Маннель Беатрикс

Затерянный остров

«Затерянный остров» я посвящаю всем бабушкам, а в особенности следующим:

Элизабет Беккер,

в парикмахерском салоне которой меня, еще ребенка, овевали таинственные ароматы;

Матильде Маннель,

с которой мне, к сожалению, так и не пришлось познакомиться;

Элизабет Калас,

самой кроткой бабушке мужа в мире

Когда я смеюсь, Небо зеленое! Когда ты смеешься, Небо голубое! Когда мы вместе смеемся, Небо счастливое! А когда я потом один смеюсь, Небо очень далекое: Небо серое!

Дж. Р. Рандриасамиманана, мадагаскарский поэт

1 Дягиль

Angelica Archangelica, или дудник. Масло корня имеет очень пряный запах и терпкий вкус, используется большей частью в производстве ликеров. Масло семян высоко ценится в парфюмерии благодаря своему утонченному мускусному запаху.

Уже часто так случалось, что Паула не знала, как следует дальше строить свою жизнь, но теперь она дошла до того момента, когда жить так она больше не могла.

Ее ноги все еще дрожали, она смотрела на дыру в трясине, которой ей удалось избежать только благодаря неимоверным усилиям.

Она отвлеклась, увидев роскошные белые орхидеи, которые обвивали ствол мертвого дерева, как удав обвивает свою жертву, и упала в вязкое болото, которое чуть не поглотило ее.

«Если я преодолею это, то стану сильнее, чем прежде», — успокаивала она себя, тяжело переводя дух. «Да, ты определенно станешь сильнее», — шептал голос в ее голове, который надоедал Пауле своими комментариями, когда ей меньше всего это было нужно. «И если ты и впредь не будешь знать меры, — не унимался голос, — то станешь не только такой же сильной, как горилла, но и такой же волосатой». Паула невольно улыбнулась и попыталась взять себя в руки. «Твое решение, твоя жизнь», — бормотала она себе под нос. Она вытерла испачканные тиной руки о свою длинную юбку, о покупке которой все время сожалела. Ей следовало бы сшить штаны, все остальное было в этом дремучем лесу помехой. Совершенно без сил она прислонилась к одному из раскрошенных термитами деревьев. Капли пота стекали с ее лба на подбородок, дыхание медленно восстанавливалось. Она посмотрела вперед, но никого из ее попутчиков не было видно, будто лес проглотил их. «Я могла бы остаться тут, — подумала она, — и со временем истлела бы, как и все здесь, я стала бы единым целым с природой». «И если ты поскорее не продолжишь свой путь, именно так и случится», — предупреждал ее внутренний голос. Однако Паула слишком устала, она истратила последние силы на то, чтобы выбраться из болота. К сожалению, ее левый ботинок, несмотря на все усилия, утонул в болоте вместе с чулком. Она смотрела на свою босую стопу, которая при тусклом свете в лесу слегка блестела; вокруг нее уже кружили мухи. Порыв ветра пронизал ее влажную от пота льняную блузку, и она задрожала.

Паула сделала глоток воды из фляги, которую несла рядом с повешенной через плечо кожаной сумкой. «Я должна догнать остальных, я должна идти дальше».

Вздыхая, она потуже затянула ремешки своего тропического шлема, которые во время падения развязались, затем наклонилась, чтобы рукой отогнать комаров. Даже это незначительное движение далось ей несказанно тяжело, будто трясина высосала мозг из ее костей. Черная вуаль жалости к самой себе окутала ее. Она невольно содрогнулась. Ей хотелось оставить это чувство позади, она приняла решение, у нее был план. Паула встала и поплелась вперед. В этот момент она почувствовала легкое прикосновение на своей влажной спине, слабое дуновение. Заинтригованная, она обернулась.

Облако бабочек размером с колибри порхало вокруг нее абсолютно беззвучно. Их крылья светились голубым в сумерках джунглей, таким серо-голубым оттенком, каким бывает небо в Альпах солнечным днем, таким сиренево-голубым, как лавандовые поля, а некоторые были такими же голубыми, как флаконы, которые она получила в наследство от своей бабушки Матильды. Лазурно-голубыми. Шелковые крылья кружили вокруг нее, навевая воздух, который вдруг перестал пахнуть плесенью и гнилью и, как ей казалось, обрел иную нотку. Голубое облако, постоянно меняя свою форму, переливаясь и медленно паря, постепенно удалилось от нее. Паула пыталась понять, что это был за запах, который источали бабочки, затем на ее лице появилась улыбка. «Это была смелость», — подумала она. Так пахла смелость.

Она выпрямилась, подавила стон и продолжила путь. После падения в трясину она испытывала боль в пояснице и правом колене. «Это пройдет, — говорила она себе, — это пройдет, эта боль — ничто по сравнению с тем, что ты преодолела, это все лишь физическая боль. Она честная. Лес не выдает себя за то, чем он не является. Здесь тебя ждут сырость, гниль и насекомые, но, однако, и чистая красота».

Ее босая стопа увязла в грязи, которая показалась ей неожиданно мягкой. На какое-то мгновение она почувствовала, как ее что-то щекочет, и практически одновременно с этим ощутила боль, словно от укуса осы, и, прежде чем ей удалось вытащить ногу, она сразу же почувствовала еще один укус, и затем следующий.

Это были пиявки. Нориа предупреждала ее: в этой части Мадагаскара они таились повсюду в глубоких илистых лужах со стоячей водой, и Нориа говорила, что их нельзя отрывать, а нужно подождать, пока они сами не отпадут.

Паула искала дерево, которое было бы достаточно устойчивым, чтобы выдержать ее тощее тело, и похромала туда, села и попыталась оторвать одну пиявку. Но они были настолько жадными и присосались так крепко, что Пауле в ее ослабленном состоянии это не удалось. Смирившись, она решила подождать, пока пиявки не насытятся. Как бы то ни было, это могло занять определенное время, и она надеялась на то, что ее попутчики вскоре заметят ее исчезновение и повернут обратно.

Ей следовало испытать свое терпение. «Мора-мора». Вздыхая, она повторила любимое выражение Нориа: мора-мора, медленно, медленно. Но терпение не было ее сильной стороной, никогда не было. По этой причине она постоянно выводила из себя свою мать, а затем и своего мужа. «Молодую девушку нетерпение так же “украшает”, как и красная помада или проклятие» — это была одна из мудростей, которые ее мать неустанно проповедовала дочери. «Молодая девушка ждет, пока ее не спросят, пока ее не попросят, пока не соблаговолят выслушать ее».

И этот принцип в особенности касался дня рождения Паулы, но не дня рождения ее брата. Только по отношению к ней поведение окружающих было таким, будто о ее дне рождения забыли. Лишь после того, как Пауле удалось взять себя в руки и проявить немалое негодование, она стала получать подарки, которые, к сожалению, были сплошным разочарованием для нее, что она, разумеется, должна была скрывать. Кружевные носовые платочки вместо так страстно желаемого романа «Граф Монте-Кристо» или белые лайковые перчатки вместо уроков верховой езды.

И только однажды все было совсем иначе, а именно, в тот день, когда она впервые увидела голубые флаконы. В первое мгновение, когда Паула увидела их, она подумала о лазуритах, так как у ее матери было колье из этих камней, которое ей привез отец из командировки на Байкал. Однако ее мать никогда не надевала это колье, так как она предпочитала украшения из граната или гагата в стиле королевы Виктории, вызывающей у нее восхищение.

Но Паула любила лазурь этих камней и украдкой надевала колье, когда они с ее старшим братом разыгрывали любовную историю кайзера Вильгельма I и княжны Элизы Радзивилл[1].

День, который впоследствии Паула стала называть своим «лазуритовым днем», начался с того, что непослушные темные волосы Паулы были расчесаны на пробор, заплетены в длинные косы и впервые заколоты на затылке. В этот день ее мать лично проследила за нарядом дочери и убедилась в том, что та правильно надела свой первый корсаж с креплением из китового уса. Кроме этого, на Пауле была светло-зеленая юбка с вплетенными темно-зелеными бутонами розы из той же ткани, что и юбка ее матери, которая, однако, была украшена еще и многочисленными бежевыми кружевными воланами и черными бархатными лентами. И, конечно же, она была драпирована. На них были также узкие блузы из батиста с высокими воротниками, причем блузу матери на запястьях украшала кайма. На фоне своей матери, обладательницы плавных женских форм, худощавая Паула казалась ужасным «синим чулком», и в этом отношении ничто не изменилось даже после ее замужества. Но в этот день от замужества ее отделяли три года, и она даже не догадывалась, как скоро ее жизни предстоит измениться.

Это было 6 июня 1872 года, ее четырнадцатый день рождения. Отец с любовью расцеловал ее в щеки, щекоча при этом своей бородой а-ля кайзер Вильгельм, и поздравил ее.

Тогда они еще жили на большой вилле в Швабинге, где подарок Паулы ждал ее в столовой на буфете из темного дуба. Там стояли три пустых флакона из голубого стекла с серебряными замочками. Они казались Пауле таинственными и одновременно с этим необычайно простыми — в этой вычурной комнате, в которой каждый сантиметр был украшен воланами, кисточками, бахромой, ленточками, коврами и покрывалами.

— Вот и твой подарок, — добродушно пробормотал отец, указывая на флаконы, и ей уже можно было не сдерживать свое нетерпение. Рядом с флаконом лежала толстая книга в засаленном мягком кожаном переплете. Наконец-то ей подарили книгу на день рождения!

— Это все от твоей бабушки Матильды, — добавила мать, которая смотрела на книгу и флаконы так, будто к ним прилипла зараза.

До сих пор Паула ни слова не слышала об этой бабушке. Она знала исключительно бабушку Йозефу, мать отца, сердитую женщину, которую она не любила и у которой был большой крестьянский двор с дойными коровами, расположенный выше озера Кенигзее. Бабушка вела хозяйство совсем одна, так как дедушка исчез вскоре после рождения отца Паулы. Вместе со своим старшим братом Йоханнесом Карлом и младшим братом Густавом Паула каждый год вынуждена была проводить там четыре недели в августе.

И вот теперь появилась еще одна бабушка. Паула в тот момент не знала, что ей думать об этом. Чего доброго, эта бабушка еще строже и имеет еще более скверное чувство юмора, чем Йозефа.

Паула опустила задумчивый взгляд на светящиеся флаконы и спросила себя, что же может представлять собой наследство Йозефы. Возможно, кувшин для молока, бочонок для масла или платок для хлеба, да еще Библия с вышитой крестиком обложкой: в любом случае, что-то бесполезное. Практичными эти стеклянные сосуды не выглядели. Паула подошла к ним ближе. Может, они и бесполезные, но они были прекрасны. Из каждого пустого флакона исходил аромат, абсолютно не похожий на привычные ароматы этого дома. Ее мать терпеть не могла розовое масло, сладость которого она считала восточной, а следовательно, и неприемлемой.

Паула улыбнулась. Тогда она совершенно не могла понять, почему восточное должно быть неприемлемым. До этого особенного дня Паула была знакома только с нежными цветочными ароматами резеды, фиалки и лаванды.

— И где живет бабушка Матильда? — спросила Паула, не отводя взгляд от голубых флаконов. — Почему мы никогда не были у нее?

— Бабушка Матильда уже давно умерла, никто не знает точно, где и когда.

Голос матери звучал так, будто это был позор, который на нее навлекли, чтобы унизить ее. Отец вмешался, потеребил свою бороду и дружелюбно улыбнулся Пауле.

— Но шесть лет назад мы получили ее наследство.

Паула с удивлением посмотрела на мать.

— Почему это наследство достанется мне, мама?

Мать так резко вздернула плечами, что воланы ее широких рукавов растрепались. Отец Паулы подошел поближе к своей жене Флоренс, успокаивающе положил руку ей на плечо и объяснил Пауле, что наследство Матильды перешло к ней, поскольку мать не хочет его принимать. Он погладил Флоренс по спине.

— Дорогая, Матильда мертва, ты должна в конце концов заключить мир с ней.

Мать Паулы оцепенела под его прикосновениями, повернулась к нему и выдавила из себя улыбку.

— Людвиг, мой дорогой супруг, ты, конечно же, прав, как и всегда. Итак, Паула Виктория, если уж это так неизбежно… Твоя бабушка Матильда была немкой из Эльзаса, которая, руководствуясь своей неутолимой жаждой приключений, вышла замуж за французского художника Копаля, чтобы поехать с ним на Мадагаскар. Ее вина в том, что мне пришлось расти среди одичалых пиратов, и я слишком поздно узнала, что подобает молодой девушке и что она должна знать о мире. Ты можешь радоваться, что у тебя есть мать, которой не в чем себя упрекнуть относительно воспитания своей дочери.

В этот момент мать прикоснулась вышитым кружевным платком к векам, будто она плакала, хотя ее глаза были совершенно сухие. Пауле показалось, что она слышала, как мать при этом что-то пробормотала, и это звучало похоже на «…не говоря уже о ее склонности к скандалам».

В полном недоумении Паула смотрела на свою мать, будто видела ее впервые. Скандалы! Выросла у пиратов! Это намного более романтично, чем роман «Грозовой перевал», который она как раз недавно тайком прочла ночью, запоем. Ничто в ее абсолютно правильной матери не выдавало и следа подобных приключений.

И Паула почувствовала, что матери не хочется говорить о своей прежней жизни.

— Короче говоря, твоя бабушка была совершенно невыносимым человеком. И если бы твой отец не настоял, то мы сегодня о ней не заговорили бы. — Яростным движением она указала на флаконы. — Я все сожгла бы!

— Нехорошо отрицать свои корни, какими бы они ни были. Нельзя от них отрекаться, они такие, какие есть, — пробормотал ее супруг и принялся зажигать свою трубку, хотя вслед за этим должны были последовать очередные сетования его жены.

Несмотря на то, что Пауле в этот день исполнилось всего четырнадцать, она почувствовала, что, говоря о корнях, отец имел в виду не бабушку Матильду, а собственного пропавшего без вести отца. Когда она увидела, как нервно отец курит свою трубку, она внезапно поняла, сколько власти мать имела над ним из-за его происхождения. Он жил с позором, состоявшим в том, что у него не было отца. И только ради нее, ради своей дочери, он решился вызвать на себя гнев супруги.

Паула пристально смотрела на коричневато-черных пиявок, которые, наполняясь ее кровью, вздулись до размеров мужского большого пальца. Но все же они были меньше большого пальца ее отца, у которого были очень мускулистые руки.

Она и сегодня все еще очень жалела, что тогда не последовала своему порыву и не бросилась к нему в объятия, чтобы утешить и поблагодарить. Но в их семье было не принято так проявлять свои чувства, особенно в тех случаях, когда мать находилась поблизости. Флоренс была мастером самообладания.

«Если бы я только знала, что это будет мой последний день рождения с ним, — подумала Паула и вздохнула, — я обязательно сделала бы это». И снова у нее появилось чувство, что ее жизнь до сих пор была не чем иным, как последовательностью из «если», «бы» и «то».

Однако сейчас она приехала на Мадагаскар, чтобы изменить это. И тем фактом, что она находилась здесь, она была обязана своему отцу, который позаботился о том, чтобы она получила завещанное ей имущество Матильды.

В тот момент ей больше всего хотелось сразу же углубиться в чтение книги Матильды, но у ее матери были другие планы относительно дня рождения дочери, и Пауле пришлось сдерживать свое любопытство до позднего вечера.

Она тайком зажгла свечу, поставила на комод перед собой флаконы, направила на них свет, дабы быть уверенной, что ни одна деталь не ускользнет от нее. И действительно, во флаконах, которые блестели, как лазуриты, она увидела коричневатые корочки с частичками золотистого цвета, сверкающие, как леденцовый сахар. Затем она аккуратно взяла в руки одну из помп: это был светло-серый резиновый мячик, обтянутый кисточками из серебристого шелка. Ее сердце колотилось, она сжала мячик и от напряжения затаила дыхание. Она сама точно не знала, чего ожидала: какого-то волшебства, чего-то магического. Однако помпа издала лишь неприятный звук, который понравился бы ее братьям, вот и все. Поэтому она открыла флаконы и понюхала каждый из них; ей показалось, что все три флакона издавали одинаково странный запах. Тогда у нее еще не было подходящих слов для описания ароматов.

