавы продолжались неделю, в конце которой Катя несколько пришла в себя и вспомнила, что существует еще какой-то окружающий мир, несмотря на то что она его фактически покинула, а в этом мире есть верная подруга Нинка, осчастливившая ее. Она решила позвонить ей и пригласить на вечерок. Нинка сказала, что сегодня не может: База ее навещает, зато завтра утром он улетает куда-то аж в Сибирь, так что запросто.

— Я Нинку в гости пригласила, — сказала Катя Борису на другой день. — Сегодня вечером. Ты не против?

— Могла бы посоветоваться.

— Если против, я ей позвоню и отменю все на фиг.

— Нет, зачем же. Но впредь предупреждай о своих намерениях, хорошо?

— Хорошо, — сказала Катя и рассмеялась.

— В чем дело?

— Да так. Выражаешься ты — умереть: «впредь о намерениях!» Я торчу.

— Ну, торчи, — разрешил Борис.

Нинка явилась с цветами и с шампанским.

— Это у нас как будет? — спросила она. — Помолвка или мальчишник совместно с девичником? Вы как, решили, женитесь уже?

— Мы в процессе решения, — сказал Борис.

— И то ладно.

Сели ужинать, как-то совпало, что настроение у всех было легкое, как шампанское. Поэтому с прибаутками и незатейливым разговорцем выпили шампанское, Борис достал еще бутылку.

— К шампанскому полагается шоколад. Где у нас шоколад? — спросила Катя.

— Разве нет? — спросил Борис. — Значит, ты его весь съела.

— Ах я, падла! — закричала Катя, дурачась. — Без шоколада шампанского не пью! Ждите меня!

И, быстро одевшись, выбежала, сказав, что пойдет в круглосуточный мини-маркет, находившийся на первом этаже этого же дома.

— Ну что, доволен? — спросила Нинка.

— Смотря что иметь в виду.

— Я все имею в виду.

— А что это тебя так заботит?

— Она моя подруга.

Нинка машинально вертела в руке пробку от выпитого шампанского, и это привлекло внимание Бориса — как часто нас привлекают именно бесцельные действия и движения.

— Слушай, — сказал он вдруг с каким-то удивлением, будто увидел то, что никак не ожидал увидеть, — у тебя потрясающе красивые пальцы. И руки вообще.

— Я знаю, — сказала Нинка.

— Ты не думай, я не пытаюсь, это самое…

— Я не думаю.

— Просто, в самом деле. Дай руку.

Нинке, что ли, жалко? Дала руку, гибкую, гладкую, теплую.

И странное ощущение возникло у Бориса.

Ему нравилась Катя, и руки ее тоже, Да и все остальное. Но когда он прикасался к ней, возникало чувство любознательного любования, чувство мужской приятной жажды, сейчас же — совершенно иное. Сейчас — чувство родственности, близости. Если можно так сказать, эта рука сделана по его размеру, и дело не в величине ее или форме, а в чем-то неназываемом. По размеру — ее теплота, ее мягкая легкая тяжесть, ее упругая мягкость, и эта жилочка на запястье…

Бывает любовь с первого взгляда, а бывает с первого прикосновения, подумал Борис и заглянул в глаза Нинки, и ему почудилось, что она испытывает то же самое, что и он.

Нинка же ничего подобного не испытывала. Для нее это было: мужик слегка выпил, рядом бабешечка симпатичная, хочется полапать, вот и все дела.

Вдруг глаза ее удивленно округлились, направленные куда-то через плечо Бориса.

Борис обернулся.

В двери комнаты стояла Катя.

— Как я вас! — сказала она. — Шоколад-то есть, вот он! А я никуда не уходила, только дверью хлопнула. На вшивость проверила тебя, подружка, — сообщила она Нинке, которая забыла от неожиданности свою руку в руке Бориса.

— Я же знала, — сказала Нинка, — что этой дуре пить нельзя. Она же психовеет сразу.

— Уже опсиховела, — подтвердила Катя и бросила в Нинку шоколадом, разломанным на дольки. Эти дольки, рассыпавшись, попали и в Бориса. — Я тебя убью, сучка! — закричала после этого Катя диким голосом и бросилась на Нинку, вцепилась в волосы, сдернула со стула на пол и стала возить по полу, стараясь при этом еще и ногами ударить.

Борис с трудом оттащил ее, отцепил ее руки от волос Нинки, но Нинка, освободившись, тут же отвесила Кате затрещину. Борис бросился держать ее за руки, и тут же Катя из-за его плеча ткнула Нинку в нос, после чего отскочила и стала орать диким голосом:

— Я так и знала! Позавидовала, подруга, да? Позавидовала? Учти, Борис, у нее планы на тебя, я все знаю! Она хочет тебя у меня отбить и на тебе в Израиль въехать, потому что ты еврей! Это такая прохиндейка, клейма негде ставить! Она убийца, она человека убила!

— И тебя убью, — пообещала Нинка, утирая рукой сочащуюся из носа кровь.

— Это мы еще посмотрим!

— Посмотрим! — сказала Нинка.

И, взяв вещи в охапку, вышла. Одевалась на лестнице.

А Катя разрыдалась, повторяя одно и то же:

— Какая же я дура, а? Какая я дура!

Борис гладил ее и успокаивал.

Вскоре она заснула, всхлипывая, а Борис долго не мог заснуть, размышлял.

Он увидел сегодня эту застенчивую провинциалку во всей красе. Нет, тут не один алкоголь виноват, тут не — ревность. Это характер ее дал себя знать. Пообвыкнет, она и ему может такой же скандал устроить — и кинет уж не шоколадом, а чем потяжелее. И такую делать женой? И тем более матерью своих детей?

Он вдруг посмотрел на спящее лицо Кати с приоткрытым ртом так изумленно, будто открытие для себя сделал.

И это открытие заключалось в слове — МАТЬ. Эта неотесанная и умственно и морально женщина — мать? Мать МОИХ детей?

Дичь! Нелепость!

Значит, рассудил он, вышло то, о чем ему Нинка рассказывала: он не будущую жену во владение приобрел, а секс-домработницу?

Расставаться с ней нужно. Завтра же утром.

Но…

Всем женщинам, с которыми он расставался до этого, было куда вернуться. Кате — некуда.

Но почему некуда? Ведь жила где-то до него. Пусть на квартире, ну и что? Многие так живут. Где-то работала. Он ей заплатит и расстанется с ней. Пока есть повод. Если же пожалеет, то с каждым днем, с каждой неделей будет сложнее. И кончится хуже — для нее же.

Так он лежал в темноте с открытыми глазами и придумывал множество оправданий для себя, множество причин, объясняющих, почему он не сможет жить с Катей. И почему-то одна-единственная причина не пришла ему в голову, хотя именно она-то и была основной: мягкая и теплая тяжесть Нинкиной руки…

Он проснулся поздно, с тяжелой головой.

Поплелся в туалет, потом умылся и опять лег.

И тут явилась Катя: свежая, виновато улыбающаяся. С подносом в руках.

— Кофэ в постель! — объявила она.

— Кофе, — вяло поправил Борис.

— Я и говорю — кофэ. Не чай же.

Она не только кофе приготовила, но и гренки с яйцом и сыром, и апельсин очистила, разрезав его на несколько частей.

Настроение Бориса несколько улучшилось, хотя внешне он оставался хмур.

Катя сидела подле него, заглядывая в глаза.

И вдруг по лицу ее потекли слезы.

— Мне уйти, да? — тихо спросила она.

— Я этого не сказал, — ответил он.

Она еще сильнее заплакала и, убрав поднос, упала на Бориса, обнимая и говоря сквозь слезы:

— Какой ты! Какой ты! Ты только не прогоняй меня! И платить мне ничего не надо! И женой делать не надо. Ничего не надо, только не прогоняй!

— Ну, перестань, перестань, — говорил Борис.

Наплакавшись и успокоившись, Катя, как добродетельная хозяйка, пошла на рынок за продуктами.

А он взял ее косметичку, в которой еще раньше заметил небольшой потрепанный блокнотик. Открыл, стал листать.

И нашел то, что искал: телефон Нинки. То есть он рассчитывал найти какой-то адрес, зная, что она где-то снимает квартиру или комнату. Поэтому почему-то подумал, что это какой-то общий коммунальный телефон, и когда ему ответили, сказал:

— Здравствуйте, можно Нину к телефону?

— А я тебя сразу узнала, Борис Борисыч!

— Нинка?

— Она самая.

— Во-первых, хочу извиниться, что испортил тебе вечер.

— Надо же! Не ты испортил, а она. Уже выгнал ее?

— Почему? Нет.

— Надо же! — еще больше удивилась Нинка. — А чего звонишь?

— Встретиться надо. Поговорить.

— Всегда пожалуйста!

И они условились встретиться в том же самом кафе «Полет».

Борис был строг и деловит.

— Вот что, — сказал он. — Извини, конечно, но мне кажется, ты не все о Кате рассказала.

— Мы что, натощак разговаривать будем?

— А что ты хочешь?

— Вина сухого стаканчик и пирожное.

— Хорошо.

Борис пошел брать вино и пирожное, а Нинка лихорадочно размышляла. Она была по природе человек интриг и разбирательств, а в последнее время жизнь сложилась так, что ничего похожего не случалось, она закисла совсем. И поэтому чувствовала сейчас почти радостное возбуждение, — попала наконец в свою стихию. При этом надо учесть, что она была серьезно обижена на Катю. Тоже мне подруга, землячка! Ей добро сделали, а она, видите ли, «на вшивость» решила проверить лучшую подругу! Такие вещи не прощают! Она ей на всю жизнь урок преподаст, хотя могла бы и выгородить, наболтать что-нибудь в том духе, что это все случайность, просто Кате вина нельзя пить, она непривычная и у нее что-то в голове от него замыкает. Нет уж! Тебе дали возможность устроить жизнь — сама не захотела! Возвращайся теперь к старухе в угол и в поганый свой ларек! Зато потом умнее будешь!

Так Нинка распаляла себя.

И, отпив принесенного вина, сказала:

— Признаюсь, виновата. Она обещала мне исправиться. Не получилось, горбатого могила исправит.

— А в чем дело? Она часто такая неуравновешенная?

— Всю жизнь. Она у нас, в Рудном, чуть одну женщину не убила. Из ревности.

— А мужчин много было у нее?

— Я за всю жизнь столько не наберу! Она на панели почти год пробыла, сифон подхватила, испугалась, прервалась на время.

— Сифон?

— Сифилис. Да не бойся, вылечила уже. А этот бред ее про то, чтобы в Израиль с тобой уехать, это не я придумала, это она придумала, она как тебя увидела, так мне сразу и сказала. Помнишь, побежала за мной? За этим и побежала: идея, говорит, он еврей, говорит, я его обработаю, чтобы он в Израиль со мной уехал!

— Глупость. Во-первых, я не собираюсь. Во-вторых, мне для этого самому нужно жениться на чистокровной еврейке, потому что у меня мать русская. А для выезда нужно, чтобы мать еврейка была.

Борис говорил это и посматривал на пальцы Нинки, обнимающие стакан с вином. И ему нестерпимо хотелось коснуться этих пальцев. Нинка что-то спросила, он не расслышал.

— Что?

— Я говорю, она нравится тебе?

— Вообще-то нравится.

— Тогда зачем ты спрашиваешь про нее? Когда любят, то любят со всем, что есть.

Борис, продолжая глядеть на ее пальцы, спросил:

— Она кричала, что ты убила кого-то. Что за чушь?

— Не чушь, — сказала Нинка. — Один козел мою сестру насиловал, а я застукала. И утюгом пригрохала его.

— Страшно было?

— Нет.

— А сейчас?

— Что — сейчас?

— Сейчас не вспоминаешь?

— С какой стати? Ты таракана раздавишь — и целый год не спишь, совесть мучит, да?

— Он человек был, не таракан.

— Ты бы его видел! Хуже таракана!

— Возможно…

Желание коснуться ее пальцев стало нестерпимым. И Борис отбросил околичности и сказал глубоким бархатным голосом, которым покорил немало женщин:

— Дай мне руку.

— Чего?

— Дай руку.

— Ради бога!

Нинка дала ему руку.

Вот оно что, подумала она. Похоже, не в том дело, что он Катьку выгнать хочет. Похоже, он меня хочет пригреть.

И, по странной логике ее ума, в ней возникла на него злоба и обида. Обида за Катьку: поманил, приручил и без всякой жалости выкидывает на улицу (о том, что она сама этому прямо посодействовала, Нинка как-то в этот момент забыла). Обида за себя, за свою всю жизнь, в которой она видела от мужчин только унижения и потребленческую страсть. Илья вроде приличен и нежен с ней, да и то, чувствуется, брезгует, не любит ее и никогда не полюбит. Все они козлы и подлецы. И этот тоже. Хитрый ход придумал, сволочь: жену ищу! Бесприютных девушек-то полно, он это знает, вот и изобрел крючок. Под этой маркой он себе хоть каждую неделю невест менять может. Кобель умственного труда.

И ей захотелось отомстить Борису за Катьку, за себя, за всех женщин, которые с ним были и будут.

И рука ее чуть дрогнула в руке Бориса, ладонь ее чуть сжала его ладонь — и медленно, словно сожалея, выскользнула.

— Ладно. Иди к Катьке. Она хоть и гадина, но ты-то на что? Ты взрослый, умный. Воспитай ее.

— Зачем?

— Тебе жена нужна или нет?

— Нужна. Но она не подходит.

— Привередливый какой! Молодая блондинка, красавица, кого ж тебе еще надобно, старче?

— Тебя, — сказал Борис.

— Взаправду?

— Взаправду.