С некоторым разочарованием она взяла бабушкину книгу, потрогала толстый засаленный переплет из мягкой сафьяновой кожи. Ей нравилась мысль, что ее бабушка тоже держала в руках эту книгу. Красная кожа была не только засаленной, но и запах издавала немного солоноватый, такой, будто ее долгое время держали в сырости. Сгорая от нетерпения, Паула открыла книгу.

Элегантный кабинет ароматов Матильды

Превосходные новости из мира благоуханий

Страсбург, 7 февраля 1817 года

— было написано на первом листе смелым размашистым почерком. Она перевернула страницу, и ей очень хотелось, чтобы название скрывало дневник ее бабушки.

Меры веса всех стран в переводе на килограммы у нас во Франции:

Абиссиния: 1 роттель, 12 вакифис, 10 драхм 0,311

Соответствует 0,337 кг

Афганистан: 1 ман, 4 ока, 1000 мискаль

Соответствует 4,18 кг

Египет: 1 кантаро форфоно, 36 ока или

100 роттоль, 144 драхм = 44,5—50,0;

1 ока, 400 драхмам

Соответствует 1,236 кг

Далее следовали Аргентинская республика, Китай, Дания, Греция, Гаити, Япония, Крит, Либерия, Черногория, Ост-Индия, Парагвай, Персидская империя, Россия, Сиам, Триполи, Османская империя, Тунис и Уругвай. На следующей странице приводились меры объема в переводе на литры. И Паула была крайне разочарована этой информацией, хотя ее взволновали одни только названия стран: она никогда ничего не слышала об Абиссинии и об Уругвае. У нее возникло желание сразу прочитать всю книгу, но она решила этого не делать. Намного больше ей хотелось лечь спать с этими названиями в голове и увидеть о них сны. Она решила выяснить следующим утром, где эти страны находятся и что общего они имеют с парфюмерией.

Паула с удовлетворением заметила, что первая пиявка отвалилась, а остальные были уже на подходе. Этот небольшой вынужденный перерыв пошел ей на пользу, она чувствовала себя уже не такой ослабленной, как прежде, будто пиявки высосали сомнения относительно ее замысла.

Громкий треск дерева под тяжелыми шагами заставил ее вздрогнуть. Неужели попутчики заметили ее отсутствие? Она предположила, что они отправили за ней Мортена Вальштрема, норвежского миссионера, так как он был самым старшим и самым дружелюбным из троих мужчин.

— Паула, ради всего святого, где вы застряли? Что это за игра? — И затем добавил тише: — Чертовы бабы.

Это был не Мортен, это был голос Генри Вильнева. Точно. Кажется, мужчины бросили жребий, кому идти, иначе его появление здесь никак нельзя объяснить. Он считал ее весьма смехотворной особой, а она его — неотесанным чурбаном. Паула выпрямилась и подготовилась к следующему потоку наглых высказываний. Она хотела сохранить спокойствие, но не могла просто пропустить его слова мимо ушей.

— Привет, Вильнев! Как хорошо, что вы пришли, даже если вы и ошиблись в отношении чертовой бабы. Я, собственно, не играю, а сижу здесь и жду, что мне подадут чашечку горячего шоколада. Спасибо, что зашли. Присаживайтесь!

В этот момент Вильнев стоял перед ней и пристально смотрел на ее босую ногу, от которой как раз отваливалась пиявка.

— Что за черт? — Его взгляд скользнул с ноги на испачканную юбку, затем выше, пока не остановился на ее лице.

И что он себе думает, как он смеет так на нее пялиться! Для него, врача, это, наверное, было обыденным делом, но не для нее. Она подумала о том, что ее мать уж точно утонула бы в трясине от стыда, и именно этот факт дал ей силы продолжать разговор.

— Я хотела принять ванну… — Она попыталась пошутить, но кровь ударила ей в голову, и она была рада сумеркам в джунглях.

Этот мужчина все время ставил ее в неловкое положение. Она действительно удивилась тому, что за ней отправили не Мортена, так как он был значительно сильнее и, кроме того, пронизан христианскими мыслями о любви к ближнему — идеей, которая, по всей видимости, была чужда Вильневу и его ассистенту Ласло Каласу. Нориа, единственная женщина, кроме Паулы, в этой группе путешественников, которую Паула наняла на Нуси-Бе в качестве переводчицы, иногда казалась невероятно бесчувственной.

— Нам нужно двигаться дальше. — Вильнев наклонился к ее босой стопе и оторвал от нее последнюю пиявку одним уверенным и в тоже время неторопливым движением, вновь заставив Паулу выглядеть полной дурой. «Раньше нельзя было отрывать пиявку», — уверяла она себя.

Вильнев все еще стоял близко к ней и так сильно качал головой, что его тропический шлем скользил по ней.

— Я надеюсь, среди вашего многочисленного багажа найдется пара запасной обуви. Иначе вы не сможете ходить, если, конечно, не хотите обеспечить всю живность Мадагаскара своей кровью.

— Пусть моя кровь вас не беспокоит. — «Что за бред ты несешь!» — подумала Паула и поспешила добавить: — Разумеется, у меня есть все необходимое.

Она встала, отодвинула его немного в сторону и прошла мимо него с высоко поднятой головой, стараясь делать вид, будто не хромает. Он последовал за ней.

— Хочу на это надеяться, в конце концов, вы наняли четверых носильщиков. Сколько вечерних платьев вы взяли с собой?

Что этот Вильнев о себе возомнил? Он постоянно ее критиковал, он был хуже, чем ее мать и бабушка Йозефа вместе взятые. И пока Паула обдумывала язвительный ответ, она споткнулась о лиану, спрятавшуюся под трясиной, и упала во весь рост в болото. «Он мог бы меня подхватить», — пронеслось у нее в голове во время падения, но он, очевидно, не захотел этого делать. Она отчетливо увидела, как на его лице промелькнула ухмылка, хотя он и попытался сразу же скрыть ее. Ему нравилось, что она лежит перед ним в грязи.

Паула не издала ни единого звука и поспешила подняться; гнев значительно помог ей в этом.

Он не подал ей руки и подождал, пока она не встанет перед ним, тяжело дыша.

— Такие дамы, как вы, сделали бы всему миру большое одолжение, если бы остались дома и пили с подругами чай со сливками в серебряных чайничках.

— А таким грубиянам, как вы, следовало бы гладить своих охотничьих собак, хлестать своих лошадей и до смерти терзать лис. В голове не укладывается, что вы врач!

«Какой неприятный человек», — подумала Паула и начала мечтать о дне, когда их дороги снова разойдутся.

— Туше! — Вильнев только лениво пожал плечами, что еще больше разозлило Паулу. — Скоро стемнеет, и прежде мы должны добраться до нашей стоянки.

К сожалению, он был прав, и Паула еще больше разволновалась из-за этого. Такие мужчины, как он, не должны быть правы.

— Тогда пойдемте же наконец дальше.

— Хромаете вы так, что мы и до ночи туда не доберемся. Я вас понесу, так будет быстрее. — И прежде чем Паула смогла что-то возразить, он взял и перебросил ее через плечо, как старый ковер.

Паула была слишком смущена, чтобы протестовать, кроме того, в таком положении ей казалось, что трепыхаться, словно рыба на мели, было бы как-то уж совсем по-детски, даже если бы это оказалось единственным способом избежать унизительного положения. Она крепко сжимала флягу с водой и кожаную сумку, чтобы они не упали в болото.

И все же — и эта мысль вызвала у нее улыбку — его рубашка теперь вся будет в тине. Он шагал в хорошем темпе, разумеется, он хотел как можно быстрее избавиться от своей ноши. «Жаль, что я не очень тяжелая», — думала она, пытаясь не раздражаться из-за его запаха. Но это было практически невозможно, поскольку, во-первых, он нес ее так, что ее голова лежала на его крепкой талии, а во-вторых, ее нос был приучен к тому, чтобы распознавать и классифицировать запахи.

Его кожа издавала запах, представляющий собой смесь свежего мускусного пота, чего-то травянистого, наподобие ягод можжевельника, с пряными нотками, напоминающими ей кору корицы. Она попыталась сосредоточиться, так как это было еще не все, между этими оттенками таилось еще что-то смолистое. «Это может быть кедр», — подумала она и вдохнула еще раз. Нет, там есть еще и ореховая нотка. Конечно же, этот мужчина не пользовался парфюмом, никогда и ни за что. «Удивительно, — подумала она, — я сама пахну только трясиной и по́том, кроме того, можно уловить едва заметный аромат моей туалетной воды». Это был один из вариантов туалетной воды из книги ее бабушки, который действовал на нее приятным освежающим образом, а в условиях этой жары и высокой влажности еще и охлаждал.

Он откашлялся.

— Мадам Келлерманн, вы кажетесь мне слишком таинственной, когда молчите. Расскажите, о чем вы думаете!

— Вы не спросили у меня разрешения, прежде чем привести меня в такое унизительное положение. Мне не очень нравится говорить, вися вниз головой. Особенно если на нее давит тропический шлем.

Вдруг он поставил ее на землю.

— Тогда заставьте поработать свою ногу. Нам осталось идти полчаса.

Он пошел вперед, а Паула похромала за ним, ненавидя его за то, что он постоянно вел себя по-хамски. Она очень хотела бы, чтобы за ней прислали норвежца, который никогда не позволил бы себе такого тона по отношению к ней. Но затем она напомнила себе: «Ты собралась в эту страну, Паула. Все тебя предупреждали и пытались отговорить, потому что Мадагаскар — это неподходящая страна для молодой немецкой женщины». Ее губы расплылись в язвительной улыбке. О браке никто ничего подобного не говорил. Нет, брак для молодой женщины — это нечто подходящее и крайне желанное. Во рту Паулы начал распространяться горький привкус. Ее мать ничего не опасалась, отдавая свою семнадцатилетнюю дочь за барона Эдуарда фон Вагенбаха, который был в три раза старше Паулы. Напротив, она наконец-то гордилась своей дочерью. Паула содрогнулась. По сравнению с замужеством путешествие на Мадагаскар было прогулкой, а этот хам — просто джентльменом. В случае с Вильневом было сразу понятно, с кем имеешь дело. Он ни перед кем ничего не стал бы разыгрывать, сочтя это обременительным.

Она молча шла за ним, не отрывая взгляда от его широких плеч и сильной спины, которая только потому привлекала ее внимание, что под мокрой рубашкой отчетливо просматривался каждый мускул. Паула с удовлетворением смотрела на красноватые пятна тины, которые оставила на нем.

Однако вскоре она была вынуждена сосредоточиться, чтобы он не слишком обогнал ее. Нужно было освободиться от лианы и перелезть через скользкий истлевший ствол дерева. С листьев над ее головой капли падали на шлем, который она завязала так крепко, что даже после катания на плече Вильнева он оставался на своем месте. Вода капала ей на плечи и лицо. Ей все время приходилось пробираться сквозь ветви деревьев и следить при этом, чтобы не поцарапаться о растущие из ниоткуда воздушные корни.

Ее стопа горела, будто она наступила на смесь крапивы и чертополоха, она только надеялась, что нигде не подцепила одного из тех пауков, которые откладывают яйца под кожу. С каждым шагом становилось все темнее, вокруг нее жужжали комары, и ей хотелось скорее попасть под свою москитную сетку, но та была спрятана в одном из ее сундуков. Так много попутчиков, из которых Вильнев был самым злобным! Однако он ошибался, в ее дорожных сундуках не было ни вечерних платьев, ни шляп с перьями, ни сатиновых перчаток.

Еще задолго до того, как она увидела огонь, Паула уловила его запах: запах костра, на котором туземцы готовили еду. Едкий запах, который царапал ей нёбо. Теперь она нашла бы дорогу даже вслепую, так как ее нос видел лучше, чем глаза, поэтому она больше не шла за Вильневом, а искала собственный путь, который в конце концов привел ее к цели быстрее его.

Она наслаждалась этим маленьким триумфом, несмотря на то что никто не заметил, как она его опередила.

2 Не все то золото, что блестит

Если бы я не встретил Эдмонда и не знал бы все точно, я тоже поверил бы мадам Келлерманн. И меня поражает, как ей удается хранить молчание о своих истинных намерениях. Насколько я знаю, для женщин практически невозможно сохранить что-либо в секрете, но ей это удается без труда. При этом не бросается в глаза, что она неразговорчива, нет, она хитрая, ей удается производить на остальных безобидное впечатление. Это, конечно же, хорошо и для меня, ведь если никто не знает, что здесь на самом деле происходит, нам легче будут доверять.

Я уже дважды просматривал ее багаж: невероятное множество вещей; и я был уверен, что найду там что-нибудь. Ее бабушка должна была оставить записки. Но из двух сундуков один был заполнен женским хламом, а в другом лежали странные приборы: медный котелок, металлические трубки, газовые горелки, стеклянные колбы, пустые темно-коричневые бутылки со шлифованными стеклянными пробками, стеклянные плиты в деревянных рамках, бутылочки с маслами, настойками, бутылочки с эссенциями, парфюмированные помады. Какой нормальный человек отправится в такую страну, как Мадагаскар, со стеклянными бутылками и плитами? Она — мастер маскировки, хоть мне и не хочется это признавать. Никто и предположить бы не смог, что на уме у нее не то, что она говорит.

В ходе моего прежнего обыска я не нашел ничего существенного; очевидно, она хитрее, чем я думал. Я должен еще раз тщательно осмотреть ее сундук с приборами, но для этого мне нужно больше времени. Или она спрятала что-то в кожаной сумке, которую носит вместе с флягой для воды, повесив через плечо и не выпуская из виду. Но я ни в коем случае не могу допустить, чтобы меня поймали, это касается и остальных носильщиков. Риск, что меня кто-то предаст, слишком велик. И кто знает, на что она окажется способна, если выяснит, что я все знаю о ее жалкой бабушке, кости которой, я надеюсь, жарятся в аду.

Я уже подумывал о том, чтобы подлить ей в лимонный чай ром, может, тогда она разговорится, но, боюсь, она заметит это: у нее чрезвычайно развито обоняние. Должно быть, она унаследовала это от Матильды.

3 Анис

Pimpinella Anisium, анисовое масло бесцветное или светло-желтое. Имеет ярко выраженный анисовый запах, быстро затвердевает на воздухе. Лучший анис произрастает в Воронежской губернии России.

Лагерь Нориа и носильщики разбили возле небольшого выступа скалы, недалеко от реки. Река Икопа была очень широкой и журчала весьма громко. Возможно, эта река была еще и достаточно глубокой и чистой, чтобы Паула могла там искупаться. Она пошла дальше к своей палатке, которую носильщики уже установили. Как и каждый вечер, в один миг стало совершенно темно. Весь лагерь был освещен мерцанием сильно дымящегося костра, который отважно боролся с сырыми ветками.

Ласло и Мортен подошли к ней и засыпали ее вопросами, конец которым положил Вильнев своим появлением.

— Мадам Келлерманн понравилось принимать ванну в болоте, — объяснил он обоим.

Вздохнув, он опустился на одну из сплетенных из пальмовых веток циновок, разложенных вокруг костра. Как только он сел, Нориа подошла к нему, протянула эмалированную кружку и налила ему из бидона чай из померанцевой травы, аромат которого тонко перебивал горький дым костра, так что Паула уже была близка к тому, чтобы присоединиться к ним, но затем решила сначала искупаться в реке.

Она пошла вниз, к своей палатке, и присела перед платяным сундуком. Открыв крышку, она почувствовала аромат лаванды, который встретил ее знакомыми объятиями. Но долго она не мешкала, а начала искать запасную обувь.

— Вот, это пойдет вам на пользу.