— Рада бы, но занята я.

— Илья не в счет. Прости, но ты же должна понимать, что он…

— Я не про него. У меня мужчина есть.

— Тогда извини. Жаль. Страшно жаль.

И тут на Нинку нашло вдохновение.

— А мне не жаль? — спросила она дрогнувшим голосом и опустила глаза.

— В чем дело? — спросил Борис.

— Если бы ты знал…

— Что? Что?

— Без толку говорить. В этой ситуации ты ничего не можешь сделать.

— А вдруг? Ты расскажи.

И Нинка со слезами на глазах рассказала, что, приехав из Рудного невинной девушкой с целью поступить в институт, она попала в дурную компанию, в первый же вечер ее напоили вином со снотворным и изнасиловали. Началась кошмарная жизнь. А теперь ею владеет один очень серьезный бандит. Снял ей квартиру, дает деньги. Зато свободу отнял. Она его ненавидит и боится. Если попытается сбежать, найдет хоть на Чукотке, убьет. Такие у них правила. Пока ему самому не надоест, с ним не расплюешься! А ему, паразиту, никак не надоедает!

— Я его понимаю, — обронил Борис.

— И на том спасибо. Я тебе вот Катьку сватала, а сама вся извелась.

— Почему?

— Потому что я бы сама себя тебе сосватала.

— Это правда?

— Правдей не бывает.

После этого они долго молчали.

Борис был печально рад признанию Нинки. Печаль его происходила не от того, что она занята, а от причины совсем другой. Он думал, что всю свою здоровую молодость протратил на любовные игры, на большие и маленькие романы, а теперь, кажется, пришло то, что должно было быть лет двадцать назад — и какое было бы счастье вдруг оказаться ровесником этой девчушки, какая светлая любовь была бы!

И еще он вдруг вспомнил о Лизе, о том, как чувство к ней показалось ему любовью. И он подумал, что, наверное, душа его уже тогда готовилась к тому, что пришло теперь. Душа тренировалась любить.

А о каком-то там бандите он, как ни странно, почти не думал. Он не испугался. Говорят, боятся чего-то неизвестного, тайного, непонятного (что, может быть, как объясняют психологи, связано с генетической, древней боязнью темноты, ночных шорохов и теней, особенно это проявляется в детском возрасте). А бандит — это смешно и просто, хоть кровь льется реками.

— Я бы хотел видеться с тобой, — сказал он Нинке.

— А Катька?

— Считай, что ее нет. С сегодняшнего дня.

— Ясно. Теперь меня невестой хочешь сделать?

— Ничего я не хочу. То есть… Я же сказал: хочу с тобой видеться. Хотя бы.

— Не знаю… Ты только больше мне не звони никогда. У меня телефон с определителем номера. Вдруг он дома будет в это время… Я сама тебе позвоню.

— Когда?

— Когда сумею.

— Хорошо.

Катя встретила его с такой бурной радостью, с какой моряков встречают из дальнего плаванья верные жены. Его ждал неумело, но старательно приготовленный обед.

Борис подумал, что если он сядет сейчас за стол, то будет трудно, почти невозможно говорить с ней.

Поэтому он налил себе только кофе и стал пить, расхаживая по комнате.

Катя стояла у стены и следила за ним глазами.

Потом молча взяла сумку и стала собирать вещи.

Аккуратно все сложила, а то, что купил ей Борис, так же аккуратно отложила в сторону.

— Возьми, — сказал ей Борис.

— Мне чужого не надо.

— Это твое.

— Подаришь кому-нибудь еще.

— Я не собираюсь никому дарить. Возьми, или выкину.

Он сгреб вещи в кучу, вышел на лоджию, открыл окно.

— Ты меня знаешь, я выкину. А внизу народ ходит, сразу схватят.

Она его не знала, но подумала: черт его разберет, возьмет и выкинет. Жалко. С паршивой овцы хоть шерсти клок…

— Ладно, — сказала. — Это в счет оплаты за услуги! Будь здоров, не кашляй! Нинке привет передавай и скажи, чтобы на глаза мне не попадалась!

И с этими загадочными словами она ушла.

Глава 5

А Нинка через день собралась уж было позвонить Борису, но тут явился База. Явился с седоватым человеком в длинном черном пальто, с черной папкой в руках. И костюм, когда он снял пальто, у него оказался черный.

Нинка быстро организовала ужин.

База с черным человеком закрылись на кухне, о чем-то негромко говорили. Долго.

Потом База вышел и сказал:

— Ну, я поехал, Нинок.

И стал одеваться.

Нинка спросила его в прихожей шепотом:

— А куда я этого дену? Постель-то одна.

— Зато большая, — ответил База.

— Значит, так?

— Именно.

— Ты меня разлюбил, да? — всхлипнула Нинка.

— Тю, дура! — удивился База. — А я тебя любил, что ли? Какая тебе еще любовь приснилась?

— Раньше ты меня никому не отдавал.

— Раньше — это раньше. А теперь — это теперь! — с ленивой наставительностью сказал База.

— А потом вообще по кругу пустишь?

— Надо будет — пущу. За деньги, которые я тебе плачу, ты, считай, ничего не делаешь. Отрабатывать надо, Нинок.

Полюбовавшись ее огорчением, он смягчился:

— Не бойся, по кругу не пущу. Пока. А этот человек — хороший человек. Интеллигентный, не то что я. Он мой гость, так что по закону гостеприимства… На днях загляну.

И ушел, а интеллигентный человек, не вступая с Нинкой в пространные беседы, велел дать чистое полотенце, принял душ, надел махровый халат Базы и вышел и сел в кресло, включив телевизор, выставив из-под халата тонкие черноволосатые ноги.

— Ты тоже вымойся пока, — сказал он Нинке.

— Я мытая. И мы разве знакомы, что вы меня на «ты» называете?

— Не понял. Сережа сказал, что проблем не будет.

— Какой Сережа? — Нинка настолько привыкла называть Базу по кличке и вслух и мысленно, что даже забыла его имя. Но конечно, тут же вспомнила. — А… Нет, проблем не будет. Но тыкать все равно не обязательно.

— Не надо фокусов, не люблю, — поморщился интеллигентный человек.

И, скинув халат, безобразно голый, тощий, по-хозяйски подошел к постели, откинул покрывало, разлегся.

— Мягко, тепло! — понежился он. — Ну, не канителься давай.

Нинка поняла, насколько она отвыкла от этого. Кажется, недавно почти без отвращения могла лечь с кем попало за деньги, но всего нескольких месяцев хватило, чтобы отвыкнуть. От плохого отвыкают, оказывается, так же быстро, как привыкают к хорошему. Положим, База — это не то хорошее, чего бы ей хотелось, но тут уж привычка в чистом виде, тут все на автомате.

Она равнодушно разделась.

— Постой, — сказал интеллигентный человек. — Дай присмотреться.

Присмотрелся. Сказал:

— Не совсем в моем вкусе. Грудь бы побольше. Ноги подлиннее. А вообще сойдет. Только учти, я не люблю, когда номер отрабатывают. Поэтому ничего не изображай мне. Вздохов и стонов не надо. (Будто Нинка собиралась!) Будешь делать, что я скажу. Иди сюда.

Нинка подошла.

— Ложись рядом. Не так, лицом ко мне.

Нинка исполнила.

— Вот сюда поцелуй меня. С засосиком.

Нинка поцеловала. С засосиком. Ей казалось, что его волосы у нее во рту останутся, хотелось сплюнуть.

— Теперь вот тут полижи, — указывал интеллигентный человек.

Нинка исполнила.

— Теперь вот тут, — продолжал он.

Нинка исполнила.

— Не торопись.

Нинка не торопилась.

— Теперь вот тут, — приказал он.

— Где?

— Вот тут! — показал он рукой.

Нинка, закрыв глаза, приблизилась лицом.

И почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Она крепилась — и не выдержала. Вскочила, побежала в туалет, и ее там вырвало.

Через несколько минут вернулась, утирая мокрый рот, села в кресло, закурила.

— В чем дело? — спросил интеллигентный человек.

— Сблевала.

— Ты пила, что ли?

— Нет. От тебя сблевала. Ты вонючий старый козел.

Нинка пошла на кухню, достала из холодильника бутылку водки, налила сразу полстакана и выпила, чтобы отбить во рту мерзкий привкус.

Вернулась.

— Ладно, Сережа. Спасибо, — сказал интеллигентный человек, как бы репетируя укоризненную речь, обращенную к Базе.

— Жаловаться будешь? — засмеялась Нинка. — Старый мальчик другу будет жаловаться, что ему девочка не дала! Ей, подлючке, платят, а она не дает! Да ты знаешь, сколько ты должен заплатить, чтобы у меня тошнота прошла?

— Сколько? — на полном серьезе спросил интеллигентный человек.

— Миллион долларов! — закричала Нинка. — Потому что с таким только за миллион и можно. Кто с тобой даром-то будет? С тобой даром кто-нибудь спал за последние шестьдесят лет, а?

— Мне пятьдесят четыре! — гордо сказал интеллигентный человек. — И у меня жена, между прочим, которая ради меня мужа бросила, потому что такого мужчины не встречала. Ясно тебе?

— Бывают люди, сыр с гнилью и плесенью едят, сама видела. У каждого свой вкус.

— Ладно, хватит болтать! — рассердился интеллигентный человек, не желая мириться с мыслью, что ему придется заснуть несолоно хлебавши. — Не хочешь ничего делать — черт с тобой, ложись давай, я сам все сделаю. Ты у меня заорешь сейчас от восторга.

— Я всю постель облюю.

Но легла.

И стала делать такие движения и говорить такие слова, которые любого гиганта секса сделали бы импотентом. Напрасно интеллигентный человек что-то пытался, пыхтел и кряжился над нею, в каждом изгибе ее тела, в каждом слове («Ну, миленький, маленький, стройненький, ля-ля-ля, лю-лю-лю, где же ты, я тебя жду, а тебя все нет!») была насмешка и издевка.

Изозлившись, интеллигентный человек врезал ей по щеке и спихнул ногой с постели:

— Будешь на полу спать!

А Нинка тому и рада.

На просторной кухне углом возле стола — лавка с мягкой обивкой. Она подставила под стол к этой лавке две табуретки, постелила свою шубу, выпила для сна еще полстакана водки и вскоре уснула.

Проснулась, когда интеллигентного человека уже не было.

Пошла досыпать на постель, предварительно сдернув с нее провонявшую этим козлом простыню.

Разбудил ее удар в лицо.

База стоял над ней, разъяренный.

Она хотела вскочить, он толкнул ее:

— Лежать!

Стянул с брюха своего поясной ремень (без которого, казалось, брюхо просто обрушилось бы вниз, к коленкам) и стал стегать Нинку, закрывающую руками лицо, вертящуюся на постели.

Устал, упал в кресло.

— Ты поганое дерьмо и собачья подстилка! — сказал он. — Повтори!

Нинка повторила.

— Если ты хоть раз еще не сделаешь то, что я тебе говорю, я подвешу тебя вверх ногами в сортире и на неделю уеду. Понятно?

— Да.

Нинке было больно. Ей мерзок и противен был База. Но ум ее искал пути к спасению. И не было другого способа, как опять соврать, обхитрить.

— А ты спросил — почему? — выкрикнула она, захлебываясь от слез. — Ты спросил? Для тебя я не человек! А я человек! Я виновата, если я тебя люблю? Я виновата, если ты сам так сделал, что я не могу ни с кем?

— То есть как не можешь? Ты профессионалка или нет?

— Была! — в истерике закричала Нинка. — Была и сплыла! Он передо мной лежит, поганый весь, а я тебя вижу — и не могу!

— Что, серьезно?

— А ты думал — нет? Ты думал, шуточки? Ты думал, если ты, бревно такое, — (по виду Базы Нинка поняла, что уже может и такие слова подпускать, — никого не любишь, то и другие любить не умеют? А я люблю, понимаешь ты?

— Да нет, — сказал База, почти оправдываясь и даже в смущении, ему не свойственном. — Я тебя тоже в некотором смысле, — коряво произнес он.

— Ты в некотором, а я во всех!

— Так сказать надо было!

— А сам не догадывался? Ты не думай, я не клеюсь к тебе, чтобы ты женился. Но если ты меня совсем не любишь, если ты меня в самом деле по кругу решил пускать, лучше убей! Убей! Убей! — вскочила Нинка на постели — обнаженная, яростная, хрупкая и неистовая, раскинув руки и как бы подставляя себя под воображаемые выстрелы.

База засопел, тяжело поднялся, косолапо подошел к ней, взял ее на руки.

— Вот тоже… — сказал он. — Раздухарилась. Ты пойми, человек на меня обиделся.

— А я не человек? — гнула свое Нинка.

— Ты тоже человек, — сказал База, хотя еще несколько минут назад так не думал.

— Как же ты мог, как ты мог! — обвила Нинка руками его шею, целуя Базу в толстые выпяченные губы и увлекая его в постель, раздевая. — Как ты мог! Как ты мог!

И она доказала ему свою любовь с такой страстью, которой у нее еще не бывало, и он верил, он растаял и разнежничался, как бык на весенней травке под первым теплым весенним солнцем, не зная того, что страсть эта вызвана не любовью, а тем, что Нинка этой неистовостью спасала себя, что не жажда сексуальная двигала ею, а гораздо более сильная и извечная — жажда выжить.

После ухода Базы она ходила по комнате взад и вперед, как тигрица в клетке. Размышляла.

Она поняла, что загнана в тупик. Сегодня она перехитрила Базу, но что будет завтра? Не исключено, что отвращение и ненависть, которые она испытывает к нему, пересилят привычку и в один прекрасный момент ее стошнит так же, как с черным интеллигентным человеком. И База все поймет. И отыграется на все сто процентов: не только по кругу пустит, а такое придумает, что подумать страшно. В самом деле за ноги подвесит в глухом месте и так оставит. Для него это запросто.

Что же делать?

Сбежать? Найдет. Кстати, а где паспорт?

Нинка бросилась к шкафчику, где в шкатулке хранились золотые перстни, кольца и сережки (все довольно дешевое) и разные документы: школьный аттестат зрелости, паспорт, медицинская страховка, справка из кожно-венерической клиники (База, по принципу «доверяй, но проверяй», заставляет ее регулярно обследование проходить). Из документов, как бы в виде издевки, была только эта справка. «Брюлики» на месте, но зачем они ей?

Нинка села на пол и заплакала.

Потом приказала себе успокоиться.

Нечего нюнить, думать надо.

Итак, убежать, уехать — не удастся.

Найти другого покровителя, покруче Базы?

Но это значит, во-первых, опять попасть в кабалу, а во-вторых, надо же объективно себя оценивать, это только у Базы такой особенный вкус, остальным бандитам давай тот самый пятый номер, до которого ей четыре осталось. А силиконом каким-нибудь себя уродовать? — не дождетесь!

Что же делать? Убить его?

Нет, в принципе, она знает, что убить человека не так уж трудно. Трудно следы замести. К тому же у Базы охранники есть, братки, это он к ней ездит тайно один, никто не знает об этой квартире, он специально для этого купил подержанную задрипанную машину, ржавую «Ниву», и, когда направляется к ней, загоняет в секретный гараж на задворках какого-то завода свой джип «Лендровер», а оттуда тарахтит на «Ниве».

Вот тут его и подловить. Но как убить? Чем убить?

Кем убить? — впрыгнул вдруг в голову вопрос, как клоун в цирке, и растянул в идиотской улыбке свои накрашенные губы.

Но смеяться не хотелось.

В самом деле, подумала Нинка, самой-то зачем? На ней и так уголовщина висит, кому надо, раскопают.

Нанять кого-то — и дорого, и опасно. Больше опасно, чем дорого, сейчас на убийство какого-нибудь бомжа за копейки можно нанять. Бомжа даже лучше: увидят, что не профессионал, подумают, что случайный человек, алкоголик, из-за бутылки.

Нинка до того расфантазировалась, что у нее в голове целое кино возникло, она даже глаза зажмурила, чтобы лучше это кино видеть.

Вот темным вечером на фырчащей «Ниве» подъезжает База. В руках большой пакет: там шампанское и продукты, потому что Нинка попросит его привезти шампанское и продукты.

Она смотрит из окна, видит его приезд, быстро выходит в подъезд и негромко свистит. И тут же уходит.

А на первом этаже стоит человек в одежде бомжа. Драная куртка, грязная шапочка с помпоном надвинута на глаза. В руках у него… топор! Старый ржавый топор. Он слышит свист и встает у двери. Тут темно, потому что лампочки будут вывернуты. Дверь открывается. Бомж прячется за выступом, который сбоку возле двери. Он видит в свете улицы фигуру Базы. И изо всех сил бьет его по голове топором. Для верности добавит, когда База упадет. Потом быстро все вынет из пакета Базы. Если бутылка разобьется, хорошо, если нет, он разобьет ее сам, оставив осколки и сам пакет в руках. И топор бросит. И клочок куртки на батарее останется, она ясно видит этот клочок, а саму куртку найдут потом (если найдут) на помойке. Менты по этим приметам поймут, что убили человека буквально из-за куска хлеба. Возможно, выйдут на нее. А она, в слезах и в горе, скажет, что ее друг приехал к ней отметить юбилей знакомства. Да, должен был продукты привезти, шампанское, вино. Ничего нет? Какой кошмар, из-за чего погубили человека.

Все это Нинка ясно видит и слышит. Она видит и то, как бомж, переобувшись в кроссовки, которые будут в полиэтиленовом мешке (который до этого в уголке будет стоять), сует ботинки в этот мешок, к продуктам из пакета Базы, путает следы, петляет — и выбрасывает все это в один из мусорных баков возле какого-нибудь дома.

И еще Нинка ясно видит лицо этого бомжа.

И бомж этот — Борис.

А почему бы и нет? Если он так ее хочет, если он и впрямь влюбиться готов, она сделает так, чтобы захотел еще сильнее и влюбился по-настоящему. И доведет его до того, что он все для нее сделает.

Главное, не суетиться, не спешить, не спугнуть его.

Не откладывая, Нинка позвонила Борису и сказала, что у нее будет возможность увидеться с ним завтра. Если он не против. В его квартире. Если он не против.

Борис был не против.

На другой вечер она пришла к нему. В черных очках — чтобы не виден был синяк, который навесил ей База вчера утром.

— Ну что, выгнал подружку мою? Как дворняжку? — спросила она. И тут же одобрила: — Правильно, сама виновата!

— Не она виновата.

— А кто же?

— Ты.

— Здрасте-пожалуйста!

— Ты, ты, — повторил Борис и, не в силах сдерживаться, подошел к ней, обнял ее, тонкую, маленькую, чувствуя необыкновенный прилив мягкой нежности.

И если рука ее, как он выразился мысленно, оказалась по размеру ему, то вся она оказалась еще более по размеру: всего лишь прижал ее, а уже такое чувство, что она слилась с ним и растворилась в нем. Никогда такого не было.

— Ну, ну! — отстранилась Нинка. — Что-то мы торопимся. Я, между прочим, на минутку зашла.

— Почему?

— Я же объясняла. За мной чуть ли не слежка.

— Ах да… Чаю выпьешь или кофе?

— Кофе выпью, только быстренько.

— А что это ты в черных очках среди зимы? — будто только сейчас заметил Борис.

Она быстро сняла, показав синяк под глазом и тут же надела.

— Это что?

— Без вопросов, пожалуйста, — сказала Нинка.

Ничего, вскоре она ему и на теле покажет следы от ремня. Сейчас они некрасивые, красные, как ожоги. Пусть потемнеют. Но до желтизны доводить тоже нельзя. Увидит — с ума сойдет. (Она рассматривала их накануне в ванной перед зеркалом во всю стену и не могла не отметить, что они смотрятся на обнаженном теле даже эффектно! Особенно на изысканный вкус, а у Бориса он таким должен быть.)

Он грустно и нежно угощал ее кофе, печенье подкладывал, она аккуратно надкусывала, опрятно отпивала кофе маленькими глоточками. Он смотрел на ее лицо (как недавно на лицо спящей Кати), на ее руки и насильственным образом вызывал в своем воображении образы: она — жена, она — МАТЬ. И не возникло, как в случае с Катей, мгновенного отторжения, не возникло ощущения невозможного, наоборот, как-то легко и просто представилось, что это лицо жены и лицо матери, а этими красивыми маленькими руками она спокойно и естественно будет держать ребенка, ЕГО ребенка.

Ты же совсем ее не знаешь, говорил Борису его Здравый Смысл.

Я знаю ее! — отвечала Здравому Смыслу Любовь, обладающая всепроникающей силой интуиции. Я знаю ее!

Взглянув на часы, Нинка заторопилась.

— Когда еще увидимся? — спросил Борис.

— Я позвоню.

— Послушай, а ты не пошутила, случайно?

— Когда?

— Когда говорила в кафе, что не Катю хотела бы сосватать, а сама себя?

— Может, и шутила. Я же не знаю, сам-то ты шутишь или нет. Я не хочу, чтобы меня через неделю, как дворняжку, выкинули.

— Я не шучу. Я тебя люблю, кажется, — сказал Борис.

— Вот когда будет без «кажется», тогда поговорим.

— Уже без «кажется», — сказал Борис.

— Ну и скорость! — покачала головой Нинка. — Ладно, сверхзвуковой ты мой, жди звоночка.

— Я очень буду ждать.

— Вот и славно. Ожидание облагораживает.

— Это ты сама придумала? — с удивлением спросил Борис. — Или вычитала?

— Не знаю. У меня бывает: вылетит что-то умненькое, а я сама не понимаю — откуда взялось?!

Нинка рассмеялась.

Борис закрыл за ней дверь, слушал шаги (лифта в доме не было), потом выглянул в окно и провожал взглядом ее фигуру, ясно видную в свете фонарей, пока она не скрылась за углом дома.

С тихой улыбкой помешанного он пошел к креслу тихими шагами, тихими и осторожными, будто боялся расплескать что-то, осторожно сел и просидел так, не включая света, долго, очень долго — и так сидя и заснул, чего с ним раньше никогда не случалось.

Глава 6

Но недаром говорят, что утро вечера мудренее.

Наутро Борис решил все обсудить сам с собой спокойно и здраво.

Ты искал жену, говорил он себе. Вместо этого элементарно влюбился. И теперь обманываешь себя: подгоняешь под идеальный образ Жены реальный и весьма заурядный (не ври себе, не ври!) образ молоденькой провинциалки, с которой у тебя не может быть ничего общего! А может, это даже и не любовь (ведь он не знает, что это такое), а просто Желание, какого раньше у него не было.

Нет, надо опомниться. Нинка никуда не уйдет — если она и впрямь испытывает к нему какие-то чувства. Такие девчушки в любовницах хороши.

Именно! — осенило его. Да, он ищет жену, он хочет, наконец, завести семью, но он слишком хорошо знает свой любвеобильный характер: он не успокоится до самой смерти, нет такой женщины, которая могла бы стать для него Единственной на всю жизнь. Он женится, пройдет год-два, он начнет слегка тосковать и посматривать по сторонам. Вот тут Нинка и пригодится! Или это будет Любка, Катька, мало ли их!

Жену нужно выбирать (в его возрасте и с его опытом) строго по расчету. Чтобы любила и признавала его первенство в доме. Чтобы не была ревнивой. Чтобы была хозяйственной. Чтобы любила детей.

И Борис, еще раз мысленно пробежав список своих бывших любовниц, вспомнил — конечно же! — Евгению Лаврину, Женечку.

Ей двадцать шесть теперь, а в пору их романа, не так уж и давно, было двадцать четыре. Она была чуть ли не единственная незамужняя в длинной череде его замужних пассий. Узнав это обстоятельство, Борис чуть было не дал ход назад, но, приглядевшись к Женечке, понял, что опасности никакой нет: она по природе просто не способна требовать от кого-то что-то, обладая при этом феноменальной способностью быть благодарной. Этим в общем-то она его и поразила, когда он ее увлек в свою паутину, привел домой, говоря, что это квартира друга. Она ошеломила его, когда после нескольких часов любви, стала говорить такие слова, что его даже оторопь взяла.

— Ты мой король навсегда, — говорила она, глядя на него преданными глазами. — Ты самый лучший. Я умираю от счастья.

И т. д.

Причем мужчины у нее были, и даже один гражданский муж, Борис навел предварительно справки. Неужели он в самом деле оказался лучшим? Потом он догадался, что для Женечки лучшее было то, что перед глазами. Счастливейший характер! — даже позавидовал он.

Женечка в тот вечер восхищалась решительно всем: его квартирой, видом с лоджии, его кухней.

Но, между прочим, восхищаясь, она легко и быстро приготовила замечательный ужин. (То и дело приговаривая: «Какая ложечка замечательная! Фамильное серебро?») Не преминула восхититься и собственным блюдом, которое приготовила.

Ее радость была заразительна, и Борис, помнится, весь вечер пребывал в хорошем расположении духа. Однако наставал момент прощания, поскольку он, верный своим правилам, не хотел оставлять ее на ночь. А она сама заговорила об этом:

— Наверно, ты не хочешь, чтобы в квартире друга ночевала посторонняя женщина. Я сейчас уйду. Хотя мне некуда спешить.

Странное чувство появилось у Бориса, и он вдруг сказал:

— Да нет, здесь ночуют. И вообще, это моя квартира.

— Мужчины любят заметать следы! — лукаво погрозила ему пальчиком Женечка.

— Дело в другом. Через полчаса ко мне должна прийти другая женщина.

— Понимаю. Еще бы. Тебя все должны любить. Ты сокровище, а не человек.

Фантастика какая-то! — подумал Борис. И сказал:

— Она может и раньше прийти, так что ты, пожалуйста, иди. До трамвайной остановки знаешь как добраться?

— Знаю.

— И будь осторожна, у нас тут пошаливают в последнее время. Подростки-насильники.

— Ничего, я везучая.

— Двадцать минут до остановки тащиться! — лицемерно посочувствовал Борис.

— Это хорошо. Если б сорок — еще лучше.

— Почему?!

— Потому что идешь… Думаешь… О тебе вспоминаешь… Об этом роскошном вечере… Я обожаю идти и думать. Могу весь город насквозь пройти.

Борису даже совестно стало.

— Извини, — сказал он. — Я пошутил. Оставайся.

Она была счастлива — безумно!

И это был тот редкий случай, когда он оставил женщину на ночь.

Утром проснулся от запаха кофе. Вышел на кухню: стол был идеально сервирован, а Женечка — свежа, хороша, приветлива.

Он провел с нею еще два дня, не уставая удивляться тому, насколько она поглощена им, насколько неутомима в восхищении каждым его словом и жестом. Но потом испугался: как бы дело не зашло слишком далеко!

И под каким-то предлогом расстался с нею, предпочитая после расставания думать, что она восхищается тем, кто перед глазами.

Но вдруг нет? Вдруг все-таки именно он, Борис, чем-то поразил ее?

Проверить нетрудно: ее рабочий телефон у него в записной книжке.

Он позвонил.

Услышав его голос, Женечка так обрадовалась, будто он воскрес из мертвых.