Она с удивлением обернулась. Мортен совершенно беззвучно зашел в ее палатку. Норвежец протянул ей кружку с чаем и улыбнулся так дружелюбно, что она невольно улыбнулась ему в ответ. Это была ее ошибка: его участие смягчило ее. Внезапно у нее на глазах появились слезы, и ей вдруг стало так нехорошо на душе, намного хуже, чем было прежде, когда она сидела совершенно одна на стволе дерева.

Она сделала большой глоток, и получилось так, будто слезы на глазах выступили оттого, что она обожгла рот.

Мортен смотрел на нее, словно на ней было роскошное бальное платье, а не эта испачканная в болоте юбка, которая приклеилась к ее ногам, как старое одеяло. Паула совсем не хотела знать, как выглядят ее непослушные волосы или лицо, и она была благодарна за сумеречный свет.

— Вы сильная женщина, как раз такая, которая необходима миссионеру в этой стране.

Он сильно шепелявил, и звук «с» получался у него затяжным и шелестящим, и это придавало каждому его предложению некий шарм, независимо от того, что он говорил, главное, чтобы там были звуки «с» или «ш». Хотя его волосы и были белокурыми и взъерошенными, как раз такими, какими, по представлению Паулы, они бывают у норвежцев, однако его глаза были темно-карими, а кожа приобрела на солнце золотисто-оливковый оттенок, что Паула считала довольно соблазнительным, хотя мужчины ее больше не интересовали. Кроме того, его гармоничное лицо выражало что-то невероятно простодушное. Чаще всего он казался ей задорным медведем, который еще ни разу не попадал носом в чертополох. Хотя ему явно и было далеко за тридцать, он вызывал в ней чувства, которые при иных обстоятельствах она могла бы обозначить как материнские. Но уже при их самой первой встрече она хорошо понимала, что он уже давно не ребенок.

— С вашей ногой все в порядке? — спросил он.

— Думаю, да. — Она кивнула ему и выпила чай. — Прошу меня извинить, но я хотела бы пойти к реке. Затем я присоединюсь к вам.

Мортен молча кивнул, взял у нее пустую чашку и, неуклюже ступая, вернулся к костру, у которого уже сидели все остальные.

Паула зажгла керосиновую лампу, нашла полотенце и мыло, затем ей наконец удалось отыскать другую обувь и чистую сменную одежду.

Она поразмыслила, следует ли брать к реке лампу, однако решила все же не делать этого, так как свет только приманит больше насекомых. Вместо этого она приучила свои глаза к темноте, пока медленно шла по направлению к скале. Чем ближе она подходила, тем громче становились плеск и журчание воды.

Паула медленно спустилась по склону, чувствуя при этом легкую боль после падения, и, исследовав берег, нашла большой и плоский участок скалы у воды, который сиял светлым пятном в темноте. Ей хотелось, чтобы тучи освободили месяц, тогда она смогла бы рассмотреть реку. Вода пахла свежестью, веял легкий бриз, отгонявший мошек от тела.

«Хорошая возможность смыть с себя всю грязь с головы до пят», — понадеялась она и начала поспешно снимать юбку, которая с прилипшей и высохшей на ней грязью была намного тяжелее, чем утром.

Едва она сняла ее, издав при этом вздох облегчения, как услышала громкий плеск, приближавшийся от скалы. Она прищурилась, чтобы лучше видеть, и узнала Ласло, который быстро плыл к скале, где она стояла в корсаже и штанах.

Было уже слишком поздно снова одеваться, а убежав, она поступила бы просто глупо. «В конце концов, — успокаивала она себя, — я не голая». К сожалению, она чувствовала себя именно такой, и это ей совсем не нравилось. С момента развода никто не видел ее en déshabillé[2], и так должно было оставаться.

Но Ласло был обнажен, и его нагота казалась чем-то абсолютно само собой разумеющимся, будто он полностью одет. На его широком мужском теле не было ни кусочка ткани, когда он, опираясь на сильные руки, одним махом вылетел из воды, откинул назад свои длинные мокрые светло-каштановые волосы, прилипшие к лицу, и улыбнулся ей.

— Вода прекрасна, — пропыхтел он и отряхнулся, как пес. Капли воды брызнули Пауле в лицо и усилили ее неловкость. Непроизвольно она сделала несколько шагов назад.

— Купание — это единственное разумное занятие, — сказал Ласло, — я не понимаю, почему все здесь не резвятся.

Он ухмыльнулся так широко, что его зубы заблестели в темноте.

Паула растерянно смотрела на его тело, напоминавшее ей итальянские мраморные статуи, которые она видела во время своего свадебного путешествия во Флоренции. «Прекрати на него смотреть, — приказывала она себе, — ты ведешь себя как глупая девица, а не как разведенная женщина». Ей все еще казалось странным, что этот веселый Адонис — ассистент ворчливого Вильнева, младший научный сотрудник!

Она решительно протянула ему полотенце, которое венгр взял сразу же, не поблагодарив, будто она только для этого и пришла. Но вместо того, чтобы обмотать им бедра, на что надеялась Паула, он просто вытерся им. И ей не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать за этим. Тем временем ее глаза привыкли к темноте, и она видела каждую деталь. Венгр был не только высокого и крепкого телосложения, подумала она, немного содрогаясь, все, действительно все у него было больших размеров. И ей стало ясно, почему она вспомнила о мраморных статуях. Не только из-за мускулов, но и из-за того факта, что на его теле не было ни единого волоса. Его кожа блестела, как отполированный камень, и, несмотря на это, она излучала нечто столь чувственное, что Пауле захотелось прикоснуться к ней. Это было желание, которое испугало ее и которое она сразу же прогнала из своих мыслей. «Ты же знаешь, что случается, когда связываешься с мужчинами», — предостерегла она себя.

Он вернул ей мокрое полотенце и быстрым шагом направился вверх к берегу, где оставил свою одежду, мимо которой Паула, наверное, прошла в темноте.

— Купание пойдет вам на пользу. Хотите, я посторожу? Помочь вам с корсетом? — крикнул он ей, одевшись, а Паула все еще стояла безмолвно с мокрым полотенцем в руке. Мужчины больше не играют никакой роли в ее жизни. Ни в каком виде!

Его вопросы привели ее в чувство и напомнили о том, что она практически голая. Корсет она не носила, поскольку что была так худа, что ей просто нечего было зашнуровывать. Кроме того, перед поездкой она выяснила, что корсет для путешественника — это такая же практичная вещь, как и лайковые перчатки при чистке сортира.

— Нет, — возразила она и ожидала бурной реакции, потому что венгр не выносил отказа, из-за чего между мужчинами часто обострялись отношения. Однако в этот раз он только равнодушно пожал плечами и исчез, а Паула наконец осталась одна.

Непроизвольно она поднесла к носу полотенце и понюхала его. Нотка древесины, смесь табака и чего-то, возбуждающего чувственность. Она уже однажды нюхала это. Паула еще раз озадаченно вдохнула этот запах. Непостижимо! Это был запах черной амбры, очень редкой и дорогой, аромат которой она еще никогда не ощущала на человеке. Как же так? Этот мужчина только что вышел из воды, а полотенце источает этот чувственный запах. Она глубже уткнулась носом в мокрое полотенце и почувствовала еще запах взморника, но его уже точно принесла вода. Теперь ей стало ясно, что желание прикоснуться к нему было продиктовано не только его безупречной красотой, но и этим запахом. Ее обоняние отреагировало на его ничтожные следы. Хотя полотенце было мокрым, ее желание прыгнуть в воду становилось все сильнее. Ласло вышел из воды, словно заново родившись, как ей показалось, и ей тоже хотелось хорошо себя чувствовать. Она была рада, что ее старший брат Йоханнес Карл тайком научил ее плавать во время каникул у бабушки Йозефы. Это стало одной из множества тайн, которые они с Йо хранили. Их самый невинный секрет заключался в том, что, когда они были одни, они давали друг другу разные имена. Так и появились Йо-Йо и Пиппа. Тогда она еще не знала, какая ужасная сила стоит за раскрытием тайны. Дрожь пробежала по ее стройному телу, для которого у ее мужа не было ничего, кроме насмешек и пренебрежения. Она запретила себе всякие мысли о своем прошлом, пребывая в настоящем моменте. И, будто назло всему, что было связано с прошлым, она расстегнула корсаж и сняла штаны. И только кожаный мешочек с колбой, наполненной ароматическим маслом, она никогда не снимала.

Она положила камень на свою одежду, чтобы вечерний бриз не сдул ее, и, вооружившись кусочком своего любимого мыла, вошла в реку, вода в которой, к ее удивлению, была не такой холодной, как она ожидала.

Паула наслаждалась свежей водой, намыливалась сделанным собственноручно мылом из санталовых и померанцевых цветов, даже нырнула, чтобы вымыть из своих слишком длинных волос взявшуюся коркой грязь, и, впервые с тех пор, как очутилась на Нуси-Бе, почувствовала себя хорошо. Завтра они, наверное, доберутся до Амбохиманги на востоке от Антананариву. Там находилась резиденция правящей королевы Ранавалуны II в летнем дворце, так как холм Амбохиманга располагался немного выше, чем столица Антананариву, и поэтому там было прохладнее.

Никогда Паула не подумала бы, что ей придется выжидать много месяцев на острове Нуси-Бе, расположенном перед северо-западным побережьем Мадагаскара, чтобы найти попутчиков к Антананариву. Ее план заключался в том, чтобы сразу после своего прибытия в июле, малагасийской зимой, отправиться дальше на ванильную плантацию своей бабушки, где-то на северо-востоке Мадагаскара. К сожалению, никто не мог ей точно сказать, существует ли еще эта плантация и ухаживал ли за нею кто-нибудь, так как мать категорически отказалась заниматься наследством Матильды. Больше двадцати лет за ней, по всей видимости, никто не следил. Поэтому несколько дней не играли большой роли, но все же с каждым часом, проведенным на Нуси-Бе, Паула становилась все беспокойнее. Кроме того, ее запасы заканчивались намного быстрее, чем она себе представляла до отъезда из империи, и ей пришлось зарабатывать деньги. Все необходимое для приготовления парфюмов и туалетной воды было у нее с собой, поскольку ее план состоял в том, чтобы на земельном участке бабушки, кроме ванили, выращивать цветы, пригодные для производства парфюмов. Со дня ее четырнадцатилетия, лазуритового дня, не проходило и суток, чтобы она не заглянула в рецепты своей бабушки. И каждый раз, когда она брала в руки книгу, у нее появлялось такое чувство, что между этими пожелтевшими страницами с выцветшими буквами таится что-то еще, но она не могла понять, что именно.

Паула мечтала о том, чтобы создать особенный парфюм, аромат, который не только украшал бы женщин, но и благотворно влиял на их тело и настроение. Как бы ей хотелось иметь что-то в этом роде для Йо, который умер как раз в тот год, когда ей особенно нужен был близкий друг! Исчез единственный человек, с которым она могла поговорить. Йо точно воодушевил бы ее поехать на Мадагаскар, возможно, он даже поехал бы с ней и помог бы ей справиться с нетерпением.

Но она была одна и, хотя почти достигла цели, вынуждена была ждать, а деньги у нее заканчивались. С помощью парфюмов на Нуси-Бе невозможно было заработать, так как не многие местные дамы ими пользовались.

И вот, когда она была у реки и стирала свои вещи, ей в голову пришла идея. Идея, до которой она могла бы и раньше додуматься, если бы не была занята все время только собой.

В этот день на реке было необычно много людей, мужчин и женщин, которые стирали множество вещей. И, глядя на них, она впервые заметила, что малагасийские женщины не используют мыло, а оттирают пятна на одежде — чаще всего это были ламбы, большие четырехугольные платки, — используя только мышечную силу.

Она набралась смелости, подошла к группе женщин и поприветствовала их:

— Manao aohana tompoko? Как у вас дела?

Ее робкие попытки говорить на малагасийском языке были встречены звонким смехом, но ответили ей дружелюбно:

— Tsara far misaotra tompoko. Спасибо, хорошо.

Когда она протянула женщинам кусок мыла, они без стеснения приняли его в качестве подарка, с восторгом осмотрели его, понюхали и начали им стирать. Было ясно, что мадагаскарские женщины знали, что такое мыло, и ценили его, даже если они, по всей видимости, и не могли его себе позволить. Затем Пауле дали несколько очень грязных брюк для стирки, и, когда она попыталась отказаться, мотая головой, одна женщина прошептала ей по-немецки, что это будет большое оскорбление. Незнакомка объяснила ей, что Паула как раз вмешалась в праздник стирки в честь недавно умершего, что было очень невежливо с ее стороны. Отклонить теперь предложение постирать эти штаны является абсолютным фади.

И пока Паула с красным лицом стирала штаны, эта женщина шепотом объяснила ей, что здесь такая традиция: после смерти человека собираться на ванасане, моечной площадке, и вместе стирать вещи, чтобы почтить память усопшего. Абсолютным фади считался священный запрет, нарушение которого было опасным и, в зависимости от значимости проступка, могло караться смертью.

Отзывчивую женщину звали Нориа, и она сейчас сопровождала ее в этом путешествии. Кроме немецкого, она знала французский и английский, так как выросла среди миссионеров.

Паула положила мыло назад на светлый участок скалы, опять опустилась в воду, перевернулась на спину, медленно зашевелила ногами и посмотрела на небо, слегка затянутое облаками таким образом, что было видно сияющую луну. Эту великолепную, такую близкую луну.

Каждый раз, когда она здесь ночью смотрела на луну, она думала о том, что арабы назвали Мадагаскар «лунным островом», и Паула считала это абсолютно правильным, так как ей казалось, что луна более важна для этого острова, чем солнце. Она все еще удивлялась, когда, лежа на спине, смотрела на полумесяц, похожий на большую букву С. «С как страдание, — пришло ей в голову, — сомнения, слабость, сожаление, суровость». У нее по коже пробежали мурашки. «Смятение, — подумала она. — С как смятение». Она обернулась и быстро поплыла назад к скале. Там она вылезла из воды и вытерлась, не обращая ни малейшего внимания на толстый шрам, пролегавший от пупка до лобковой кости. На какое-то мгновение она замерла, чтобы насладиться нежным дуновением ветра, скользившего по ее обнаженному телу, затем присела и понюхала влажное мыло. Она сделала его специально для мадам Риве, так как той хотелось иметь мыло с неким восточным шармом. Ее губы растянулись в язвительной ухмылке. Ее мать просто умерла бы, если бы узнала, чем она зарабатывала на Нуси-Бе. Благодаря рецептам мыла бабушки, и только для таких клиенток, как мадам Риве.

Хотя мыло и служило ей финансовым подспорьем, но ее нетерпение не ослабевало. Однако ей пришлось ждать до лета.

Паула поднялась и начала одеваться.

Они отправились в путь только в начале ноября; сначала дорога пролегала по пыльному западу острова с его впечатляющими аллеями баобабов. Но в последние дни она впервые познакомилась с влажной жарой тропического леса и была рада, что они находились на плоскогорье, где климат был терпимым. Мора-мора — за месяцы ожидания она действительно научилась этому.

Поэтому Паула ни минуты не сомневалась, когда ей представилась возможность отправиться в путь с тремя мужчинами, хотя понимала, что это разрушит ее репутацию. «Какая репутация, скажи мне, какая репутация?» — захихикал голос в ее голове.

Она вообразила, что многое знает о погоде и природе Мадагаскара, как, впрочем, и о противоположном поле, но ничто и никто не подготовил ее к путешествию с тремя упрямыми и самовлюбленными мужчинами по скудному и сухому западу Мадагаскара.