— Что ты? Где ты? Что с тобой случилось? — кричала она.

— Я болел, — сказал Борис. — Ты хочешь меня видеть?

— Господи, он еще спрашивает! Когда?

— Через час будь на углу Краковской и Лыховской в лыжном костюме. Поедем на лыжах кататься.

— Ой, мне отпроситься надо, даже не знаю… — огорчилась Женечка.

— Как хочешь, — сухо сказал Борис.

— Да нет, я смогу, смогу!

И через час она стояла на назначенном месте в меховом пальто, из-под которого виднелся лыжный костюм.

Борис с удовольствием отметил, что выглядит она замечательно. Он подкатил на машине, она вскочила, счастливая донельзя.

— Вот подарок так подарок! — говорила она. — Мне и так везет в последнее время, а тут вообще просто!

— В чем везет? В мужчинах? — насторожился Борис.

— Тут минус. После тебя какие мужчины вообще?

Борис улыбнулся.

Они приехали на лыжную базу «Старт», где у Бориса был прикормленный и припоенный сторож Федотыч, всегда выдававший ему лучшие лыжи (своих у Бориса не было: он катался слишком редко), указывавший самые лучшие, накатанные маршруты и, главное, с ненахальным подмигиванием вручавший ключик от комнаты, соседствующей с раздевалкой и всегда жарко натопленной, там спал сам Федотыч, но содержал ее в чистоте и опрятности. В этой комнатке у Бориса не раз случались и эпизоды мимолетных романов, и начала Больших.

Федотыч как штык был на месте. Получив сверток с копченым салом, которое он обожал, и бутылку «Очищенной русской», он бросился обслуживать гостей.

Через несколько минут они были на лыжне, Женечка уже взбежала на небольшой холм, откуда начинался долгий и приятный пологий спуск, и стояла там, переполненная восторгом, озирая окрестности. В своем красно-синем костюме, с распущенными волосами, не крашенными, а черными от природы, с лицом, на котором не было косметики (только губы блестели, покрытые кремом от обветривания), она была яркой, как на цветной фотографии. Будто живая реклама зимней спортивной одежды.

И такая женщина — ничья, не замужем? — поразился Борис. Где глаза у мужиков?

Он пропустил ее вперед. Из двух соображений. Первое: подавляющее большинство женщин по лыжне идут некрасиво. И от неумелости, и от того, что сами лыжные колеи заставляют невольно косолапить, расставляя ноги. (А некрасивее всего смотреть сзади на профессионалок с их ужасающими мышцами, с их приспособленным только для лыжни и для побед могучим крупом!) И Борису невольно хотелось увидеть эту некрасивость, он поймал себя на том, что поневоле ищет недостатки в Женечке. Второе соображение: женщина идет по лыжне медленнее, а утомляться нельзя — он по опыту знает, как болят нетренированные мышцы даже после часа лыжной прогулки, и потом их может даже судорогой свести в самый ответственный момент. К тому же он вообще не любил, когда кто-то идет за спиной. Это и лыжни касалось, и жизни вообще.

К его удивлению, Женечка шла умело, ровно, изящно, стройность ее только подчеркивалась этим легким бегом. Она развила достаточную скорость, а ведь Борис, приглашая ее на прогулку, даже не спросил, умеет ли она вообще держаться на лыжах. Похоже, подумал он, эта женщина все делает хорошо, потому что делать хорошо — значит получать удовольствие, она любит и умеет получать удовольствие.

Вышли в редколесье, сбавили ход, иногда останавливались, переговариваясь или просто молча оглядывая опушенные снегом деревья. Борис ждал громких неумеренных и приторных восторгов (заранее опять-таки почему-то настраиваясь на раздражение), но Женечка была просто идеальной спутницей. Она говорила ровно столько, сколько хотелось Борису, и молчала столько, сколько ему желалось. На одной из развилок (одна лыжня дальше в лес, другая, делая круг, — к базе) она обернулась, улыбнулась Борису (как подарившему ей все это чудо) и сказала:

— Ну что, назад?

И это был именно тот момент, когда самому Борису хотелось повернуть.

Мистика какая-то, подумал он.

Да и у Женечки вид колдовской, инопланетный даже — ярко выделяющийся на фоне этой белизны и серых стволов. По снегу, мимо лыжни, Борис подошел к ней, обнял, и они долго целовались.

И повернули назад.

Федотыч, отведавший и сала, и водочки, встретил их как родных.

— Вам погреться надо часик-другой! — предупредительно сказал он и сунул Борису ключик.

В заветной комнате было жарко, но не душно. Бутылка легкого вина стояла на столе. Фужеры — чистые. Апельсины — уже порезанные и с выступившими капельками влаги. (Приготовлено Федотычем, которому все это вручил перед прогулкой Борис.) На широкой лежанке постлан огромный тулуп, мягчайшим мехом наружу (и никаких простыней и подушек!). Подле ложа теплилась свечка. Окно глухо зашторено, Борис выключил лампочку, и остался только чарующий свет свечи. Что и говорить, Федотыч знал свое дело!

Борис и Женечка, смеясь беспричинно, выпили по фужеру вина, жадно съели по нескольку долек апельсина.

Продолжая смеяться, легко и просто, как будто это бывало каждый день, они подошли к ложу.

— Король мой, король! — говорила Женечка, обожая Бориса всем существом. И он купался в этом обожании и думал: разве это не идеальная жена? Она любит его, она все умеет, она будет с детьми и плавать, и на лыжах ходить, и по-английски свободно разговаривать. Кстати, не проверить ли?

— Well, — сказал он. — What’s the trouble? You certainly don’t look as if there is anything wrong with you.

— I was not feeling well for some time. I’ve lost my appetite. I don’t sleep very well! — без запинки откликнулась Женечка, блистая прекрасным произношением.

Борис умилился.

И решил задать вопрос, который следует задавать не в порыве близости, ибо женщина может быть этой близостью загипнотизирована, а сейчас, пока они сидят на ложе рядом и смотрят с улыбкой друг на друга, как давние друзья.

— Послушай, Женечка… Ты хотела бы стать моей женой?

Она опустила голову.

— Нет?

Она подняла голову, в глазах блестели слезы, от света свечи они теперь ярко мерцали, как необыкновенные драгоценные камни.

— Я не верю, что бывает такое счастье.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— А я хочу, чтобы ты стал моим мужем, мой король.

— Это будет первая наша брачная ночь, моя королева.

— А это будет наше брачное ложе, — сказала Женечка, обнажаясь, ложась и четко вырисовываясь белым телом на буром меху.

Борис склонился над ней, тоже приготовленный к брачному таинству.

Приготовленный, да не совсем.

Видимо, этот день предназначен был быть мистическим от начала до конца. Он видел тело Женечки — и тело было идеальным, как все в ней. Но вдруг, как видение, сквозь него проступило другое тело — маленькой девочки-женщины Нинки. Он видел его совершенно четко. Мистика была и в том, что он ведь никогда не видел Нинку обнаженной, только угадывал. И он понял вдруг, что ему нестерпимо хочется узнать, верны ли его догадки, ему хочется видеть Нинку, ему хочется чувствовать ее…

— Извини, — сказал он, беспомощно ложась рядом с Женечкой. — Я отвык от физических нагрузок.

— Господи, какая ерунда, — прошептала Женечка. — Ты рядом, и я счастлива. Это у нас будет тысячу раз, мой король, мой муж.

Ну уж вряд ли, подумал Борис.

Все очарование разом померкло в его глазах.

Мех показался колючим. И вообще воняет псиной. И кто знает, не разгуливают ли по нему венерические насекомые? — ведь Федотыч не только Бориса привечает.

Борис вскочил как ошпаренный.

— Что ты?

— Вспомнил! Меня же ждут! Я обещал!

— Тогда поспешим. Все правильно, для мужчины работа — самое важное.

И она чуть ли не помогала ему одеться.

Возвращаясь в город, он вел машину с хмурым, сердитым лицом. Если она скажет хоть слово, он обругает ее самыми последними словами. Но она молчала.

Он высадил ее там, где взял, не спрашивая, где ей было бы удобнее.

Она вышла из машины.

— Как-нибудь созвонимся! — крикнул он ей вслед.

— Да! — ответила она.

И он не выдержал. Он выскочил из машины, подбежал к ней и шепотом (чтобы не привлекать внимания прохожих) прокричал ей в лицо:

— Что ты за человек? Тебя оскорбили, смешали с грязью, а ты уходишь как ни в чем не бывало! Ты даже не скажешь мне, что я подлец, а я ведь подлец!

— Скорее всего, — с улыбкой согласилась Женечка. — Но зачем мне об этом думать? В лесу было прекрасно, я об этом буду думать. Вино было прекрасно, апельсины, свет свечи… Ты сделал мне предложение, пусть в шутку — или на минуту действительно подумал, что хочешь жениться…

— На минуту подумал. Честно.

— Вот видишь. Нормальная женщина, когда ей делает предложение любимый человек, счастлива. Пусть минуту, но счастлива. У других и того нет. Вот об этом я и буду думать и помнить. Этим и буду счастлива. Не стоит травить себя несбывшимися надеждами.

Борис подумал, что в ее словах есть какая-то совершенно нелогичная, но своя и несокрушимая логика.

— Прости, — сказал он и поцеловал ей руку сквозь перчатку.

— Ничего. Будь счастлив.

— Ты тоже. Никто так не достоин счастья, как ты. Знаешь это?

— Знаю. Но почему никто? Все достойны.

И она легко повернулась и легко ушла.

И Борис погрузился бы в угрызения совести, если б не думал о Нинке, — только о ней, до боли.

А Нинка не замедлила явиться на другой день, поскольку полосы на ее теле приобрели нужный приятный для глаза оттенок.

Перед подъездом Беркова она зачерпнула чистого снежку и потерла слегка себе щеки, чтобы капли остались. Она умела и настоящими слезами плакать, но сейчас ей это было не нужно: глаза красными, не дай бог, станут!

Радостный Берков открыл, она вошла, не глядя на него, сбросила шубку прямо на пол у двери и прошла в комнату и села в кресло, опустив голову.

Удивленный Борис подошел к ней. Нежно взял за подбородок, желая заглянуть в лицо.

— Что с тобой? Ты плакала?

— Нет! От смеха с ума схожу! — Нинка показала на мгновение мокрое лицо и тут же спрятала его.

— Что случилось? Что?

Нинка вытерла кулачками влагу с лица (зная, что этот детский жест его умилит) и тихо сказала:

— Бьет он меня.

— Кто?

— Кто-кто! Сто раз рассказывала! Хахаль мой, по кличке База.

— Бьет? — изумился Борис.

До него словно впервые действительно дошло, что у Нинки и впрямь есть хахаль, хотя он уже и слышал ее рассказы о нем, и видел синяк у нее под глазом. Но, увлеченный своим чувством соразмерности с этой девочкой, он как-то нереально все это представлял.

И вдруг этот туманный База, какой-то там бандит, словно очутился в комнате, реальный, осязаемый, с огромными кулаками и яростью в глазах. Он бьет его девочку! Он не дает ей жить. Он — препятствие между нею и им, Борисом! (А я в это время с кем-то на лыжах раскатываю! Дважды, трижды подлец!) И он растерянно сказал:

— Нет, но как он смеет! Надо, я не знаю… В милицию обратиться!

— Что?! — Нинка не удержалась и рассмеялась.

— Да… Глупо, понимаю…

Берков вспомнил, в какое время он живет, и устыдился собственной наивности.

— Но что же делать? — спросил он беспомощно.

— Убить его, дурака! — закричала Нина.

— Убить… Хм… Не так просто. Человек все-таки…

— Он — человек? А ты знаешь, что он со мной делает? Ты знаешь?

И Нинка в одно мгновение сбросила с себя платье. Это было замечательное платье, База, редко баловавший ее, купил его за солидные деньги. Особенность покроя и шитья этого платья заключались в том, что оно, облегавшее фигуру и казавшееся обычным (разве только разрез сбоку до бедра), сбрасывалось одним движением руки. Это Базе и понравилось.

Нинка, надевая дома это платье, долго думала, надеть ли ей белье. Положим, с верхней половиной белья вопрос отпал сразу: она это и не носила почти никогда. А нижняя половина у нее есть и кружевная, и прозрачная — всякая, но без этого все равно эффектнее и красивее. Он обомлеет сразу. Но с другой стороны, он может задуматься: чего это она среди зимы совсем без белья ходит?

Ничего, не задумается! — решила она наконец. Он — лох и лопух!

Берков, хоть лохом и лопухом не был, в самом деле не задумался. И главное, обомлел. Он узнал его! Он видел это тело своим мистическим видением сквозь тело другой женщины!

Только оно, тонкое, стройное, было почему-то покрыто прихотливым узором странных полос.

— Что это? — спросил Берков, когда обрел голос.

— Плетка!

— То есть он тебя — плетью?

— Конечно!

— За что?

— Знал бы за что, вообще бы убил!

— Он садист, что ли?

— Он просто дурак.

— Нет, но за что? Если не садист, то за что? Пьяный был?

— Ладно. Замнем, — сказала Нинка, думая: чего он медлит, дурак, в комнате, между прочим, не так уж тепло! Не дай бог, кожа гусиными пупырышками сейчас покроется, вид не тот совсем.

И она зябко повела плечами.

Борис наконец догадался, подошел к ней и осторожно обнял, согревая и как бы защищая. Она доверчиво всем телом прижалась к нему. И вдруг закрыла глаза и стала оседать в его руках. Он испугался, подхватил ее, аккуратно положил на постель.

— Что с тобой? Что с тобой?

Нинка не сразу открыла глаза и туманно повела ими вокруг себя.