Застегивая пуговицы на манжетах своей блузки, она спрашивала себя, что сказала бы бабушка о ее попутчиках. Паула не сомневалась, что та была сильной женщиной, и ей хотелось встретить кого-нибудь, кто знал Матильду. Она все чаще общалась с ней в своих мыслях. В этих разговорах бабушка, конечно же, была за то, чтобы Паула отправилась на Мадагаскар, в конце концов, ее наследство находилось здесь, на острове. В отношении троих мужчин Матильда все же строжайшим образом предостерегала ее, что Паула игнорировала, так как хотела наконец отправиться в путь. Сначала она познакомилась с Ласло, который с тяжелым ранением лежал в госпитале, куда она приносила остатки мыла. Все то, что ей не удалось продать мадам Риве и прачкам у реки.

Она поднялась по откосу и пошла обратно в лагерь, где Нориа уже почти закончила готовить ужин.

Нориа окинула ее проницательным взглядом, к которому Паула никак не могла привыкнуть и который каждый раз вселял в нее неуверенность, что ее очень сердило. И это при том, что кожа Нориа так приятно пахла смесью из майорана, сырого песка и померанцевой травы! Никто больше не смеет сбивать ее с толку. Особенно после того, что она испытала.

Иногда она боялась, что Нориа так странно смотрит на нее, потому что догадывается, насколько безобразной считает ее Паула. Пауле не хотелось, чтобы ее посещали подобные мысли, все-таки Нориа уберегла ее от ужасной ошибки тогда, на реке с другими женщинами. Но ей не удавалось избавиться от этих мыслей, поэтому ей было стыдно и Нориа нравилась ей еще меньше.

У Нориа было плоское лицо с большим широким носом, будто ее сковородой ударили. Ее узко посаженные глаза создавали впечатление, что она постоянно неодобрительно хмурит брови. Поэтому Паула приняла решение обращать внимание на ее приятный запах и губы, красиво очерченные и полные, цвета консервированной вишни. Ее кожа была значительно светлее, чем у многих жительниц Мадагаскара, и это говорило о том, что она происходит из народа мерина. Мортен объяснял ей, что мерина, народ который населяет плоскогорье, гордится своей кожей, более светлой, чем у других жителей Мадагаскара. Все короли и королевы происходили из народа мерина.

От Мортена Паула также многое узнала о фади острова — табу, которых необходимо строжайшим образом придерживаться и пренебрежение которыми могло иметь тяжелые последствия, вплоть до смертной казни, что даже действующая королева, христианка Ранавалуна II, не могла изменить. Хотя королева упорно работала над тем, чтобы упразднить нехристианские обычаи, среди которых было многоженство, ей все еще не удавалось отменить или хотя бы поставить под сомнение древние традиции жителей Мадагаскара.

Паула присела к своим попутчикам на один из ковриков у костра. При этом она почувствовала, что после падения у нее появились синяки, но она лучше прикусила бы себе язык, чем застонала.

Она взяла чайник и налила себе кружку померанцевого чая. Мужчины уже перешли на дешевый ром. Ласло протянул ей бутылку, но она отказалась. Ром слишком быстро ударял ей в голову, и это было бы очень неразумно — потерять контроль над собой. Она продолжала пить чай и отказалась от традиционного рисового отвара ранувула, который носильщики и Нориа пили за обедом. Для его приготовления пригорелый осадок, образовавшийся при приготовлении риса, варили в воде и пили теплым за едой.

Как и каждый день, был рис. Вари. К нему — суп из трав, которые Нориа собирала по дороге. По утрам они готовили из риса с большим количеством воды кашу, вари сосоа, иногда Нориа подавала ее со сваренной в соленой воде кокосовой стружкой. На обед был либо рисовый суп, либо сваренный в кокосовом молоке рис с листьями маниока и мелко нарубленными помидорами, что Пауле не очень нравилось, так как листья маниока имели консистенцию мучнистых злаков. Но, несмотря на это, все было очень вкусным, потому что Нориа не жалела мадагаскарского перца. Кроме того, к каждому блюду подавался соус из имбиря, чеснока, чили и мякоти лимона, который даже самый пресный суп превращал в изысканное кушанье.

Паула съела две большие тарелки рисового супа и все еще не ощущала сытости, но она поймала на себе взгляд Нориа, которая ела очень мало, и почувствовала себя как дома, когда мать поучала ее, как должна есть дама, а не возчик пивоваренного завода.

Тем не менее у Нориа была еще связка афинтса для всех: вкусных маленьких, высушенных на солнце бананов.

Царила сосредоточенная тишина, которую нарушало только вездесущее жужжание мошек, и Паулу это устраивало, потому что, когда мужчины пили ром, они сразу же начинали спорить, даже если в остальное время вели себя как лучшие друзья. Иногда Пауле казалось, что их троих что-то объединяет, что-то, о чем она не догадывается. Между тем дрова уже едва дымились, так как огонь уже испарил практически всю влагу, из-за чего костер горел теперь лучше и ярче и источал тепло. Паула этому очень обрадовалась, ведь, несмотря на то что стояло лето, здесь наверху, на плоскогорье, по ночам было значительно прохладнее.

— Завтра тут будут праздновать Сильвестр[3]. — С каждым глотком рома Мортен шепелявил все сильнее, так что Паула сначала совсем его не понимала.

— Сильвестр в ноябре? — обратился Ласло к Нориа.

Она кивнула.

— Наш год на Мадагаскаре следует за луной и делится на месяцы по двадцать восемь дней в каждом, таким образом, в году триста тридцать шесть дней.

Паула уже не прислушивалась. «Сильвестр», — думала она. Свой последний Сильвестр она провела на корабле недалеко от мыса Доброй Надежды, в одиночестве в своей каюте, страдая морской болезнью, в полном унынии. Предыдущий Сильвестр она полностью стерла из своей памяти.

— Тогда завтра вечером следует устроить праздник! — предложил Ласло.

— На Мадагаскаре начало нового года — это всегда большой праздник, он называется Алахамади, — снова вмешалась Нориа.

— Нужно уважать обычаи страны, принимающей гостей. — Ласло улыбнулся Нориа.

— Только если они не слишком языческие, — прошепелявил Мортен.

— Как по мне, было бы лучше, если бы мы продолжили путь. — вздохнул Вильнев.

Нориа встала и подбросила несколько поленьев в костер, который снова начал дымить.

— Завтра мы доберемся до Амбохиманги.

«И почему, — раздраженно думала Паула, — голос Нориа звучит все более угрюмо, как у Кассандры, возвестившей миру о грозящем несчастье?»

— Тогда у нас будет два повода для празднования, — констатировал Ласло.

— Об этом мы узнаем после разговора с королевой Ранавалуной, а затем мне придется двигаться дальше, моя община ждет меня.

Мортен шепелявил еще сильнее, чем прежде, и Паула невольно представила себе, как он в таком состоянии читает проповедь. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Его опьянение напомнило ей о том, где она встретила его в первый раз, и ей пришлось еще больше сдерживать смех.

Это было у мадам Риве в «Веселом фламинго». Вскоре после праздника стирки в честь усопшего к ней в дверь постучал маленький мальчик и передал запечатанное письмо.

Дорогая мадам Келлерманн!

Вести о Вашем мыле дошли и до нас, мы были бы рады, если бы смогли стать Вашими постоянными клиентами. Джим, предъявитель этих строк, покажет Вам дорогу к «Веселому фламинго».

С глубоким уважением,

преданная Вам мадам Риве

Заинтригованная, пребывая в полной уверенности, что речь идет об отеле, Паула последовала за мальчиком по грязной дороге.

После того как они спустя полчаса прошли мимо обветшалой хижины, они вдруг оказались перед каменным домом с белой, покрытой лаком деревянной террасой вокруг него и двумя большими колоннами, которые охраняли огромный вход — красную резную дверь.

Ее уже ждали, дверь открылась, как по волшебству, и Паула предстала перед мадам Риве.

Нос Паулы сразу понял, где она находится, хотя до этого она ни разу не была в борделе. Сначала она почуяла слишком сладкий аромат болгарского розового масла и жасмина, но даже они не смогли полностью перебить другие запахи. Непроветренные спальни, пот, страх и жирные волосы. Если бы не ее обоняние, она очень удивилась бы тому, что в глуши можно найти подобное заведение. Стены до уровня бедер были обиты резными дубовыми панелями, а сверху обтянуты полосатой шелковой тканью. Также там находились тяжелые, обитые темно-зеленым бархатом кресла и английские клубные черные кожаные кресла. На темном деревянном полу лежали толстые красные ковры с восточным цветочным орнаментом, а посреди комнаты косо висела огромная хрустальная люстра со свечами. На стенах виднелись большие, написанные масляными красками картины: натюрморты и изображения цветов в огромных золотых рамах в стиле барокко.

В одном из кресел восседала мадам Риве, грациозная и внушающая уважение, в серо-голубом шелковом платье с драпировкой, украшенном воланами из белого кружева. Только декольте было слишком смелым для послеобеденного времени и разрушало впечатление, которое создавалось благодаря ее в остальном безупречной фигуре. Кожа там была морщинистой и выдавала ее возраст: должно быть, уже за сорок. На шее у нее висело сияющее жемчужное ожерелье из розового жемчуга, а в больших морщинистых мочках ушей — серебряные серьги в виде фруктовых корзин.

Когда она заговорила, Пауле пришлось себя контролировать, чтобы не выдать удивления, потому что голос мадам Риве был мужским. Она церемонно поприветствовала Паулу, велела принести ей китайский чай и имбирное печенье и купила у нее все мыло, которое та взяла с собой. Кроме того, она заказала четыре дюжины восточного и две дюжины цветочного мыла и все это сразу же оплатила.

Когда Паула уже собиралась прощаться, начался переполох и комнату вдруг заполнили едва одетые дамы, которые умоляли мадам Риве разобраться с норвежцем. Тот их, как обычно, обманул: у него снова не было при себе денег.

Мадам Риве попросила Паулу подождать ее минуту, приняла гордый вид и удалилась из комнаты в сопровождении дам.

Спустя некоторое время мадам Риве уже тащила за собой к выходу, по всей видимости, очень пьяного мужчину и выталкивала его за дверь. Затем она разогнала своих работниц, села, вся дрожа, в одно из английских кожаных кресел и взяла свою чашку чая.

— Это сложно, — сказала она своим низким глубоким голосом. — Миссионеры — они хуже всех, постоянно приходят якобы ради спасения душ моих дам. Как же я могу запретить им духовную помощь? — Она глубоко вздохнула, взяла имбирное печенье, положила его в рот и медленно прожевала. Затем она подняла глаза и оценивающе посмотрела на Паулу. — Хоть вы и слишком худая, но пригодились бы мне. В настоящий момент у меня одна меринка, одна китаянка, одна индианка и две африканки. Белокожая точно смогла бы привлечь несколько более платежеспособных мужчин. Жаль только, что вы не блондинка, это была бы вершина…

Пауле понадобилось несколько минут, чтобы понять, что мадам Риве ей сказала, и, когда она наконец это осознала, она сразу же поднялась, чтобы попрощаться.

— Я вас обидела? Я ни о чем таком не думала, это было сказано как комплимент.

Мадам Риве рассмеялась, что прозвучало как сильный кашель.

— Нет, нет, вы меня не обидели, — поспешила объяснить Паула. Сама мысль о том, чтобы снова допустить к себе мужчину, была для нее невыносима и вызывала тошноту. — Мужчины для меня остались в прошлом.

Мадам Риве тоже встала, подошла к Пауле и внимательно посмотрела ей в лицо. Затем она легонько провела по ее щеке указательным пальцем правой руки и покачала головой, из-за чего серебряные фруктовые корзинки в ее ушах закачались.

— Что за расточительство! Эта нежная кожа настойчиво требует прикосновения.

Пауле понадобилось все ее воспитание, чтобы сдержаться, больше всего ей хотелось отбросить руки хозяйки борделя. С момента ее развода никто не решался подойти к ней так близко, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться.

— Детка, мужчины никогда не останутся в прошлом! Мы, наверное, иногда хотим этого, но они придают нашей жизни необходимую остроту. Какой убогой была бы жизнь без них!

«Очень бедной, — ехидно подумала Паула, — мадам Риве была бы, конечно же, очень бедной без мужчин».

Но ей удалось промолчать, потому что, в конце концов, она нуждалась в деньгах, а мадам Риве была ее первым оптовым покупателем.

— Мне уже пора идти. Как только я сделаю заказанное мыло, я вам его принесу.

— Подумайте над тем, что я вам сказала: с мужчинами у вас еще не все кончено. Я в этом разбираюсь.

Мадам Риве громко рассмеялась и провела Паулу к двери, где она, все еще пребывая в возмущении от сказанного мадам Риве, чуть не споткнулась о Мортена, который сидел там на ступеньках и внимательно смотрел в Библию.

Когда он ее заметил, то сразу же встал, но так плохо держался на ногах, что она схватила его за руку, чтобы ему было на что опереться.

— Хорошшший день сегодня, сударыня, — прошепелявил он и протянул ей свою руку.

Паула, для которой на сегодня достаточно было прикосновений, отклонила предложение, а Мортен, несмотря на свое состояние, оказался джентльменом настолько, что не стал настаивать.

Очевидно, он так хорошо знал дорогу в город, что мог бы найти ее даже во сне, и Паула была рада, потому что одна она бы не вернулась. Сначала он пытался объяснить ей, что он делал у мадам Риве, но Паула не хотела слушать его ложь, и спустя некоторое время он замолчал рядом со своей спутницей, выражающейся довольно односложно.

Через два дня он вернулся, чтобы извиниться и убедить ее, что он не пьяница, а миссионер в полном смысле этого слова, который даже в местах, пользующихся дурной славой, ищет детей Господних. И вот сейчас он сидел у костра, пьяный, и говорил о том, как встретится с королевой. Все хотели попасть на прием к королеве, но Мортен считал, что самые лучшие шансы у него, потому что он был миссионером. Ранавалуна II стала первой королевой на Мадагаскаре, принявшей христианскую веру и превратившейся в убежденную англиканку.

Нориа, однако, не возлагала на это больших надежд. Казалось маловероятным, что королева примет их, так как холм Амбохиманга являлся священным местом, куда европейцев допускали в редких, исключительных случаях. Во дворце в Антананариву это было бы проще сделать. Но, несмотря на это, никто из них ни минуты не сомневался в том, что им удастся попасть к королеве.

Паула боялась, что ее причина наименее убедительна, но она должна была поговорить с королевой, так как это оставалось ее последней надеждой. Несмотря на все усилия, до сих пор ей не удалось хоть что-нибудь узнать о наследстве бабушки. Где именно оно находится, взял ли кто-нибудь плантацию в аренду — ничего этого она не знала.

Ничего.

На Нуси-Бе все говорили о том, что ей для этого надо ехать в столицу, что не входило в ее планы.

В Антананариву она снова без толку обивала пороги с пожелтевшим документом своей бабушки. Все чиновники брали немалые суммы, давали неясные обещания, затем брали еще большие суммы, но никто ей в действительности так и не помог. Местность, указанную в документе, Анталаха, Паула не нашла ни на одной карте. И каждый, кого она о ней спрашивала, только качал головой, якобы никогда не слышал об этом. Только регион Антсиранана, где должна находиться Анталаха, был известен, и каждый знал, что он расположен на северо-востоке Мадагаскара.

Вильнев и его странный ассистент занимались поисками лекарственного растения, которое, по их мнению, в большом количестве росло в тропическом лесу на восточной стороне острова. Это точно заинтересовало бы королеву. Нориа все же дала понять, что следует побеседовать с премьер-министром, потому что он был истинным закулисным правителем. Паула вздохнула: это ничего хорошего для нее не означало. И если потребуется давать взятку привратникам, то ничего не выйдет, так как денег с продажи мыла как раз хватило на то, чтобы подкупить людей в Антананариву. Она была таким же банкротом, как и ее бедный отец, когда у него случился инфаркт.

«Мора-мора, — подумала Паула, — терпение, снова и снова терпение». Она встала, чтобы вернуться в свою палатку.

— А как же насчет празднования Сильвестра? — спросил Ласло.

— Посмотрим, — послышался голос Вильнева.

— Я уже иду спать, давайте завтра об этом поговорим. Спокойной ночи! — Паула сдержалась, чтобы не зевнуть.