— Ничего себе… Обморок, что ли, был? Взяла и сознанку потеряла…

— От чего? От чего? — спрашивал Борис.

— Дурачок! — прошептала она и провела по его щеке ладонью, которая, как она заметила, нравится Беркову.

И тот схватил и начал целовать ладонь.

— От страха? От боли? От чего? — все допытывался он.

— Боли нет уже. Страха сейчас тоже. От тебя.

— То есть? — спросил Берков и запнулся. Да, он слышал и читал, правда в старинных романах, что так бывает: девушки от любви, от чувств, когда предмет обожания прикасается к ним, лишались чувств. Но чтобы это дитя поселка городского типа Рудный?..

Но почему бы и нет? Разве так уж изменились люди? Разве нет среди них умеющих любить до потери чувств?

Такие мысли вихрем пронеслись в его голове.

И началось меж ними то, чего и добивалась Нина (как промежуточного результата) и что привело их через некоторое время обоих в полуобморочное состояние. Сперва Борис боялся причинить ей боль, но потом ему стало казаться, что она как раз этого и хочет.

А был уже поздний вечер.

— Ты извини, — сказал Борис. — Тебе не пора домой? Я за тебя боюсь.

— Пусть убивает, мне теперь все равно.

Борис почувствовал, что его грудь стала в два раза шире.

— Давай я провожу тебя. Или так. Придем, и я скажу: «Слушай, мы любим друг друга. Человек ты или нет? Отпусти ее. Ведь она тебе даже не жена».

— И тут же в стенке будет большая дырка.

— В какой стенке?

— От пули, которая сквозь тебя пролетит. Ты не знаешь этих людей.

И Берков подумал, что действительно не знает этих людей.

Но как быть? Он не хочет выпускать ее из своих объятий. Он мучительно не хочет отпускать ее. Он хочет проснуться с ней. Он хочет, чтобы она была его ЖЕНОЙ.

— Послушай, — сказал он. — Будь моей женой, а? Ты смышленая, я вижу. Мы с тобой институт окончим. Я тебя загружать ничем не буду. Богатства у меня особого нет, но у меня еще одна квартира есть, у меня машина, дача…

Нинка мысленно усмехалась, оценивая, какой мелочью покупает ее Берков — на пожизненную кабалу. Впрочем, и развестись недолго! А квартиры, машину, дачу поделить. Это, пожалуй, тоже вариант! И Базу прикокать, и папика обеспеченного получить, чтобы потом самой через него обеспечиться!

А Берков продолжал:

— Понимаешь, я детей хочу! От тебя! Я впервые нашел женщину, от которой хочу детей.

Щас прям! — мысленно ответила Нинка. Еще и детей тебе!

А вслух сказала:

— Невозможно. База меня не отпустит. И вообще, все плохо. Он меня теперь совсем убьет.

— Почему?

— А знаешь, за что он меня бил?

— За что?

— Ты понимаешь, я не умею изменять. Я один раз попробовала на стороне гульнуть, он сразу заметил и чуть в бочку с цементом меня не закатал.

— Такой чуткий?

— Нет. Просто я другая становлюсь. Начинаю с ним не так… Будто стесняюсь его. Я не умею врать.

— Постой! Но ведь ты же еще не изменила ему со мной, мы только… Мы даже не целовались, обнялись только один раз…

— Вот именно. И я сразу… Он со мной хочет, а меня просто стошнило. Я сблевала, понимаешь?

Как ни грустно было Беркову, но он с невольным самодовольством усмехнулся.

— Понимаешь теперь? — сказала Нинка. — Если после пустяка он со мной так, то после сегодняшнего… Он меня убьет. И тебя выследит. И тебе конец.

— Черт возьми, просто криминальная хроника! — воскликнул Берков, чувствуя, однако, легкий озноб страха.

— Ладно, не будем об этом думать, — сказала Нинка, ластясь к нему. — До завтра еще далеко, а он приедет только завтра.

— Правда?

— Правда. Так что вся ночь — наша.

И они опять доводили друг друга до полуобморочного состояния, а в перерывах Нинка деловито и толково объясняла ему план убийства Базы. Берков кивал, соглашался, Нинка удивлялась этому, не понимая, что ее слова для него лишь часть полуобморока.

Поздним утром он проснулся, посмотрел на Нинкино лицо, на невинно обнаженную девическую грудь и почувствовал себя небывало счастливым.

Но тут же кольнуло что-то, омрачившее это счастье. И он вспомнил: предложение Нинки убить ее хахаля.

Неужели она всерьез? Не приснилось ли ему это?

Проснувшаяся Нинка на его расспросы ответила: не приснилось. Всерьез.

— А нельзя как-то по-другому?

— Как?

— Ну, не знаю. Нанять кого-нибудь.

— Такого человека хлопнуть — дорого стоит. Ты столько денег за всю жизнь не соберешь.

— Нет, не знаю… Я просто не смогу.

— Тогда ищи другую жену. И пусть она тебе рожает детей.

— Я люблю тебя, понимаешь?

— Я тебя тоже. Я бы за тебя хоть троих убила!

Борис посмотрел на ее мгновенно ожесточившееся лицо и ощутил двойственное чувство страха и восхищения. В конце концов, настоящая Мать и Жена должна быть немного волчицей! Оттого и вырождается нация, что все меньше среди наших женщин волчиц. Так… Или чернобурки какие-то, или дворовые суки!

— Ты пойми! — втолковывала Нинка. — Он зверь, а не человек, если бы доказали все его преступления, его пять раз расстреляли бы. Ты будешь просто исполнитель справедливости! Ладно. Думай, а мне пора. Созвонимся.

Она специально оборвала разговор.

Пусть подумает.

Пусть сам дойдет до этой мысли. Это надежнее.

Глава 7

А дома вечером Нинку ждал сюрприз: База, корячась и корчась от непривычности слов и своего положения, сказал ей, суя букет роз:

— Это самое… Давай поженимся, что ли… Ты меня, это самое… Я тут подумал… Я тебя тоже, это самое… Чего мне еще искать? Мне за тридцать уже. Пора детей, семью…

И этот о детях! — в отчаянье подумала Нинка.

— Ну, ты удивил! — сказала она.

— Чего, ты против, что ли?

— Я? Я? — спросила Нинка и завизжала радостно, и бросилась ему на шею, болтая ногами. База глупо улыбался толстым ртом, а Нинка думала, что висит, в сущности, на шее трупа, потому что он только что подписал себе окончательный смертельный приговор. Теперь другого выхода просто нет!

Неделю вела она разговоры с Берковым. Хорошо хоть База умотал на эту неделю в другой город. Во-первых, у него были там дела, а во-вторых, все наряды себе и Нинке к свадьбе он хотел купить там — и вообще мечтал провести приготовления к свадьбе тайно, чтобы ошарашить друзей. Он вообще очень любил сюрпризы. Ему и в повороте своей судьбы нравилось то, что он был неожиданным. Никогда он не любил никого по-настоящему, поэтому то, что в его жирной душе появилось злопамятным утром после избиения Нинки ремнем, было самым большим сюрпризом в его жизни, и его душа забавлялась чувством любви, как перекормленный ребенок забавляется новой игрушкой (не зная еще, что через два дня оторвет ей уши и выбросит в угол, а именно такая, скорее всего, участь, ждала Нинку — и она это понимала).

Берков находил самые разные отговорки — и наконец согласился. Но внес поправки. Топор он отверг категорически. Это глупо. Что же, бомж заранее где-то топор искал? Нет, увидел богатенького, скрылся в подъезде с тем, что под руку попалось. С чем? С кирпичом. Нужен увесистый большой кирпич. Куртка и шапка бомжа? Не надо. В магазине секонд-хенд покупается серое пальто, он там видел такие, бесформенная шапка, старые ботинки. Все продезинфицированно, ничем не пахнет. Надеть непосредственно перед…

— Убийством! — весело подсказывала Нинка, играя его обнаженным телом.

— Убийством! — невольно от щекотки смеялся Берков. — Далее. Подъезд… Нет! И это отменяется! Никаких темных подъездов, твоих сигналов и так далее. В подъезд может успеть войти любой другой, а я не хочу убивать кого попало. Нет. Все гораздо проще. Ты говоришь, он ставит машину возле цементного завода и выезжает на «Ниве»? Я знаю этот тупичок. Там несколько ржавых гаражей. Сроду бы не подумал, что там «Лендровер» может прятаться… Так, так, так… Вокруг нет жилых строений. Вокруг вообще ничего нет, пустырь. Зато есть небольшая стихийная помойка. Я буду обычным помоечником, нищим. База подъедет в сумерках. Я подойду и скажу: «Господин, дайте мелочишки на опохмелку!» Он даст?

— Вообще-то не любит нищих. Может не дать.

— Пусть. Он пройдет мимо. И тут я размахиваюсь и кирпичом в матерчатой грязной сумке ломлю его по башке. Быстро вытаскиваю бумажник, беру шампанское — и все, убегаю. Моя машина будет стоять в двух кварталах, там есть тоже глухое место. Сажусь, быстро переодеваюсь, одежду нищего, бумажник и прочее сую в мешок, еду на Акатырь…

— Это где?

— Место глухое на берегу реки, не важно. Там сжигаю все вещи, пепел опять в мешок, туда же кирпич…

— Нет, кирпич надо на месте преступления оставить. Как знак, что непрофессионал работал ради выпивки. Тогда милиция искать не будет, а только будет рада. И его друзья и братки не будут искать: где случайного бомжа найдешь?

— Умничка! Хорошо, нахожу какой-нибудь камень и бросаю в воду. Все. Никаких улик!

— Классно!

И они занялись любовью. И Нинка удивлялась, что деловые мысли, во власти которых она, казалось, была целиком и полностью, не отвлекают ее от наслаждения любовью Бориса, а придают этой любви еще большую остроту.

Она не знала, что в Беркове еще остается тень сомнения. Он думал: а сочетается ли убийство с той интеллигентностью, которая хоть и бездействовала в нем, но оставалась, он хранил ее, дорожил ею, как последним своим достоянием, которое хотел бы передать своим детям…

И он пришел поделиться с другом Ильей своими сомнениями.

— Ты мог бы убить человека? — спросил он его напрямик.

— Нет, — просто и твердо ответил Илья.

— Ты погоди, не торопись. Неужели не смог бы? А на войне?

Илья стал думать серьезнее над вопросом Бориса.

— Да, — сказал он. — Не все так просто. На войне мог бы… Если на меня нападут бандиты и я вынужден буду защищаться… На дуэли, если бы они были… Ну, в состоянии аффекта еще.

— Это как?

— Допустим, при мне водитель сбил моего ребенка. Лихачил и сбил. Я не уверен, что не придушу его на месте. Потом пожалею, но в этот момент придушу.

— Если догонишь, — пошутил Борис.

— А ты что такой озабоченный? Давно не видел в твоих глазах такой работы мысли! — парировал Илья. — Или убить кого-то хочешь?

Борис не ответил. Он думал. На войне… А разве сейчас не говорят о войне с криминалом? Защищаться… А разве он не защищает свою любовь и свою будущую Жену? На дуэли? А разве это не дуэль грубой силы и его утонченного интеллекта? Кто даст Нинке больше в смысле душевных ценностей, База или он?.. В состоянии аффекта, ребенок… А разве не из-за будущих своих детей он идет на это?

И он ушел от Ильи успокоенный и утвердившийся в своих планах.

Но сказал Нинке, что нужно порепетировать.

— Зачем? И так все просто и ясно.

— Мне это психологически необходимо.

— А-а-а… А что, прямо там?

— Я разве похож на дурака? В другом месте. И ты даже не будешь задействована.

— Тогда ладно.

В тот же день Берков забрел скучающей походкой в подвальчик — магазин секонд-хенд, где вещи продавались на вес. Прошелся. Увидел на вешалке мешковатое пальто мышиного цвета.

— Хорошо на дачу ездить весной! — обратился он к продавщице.

Та не прореагировала.

— И в этом шапо! — углядел он заодно невообразимый малахай цвета хаки. — И в этих вот бахилах!

И купил все это за мизерную цену.

Вышел и подумал: вот, уже ошибки! Кому какое дело, зачем ты покупаешь это барахло? Ты будто оправдываешься, но перед кем? Надо тихо-незаметно купить и смыться. Никто не обратит внимания. Там ведь не только бедные одежду покупают, он знает даму из полусвета, которая, ухватив за копейки какое-нибудь кожаное платье с осыпавшимся стеклярусом и заплаткой на вороте, делает из этого такой наряд, что все только и спрашивают, от Кардена или от Версаче!

Под вечер выехал на окраину города, на отдаленный пустырь. Приготовленная одежда нищего лежала в багажнике.

Он вышел из машины и хлопнул себя по лбу: зачем в багажнике? Вот, вышел, привлек к себе внимание!

Взял мешок, огляделся. Никого.

В машине с отвращением переоделся.

Вышел, отошел от машины, стал бродить по пустырю, помахивая мешком, в котором был кирпич.

Он бродил так довольно долго, вживаясь в роль нищего, и даже подобрал пустую бутылку.

Внезапно его ослепил резкий свет.

— Ты что тут делаешь? — спросил грубый голос. — Онищенко, убери дальний, а то он ослеп!

Свет стал поменьше, Борис огляделся.

Двое милиционеров стояли пред ним, за ними стояла милицейская патрульная машина. Что ей здесь понадобилось?

— Что у вас? — хрипло спросила вдруг рация одного из милиционеров, и он сообщил:

— Да едем мимо с поста, тут пустырь на Фоняковке, какой-то человек бродит. Зачем бродит, чего бродит? По виду бомж. И машина пустая неподалечку стоит.

— Выясните и доложите! И насчет человека, и насчет машины, — прохрипел голос.

— Ладно… Что у вас в сумочке, что делаем тут? — спросил милиционер Бориса.

— Да я… Как бы погулять… Вышел из машины в специальной одежде, вот, видите, чтобы не запачкаться.

— Что в сумочке?! — уже строже спросил милиционер.

Борис вывалил содержимое сумочки.

Казалось, он смотрел на грязный кирпич и бутылку с не меньшим изумлением, чем милиционеры. Но, в отличие от них, он лихорадочно думал.

И — придумал!

— Понимаете, я занимаюсь наукой, — сказал он сугубо интеллигентным голосом. — Бутылка — резонатор. А кирпич ударяет, и я узнаю разницу звуков при разнице температур и в зависимости от местности. И вот я приехал сюда.

Это была такая чушь, что милиционеры просто онемели.

— Пошли к машине, — наконец приказали они.

В машине Борис достал документы, милиционеры вертели и так, и так, сверяли с лицом Бориса. Там, между прочим, был, хоть и просроченный, читательский билет университетской научной библиотеки.

— Вроде все нормально. А зачем одежду свою снял?

— Я же говорю, в поле грязно, снег грязный сейчас, вы же видели… Весна скоро!

— Слушай, скажи честно, ты псих?

Бориса осенило.

— Если я лежал когда-то в неврологическом диспансере!.. — начал он гневно, с подвизгом, но милиционеры даже не стали слушать.

— Ясно! — сказали они. — Садись в машину и езжай тихо-тихо туда же.

— Куда?

— В диспансер, псих! — заржали милиционеры и укатили с легкой душой, ибо нет для милиционера страшнее и мучительнее чувства, чем недоумение.

Борис же чуть волосы на себе не рвал. Таким идиотом проявить себя! Мешочек с бутылкой и кирпичом! Резонанс! Научные изыскания! Хорошо хоть догадался психом себя объявить.

Но они ведь теперь запомнили его. Человек в одежде нищего с кирпичом! Они узнают его, если…

Если поймают.

А ведь надо еще поймать!

И кто будет ловить за убийство бандита? Зачем? Чтобы наградить?

Успокоенный, Борис решил довести дело до конца: поехал к реке, но не на Акатырь, а на место более близкое и безымянное, там такой холм нависает, вот под этим холмом.

Он приехал, быстро развел костерок, собрал вещи в мешок (и даже постылую бутылку — туда же!), облил бензином, поджег.

Слава богу, эта часть мероприятия прошла без сучка и задоринки. Правда, вещи, даже облитые бензином, не желали обращаться в пепел и прах. Они обуглились, они уменьшились в размере, но уничтожаться до задуманного Борисом минимума не хотели. Тогда он плюнул на это, сгреб все приготовленной лопатой в мешок, сунул туда кирпич, завязал мешок бечевкой (при этом был в белых матерчатых перчатках, которых две пары купил накануне в хозяйственном магазине) и кинул в воду. Мешок булькнул — и тут же всплыл. Борис даже выругался. Но подумал, что если найдут, то это милиционеров окончательно запутает. Ведь убивать он будет в другой одежде. И не кирпичом. Никаких кирпичей, а в сумке будет доброкачественный мусор с помойки, который сделал бы честь любому бомжу.

Что же будет у него вместо кирпича?

Труба. Обрезок трубы. Легко прячется в рукав, легко достается. И бить удобно.

Он рассказал об этом при встрече Нинке, та хвалила его и много смеялась.

— Но я был прав! — поднял палец Борис. — Все эти перипетии помогли мне избавиться от всяческих психологических комплексов. Я готов!

— Ты смотри, как бы завтра периплетий не было.

Борис даже забыл ее поправить.

— Почему завтра?

— Потому что завтра он ко мне приходит. Последняя вечеринка свободных людей перед свадьбой. Он, блин, сентиментальный стал, как теленок. В пять часов вечера. Готов?

Борис кивнул.

Он плохо спал этой ночью. Под утро, понимая, что необходимо выспаться, принял снотворное и проспал до двенадцати часов дня.

Но встал разбитый, словно так и не выспался.

Отправился в секонд-хенд, но не в тот, где был вчера, а другой.

Этот другой был закрыт: ремонт.

Он кинулся во вчерашний, не зная иных (а узнавать уже не было времени). Там оказался перерыв на обед. Он промаялся почти час. Наконец магазин открыли, он вошел, отворачиваясь от продавщицы. Но пальто, подобного тому, которое он нашел здесь вчера, не оказалось. Вешалки сплошь были увешаны яркими пестрыми куртками.

— А пальто нет? — спросил он продавщицу из-за вешалки, невидимый ею.

— А зачем вам? Берите куртки, новый завоз, с утра штук двадцать взяли, по пять берут!

В результате в ящике, где все валялась навалом, Борис отыскал что-то вроде бушлата темно-синего цвета с белыми металлическими пуговицами. Вместо шапки выбрал кепку с большим козырьком, подумав, что она хорошо прикроет лицо. Выбрал также кроссовки: он вдруг вспомнил, что многие бомжи в оттепель ходят в кроссовках: ходить-то много приходится, а обувь легкая.

Так что он даже был доволен покупками.

Упаковал все в черный большой мешок для мусора, положил в машину. Трубу он нашел еще раньше, именно такую, какую надо: сантиметров сорок длиной, увесистая, она валялась в его собственном дворе. Вряд ли кто обратил внимание, что он ее поднял. В машине было еще ведро с цементом, которое он с вечера в гараже залил водой, теперь цемент затвердел, ведро стало очень тяжелым. С таким не только вещи, человека в мешке можно утопить.

Потом он сидел дома, пил кофе и смотрел на часы.

Без двадцати пять поставил машину за два квартала от помойки.

Без пятнадцати был там.

И обнаружил старика нищего, который ковырялся в отбросах длинной палкой.

Борис подошел к нему и негромко сказал:

— Пошел отсюда, старик.

— С какой это стати? — удивился старик и даже слегка замахнулся палкой.

— Убью дурака! — почти в истерике закричал Борис.

— Так бы и сказал, что твое место, — заворчал старик. — Помойки и те приватизировали…

Слава богу, ушел…

Борис быстренько наполнил грязный пакет всякой всячиной и стал просто бродить, делая вид, что нагибается и что-то рассматривает, а сам все поглядывал в сторону закутка между кирпичной стеной завода и забором, где стояли несколько гаражей.

Без пяти пять.

В обшлаге левого рукава — железка. Рука занемела держать ее.

Значит, так. «Немного денег опохмелиться…» Он дает или нет. Уходит. Правая рука бросает сумку с мусором, выхватывает железку. Прыжок вперед — и удар. Потом еще — лежачего. Не глядя на лицо, быстро обшарить. Взять бумажник и шампанское из пакета. Цветы растоптать.

Без двух минут.

Еще есть время.

Но позвольте! Ему ведь надо еще доехать до Нинки!

И тут Борис сказал себе, что он дурак. Да и Нинка не умнее. База ведь собирается рассекретить Нинку, он на ней жениться хочет! Зачем ему теперь маскироваться и менять свой шикарный «Дендровер» на какую-то задрипанную «Ниву»? Он на этом «Лендровере» сегодня и подкатит к ней — и, скорее всего, уже подкатил!

Железка со стуком выпала из рукава.

Борис побрел к своей машине.

Не переодеваясь, поехал домой. Только возле дома подъехал к мусорному баку, стоявшему у обочины, переоделся, выбросил тряпье. Какая-то старуха глазела на него во все глаза.

Вечером он не выдержал и позвонил. Ответил мужской голос.

— Здрасте, мне Петра Сергеича, — сказал Борис.

— Набирай правильно номер, морда! — ответил ему неотесанный голос.

— А вы не грубите! — прокричал Борис коротким гудкам.

Утром он звонить не рискнул.

Но тут — звонок его телефона, он бросился, услышал торопливый шепот Нинки:

— Мы идиоты, ты идиот, мы пропали, завтра свадьба, убей его, убей, убей! Завтра свадьба, а послезавтра летим на юг — и в круиз по Средиземноморью, я в море выброшусь, я не смогу, ты понимаешь? Потому что… Салон-магазин «Аэлита»? Нет? А не подскажете номер? Да, по справочной, конечно…

И Нинка положила трубку.

Сейчас вот поеду и задушу его голыми руками, тупо думал Борис. Или застрелю. Из чего? Поеду к байкерам, друзьям Ильи. Они умеют делать все, что можно сделать из металла. У них все есть. Нужен пистолет. Дорого? Ничего. Все деньги отдам.

И он поехал к Илье.

Нинка ждала его весь день.

Она ждала его и на другой день.

И во время свадьбы.

И даже в самолете, когда летели в Симферополь, оглядывалась.

И даже когда стояла в Сочи на борту морского лайнера — ждала.

И даже на самом теплоходе ходила и вглядывалась в лица пассажиров, будто думала, что Борис здесь, только загримирован.

— Ты чего? — спросил ее База, весь в белом, лоснящийся и счастливый.

— Качка. Тошнит.

— Ты чего? Полный штиль!

От тебя тошнит, хотела сказать Нинка. Но сдержалась.

Глава 8

Силы молодости и неистребимая способность радоваться сделали свое, на второй день путешествия Нинка посвежела, похорошела (хоть и так хороша была), База не мог нарадоваться на нее. Представлял своим дружкам (на теплоходе ведь чуть не целая их банда путешествовала с «братками» и женщинами всех категорий и мастей) и говорил, хихикая: «Моя маленькая любовь». Все знали, что это его жена, потому вели себя с Нинкой вежливо, а некоторые даже и изысканно, потому что среди бандитов оказалось немало народа с высшим образованиям, а кто и с двумя, из которых почему-то одно было обязательно или юридическое, или экономическое.

Нинка с удовольствием гуляла на палубе (загорать еще было рановато, пока не отошли от холодных российских берегов), ее учили играть на бильярде, и она очаровательно огорчалась, когда промахивалась, она играла по-мелкому в казино, она слушала музыку в баре и танцевала с кем-нибудь с разрешения Базы: сам он этого топтания терпеть не мог, вечерами для них устраивали концерты купленные для этого круиза известнейшие артисты страны.

Живи и радуйся!

И она радовалась — до вечера. Она не позволяла себе думать о вечере.

Но вечер неизбежно наступал.

И неизбежно приходило то, что она однажды впервые почувствовала с черным интеллигентным гостем Базы, а теперь, похоже, это перешло и на самого Базу.

Она не могла. Ее начинало мутить, ей становилось плохо. Пришлось прибегнуть к испытанному средству: к водке. Она выпивала несколько рюмок в баре — и могла сносить любовный жирный пыл Базы, тем более что (при ее-то умении!) его хватало на три-четыре минуты.

— Чего это? — удивлялся он. — Раньше ты не так!

— Это море. Это от качки, — объясняла она. — Я сама удивляюсь. Волна поднимет — и десять раз подряд кончаю.

— Да?

— Да.

Но у Базы везде свои люди, ему кто-то стукнул, что его жена по вечерам водочкой занимается.

Он устроил ей в каюте (трехместный люкс со всеми удобствами) разборку:

— Моя жена не будет ни пить, ни курить! Ясно? Особенно на людях!

— Да. Я просто качку плохо…

— Уже слышал. Щас мы — лучшее средство от качки.

И швырнул ее на кровать, думая, что это ей нравится.

Один бог, если он есть, знает, как сумела она удержаться от тошноты.

В кровь закусила губу. Сдержалась.

А потом, к счастью, начался тот женский период, ради которого старается половина телевизионной рекламы, демонстрируя тампоны и прокладки. Нинка занедужила аж на пять дней, а потом еще два дня ссылалась на нездоровье.

Тут пришли в Стамбул.

База и Нинка сошли на берег проветриться. База, не доверяя сейфам теплохода, держал в толстой крепкой руке толстый бумажник. Нинка знала, что у него там несколько тысяч долларов.

Они шли в торговой части города среди разноцветных витрин, навесов, палаток, вдыхая экзотические запахи, шли по узким улочкам, поднимаясь куда-то вверх. Было тепло, почти даже жарко, Нинка была в джинсах и легкой рубашечке, а База вообще в шортах и майке. На взгляд Нинки выглядел он уродливо. Он постоянно пил всякие соки и пиво и вот начал озираться:

— Сортир у них есть тут?

— Должен быть, — сказала Нинка.

— Сортир, сортир? — остановил бесцеремонно База какого-то турка. Тот махнул рукой вниз.

— Не понял?

— Он подумал, что ты спрашиваешь, где выход из города к морю.

— А ты откуда знаешь?

— Я французский в школе учила. Сортир — «выходить» или «выход», забыла уже.

— А как же спросить? Они дождутся, я прямо на улице сейчас!

Тут Нинка увидела зеленую табличку с буквами WC. И ступеньки в подвал.

— Вон там, — сказала она Базе.

— Ну, ты у меня просто переводчица! — восхитился База.

Усадил ее за столик открытого кафе, вручил бумажник, велел никуда не отлучаться, ни с кем не заговаривать.

И ушел.

Бумажник жег ее ладонь.

Бежать, думала она. Больше она не выдержит. Не сможет.

Но куда бежать? Она не знает языков, ничего не знает.

Ничего. Тут много русских. Устроится в дешевой гостинице… А паспорт? Ничего, как-нибудь! — в азарте предчувствия свободы лихорадочно думала она. Кем работать? Да хоть проституткой, это лучше, чем женой Базы. И она пошла, почему-то медленно, оглядываясь. Дошла до ближайшего угла, свернула, пошла быстрее. Еще раз свернула. Побежала. Она бежала вверх, зная, что это — прочь от моря. У фонтана остановилась, присела отдохнуть.