Нориа бросила песок на все еще тлеющий костер, и стало нечем дышать. После этого все встали и отправились спать.

Паула, как и все, спала на матрасе прямо на земле, что поначалу представляло сложность для нее, не только потому, что было жестко, но и по причине страха перед насекомыми. Несмотря на наличие москитной сетки, кругом роились клопы, блохи и маленькие мошки. И в результате каждого укуса у нее на теле появлялась большая шишка, пока ей в голову не пришла идея поэкспериментировать с ароматами. В конце концов, не зря она везла с собой свое оснащение, которое состояло из двухсот бутылочек с чистыми ароматическими маслами и эссенциями. Паула попробовала сначала лавандовое масло, затем масло чайного дерева, но результат оказался не просто отрицательным, а даже хуже: эти вещества, казалось, приманивали мадагаскарских клопов. Тогда она попробовала аромат кедровой сосны, капнув несколько капель на три когда-то ненавистных платочка, полученных в подарок ко дню рождения, и разложив их возле спального места. С тех пор ее больше не кусали.

Так она поступала неделю и, убедившись, что это не случайность, предложила масло мужчинам. Мортен не хотел тратить зря ее дорогое масло, Ласло утверждал, что его никто не кусает. А Вильнев пробурчал что-то о жалком женском хламе; насекомые, по его мнению, были частью флоры и фауны страны, а если это кому-то не нравится, тому следует оставаться дома.

Сначала Паула рассердилась на него, затем каждое утро стала с насмешкой наблюдать, как все расцарапывают новые укусы. Все, кроме Ласло.

Она почистила зубы зубным порошком, который сделала по рецепту своей бабушки, и залезла под одеяло.

И в этот момент Паула подумала: «Что же теперь?». Ложась каждый вечер очень усталой, она долго не могла заснуть. Слишком много мыслей роилось у нее в голове. Мыслей о том, что она могла бы сделать иначе или лучше, о том, что она кому-то сказала, о том, что ей не следует так смотреть на Нориа, что она должна попытаться полюбить ворчуна. Все же это было лучше, чем вспоминать свое прошлое, что она себе строго-настрого запретила.

В тот вечер она все же видела перед собой только Ласло, как он поднял свое обнаженное тело из реки на берег и как капли воды стекали по его гладкой коже сияющими струйками при лунном свете.

Но она не ощущала никакого желания, совсем наоборот, что-то в этом образе пугало ее.

4 Письмо Матильды

Амбалавау, утро 8 августа 1856 года

Флоренс, моя дорогая дочь!

Я не буду заниматься пустословием, потому что ты однозначно удивишься моему письму после стольких лет молчания.

Если бы у тебя был мой темперамент, ты незамедлительно сожгла бы это письмо, даже не прочитав его. Но я настаиваю на том, чтобы ты не менялась. Ты всегда была спокойной маленькой девочкой, никогда я не видела на тебе порванного платья, ни одной выпущенной пряди волос — вероятно, как раз потому, что ты родилась в суровом и ужасном мире английских пиратов.

Я пишу тебе, потому что ты постоянно живешь в моих мыслях, а несколько дней назад прошел слух об ужасных вещах, которые произошли в столице, и я понимаю, что могу умереть быстрее, чем думала.

Меня беспокоит тот факт, что я не знакома с твоим мужем и детьми. Но я не сомневаюсь в том, что ты вышла замуж за уважаемого человека, и, как и положено, родила ему минимум двоих детей. Я надеюсь и желаю тебе, чтобы в том мире, в котором ты живешь, ты была счастлива. Я уже давно поняла: я не в силах решать за других, что правильно, а что нет. И именно в этом причина того, что моя совесть нечиста. Мне не следовало так просто отправлять тебя в Европу, даже если ты и счастлива из-за моего решения. Я чувствовала твое отвращение ко мне, отвращение, которое вдолбили тебе в голову злобные остолопы в миссионерской школе, а я была слишком слаба, чтобы выносить презрение в глазах собственного ребенка. Мне очень стыдно за мое малодушие, и я хотела бы, чтобы ты знала, как сильно я сожалею об этой своей ошибке. И ты сделала бы большое одолжение не только мне, но и себе и моим внукам, если бы позволила себе когда-нибудь простить меня. Потому что я поняла одно здесь, на Мадагаскаре, где своих предков почитают как святых: невозможно избежать своей истории, и если ты не достигнешь согласия со своими предками, то и твое будущее не станет светлым и лучистым.

Моя любимая дочь, ты долго жила с верой в то, что твой отец — пират Жан-Мари Ле Томас. Но у меня не оставалось выбора, и я уверяю тебя, мне было очень нелегко оставаться покорной воле этого мужчины.

Но что мне еще было делать? Когда мы с твоим отцом, художником Копалем, возвращались из Мадагаскара в Европу, недалеко от Нуси-Бе на нас напала орда грязных пиратов, они насильно увезли нас в свое логово недалеко от Вохемара. В тот момент я уже была беременна и должна была сделать все возможное, чтобы защитить тебя. Твоего отца продали на рынке рабов в Мораманге. Я больше никогда его не видела, что было еще хуже, чем пережить его смерть. Так как надежда разъедает сердце, надежда убивает все другое и делает тебя своей смехотворной марионеткой.

Но я была беременна и поэтому должна была жить!

Я понравилась Ле Томасу, и он был настолько самонадеянным, что поверил, что ты, моя прекрасная Флоренс, — его дочь. Он вообразил, что твои голубые глаза — от него, при этом ты была на него похожа, как бабочка на паука.

Но только благодаря этому мы выжили, только из-за этого мы смогли позже сбежать в Реюньон. И там мы обосновались, так как перед побегом я ограбила Ле Томаса, и это снова-таки стало возможно только потому, что я заставила его поверить, будто ты — его дочь. Ни с одной другой женщиной у него не было детей, хотя он собирал их вокруг себя достаточно. Я предполагаю, что его чресла из-за того образа жизни, который он вел, были бесплодны.

Я не могла рассказать тебе, кем на самом деле был твой отец, до нашего побега, так как для осуществления моего плана, безусловно, необходимо было, чтобы этот мерзавец чувствовал себя «папой». И я была так убедительна, что позже в Реюньоне ты уже не хотела мне верить, когда я говорила тебе правду; в конце концов, первые двенадцать лет твоей жизни я вдалбливала тебе в голову совсем другое. Как же ты могла разобраться, что было правдой, а что ложью? Но я клянусь тебе Богом, что Ле Томас — не твой отец.

Ты всегда была нежной, прелестной, милой девочкой, однако то, что из тебя сделали учителя в миссионерской школе Реюньона, просто уму непостижимо. Ты была словно кукла в их руках, ты впитала в свое тело Иисуса Христа, как пчела нектар, ты преисполнилась желания быть аккуратной и все делать правильно, ты стала твердо уверена в том, что хорошо, а что плохо.

Сегодня я понимаю, что это была адекватная реакция на то, что тебе пришлось пережить у пиратов, но в то время мне сложно было выносить эту самоуверенную маленькую девочку.

Особенно после того, как это произошло.

Я снова начала работать над моими рецептами, что плантаторы и твои учителя, конечно же, считали бесполезной тратой времени. Кому нужно ароматизированное мыло? Кому вообще нужны ароматы? Если бы там жили хотя бы католики, они, по крайней мере, ценили бы ладан и мирру. Я не знаю, помнишь ли ты, но я даже начала искать в Библии отрывки на тему ароматов, чтобы убедить мою маленькую святую в пользе благоуханий, и я была в восторге, когда нашла в книге Сираха 24, стих 15: «Как корица благовонная и каликант я излучал благоухание, и как изысканная мирра я распространял запах, такой как гальбан, баранец и стакти, а также дым ладана в скинии собрания».

Если мудрость и вера в Бога сравнивается с благовониями, то это не может быть плохо, не так ли?

Но еще более убедительным я считаю то, что давным-давно нашла в гимне любви: «Как прекрасна твоя любовь, моя новобрачная сестра, намного изысканнее твоя любовь, чем вино, и аромат твоих натираний превосходит все благовония! С твоих губ струится густой мед, моя невеста; мед и молоко у тебя под языком, и аромат твоих одеяний напоминает аромат Ливана!»

И с тех пор я задавала себе вопрос, что же это за аромат Ливана, и стала экспериментировать: так все и началось.

В дверь стучат, я должна заканчивать и брать свое оружие, так как ходят слухи, что Ранавалуна I призвала свой народ к смертельной травле всех христиан. Для нее само собой разумеется, что все светлокожие — христиане, которых необходимо уничтожить. Здесь, в деревне, я еще чувствую себя в безопасности, так как я многим помогла своими эфирными маслами, но все же я разозлила таким образом Ракотовао, старосту и знахаря.

На всякий случай я в ближайшее время запишу все для тебя и твоих детей и позабочусь о том, чтобы мое письмо, рецепты и флаконы доставили тебе, моя любимая дочь. И тебе стоит дочитать мое письмо до конца, потому что у меня есть подарок для тебя, который, я надеюсь, принесет тебе счастье и станет вознаграждением за пережитую несправедливость.

5 Бергамот

Citrus bergamus Risso. Свежее, сделанное из спелых плодов масло имеет золотистый цвет и необычайно прелестный освежающий запах, напоминающий запах лимона или апельсина. Оно очень чувствительно к свету, воздуху и теплу.

Паула проснулась от странного шума, который не могла определить. Это был не крик животного, он не был угрожающим, но, несмотря на это, он ее обеспокоил и вызвал любопытство. Она потянулась, почувствовала все синяки от вчерашнего падения, босая вылезла из-под своего льняного одеяла, накинула длинный жакет в стиле сафари и отбросила полотнище палатки.

Было довольно тепло и еще темно, облака рассеялись, и луна светила так ярко, что Паула могла хорошо рассмотреть лагерь. Все было спокойно, слышался только гул мошек и странный шум, который ее разбудил. Казалось, что все, кроме нее, спали. В палатках не было никакого движения, а прямо возле потухшего костра крепким сном спали Нориа и носильщики.

Паула внимательно прислушалась, чтобы выяснить, откуда доносились эти странные звуки. От реки. Паула вернулась в палатку, сунула ноги в ботинки, крепко их зашнуровала и пошла вниз, к реке.

Луна освещала тропинку так ярко, что ей удалось добраться до Икопы, ни разу не споткнувшись. Она спустилась по склону и наконец увидела, откуда доносилось это журчание.

На другой стороне Икопы мерцал свет. Она прищурилась. Люди с факелами шли друг за другом вдоль реки, поверхность которой благодаря зеркальному отражению превратилась в полоску огня. Это были девушки, очень молодые девушки, одетые в белые ламбы. На голове у каждой был большой сосуд. И пока они двигались вперед, они постоянно бормотали похожие слова, которые Паула не могла разобрать. По ее спине пробежала дрожь. Что бы это значило? Эта процессия излучала священную строгость, которую Паула ощущала даже на противоположном берегу. Куда шли все эти девушки? Она много слышала о странных ритуалах на этом острове, до нее даже доходили слухи, что некоторые мадагаскарские племена приносили в жертву людей. Нет, не может же такого быть, чтобы в жертву приносили сразу так много девушек?

«Тсара…» — прошептал кто-то возле Паулы. Она вздрогнула и обернулась. Это была Нориа, в отличие от Паулы, полностью одетая, потому что круглые сутки носила одно и то же платье.

— Тсара, красиво, — повторила она, — эти девушки прекрасны, не так ли? Нам теперь целый год будет везти из-за того, что мы их увидели. — Нориа при этом недовольно посмотрела на Паулу, будто думала, что та это счастье не заслужила, но Паула была слишком заинтригована, чтобы это могло ей помешать.

— Что это значит? Куда они идут?

— Семьдесят незамужних девушек несут воду для новогоднего купального празднования. Большая честь для каждой девушки, которую выбрали для этой церемонии.

— Я не понимаю.

Нориа оценивающе улыбнулась.

— Незамужние девушки — девственницы, но это слово на Мадагаскаре неизвестно, потому что это состояние не имеет для нас никакого значения.

— Нет, нет. Я совсем не то имела в виду, — попыталась объяснить Паула. — Я не понимаю, почему эти девушки должны нести воду.

— Каждый год наш король или королева принимает ритуальную ванну. Фандроана, наш купальный праздник. И воду для него приносят семьдесят незамужних девушек из священного озера, расположенного на востоке от Амбохиманги. Раньше озеро было непосредственно под дворцом, но оно высохло. Они выходят затемно, потому что ванна должна быть наполнена еще до восхода, чтобы вода насытилась золотом солнца до того момента, когда королева будет принимать там ванну в обеденное время.

— А почему не взять воду просто в ближайшей реке?

Лицо Нориа исказила презрительная улыбка, и Пауле стало стыдно, она поняла, насколько заносчиво это, должно быть, прозвучало.

— Потому что в этом озере живут священные крокодилы. Согласно легенде, эти крокодилы являются потомками наших прародителей, королевы Рафоги и ее дочери Рангиты, которые в начале XVI века управляли маленьким королевством. От них впоследствии возникли мерина, народ, к которому принадлежу я. — В ее словах прозвучала большая гордость. — Озеро расположено всего в нескольких километрах от Амбохиманги. Мы верим, что обе королевы похоронены там в лодке и их прах покоится в озере.

Паула смотрела на девушек. Караван, мерцающий белым и золотистым, излучал какую-то вечную красоту, и это вызывало легкий зуд у нее в животе. Она спросила себя, какие чувства испытываешь, когда там идешь. Но она не была малагасийкой и уж точно больше не была девственницей.

— Ранавалуна II тоже искупается завтра в этой ванне?

— Разумеется, это ее обязанность как королевы народа мерина. И каждый ее подданный сможет потом взять немного той воды, выпить ее и загадать желание.

— А я думала, что королева — христианка.

Нориа кивнула и засмеялась.

— Христианам запрещено принимать ванну?

Паула растерянно посмотрела на Нориа. Нориа смеялась!

— Нет, конечно же, нет, — объяснила Паула, — но из соображений гигиены, а не в ходе ритуала.

— А как же крестины? — Нориа все еще выглядела так, будто это ее забавляло.

— Не спорю, но это другое.

— А святая вода?

Паула в этот момент тоже не смогла сдержать улыбку.

— Ну, в любом случае это не вода для купания Папы Римского.

— Но я уверена, — парировала Нориа, — что есть христиане, которые были бы не против получить такую воду.

— Да, возможно, это так, — признала Паула и была удивлена, что овладела собой в разговоре с Нориа. «Ты даже никогда не пыталась», — шептал ей внутренний голос, и в виде исключения Паула сочла, что он прав.

— Совершенно неважно, какую религию исповедует наша королева Ранавалуна II, но если она не будет почитать законы наших предков, это приведет к ужасным беспорядкам. И, в конце концов, кем мы были бы без наших предков?

Караван девушек исчез, их бормотание становилось все тише, и наконец стало слышно только журчание воды в реке.

Нориа и Паула вернулись в лагерь, где они столкнулись с Вильневом, который как раз застегивал штаны. Он поднял голову и удивленно посмотрел на них.

— Тсара мандри! — сказала Нориа. — Доброй ночи!

И снова легла на свой коврик у костра.

— Мамофиса мами! Сладких снов, — ответил Вильнев и обратился к Пауле: — Где вы были? Это может быть опасно.

— Я не понимаю почему. — Пауле не нравился его тон, который показался ей неподобающе покровительственным. — Здесь нет ни хищников, ни ядовитых змей, а горилл, — она постаралась посмотреть на него так, чтобы он понял, кто здесь обезьяна, — я не боюсь. Так что же со мной может случиться?

Вильнев уклончиво поднял руки.

— Хорошо. Вы правы, это меня не касается. Тогда хорошо вам повеселиться!

Что-то тихо бормоча себе под нос, он вернулся в палатку и оставил Паулу в возмущении. Ему всегда нужно сказать последнее слово. «Еще только завтра, — подумала она, — еще только завтрашний день, и больше я не увижу его».