Не прошло и минуты, как рядом сел небритый мужчина в пестрой рубахе и положил бесцеремонно руку на запястье Нинки. И сжал запястье. И спросил на чистейшем русском языке:

— У кого бумажничек сбондила, путана? Мне как, полицию кричать или договоримся? Бумажничек толстенький, нам обоим хватит. Не жадничай!

В Нинке все зашлось от страха.

Диким голосом она завопила:

— Сережа! Сергей! База!

Кто-то знакомый (с теплохода, свой!) остановился и спросил:

— Какие-то проблемы, Ниночка? А где Сергей Николаевич?

— Да вот, пристает! — пожаловалась Нинка.

Однако небритого соотечественника уже и след простыл, лишь следы на запястье от пальцев напоминали о нем.

На корабле она объяснила Базе, что один человек сказал, что есть по дешевке золотой браслет, совсем даром. Она прошла с ним два шага — и заблудилась. Он исчез, а потом возник и чуть бумажник не отнял, хорошо, что знакомый с теплохода рядом оказался.

— Тебе повезло, — сказал База. — Я же тебе говорил? Говорил?

— Говорил.

— Вот так. В следующий раз будешь меня слушать.

Нинка выглядела такой расстроенной, просто убитой.

— Да плюнь ты! — сказал База.

— Я боялась, деньги отымут!

— Мусор! Главное, ты сама жива. А деньги…

И База на следующей стоянке купил ей золотой браслет с бриллиантовыми камешками, который как раз прикрыл все еще не проходящие пятна на запястье. Она поцеловала его в щеку и сказала, что он лучший мужчина на свете…

…Но впереди — ночь.

И значит, опять выполнять супружеские обязанности.

И вдруг Нинка подумала: а что, если переспать с кем-то перед ночью с Базой? Ведь отчего тошнота? — рассуждала она. Потому что тело, в сущности, грубо хочет этого, но душа сопротивляется. А если тело будет сыто, то душе, может, наплевать?

Осененная этой идеей, она с утра, мурлыкая, бродила по кораблю.

— Ты чего это? — спросил База, ухмыляясь.

— Рада, что жива и здорова. Жду сегодняшней ночи.

— Гы-гы, — сказал База.

И, успокоенный, ушел играть в карты после обеда. Значит, до вечера, до десяти, у нее есть довольно много времени.

Она нетерпеливо искала. Только не друзья, не «братки», не гражданская обслуга. Везде предатели, везде стукачи.

Она блуждала по коридорам, спускаясь все ниже, надеясь на случай.

И случай выскочил из-за двери, налетев на нее, в виде рослого парня в тельняшке лет двадцати. Он сказал:

— Извините, пожалуйста! — и чуть ли не раскланялся.

Смешно, подумала Нинка. Он мне ровесник, а обращается как к какой-нибудь английской принцессе! Но он ведь знает, кого везет теплоход. Он видит, как она одета и какое золото на ней.

Под тельняшкой юноши бугрились мышцы. Как она всегда любила таких молодых и мощных! Как давно не была с такими! Как они нравились ей, когда она видела их на палубе, и она невольно сравнивала их с обрюзгшим в свои тридцать два года Базой.

Она заглянула в каюту.

— Странное жилье у тебя.

— Это вообще-то подсобка, каптерочка. Я племянник старпома, и он меня контрабандой везет. Но я отрабатываю! Только вы никому не говорите! — с обезоруживающей белозубой улыбкой сказал парень.

— А у тебя уютно тут. Мне нравятся маленькие комнатки.

— У нас принято говорить: каюты, — сказал парень.

— А как ты помещаешься на этом…

— Рундук. Это называется рундук. Ничего, помещаюсь. И даже вытянуться могу.

Нинка поняла: мешкать нельзя. Она — хозяйка жизни, он — ее слуга. Ему выпало счастье получить подарок от хозяйки. И он будет молчать.

— Как тебя зовут?

— Андрей. А вас?

— Катя, — сказала Нинка.

— Я вас видел. Вы красивая. Я люблю таких… изящных.

— А ты хам.

— Немножко есть, — пожал плечами парень. Видимо, ему уже случалось развлекать скучающих жен новых русских. Пусть. Ей все равно.

— Так вот, Андрей. Я путешествую с мужем. Ему шестьдесят восемь лет. Ты понимаешь, что я схожу с ума?

— Еще бы!

— Закрой рот и дверь. На ключ. Понял меня?

— Понял.

— И если ты кому-нибудь скажешь…

— Да что вы, даже и объяснять не надо! Тут лишнее говорить опасно для жизни.

— Молоток, что понимаешь. Ну?

Он, не мешкая, разделся.

Нинка любовалась великолепным тренированным телом. Не все в нем гармонично, как это, увы, частенько бывает у богатырей, но ничего, ей не секс-гигант нужен, а всего лишь удовлетворитель желания.

Не спеша она разделась, дала полюбоваться собой.

Парень умело ласкал ее.

Но она с ужасом чувствовала, что остается холодной. Вздрагивала — но как от щекотки.

Ее тело приняло его, но равнодушно, спокойно.

Что же происходит? — недоуменно думала она.

И тут не в первый раз (но впервые в подобной ситуации) в уме ее возник образ Бориса. Он, кстати, хоть и старше вдвое этого парня, но строен, тренирован и немногим ему уступит. В темноте их можно даже спутать.

— Выключи свет! — приказала она.

Тот послушался.

И она обнимала Бориса, она была с Борисом, она получила то, что хотела, и даже более того: она теперь знала, что племянник старпома ей больше не понадобится.

Вечером, вернее, ночью, когда База, придя под хмелем, пахнущий жратвой и приторным одеколоном, растелешился и полез на нее, она закрыла глаза — и началась странная игра воображения.

Она была с Борисом. Только с ним. Это он, и никто другой.

В результате База был очень удивлен.

— Что, качка перестала действовать? — прохрипел он, измученный ее страстью.

— Просто я, это самое… Адаптировалась.

— О, какие мы слова знаем! — удивился База.

— Еще и не такие! — загадочно улыбалась Нинка.

Все еще впереди, думала она. В скором времени ты будешь кормить червей. А я буду кормить своего настоящего мужа, который убьет тебя. Я буду кормить его, я буду целовать его — и рожать ему детей. Потому что я люблю его, жирная свинья!

Глава 9

В тот день, когда Борис примчался к Илье, тот находился в свежей стадии запоя: пил только второй день, поэтому был еще свеж, энергичен, говорлив.

— Пистолет? — спросил он. — Зачем?

— Я люблю женщину. Девушку. Собственно говоря, Нинку.

— Ту самую?

— Ту самую. Спасибо тебе, кстати. Она… Я собираюсь жениться на ней.

— Правильно! — одобрил Илья. — Надо жениться на молодых и здоровых. Надо рожать полноценное потомство. А неполноценное уничтожать. Как спартанцы. С обрыва. А также наркоманов, алкоголиков и гомосексуалистов. С обрыва.

— Тогда и тебя. Ты ведь алкоголик.

— И меня! — согласился Илья. — Я пойду первым! Я поведу их, как козел ведет на бойню стадо баранов.

— Не отвлекайся, послушай. Я хочу на ней жениться. Но она по случайности связалась с криминальным миром. У нее есть хозяин, бандит, он силой хочет взять ее в жены. Его срочно нужно убить. Нужен пистолет.

— Правильно, — согласился Илья. — Перебить их всех. Но пистолет — это чепуха. Взрывное устройство. У меня есть знакомый, гениальный инженер. Я с ним еще полгода назад говорил, он делал устройство, чтобы подорвать областную Думу. А это махина, купеческой постройки здание! Так что хватит на твоего бандита и на всех его друзей. А другие друзья подумают на конкурентов. Начнется перестрелка. И мы заодно очистим город от преступного элемента. Ты согласен?

Борис, выпив водки, которой угостил его Илья (больше, чем обычно, потому что был в запальчивости), согласился безоговорочно.

Они помчались к инженеру на такси. Инженер был дома и по совпадению тоже выпивал.

Выслушав друзей, он полностью одобрил их план.

Они стали разрабатывать детали, потом Илья сбегал за добавкой.

По мере выпивания детали обрастали подробностями и уточнениями.

К вечеру друзья были готовы. План тоже.

Инженер достал из кладовки какой-то сверток:

— Пошли!

И они пошли.

Милиция их остановила меньше чем через квартал.

Связанные круговой порукой, они не выдали своих имен и фамилий. Они хранили полную тайну.

Тогда их поволокли в отдел милиции, при котором находился и вытрезвитель.

Раздели донага, отобрали все вещи и деньги, составив опись.

Когда взялись за сверток, инженер закричал:

— Осторожно, взорвется! Не трогайте!

Его не послушались. Тогда Борис бросился, оттолкнул милиционеров и лег грудью на сверток, не желая, чтобы погибли невинные люди.

В несколько рук его подняли, дали по шее и отвели в сторону.

Сверток развернули.

Там оказались старые, драные-передраные кеды времен спортивной юности инженера.

— Сволочь! — закричал инженер. — Это она! Она подменила!

Милиционеры даже не стали уточнять. Если пьяный русский мужчина, обвиняя и жалуясь, кричит о ком-то ОНА, то всем вокруг ясно, что это жена страдальца.

Их отправили в камеру вытрезвителя. Инженера и Илью через несколько часов выпустили, взяв штраф, а спавшего Бориса не стали будить, собираясь припаять ему пятнадцать суток за нападение на милицию.

Дело, правда, обошлось миром, штрафом.

Но когда он вышел на свободу, корабль с Нинкой на борту уже бороздил волны Черного моря.

Прошла неделя, другая.

Однажды, когда он коротал очередной одинокий вечер, раздался звонок в дверь.

Он открыл.

На пороге стояла Нинка в красивой легкой курточке (весна растеплилась раньше времени). Она была загорелой и прекрасной: глаз не оторвать.

Борис молча и виновато смотрел на нее.

— Так и будем стоять? — спросила Нинка.

Сбросила курточку, прошла, села в кресло, обнажив невообразимые свои ноги из-под мини-платья.

— Понимаешь… — сказал Борис.

— Все я понимаю. Ничего не говори. Ты ничего не мог. Я все понимаю. А главное, знаешь, что понимаю?

Нинка порывисто встала, обняла Бориса и зашептала ему в ухо, встав на цыпочки:

— Я понимаю, что я тебя люблю. Я не любила, я обманывала тебя, ты прости, я хотела только, чтобы ты его убил, а потом на тебе жениться, то есть замуж выйти, а потом развестись и все имущество поделить, вот такая я сука. А теперь люблю. Я там поняла, что люблю. Детей хочу от тебя.

Борис в ответ обнимал ее и чуть не плакал. Он в один миг воспринял ее информацию и в один миг простил ее. Мало ли что было. Главное — любит по-настоящему. Это сыграть невозможно.

— Что же теперь будем делать? — спросил он.

Не сразу спросил.

Часа через полтора.

— То же самое. Убивать его. Потому что я с ним жить не могу. Я заболею просто. Или отравлюсь.

— Так.

Лицо Бориса стало злым.

И он мог поверить этой малолетней интриганке! Наплела тут, призналась даже во всем, чтобы выглядеть правдивой. А цель все та же: заставить его убить Базу. Теперь уже мужа. Следовательно, она станет наследницей богатого человека.

— Так! — повторил он.

— Ты что?

— Все ясно. Я его убиваю, меня ловят и сажают в тюрьму. Я даже предполагаю, что ты сама меня сдашь. И станешь богатой молодой вдовой. Хорошо придумано!

— Ты с ума сошел, да? Мне бы и в голову не вперло! Какой наследницей? Он показывал мне завещание, у них у всех есть, они же все под пулей ходят каждый день. Все имущество — папе с мамой и младшему братику! А тебя, говорит, впишу года через два, если будешь хорошо себя вести.

— Ага, ага, — кивал с усмешкой Борис. — И ты хочешь, чтобы я всему этому поверил?

Нинка промолчала. Любовь ее разбилась о гранитную скалу недоверия Бориса. С одной стороны, она была обижена, с другой — понимала, что заслужила.

— Что ж, — сказала она. — Сама придумаю что-нибудь. Отравлю или…

И пошла к двери.

— Постой! — окликнул ее Борис, когда она уже открывала дверь. — Постой. Вернись. Извини.

— Если не веришь, — сказала Нинка, — не будем убивать. Будем просто встречаться. Потому что я без тебя не могу. В конце концов, не думаю, чтобы он за мной слежку установил. Раза два в неделю буду урываться часа на два.

— А если все-таки установит слежку?

— Тогда нам обоим конец.

Они долго оба молчали понурившись.

— Ладно, — сказал Борис. — Я что-нибудь придумаю. Иди.

Он, собственно, уже придумал.

Он искал револьвер, он спьяну хотел с алкоголиком-инженером взрывное устройство куда-то подложить, а у самого в гараже — ружье.

Именное охотничье ружье отца, карабин, который, наверно, давно нигде не числится.

Этот карабин был отцу подарен бог весть когда, в его высший начальнический расцвет, когда он считался заядлым охотником. Хотя больше действовал по части приема высоких гостей и сопровождения их по богатым воздушной и наземной дичью просторам окрестных лесов и болот. Но у него был и охотничий билет, как положено, и всякое снаряжение, и два ружья-дробовика, и вот карабин подарил от широкой души кто-то из зарубежных товарищей.