О сне, разумеется, не могло быть и речи, но и дорогой керосин ей не хотелось расходовать. Она нашла ощупью свой сундук, открыла крышку, достала кожаную сумочку с маслами, которые, по ее мнению, должны были ее успокоить.

Хотя Паула начала тренировать обоняние только после своего памятного четырнадцатого дня рождения, но, к счастью, было еще не поздно. Возможно, чувствительный нос достался ей в наследство от бабушки. Отец поддерживал ее и доставал через свою контору ароматические масла, пока комната Паулы не заполнилась бутылочками с различными экстрактами. Никогда прежде она не задумывалась о том, как аромат из растения переходит в масло или мыло. Она начала заниматься экстракцией ароматов, очарованная новым миром, открывшимся перед ней. Прессование, мацерация, абсорбция и экстракция. Прессование — самый простой способ, который, однако, можно применять только в случае со свежей кожурой лимона, померанца, цитрусовых и подобных фруктов. Теперь Пауле было смешно, когда она вспоминала, каким легким занятием она себе это представляла. Но кожуру нельзя просто взять и раздавить прессом, необходимо использовать еще и губчатый метод. Для этого нужно поцарапать кожуру иглой, а затем натереть губкой, которую выжимают в глиняный сосуд. Спустя некоторое время наверху выделяется добытое таким образом масло. Этот метод она испробовала первым и была очень удивлена тем, как долго пришлось ждать, чтобы получить всего лишь несколько миллилитров ароматической эссенции.

Далее она постоянно уговаривала отца приобрести приборы для дистилляции, и он не мог долго сопротивляться, что привело к серьезной ссоре с матерью, которая затянулась на несколько месяцев.

Для дистилляции Пауле понадобились приборы для нагревания, конденсационный горшок с трубками и поддон. Цветы, кожуру, семена или листья необходимо было размять или раздавить и залить кипятком. Так эфирные масла соединялись с водой. В ходе последующего охлаждения на поверхности выделялось масло.

После последнего спора с матерью они с отцом договорились, что Пауле не следует больше заниматься парфюмами дома. Отец оборудовал для нее небольшую лабораторию в кладовой своей конторы, где она могла спокойно работать с ароматическими веществами. Там она обучилась мацерации, так как этот метод больше всего подходил для работы с нежными цветами, такими как розы, померанцевые цветы, фиалки или цветы акации. Для этого необходимо было разогреть очищенную консистентную смазку в медном котелке. Этот котелок стоял на водяной бане, в нем постоянно поддерживалась температура 40–50 градусов. Цветы складывались в проволочную корзину, которую потом подвешивали в разогретую консистентную смазку, и она, в свою очередь, жадно вытягивала из них аромат. Этот эксперимент Паула снова и снова проделывала с разными цветами, в зависимости от того, помаду какой интенсивности хотела получить. Из нее Паула уже могла изготовить изысканные экстракты, раскалывая помаду и поливая ее этиловым спиртом. Все это должно было простоять четыре-пять недель, затем масса процеживалась.

Ее отец даже купил ей стеклянные рамки, необходимые для абсорбции. Они были нужны Пауле для работы с наиболее чувствительными цветами, такими как жасмин, тубероза, нарцисс и резеда, в случае с которыми запрещено любое нагревание. В ходе работы лежащие на рамах длиной один метр, шириной шестьдесят сантиметров и высотой восемь сантиметров стеклянные листы обмазывались консистентной смазкой и посыпались цветами. Эти листы Паула укладывала друг на друга, а спустя время от двенадцати до двадцати четырех часов убирала цветы и закладывала на консистентную смазку свежие, пока та не приобретала желаемую степень аромата. Далее она поступала со смазкой так же, как и в случае с помадой, которую получала при мацерации. Каждую минуту, которую она могла провести вне дома, она проводила в этой кладовке. Она даже дошла до того, что врала своей матери только ради того, чтобы заниматься рецептами своей бабушки, так как они привнесли в жизнь Паулы совершенно новый мир: «Парфюм императрицы Евгении», «Букет Эстерхази», «Каприз моды» или рецепт «Украденные поцелуи».

О существовании лаборатории, кроме отца, знал только Йоханес Карл, который чувствовал там себя удивительно хорошо и стал регулярно навещать ее «у Матильды».

— Она все же была и моей бабушкой, — любил повторять он, прежде чем засучить рукава и помогать ей добывать аромат из цветков.

Отец предложил ей покупать готовые ароматические масла, когда она вскоре после своего четырнадцатилетия начала интересоваться работой бабушки. Но Паула была честолюбива и хотела сама глубоко изучить, как и с какими растениями нужно обращаться. И это было только начало, потому что для хорошего парфюма часто необходимы также различные материалы, в том числе и животного происхождения. Эксперименты с композицией парфюма увлекали Паулу, и она предавалась им с удивительной любознательностью. Это звучало так просто: ароматическая композиция действует на трех уровнях, она включает в себя ноту головы, сердца и основную ноту. То, что воспринимается сразу после нанесения на кожу, называется нотой головы, она должна улетучиться спустя четверть часа, но вызвать любопытство, пригласить и уступить место ноте сердца, аромат которой можно вдыхать несколько часов. Ноту сердца бабушка Матильда называла характером парфюма, в котором, как в поппури, должны проявляться все ароматы композиции, и этому она посвятила многие свои рассуждения. И затем, наконец, появляется основная нота с ее долго действующими ингредиентами, которые должны оставаться на коже как минимум целый день. Когда Паула была занята всем этим, время пролетало незаметно, и чаще всего Паула приходила домой слишком поздно, за что мать наказывала ее все строже, часто домашним арестом. Поэтому Пауле не оставалось ничего другого, кроме как принести масла домой, чтобы продолжать эксперименты.

Интересно получалось, что ее мать любила все те ароматы, которые бабушка Паулы обозначила в своих рецептах как ноты головы: цитрусовые, такие как лимон, апельсин, бергамот или грейпфрут, но также фруктовые запахи — яблоко, груша, дыня и ананас. Каждый раз, когда Паула втирала несколько капель этих ароматов в кожу, мать относилась к ней благосклонно, и, напротив, зеленые ароматы стеблей и листьев, пряные ароматы, такие как камфора, мята и эвкалипт, а также травяные ароматы тимьяна и полыни вызывали у матери раздражение и неприязнь.

Намного сложнее для Паулы было разобраться с нотой сердца парфюма. Существовало очень много возможностей, она никогда не была уверена в том, что композиция действительно убедительна.

Она была вне себя от счастья, когда в одной из книг, снова и снова упоминавшейся в рецептах ее бабушки, обнаружила кое-что интересное. Там было написано, что ароматы можно упорядочить в ключ, подобно нотам. Есть ароматы ключа «соль» и ароматы, которые можно отнести к басовому ключу или ключу «фа».

Каждый аромат был нотой, а значит, можно, исходя из принципов гармонии музыки, создавать ароматические аккорды. Так, например, парфюм по аккорду «соль» состоял из:

«Соль» — пергулярия

«Соль» — чина

«Ре» — фиалка

«Фа» — тубероза

«Соль» — померанцевые цветы

«Си бемоль» — полынь

Гамма ароматов

Дискантовый ключ, или ключ «до»

Гамма ароматов

Басовый ключ, или ключ «фа»

Паула с головой ринулась изучать искусство композиции, однако после смерти отца все внезапно закончилось. Оказалось, что ее чудесный отец был заядлым игроком, который для каких-то сомнительных дел заложил двор бабушки Йозефы. Двор был продан на аукционе, как и вилла, и большинство предметов мебели. И только благодаря Йоханнесу Карлу Пауле удалось забрать из лаборатории некоторые приборы и оставить их в надежном месте у одного из друзей Йо.

Для ее матери мир рухнул, после смерти своего мужа она словно остолбенела, и только маленький Густав не позволял ей совсем опуститься. Но Паула каждую ночь слышала ее рыдания и причитания.

И, будто этого было мало, Йо ввиду ухудшения финансового положения семьи пошел служить в армию, где с ним произошел несчастный случай, который стоил ему ноги, в результате чего он стал непригоден для службы. Справиться с ужасной фантомной болью ему мог помочь только морфий. Он попал в зависимость от наркотика, и все попытки Паулы убедить его принимать менее опасное лекарство срывались из-за невыносимой боли. Когда Паула однажды утром обнаружила своего брата мертвым в постели, это окончательно ее сломило. Она больше не могла и не хотела ничего есть, сильно исхудала. И лишь тогда, когда она была уже настолько слаба, что практически не могла ходить, ее мать начала выбираться из своей летаргии. Она кормила Паулу различными лакомствами и принялась ее наряжать. Для этого она заложила даже свои украшения, первым делом — лазуритовое колье. Она велела сшить Пауле роскошные бальные платья и заботилась о том, чтобы ее дочь постоянно получала приглашения на балы. Все еще костлявую фигуру Паулы прикрывали объемной тканью, кружевными воланами и шелковыми розами, а ее непослушные волосы часами укладывали в локоны. Сначала Паула радовалась подаркам матери, пока не поняла, что та хочет выдать ее замуж. Как можно быстрее, и не за кого угодно, а за богатого мужчину, который спас бы их всех от нищеты, причем не важно, какой ценой.

Паула еще раз понюхала свежее пальмарозовое масло, которое всегда помогало ей справиться с бессонницей, залезла под одеяло и закрыла глаза.

6 Камфора

Различают японское камфорное дерево Laurus Camphora L. и борнеол Dryobalanops Camphora L., родина которого — Борнео и Суматра; последнее имеет намного более утонченный, более насыщенный, напоминающий амбру аромат.

На следующий день они выступили, как всегда, с рассветом, примерно в полшестого, чтобы преодолеть последнюю часть пути, позавтракав рисом и супом.

Пауле было легче оттого, что путь лежал через широкую долину с рисовыми полями, на краю которой на голубом холме возвышалась Амбохиманга. Чем ближе они подбирались к своей цели, тем более крутой становилась тропинка, которая узкой и каменистой лентой обвивала гору.

Нориа — после ночного разговора ее словно подменили — шла рядом с Паулой и рассказывала ей о короле-святом, который возвел Амбохимангу, по имени Андрианампуинимерина. Согласно легенде, его дедушка первый понял, какой потенциал в нем таится, хотя имел двенадцать внуков, в каждом из которых текла королевская кровь. В один прекрасный день дедушка позвал к себе всех внуков. Он собрал для них самые прекрасные и заманчивые подарки, благородное оружие и украшения, и каждый должен был что-то себе выбрать. Андрианампуинимерина взял себе самую неприметную вещь — корзинку с землей Мадагаскара. Тогда мудрый дедушка понял, кто будет наилучшим правителем.

— Это больше похоже на сказку братьев Гримм, — заметил Мортен, пребывавший в приподнятом настроении, и Паула удивилась тому, что вчерашнее чрезмерное потребление рома на нем никак не сказалось.

— Откуда такой человек, как ты, знает сказки? — Ласло спросил так, будто сказки были чем-то неприличным.

Мортен внезапно закашлялся.

— Моя бабушка была из Люнебурга и долгими темными ночами в Норвегии всегда рассказывала нам сказки.

Когда Мортен произносил слово «сказки», это звучало как «шшшкажжки», что Пауле безумно нравилось. Она могла бы слушать его часами.

— А мне больше по душе сказки братьев Гримм, чем Андерсена. В немецких сказках по крайней мере счастливый конец.

— Поэтому они и называются сказками, — вмешался Вильнев. — В реальной жизни никогда не бывает счастливого конца.

— Если ты рассчитался со своим создателем, то да! — Замечание Мортена прозвучало иронично и не было похоже на замечание миссионера.

— Этот суеверный фокус раскрыт! — Вильнев горько рассмеялся. — Существует только то, что научно доказуемо. И ничего больше. Абсолютно ничего!

— Боюсь, из этого следует, что и рая не существует, — с тревогой сказал Мортен.

— Не приставай ко мне с раем, его не существует, так же как и ада.

Ласло плюнул на красную пыль, будто чтобы обозначить свою позицию.

— Есть только мгновение. Ничего больше!

«Ад, наверное, есть, — подумала Паула, — но для того, чтобы его испытать, не обязательно умирать». Она уже его пережила, но в рай тоже больше не верила.

Внезапно она услышала громкое и радостное пение, сопровождаемое громким и низким звучанием разных флейт, барабанов и нежных цитр. Озадаченная Паула остановилась вместе со своими попутчиками.

— Что это? — спросила она Нориа.

— Сейчас узнаем, но мне кажется, что это фамадихана, праздник перезахоронения усопшего, который отмечают особенным образом здесь, на плоскогорье.

В этот момент из-за угла вышла танцующая, поющая и музицирующая толпа людей. Нориа радостно кивнула им. Путники отошли в сторону и наблюдали за шествием, в центре которого мужчины и женщины несли над головами что-то завернутое в циновку, словно реликвию. Паула непроизвольно улыбнулась: было просто невозможно не заразиться этим праздничным настроением. Когда процессия миновала и снова воцарилась тишина, всем стало интересно, что представляет собой церемония перезахоронения.

— Я вам уже объясняла, насколько важны для нас предки. Поэтому примерно каждые десять лет из могил достают усопших, облекают их останки в роскошные платки и заворачивают в циновку. Затем мы проносим их по деревне и показываем им, что именно с момента их смерти изменилось, показываем их внуков и новые дома. При этом собирается вся семья и устраивает большой праздник.

— Какой прекрасный обычай, — сказала Паула.

— Абсолютно негигиенично, — с отвращением заметил Вильнев.

— Но таким образом сохраняется память об умерших, — ответил Ласло, и Паула заметила, с какой нежностью он посмотрел на Вильнева. Но тот только пренебрежительно поднял брови.

— Мертвые мертвы. Все остальное — это просто смешная детская вера. Давайте идти дальше.

Спустя полчаса Нориа, едва переводя дух, остановилась и указала на расположенный вдали холм; казалось, что он дрожит в голубом тумане.

— Вы хотите еще что-нибудь узнать о нем? — спросила она своих попутчиков.

— Конечно, — сказал Вильнев, и остальные кивнули. — Все, что нам может понадобиться в беседе с Ранавалуной II.

— Хорошо, Андрианампуинимерина… — начала Нориа.

У Паулы закралось подозрение, что Нориа нравится повторять эти непроизносимые имена так часто и так быстро, чтобы европеец не мог их запомнить.

— Во времена его правления, с 1788 по 1810 год, царство народа мерина становилось все больше, чему способствовал еще и тот факт, что он женился на двенадцати женщинах из различных регионов и таким образом обеспечивал мир среди провинций.

— А как он обеспечивал мир среди двенадцати жен? — вмешался Вильнев, который как раз шел за ними. — Мне это представляется намного большей проблемой….

«Какой наглый, — подумала Паула, — как всегда!» Нориа по его просьбе рассказывает о мужчине, которого почитали как святого, а Вильнев подшучивает над этим.

Однако Нориа не обиделась, она бросила хитрый взгляд на Паулу.

— Андрианампуинимерина был умным мужчиной, и поэтому он велел возвести на двенадцати священных холмах вокруг Антананариву по одному дворцу для каждой из своих жен и навещал их по очереди.

На лице Вильнева раздражение сменилось улыбкой.

— Но первая и, соответственно, главная жена Андрианампуинимерины жила постоянно с ним — здесь, в Амбохиманге.

— Я все еще не вижу никаких домов. — Голос Ласло прозвучал так, будто ему наступили на ногу. — Мы правильно идем?

Паула спросила себя, почему Вильнев взял именно Ласло в качестве ассистента.

— Амбохиманга укреплен стеной с семью воротами, и вокруг Голубого холма запрещено вырубать или сжигать лес, поэтому издалека кажется, что на холме никто не живет. Но если внимательно присмотреться, то вон там, — Нориа указала на скопление пальм, — можно увидеть хижины.