С этим карабином связана история: Борис был великовозрастным балбесом, оканчивавшим школу, и подружился с еще более великовозрастными балбесами, которые (как давно это было!) задумали свергнуть советскую власть сначала в одной отдельно взятой области, а потом и повсеместно. Каждый должен был внести свой вклад. Какие были вклады у других, Борис сейчас не припомнит: какое-то духовое ружье, какой-то револьвер без барабана. А он пошел на настоящий подвиг: слямзил у отца настоящий карабин. Тот заявил в милицию. Милиция стала в первую очередь трясти Бориса и его товарищей. Товарищи перепугались и временно (потом оказалось — навсегда) свернули деятельность своей подпольной организации, Борис же, спрятав завернутый в целлофан карабин в подвале дома, зарыв в землю, боялся признаться, боялся гнева отца.

Так все ни чем и не кончилось, карабин стал считаться пропавшим. И лишь через многие годы Борис откопал его, вычистил, смазал, спрятал в гараже, и долгое время он валялся там без пользы, Борис ведь не был охотником и не собирался им быть. После смерти отца он сдал все ружья куда положено, а про карабин «забыл». И ему не напомнили.

И вот теперь он достал его.

К нему была целая коробка патронов. Карабин автоматический, пятизарядный, то есть в случае необходимости можно будет сделать подряд пять выстрелов. Но нужно только два: один в Базу издали и другой, как водится, в голову. Чтобы подумали на профессионального киллера. Правда, профессионалу полагается оставить орудие убийства на месте, но придется поступиться этим принципом: ружье может быть все-таки где-то записано, откопают архивы, легко выйдут на Бориса — и все.

План Борис обдумывал долго. Советовался с Нинкой. И получилось у них вот что. База, по рассказам Нинки, сейчас всегда и везде с двумя охранниками: обострились отношения с конкурирующей группировкой. Они провожают его до квартиры и остаются там: дежурят попеременно в огромной прихожей этой огромной двухэтажной квартиры, которую База купил накануне свадьбы. Как сделать, чтобы он остался один?

Тут не обойтись без помощи Нинки. Дом хоть и суперсовременный, но мусоропроводы сделаны по старинке: в подъездах, с люками между этажами. Обычно, стоит Нинке появиться с ведром (домработница-старушка приходит только днем), один из охранников услужливо хватает ведро, в два прыжка к люку, в два прыжка — обратно. Но тут Нинка скажет: «Ладно, сама разомнусь». Поднимется к люку, а там ее будет ждать Борис. Да, в подъезд так просто не проникнешь: и кодовые замки, и общий на весь подъезд охранник внизу. Но все не предусмотришь! — в подъездное окно возле этого самого мусоропроводного люка можно проникнуть через внешнюю лестницу, которая, по замыслу архитектора, должна была украсить дом, обвивая собою массивный металлический столб до верхнего этажа. Но осторожные жильцы, конечно, все двери с этой внешней лестницы наглухо заложили кирпичами. Однако есть выступ к окну, по нему не так уж сложно пройти (Борис присматривался), шпингалет же окна будет предусмотрительно в этот вечер отодвинут Нинкой. Итак, он схватит ее, она закричит: «Сережа!» Само собой, выскочат охранники. Невидимый (и в черной маске с прорезями для глаз) Борис крикнет: «Охранникам стоять на месте, База — ко мне!» База подходит, Борис два раза стреляет в него, выпрыгивает через окно на выступ, сбегает по лестнице и успевает уехать еще до того, как охранники откроют стрельбу.

Они верили в исполнимость этого плана. Они не раз обсуждали его и не находили никаких изъянов. Они назначили срок. И, в последний раз накануне проверяя все детали, вдруг стали спотыкаться.

— А если кто-нибудь заметит шпингалет и закроет?

— Разобью стекло.

— Услышат?

— Да… — сказал Борис. — Возможно. — И в свою очередь спросил: — А если мало будет мусора и База скажет: нечего таскаться?

— Я скажу, что воняет.

— А если он вдруг захочет сам вынести? Такой вот каприз. То есть не выкинуть, а донести до охранника? Твоя настойчивость покажется подозрительной.

— Да, — согласилась Нинка. — Кстати, а если охранники не послушаются и бросятся вперед? Им за это платят, между прочим!

И они находили все больше изъянов в своем безукоризненном проекте и убедились наконец, что он глупый, детский, дилетантский.

— Это конец, — горько сказала Нинка. — Он неуязвимый какой-то.

— Уязвимый. Просто мы идиоты. Мы все усложняем. Напротив этого вашего дома — другой дом, старый, с чердаком. Так?

— Так.

— Там даже слуховое окно есть. Я элементарно присобачиваю к винтовке оптический прицел, глушитель — и издали валю твоего Базу. И уж поверь мне, контрольного выстрела не потребуется!

— Ты гений! — воскликнула Нинка.

Все оказалось действительно довольно просто. В магазине «Охота — спорт» Борис без всякого охотничьего билета купил оптический прицел, эти прицелы были в свободной продаже. Приделал к ружью, выехал за город и в глухом лесу пристрелял его. Глушитель и резьбу на дуле для него сделал один знакомый слесарь-умелец из мастерской металлоремонта, взяв, живодер, большие деньги. Если его раскопают, он от всего отопрется.

Итак, пятница. Но не тринадцатое. Но поздний вечер.

Борис по пожарной лестнице тихо поднялся на крышу дома, тихо прошел до слухового окна.

Обзор был замечательный! — все восемь окон двух этажей квартиры как на ладони. Нинка, как и уговорились, везде включила свет, якобы для того, чтобы чувствовался праздник: месяц, как они с Базой поженились.

Они уже дома, но никого не видно.

И — вот он! У окна встал со стаканом в руке, ясный сквозь прицел, как мишень. Палец на спусковом крючке.

Тут вдруг Бориса затрясло, обдало холодным потом.

Господи, ведь человека убиваю! — пронеслось в его мозгу курьерским поездом.

Так надо! — взревел еще более мощный встречный курьерский и смел первый поезд с рельсов, не оставив следа. Рукавом Борис вытер взмокшие глаза, приложился к прицелу. И вдруг свет погас. И в этой комнате, и в другой, и в третьей.

Все окна погасли!

Его обнаружили?

Нинка предала его?

Гадать будем после, а пока прочь отсюда!

И Борис быстро стал пробираться к лестнице, сполз по ней, бросился к машине, стоявшей в соседнем дворе…

Дома он с отвращением отбросил карабин, выпил сразу полный стакан вина. Он чувствовал досаду и облегчение.

Утром его разбудил звонок.

— Он только что уехал на работу, — сказала Нинка. — Ведь у них тоже есть работа! Смешно!

— Что случилось?

— Ничего. Мы отметили месячный юбилей, выпили шампанского. Он стоял у окна. А я тебя видела.

— Ты шутишь!

— Свет от фонаря прямо на прицел твой светил. Ну, бликовал то есть.

— Я дурак!

— Не в этом дело. Я поняла, что ты сейчас станешь убийцей. Ты убьешь человека. Не важно, что он бандит. Ты станешь убийцей из-за меня. И рано или поздно возненавидишь меня за это.

Борис молчал.

— И я решила сама.

— То есть?

— Я предложила ему поиграть в прятки. В полной темноте. Охранникам приказали не удивляться, дверь в прихожую закрыли. Я сказала ему: где поймаешь меня, там и… Ну, понимаешь? Я должна была прятаться и только посвистывать. И я задумала: тихо подняться на лестницу и оттуда свистнуть. Он бы за мной. И я бы его столкнула. С такой лестницы — такая туша — это верная смерть.

— И?..

— Не решилась. Мы оба не убийцы. Хотя я одного человека все-таки убила. Но это тогда. Давно. А теперь я тебя люблю. А когда человек любит, он не способен на убийство.

— Это правда, — согласился Борис. — Но что же нам делать теперь?

— Любить друг друга дальше. Как сумеем. Это лучше, чем никак.

— Но ты будешь с ним. Каждую ночь. Я от этого с ума сойду.

— Не каждую. Он так взялся за работу, что приходит, жрет и валится. Его хватает на раз в неделю.

И они стали встречаться тайком, урывками.

Но то, что раньше для Бориса именно и составляло прелесть, теперь было мучительно. Не любовницей ведь хотел он видеть Нинку, а Женой и Матерью своих детей!

Иногда они опять начинали строить планы, как убить мужа Нинки. Но это уже было скорее игрой.

Или мечтали, что однажды его пристрелят. Или он разобьется в машине.

Однажды, когда она выходила из его подъезда (это было уже летом), кто-то из подручных Базы увидел ее. Он даже поближе подошел, чтобы убедиться, оставаясь незамеченным. Убедился. И доложил Базе, понимая, конечно, что быть обладателем такой информации опасно, но и упускать случай выслужиться перед шефом нельзя.

База устроил Нинке допрос с пристрастием.

Она молчала.

Он бил ее ремнем, как когда-то.

Она молчала.

Он бил ее кулаком по лицу.

Она молчала.

Он раздел ее и хотел заставить охранников изнасиловать ее. Но оба от страха перед Базой не сумели этого сделать. Тогда это сделал он сам на их глазах.

А потом сказал, что вычислит ее любовника. Давно он чувствует, что она с кем-то путается! Он знает этот дом, ничего, что девять этажей и пятьдесят четыре квартиры! Завтра же список всех жильцов этих квартир будет у него на столе. Завтра же к вечеру он вычислит возможные кандидатуры. Завтра же ночью все эти кандидатуры будут шеренгой стоять перед ним. И через полчаса после некоторых не согласованных с законом действий останется один-единственный. И он с ним поступит очень нехорошо. Этот человек будет просто умолять Базу его прикончить. Но нет. Он оставит его жить и мучиться совестью. Он оставит его калекой. Ну и кастрирует, само собой!

С этими словами База заглотнул бутылку водки из горлышка и ушел спать.

Поздней ночью Нинка в слезах позвонила Борису и все это ему рассказала.

— Я знал, что так кончится.

— Я убью его! Я зарежу его сонного.

— Не надо. Постарайся заснуть.

— Что ты хочешь делать?

— Ничего особенного. Спокойной ночи.

Нинка, конечно, не спала. Пила водку — и не пьянела. И лишь под утро свалилась, выпив огромную дозу.

Утром ее трогали, трясли, она мычала и вопила:

— Отстань! Ненавижу!

— Это я, — сказал голос не Базы.

Она с удивлением открыла глаза. Перед ней стоял Борис. Лицо окровавленное. Но улыбающееся.

— Пойдем, — сказал он. — С этой минуты ты моя жена. Навсегда.

Эпилог

Этот финал придется объяснить тем, что произошло несколькими минутами раньше. Борис, не спавший всю ночь, принял решение самое нелепое. Но он принял его.

Он надел лучший свою костюм, тщательно побрился. И пошел к дому — ТОМУ САМОМУ.

Он ходил по тротуару напротив подъезда.

Вот вышел огромный База с охранниками.

Борис сделал шаг и сказал:

— Сергей Николаевич? Только не беспокойтесь, я без оружия.

Он вывернул карманы, но База приказал охранникам еще и обыскать его. И лишь после этого позволил приблизиться.

— Ваша жена была со мной, Сергей Николаевич, — сказал Борис. — Дослушайте! Она была со мной и раньше, когда была еще вашей содержанкой. Она любит меня, а я ее. Это просто, не так ли? Дослушайте, а потом можете меня убить. Объясните мне, почему женщина любит одного, а должна жить с другим, которого, извините, ненавидит?

— Она мне врала! — хрипел База.

— Она вас боялась, поэтому и врала. Вы ведь бандит, — мягко сказал Борис.

База таких слов никогда не слышал.

— Я не понял, — сказал он, — чего ты хочешь? Чтобы я тебе полегче смерть выбрал?

— Зачем? Ведь она вас от этого не полюбит.

— А мне и не надо. Я ее выкину сегодня же.

— Глупо. Некрасиво. Зато будет красиво, если вы скажете: «Что ж, раз так получилось, берите ее, Борис Борисович, — это меня так зовут, — и живите счастливо!» И, Сергей Николаевич, может, этот поступок не один грех с вашей души снимет. Ведь есть грехи, я думаю. Даже уверен.

Челюсти охранников отвисли до земли.

Но никто не знает и никто не узнает, какое короткое замыкание произошло в мозгу Базы, бандита, экономического преступника и, возможно, даже убийцы. Он вдруг сказал:

— Я тебе, жидяра, не за то ее отдам, что ты красиво говоришь. А мне ей, сучке, хочется в самом деле добро сделать. Знаешь за что? За то что я ее все-таки немножко любил, маленькую дурочку. Только ее. Значит, и другую смогу. Бабья-то на свете, слава богу! Иди, тебя вот этот проводит, — кивнул он на охранника.

И он уже хотел сесть в машину, но повернулся, подошел к Борису и сказал:

— По святому воровскому закону я просто обязан был вас обоих пришить. Ладно, живите. Может, меня за это нарушение тоже пришьют. Но без всякого закона, от личной обиды, я все-таки тебя блызну.

И он блызнул Бориса по лицу. (Да так, что, потом выяснилось, вылетело три зуба и треснула челюсть, легкое сотрясение головного мозга не в счет.)

Эпилог после эпилога

Однажды, года через два, когда они, обнявшись, любовались своим первенцем-сыном, Борис сказал Нинке, зверея от нежности и стискивая ее за плечи до боли:

— Ты моя маленькая любовь!

Она вдруг резко отпрянула и сказала:

— Никогда так больше не говори!

— Почему? — удивился Борис.

— Не говори — и все!

— Ладно…

И она опять прижалась к нему.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Белкина
От любви до ненависти

Настоящая стерва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Месяц и одна ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Моя маленькая любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Эпилог после эпилога