И за следующим поворотом они уже достигли своей цели. Они стояли перед стеной укрепления, которую издалека не было видно из-за красновато-коричневого цвета кирпича, почти не выделяющегося на фоне земли.

Ворота представляли собой огромную круглую дыру, закрытую обломком скалы.

Нориа обратилась к двум часовым, которые смотрели на них через стену. Они втроем говорили все громче, часовые качали головами и размахивали ружьями, но Нориа не позволяла себя испугать, и непонятно было, кто из них победит.

Паула присела на скалу в тени под деревом гибискуса, а через полчаса к ней присоединились Мортен и Вильнев. Еще через полчаса к ним подсел Ласло, и мужчины начали заключать пари, пройдут ли они сегодня через ворота или нет.

В конце концов Нориа вернулась к ним с опущенными плечами.

— Из-за купального праздника фандроана чужим на территорию дворца сегодня нельзя.

— Но это же определенно вопрос денег! — Вильнев надул губы и возвел к небу глаза, намекая, что она туго соображает.

Нориа покачала головой.

— Нет, это не так. Все ворота были закрыты после того, как юные девушки наполнили священную ванну водой, и их откроют лишь завтра утром, когда королева произнесет кабари, свою новогоднюю речь, и начнется большой праздник.

— Ну тогда завтра! — с облегчением сказал Мортен.

— Нет, завтра чужим тоже нельзя входить.

Вильнев простонал и раздраженно покачал головой.

«Мора-мора, — подумала Паула, — терпение также не относится к сильным сторонам врача».

— Но я постоянно слышала на Нуси-Бе, что Ранавалуна II и премьер-министр Раинилаиаривуни, — Паула внутренне торжествовала, что ей удалось без запинки выговорить их имена, — радуются визитам европейцев и тепло их приветствуют.

— Да, в этом есть доля правды, но от иностранцев ожидают, что они будут чтить наши традиции и проявлять уважение к ним, а Амбохиманга — священное место.

— И все же есть путешественники, которые там останавливались и даже писали об этом книги. Например, Ида Пфайффер, австрийка, которая гостила у Ранавалуны I.

Нориа вздохнула.

— Как я уже говорила, существуют исключения. Вы не должны принимать это на свой счет. Просто сейчас не самый подходящий момент для европейцев.

— Тогда мы оденемся как мерина, — предложил Мортен, обладатель светлых волос, и это вызвало у всех смех и разрядило обстановку.

— Неужели мы проделали такой длинный путь, чтобы здесь потерпеть неудачу?

Вильнев сделал глоток из своей серебряной фляги и пустил ее по кругу. В этот момент даже Паула почувствовала, что уже созрела для рома. Она не стала напоминать Вильневу, как еще в Антананариву Нориа говорила им, что попасть в Амбохимангу для европейца практически невозможно. Паула так же, как и он, надеялась, что это просто слухи.

— О чем королева будет говорить в своем обращении? — спросила Паула.

Нориа пожала плечами.

— О своих предках, о том, чего она хочет для королевства мерина и для Мадагаскара…

— И чего королева хочет?

— Конечно, англиканскую церковь, — вмешался Мортен.

— И медицину для народа. — Голос Вильнева вдруг зазвучал оптимистично.

— Как лучше начать год, если не с такими двумя проектами?

«Он прав», — подумала Паула, которая понимала, к чему он клонит. Он хотел аудиенции. Им нужно попасть к ней на прием, и они должны этого добиться. И мысль о том, что Иде Пфайффер удалось повидаться с Ранавалуной Свирепой, хотя эта страшная правительница чуть ли не ела на завтрак европейцев, выводила Паулу из себя.

После длительного путешествия из Европы сюда, после вечного ожидания попутчиков и после всего, что ей довелось пережить в пути, она не может уйти ни с чем.

И единственные, кто мог ей помочь, — это королева и премьер-министр. Как ей определенно удалось выяснить после бесконечных походов по ведомствам в столице, не существовало никакого учреждения и никакого кадастра, которые дали бы ей необходимую информацию. Она устала и хотела наконец добиться своей цели. Почему бы не прибегнуть к хитрости, к маленькой лжи, которая никому не повредит?

— А нельзя ли сказать Ранавалуне II, — сердцебиение Паулы значительно ускорилось, — что мы — посланники немецкого кайзера с подарками к Новому году? — Она была удивлена тем, как легко она проговорила эти чудовищные вещи. «Тебе следовало бы стать аферисткой, вместо того чтобы заниматься ароматами», — раздался ее внутренний голос.

— Вы — посланники?

Нориа недоверчиво посмотрела на них, и Паула не могла осудить ее за это. Посланники кайзера определенно выглядят иначе, более роскошно, более великолепно.

— Ну, мы приехали инкогнито. — Ласло, который вдруг снова оживился, одобрительно и заговорщически посмотрел на Паулу.

— Инкогнито? — Нориа смущенно взглянула на Паулу, затем на Мортена.

— С тайным поручением, — объяснила Паула.

— Почему тайным?

— Потому что… — Паула собралась с духом. — Потому что немецкий кайзер очень заинтересован в торговом соглашении с Мадагаскаром. — Ей самой это казалось крайне неправдоподобным, и она уже ждала, что Нориа сейчас громко рассмеется, но в этот момент Вильнев откашлялся и одобрительно кивнул.

— Если бы кайзер это официально признал, это привело бы к неприятностям с французами и англичанами, которые чувствуют себя здесь практически как дома.

«Я бы ему поверила, — подумала Паула, — он говорит очень убедительно».

Нориа прикусила свои красивые губы.

— Раинилаиаривуни, премьер-министр, наверняка захочет увидеть верительные грамоты…

Вильнев снова кивнул.

— Само собой разумеется, мы предъявим их королеве в свое время.

Даже Паула готова была ему поверить, по крайней мере, она на какое-то мгновение задумалась, нет ли их и в самом деле у него в карманах. Но ей сразу же показалось это сомнительным, так как ни один из мужчин на Нуси-Бе не рассказывал о подобной миссии. Напротив, Мортена она встретила в борделе, Ласло внезапно появился в госпитале с тяжелыми травмами, а Вильнев думал, что они познакомились во время одного из его визитов в лазарет, но она увидела его намного раньше. В одной маленькой часовне на берегу, где она его заметила, когда он зажигал свечу и долго смотрел на огонь, пока та вся не сгорела. Тогда он вдруг так быстро вышел из церкви, будто за ним гнался сам дьявол.

Она вдруг снова поняла, как мало знает об этих мужчинах и о том, что у них в действительности на уме. Не рискованно ли это — затевать с ними подобный обман? Ее обман!

Что, если ее попутчики задумали покушение на королеву или что-то ужасное в этом роде? Тогда она станет соучастницей. Она посмотрела на троих мужчин. Дружелюбное лицо Мортена с белокурой курчавой бородой, Ласло с гладко выбритым ангельским профилем и загадочной улыбкой, и зеленовато-карие глаза Вильнева на жестко очерченном лице с трехдневной щетиной. Кто эти трое на самом деле?

«Нет, что за бред, — она попыталась успокоиться, — это все твоя фантазия, тебе нужно подышать лавандовым маслом, чтобы у тебя в голове снова прояснилось».

— Кто бы мог подумать, что премьер-министр умеет читать, — прошептал себе под нос Ласло.

— Тччч. — Мортен покачал головой и гневно шикнул. — Почему вы всегда такой непочтительный, Ласло, почему?

— Если вы действительно посланники немецкого кайзера, почему тогда мне об этом никто не сказал? — Нориа сверкнула глазами на Мортена.

Мортен уклонился от ее взгляда и, нервно пожимая плечами, посмотрел на Паулу так, будто надеялся на ее помощь. Пауле показалось странным, что с Нориа он не так легко справлялся, как с Ласло.

Вильнев поспешно пришел ему на помощь.

— Тайно — это значит, что никто не должен об этом знать, — ловко объяснил Вильнев, и Паула задалась вопросом, как ей различать, когда он говорит правду, а когда врет.

Нориа была так поражена и озадачена этим фактом, что Пауле стало жаль ее.

Итак, Нориа удостоверилась в том, что правильно все поняла, и снова отправилась к часовым, где общалась с ними уже более строгим тоном.

— У кого-нибудь есть документ, хоть какой-нибудь, который мы могли бы выдать за верительную грамоту кайзера? — Вильнев бросил на спутников проницательный взгляд.

— Или подарок, достойный быть подарком от кайзера? Мадам Келлерманн, вы говорили, что у вас есть подарки к Новому году, не так ли?

— Ничего у меня нет, даже украшений.

Вильнев тяжело вздохнул.

— Тогда сегодня ночью мы должны составить грамоту. Есть у кого-нибудь бумага, чернила и печать?

— Я думала, у исследователей этого добра в избытке. Разве вы не должны каталогизировать и описывать растения, которые находите?

— Разумеется, — сказал Ласло, — но они нам еще пригодятся.

— Мне мои тоже нужны.

— Это была ваша идея! — Вильнев произнес это, будто хотел сказать: и вот ее последствия. Паула пришла в смятение, чувствуя себя так, словно она настолько глупа, что не в состоянии понять, к чему приведут ее предложения. Она была вынуждена принять срочное решение.

— Бумагу и чернила я предоставлю, — сказала она, хотя ей было неприятно отдавать что-то из своих ценных запасов, на которых она собиралась записывать новые рецепты, — но сургуча у меня нет. — Паула взяла его очень мало, и он должен был ей понадобиться, чтобы запечатывать свои ароматворения надежно, герметически.

Мортен почесал бороду.

— Давайте возьмем свечной воск.

Вильнев покачал головой.

— Нет, он слишком мягкий. Кроме того, нам необходима печать.

— Если кто-то нарисует мне оригинал, я смогу ее вырезать, — сказал Ласло.

— Один из нас должен наблюдать за Нориа.

Вильнев посмотрел на Паулу и вопросительно поднял брови.

— А если что-то пойдет не так? Никто не думал об этом? — поинтересовалась она еще раз.

Отрицательный ответ прозвучал из уст всех трех, как выстрел пистолета.

— Даже вы, Мортен?

— «Ты не имеешь права спрашивать: что это и зачем это? Потому что все случается в свое время». Сирах, 39, стих 17. Или, как любила говорить моя бабушка: пути Господни неисповедимы, вне всякого сомнения, только Господу известно, попадем мы на землю язычников верной дорогой или нет.

— Аминь! — Ласло произнес это так громко, что Нориа и часовые закончили спорить и обернулись.

— Хорошо, тогда нам нужно разбить палатки и все подготовить.

— Но нам еще нужен подарок, — настаивал Вильнев и снова посмотрел на Паулу. — Совсем никаких украшений?

— Нет.

Единственное, что у нее было, — это маленькая серебряная колба с замочком в виде посеребренного крыла бабочки. В ней оставалось несколько капель аромата, который она создала, вдохновившись голубыми флаконами. Эта колба висела у нее на длинной кожаной ленте под корсажем, и она скорее умерла бы, чем отдала ее.

— Что же, черт возьми, тогда находится в сундуках, которые вы с собой носите?

— Это вас не касается!

— Правильно, — парировал Вильнев, — но мы не можем заявиться к королеве без подарка.

— Ну а что насчет вас? Вы носите серебряное распятие на тяжелой цепочке из чистого золота, а у вас, Мортен, есть Библия старинного вида, а вы, Ласло, вы… — В голову ничего не пришло, потому что у него было так же мало багажа, как и у Нориа. Лицо Вильнева стало светло-зеленого цвета, как орхидеи, которые здесь цвели повсюду, Мортен, напротив, покраснел под цвет земли, на которой они стояли.

— У нас обоих есть что дать королеве, — Вильнев холодно посмотрел на Паулу, — и за это мы рассчитываем получить ее поддержку. Вы же, наоборот, желаете чего-то только для себя, поэтому было бы уместно, если бы вы проявили большее участие. — Вильнев ни словом не обмолвился по поводу креста на своей шее, который никогда не снимал.

Паула была уверена, что эти мужчины лгали, и каждый из них тоже хотел получить что-то для себя. Но она не знала, что им возразить, и уже давно поняла: лучше в таких случаях держать рот на замке. Но, разумеется, ей это не удалось.

— Ну, тогда забудем о бумаге и чернилах. Вернемся обратно.

— Принцесса на горошине заговорила — и собирается сдаваться при первых же трудностях. — Голос Вильнева казался веселым, что раздражало Паулу еще больше. — Я так понял, что ваш отец вытаскивал вас из любых бед, в которые вы попадали.

Паулу накрыла волна возмущения, она сжала руки в кулаки, и одновременно с этим на глазах показались слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. Этот жалкий подлец, он абсолютно ничего о ней не знал и брался судить ее. Но свой крест он отдавать не хотел.

Нориа вернулась к ним, и на этот раз на ее устах была улыбка.

— Завтра утром мы сможем пройти через ворота короля, и нас отведут прямо к премьер-министру.

Паула проглотила свои слезы и свой гнев.

— Нориа, это прекрасно, значит, незамужние девушки действительно принесли нам удачу!

Нориа злобным взглядом заставила ее замолчать, и Паула решила, что это фади — рассказывать о том, что они видели ночью.

— Только сначала вашими рекомендациями будет заниматься премьер-министр Раинилаиаривуни. Если он сочтет их подлинными, тогда вам можно будет сесть за праздничный стол королевы.

— А если нет? — спросил Ласло.

— Тогда вы умрете.

Мортен несколько раз кашлянул.

— Это шутка?

«Нет, — подумала Паула, — нет». Она почувствовала себя так, словно ее лоб стянула металлическая лента. Никогда в жизни она не подумала бы, что такая маленькая хитрость может караться смертью. Нужно немедленно положить конец этой шараде, и это ее задача, ведь именно она все затеяла.

— Нет, господин Вальштрем, это не шутка, — сказала Нориа, как показалось Пауле, с удовольствием. — Такой обман считается государственной изменой, преступлением против королевы, и относится к тринадцати преступлениям, за которые предусмотрена смертная казнь. И только благодаря Раинилаиаривуни вместо восемнадцати их теперь всего тринадцать. Он еще отменил ответственность всех членов семьи за деяния, совершенные одним из ее членов, а также рабство. Это хорошо для нашей страны.

Паула, Мортен, Ласло и Вильнев обменялись потрясенными взглядами — государственная измена? Смертная казнь оставалась смертной казнью, и вот уж это было не хорошо.

— Почему вы так странно смотрите на меня? Вам же нечего бояться, не так ли?

— И кто в этом Богом забытом месте решает, достаточно ли подлинные наши документы для премьер-министра? — с иронией спросил Ласло.

— У Раинилаиаривуни много советников, среди них — его сын, который был удостоен чести встретиться с немецким кайзером в Берлине.

Металлическая лента вокруг головы Паулы сжалась сильнее. Она должна была все прояснить.

— Ну, Нориа, дело в том, что… — начала она, но Вильнев грубо перебил ее:

— Конечно, нам нечего бояться, все в порядке.

Мортен непривычно резко хлопнул в ладоши, кивнул носильщикам и велел им ставить палатки, затем недовольно посмотрел в Пауле в глаза.

— А теперь нам пора спать. Завтра у нас много дел.

Все согласно забормотали, и Паула поняла, что это значит. Мужчины не собирались отступать. Значит, этой ночью изготовят правдоподобную грамоту и подделают печать кайзера. Пока носильщики ставили палатки и Нориа разводила костер для приготовления ужина, они собрались у скалы, якобы для того, чтобы насладиться видом.

— Это просто пустые угрозы, — сказал Мортен.

— Я так не думаю, малагасийцам незачем подлизываться к европейцам. — Ласло наморщил свой красивый высокий лоб. — И наша смерть станет в этой связи лишь красивой историей, которая только укрепит их славу среди французов и англичан, и без того знающих, что с малагасийцами шутить не стоит.

— Мы хотим поговорить с королевой, значит, нам нужно позаботиться о грамоте.

Вильнев снял шлем и помассировал голову.

— Ласло, найдите кусочек дерева, из которого вы вырежете печать, а вы, мадам Келлерманн, несите бумагу, ручку и чернила. Вы, Мортен… Вы просто молитесь.

— Но мы не можем этого сделать! Нет, раз это настолько опасно, — возразила Паула.

Все трое посмотрели на нее.

— Нам нельзя отступать, я уверен, что даже попытка такого обмана наказуема. — Мортен и Ласло кивнули в подтверждение слов Вильнева, как механические фигуры.

Паула подавила в себе все последующие возражения, потому что ей в голову не приходили аргументы, с помощью которых она могла бы спорить с Вильневом. Она развернулась и неохотно принялась искать в своих сундуках необходимые предметы.

Она подождала, пока поставят палатки, затем собрала все и пошла в палатку Вильнева, где прежде ни разу не была.

Она с удивлением осматривала роскошную обстановку. Там были складные стулья, ковер и стол, за которым уже сидел Ласло с кусочком дерева и ножом и ждал указаний. Мортен сидел возле Ласло на корточках, так что и для Паулы нашелся складной стул. В воздухе витало на удивление веселое, суетливое настроение, будто ее попутчики были детьми, которые готовились ко дню рождения. Но это было не так, в конце концов, их жизни стояли на кону.

Так как ни у кого не было идей относительно печати, Паула предложила использовать имперского орла с купюры в пять марок, с чем все согласились. Затем они вместе обдумали, какой текст следует написать. В этом деле Ласло оказался намного более способным, чем Вильнев и Паула. Так, он настоял на том, чтобы каждому из них обзавестись благозвучным титулом, указывающим на их положение. У Ласло был самый красивый почерк, так что он в конце концов и взял перо.

Мы, Вильгельм, немецкий кайзер по милости Бога

Светлейшей королеве Мадагаскара Ранавалуне II

Этой грамотой нижеподписавшийся хотел бы рекомендовать четверых своих подданных, а именно Паулу Викторию баронессу фон Келлерманн, князя Ласло Каласа из Трансильвании, графа Генри Вильнева при Нашем дворе и Нашего датского союзника по доброй вере и в действительности епископа Мортена Вальштрема, всемилостивейше посланных к Вам с миссией. Мы, Наше Священное Кайзерское Величество, хотели бы выяснить инкогнито, не заинтересовано ли Высочайшее Малагасийское Величество в союзе, который при обоюдном согласии был бы полезен для развития торговых связей наших стран. Так как из надежного источника Нам стало известно, что французское правительство в ноябре этого года выведало Ваше отношение к совместной антинемецкой политике с англичанами, Нам представляется необходимым выяснить, разделяют ли и другие дружественные государства опасения относительно гарантии мира в Мировом океане, которые овладели нами при упомянутых обстоятельствах.

Каждый из перечисленных Наших подданных имеет полномочия говорить по Нашему поручению. Мы, Наше Кайзерское Величество, выражаем наибольшее сожаление относительно того, что не имеем возможности посетить лично прекрасный, но отдаленный остров Мадагаскар. Мы надеемся, что Наши посланники встретят Ваше милостивое расположение, и кланяемся Вам с глубоким уважением в надежде на положительные донесения с Вашей стороны через названных посланников.

Вильгельм, кайзер Германской империи по милости Бога

— Нужно будет позаботиться о том, чтобы уничтожить это послание. Хотя в Германии нас за такой обман не повесят, но точно возьмут под стражу.

Вильнев посмотрел на письмо и несколько раз его прочитал. Паула с удивлением заметила, что он шевелит губами при чтении, будто плохо умеет читать.

— Я не уверен, следует ли указывать на проблему с Францией. — Вильнев наморщил лоб. — Мысль о том, что англичане и французы действуют сообща, кажется мне, мягко говоря, очень рискованным заявлением.

— На Нуси-Бе я слышала, что Раинилаиаривуни — такой человек, — Паула убеждающе подняла руки, — который любит сталкивать лбами колониальные державы, чтобы укрепить свои собственные позиции. Такой человек наверняка хорошо понимает, что кайзер может использовать загадочные намеки. И только тогда есть смысл в том, что мы путешествуем с тайной миссией, не так ли? Нам еще нужно поставить печать. У меня есть немного сургуча.

Паула ждала, что они спросят ее, почему она изменила свое мнение, но никто ничего не сказал. Она вышла из палатки Вильнева и чуть не столкнулась с Нориа, которая стояла прямо у входа. Паула испугалась; она боялась, что Нориа могла подслушать их разговор, и быстро попыталась сообразить, как ей действовать дальше.

— Еда готова.

Нориа с непроницаемым лицом указала на кастрюлю, стоящую на огне.

— Я скажу остальным, — ответила Паула и вернулась в палатку. — Я думаю, Нориа что-то слышала.

— Тогда у нее уши должны быть, как у рыси, — сказал Вильнев, — и, кроме того, мы каждого сможем уверить в том, что ее неидеальное знание немецкого языка привело к неправильным предположениям.

Они сели у костра и отведали куриный суп с имбирем и рис. Никто не разговаривал, все были заняты своими мыслями.

С каждой ложкой супа Паула все больше ощущала тяжесть в животе, которую она так часто в своей жизни игнорировала, а потом была вынуждена горько за это расплачиваться. Хотя им удалось составить убедительную грамоту, ей было понятно, что из этой чудовищной лжи ничего хорошего не выйдет. То, что они делали, было неправильно. Не только из-за последствий, с которыми им всем придется считаться, если выяснится, что они солгали, но и в большей степени из-за того, что ей не хотелось начинать новую жизнь с обмана. Она должна была убедить мужчин найти честный путь во дворец королевы, даже если бы это заняло намного больше времени. Все же еще было не поздно.

После ужина они снова встретились в палатке Вильнева.

— Где сургуч? Я вырезал отличную печать — имперский орел с плюмажем. — Ласло воодушевленно размахивал круглым куском дерева.

— Мы не можем этого сделать. — Когда никто не отреагировал, Паула сказала еще раз, теперь уже громче: — Так не пойдет, мы не можем так поступить!

— Она права. — Мортен пришел ей на помощь. — Я не понимал, какие размеры принимает наша ложь, а сейчас я постоянно думаю о том, что сказано в Библии: «Если властитель слышит ложь, все его слуги становятся негодяями».

Ласло постучал печатью себе по лбу.

— Это будет просто смешно, если мы сейчас отступим назад.

Вильнев согласился с ним.

— Я тоже так думаю. И что может случиться? Кто, скажите ради бога, видел здесь герб кайзера? Да никто из нас не смог бы его с точностью распознать. Я подумал о том, какие последствия этот обман будет иметь в немецкой империи, но очень маловероятно, что это письмо когда-либо попадет в Германию.

— Но разве мы здесь не для того, чтобы начать все сначала, — начала Паула, — разве мы все не оставили что-то позади, разве это хорошо — начинать с обмана?

— Господи! Почему нет? — Ласло посмотрел на Паулу, качая головой. — Никто не ранен, никому не причинен вред, наоборот, это только польстит королеве. Это же ее образ жизни, не так ли? — Он говорил саркастическим тоном. — Придумать, как решить проблемы четырех человек, и отказаться от этой идеи при малейшей трудности? Вы действительно так слабы?

«Да как он смеет так со мной разговаривать! — подумала Паула и почувствовала, что его слова приводят ее в раздражение. — Что этот красавец может знать о том, какие трудности я уже пережила?» Она бросилась на него, чтобы дать ему пощечину.

Вильнев встал так, что Паула наскочила на него, и это рассердило ее еще больше.

— Уже слишком поздно, — сказал Вильнев и попытался успокоить ее взглядом своих зеленовато-карих глаз. — Мадам Келлерманн, Ласло абсолютно прав, мы будем выглядеть смешно, пути назад нет. Значит, мы ставим печать и утверждаем, что наши подарки были украдены пиратами возле Нуси-Бе, вследствие нападения которых нам удалось спасти только кайзерскую грамоту и себя.

Паула повернулась к Мортену и выжидающе посмотрела на него, но этот трус только пожал плечами. У нее самой не было шансов против Вильнева и Ласло. Она ненавидела себя за то, что не нашла лучших аргументов и не уговорила их отступить. Она неохотно принесла сургуч, чтобы помочь им сделать обман совершенным.

Тяжесть в ее животе, усиливавшаяся при изготовлении грамоты, превратилась во внушающие опасения спазмы, и когда Паула позже залезла под одеяло, она думала, что не будет спать всю ночь, но, к своему большому удивлению, она проспала до утра крепким сном.

7 Письмо Матильды

Амбалавау, утро 9 августа 1856 года

Флоренс, моя дорогая дочь!

Приходил иезуит отец Антоний, который руководит детским домом в Анталахе и который хотел убедить меня пойти с ним, потому что они вместе с детьми отправляются на прекрасный остров Святой Марии, поскольку боятся того, что здесь происходит. Гроза заставила его переночевать у меня, что только усилило его беспокойство.

Чтобы избавиться от него, я пообещала ему вскоре присоединиться к ним, хотя у меня и в мыслях не было покидать это место, так как я жду Эдмонда, и без него я больше никуда не поеду. Только для него я приобрела у Лабора этот участок земли, обменяв его на украшения, а поскольку ему было этого мало, я добавила еще голубой флакон с «Парфюмом императрицы Евгении», чтобы он согласился. И тогда я смогла наконец посадить эту прекрасную, эту окаянную ваниль.

Но я забегаю вперед. Я так хотела бы, чтобы ты, Флоренс, когда-нибудь прочитала это длинное письмо, но это не в моей власти. И если бы я верила в силу жертв, то ради этого я принесла бы в жертву зебу. Все, во что я еще хочу верить, — это справедливость, и, если мне не удастся выполнить задуманное, то я умоляю тебя завершить это ради меня. Я наделю тебя всем необходимым, и ты будешь сполна вознаграждена — это я, по крайней мере, могу тебе обещать.

Чтобы сохранить нашу тайну, я спрячу это письмо так, что никто его не найдет, кроме тебя. Я знаю, как легко все выходит из-под контроля. Пираты поджидают повсюду. На тот случай, если твой муж благородного происхождения, а я боюсь, что именно такого ты себе и нашла, я должна позаботиться о том, чтобы только от тебя зависело, что ты ему захочешь оставить. В глазах многих людей я только навлекла позор на себя и свою семью, вела себя как жалкая старая, даже преступная чудачка. Но ты должна знать, как все было на самом деле. Я испытываю детское желание получить твое прощение или хотя бы понимание, которое вызвано как моей любовью к тебе, так и осознанием того, что жизнь не вечна. Ты, наверное, помнишь, что после побега от пиратов мы потерпели кораблекрушение на острове Реюньон, где нас тепло приняли владельцы плантаций. Я склоняюсь к мысли, что их радушие было вызвано в значительной мере золотыми монетами, которые я украла у Ле Томаса в качестве вознаграждения за годы нашей неволи.

Нас великодушно приняли мосье Фереоль Белье Бомон и его семья, которые на плантации Святой Сюзанны на восточной стороне острова, кроме сахарного тростника и апельсинов, выращивали также ваниль и содержали приличное количество темнокожих рабов. Я надеюсь, что этот маленький мужчина с большим животом не стерся в твоих воспоминаниях. Он постоянно лицемерно проповедовал Слово Божье, но по-настоящему плакал, когда в 1848 году Франция потребовала отменить рабство.

Но его дом на плантации нравился мне так же, как и тебе. Каменные лестницы, выложенные обожженной плиткой, ведут к веранде, которая по бокам закрыта белой решеткой от назойливого солнца. На каждом окне — ставни, также есть ванная комната, выложенная кафелем, с ванной и туалетом. До того момента ты ни разу не видела подобных вещей, и даже я забыла о существовании таких удобств.

Тебе сразу понравилась кровать в твоей комнате — французская железная кровать с балдахином из нежнейшего муслина, вышитого маленькими розовыми бутонами. Я тоже наслаждалась мягкой кроватью и чистыми простынями, которые мне не нужно было стирать. Ты тогда сразу начала наблюдать за дочерьми мосье Бомона. На их маленького брата Луи, долгожданного и позднего ребенка, ты не обращала внимания, хотя он часто держался за твою юбку. Нет, тебя интересовали девочки. Тихая и болезненная Мари была на два года старше тебя, а Жозефина, белокурая, полная, злая, была твоего возраста. Они обе мне не нравились, я была уверена, что они завидуют твоей красоте. Но ты ревностно уцепилась за них и пыталась стать их подругой. Ты день и ночь училась, чтобы восполнить все пробелы и быть на уровне, ты стала самой прилежной в воскресной школе. Да, я знаю, я должна была гордиться тобой, но мне не нравилось это чрезмерное усердие. Оно ясно указывало на то, как ты стыдилась своей неосведомленности.

Я понимала, что, хотя все европейцы на острове с радостью приглашали нас к себе, им было интересно слушать о наших приключениях, но одновременно с этим мы имели определенный изъян. Никто не решался спросить меня, была ли я покорна воле пиратов, но я знала, что они смотрели на меня и на тебя и думали о том, чей ты ребенок. Это только разогревало фантазии мужчин, и я постоянно была занята тем, чтобы не подпускать их к себе, вместо того чтобы планировать наше будущее.

Честно говоря, я не знала, что делать дальше. Я была уверена, что мой муж, твой отец, мертв. Копаль был впечатлительным мужчиной, не созданным для рабства. Впрочем, я не хочу сказать, что кто-то для него создан. Хотя у меня еще оставалось немного золота и я могла отправиться в Европу, но я уже привыкла к тому, чтобы открыто изъясняться, мне было тяжело не зевать, слушая скучную болтовню плантаторов и их жен. Как же я смогла бы жить в Европе, где дамы должны придерживаться еще более строгих правил? Не пойми меня неправильно, мне не хотелось возвращаться к Ле Томасу и его сообщникам, но я все больше понимала, что в Европу я не вернусь. И тогда я еще даже не познакомилась с Эдмондом.

Мне нужно прерваться, потому что как раз сейчас восходит солнце, и меня зовет моя ваниль.

8 Каскаролла

Каскаролла — это кора Croton Eluteria, растущего на Ямайке дерева. Она имеет приятный запах, на вкус она острая и в то же время неприятно горькая. Масло переработанной коры густое и имеет зеленоватый или темно-желтый цвет.

На следующее утро Паула проснулась от звука хлещущего дождя и многочисленных мужских голосов. Она оделась и выглянула из своей палатки. В их лагере толпилось несколько десятков солдат. В отличие от одетых в ламбу мерина, которых они до сих пор встречали, эти мужчины носили белые штаны и куртки, которые спереди застегивались тремя большими золотыми пуговицами. Талию каждого стягивал широкий кожаный пояс с четырехугольной серебряной пряжкой. За пояс у них были заткнуты пистолеты и ножи. Некоторые мужчины поверх рубашки накинули привычные здесь ламбы.

Нориа стояла под дождем и говорила с одним из них, носившим шапку и напомнившим Пауле капитана корабля. К ним как раз присоединился Вильнев, все еще наполовину одетый. Паула смотрела на его обнаженный торс, такой же широкий и сильный, как у Ласло. Но Вильнев не казался похожим на мраморную статую, потому что его грудь была покрыта темными волосами, с которых стекали капли дождя. На шее у него была золотая цепочка с большим серебряным крестом. Начав говорить, он принялся жестикулировать своими мускулистыми руками, при этом в области ключиц образовались большие впадины, что снова вызвало у Паулы странные чувства. Поэтому она решила не смотреть на его грудь; ее взгляд упал на его гладкий живот, и ее внимание привлекла форма его пупка, напомнившего ей итальянские тортеллини, которые она однажды ела с отцом на озере Гарда. Все, что она видела, нравилось ей, и это было ей особенно неприятно, поэтому она взяла себя в руки и посмотрела на Нориа.

Паула вышла из палатки, кивнула им и побежала к ним под льющим дождем. Увидев ее, Вильнев поспешно скрылся в своей палатке. «Не слишком быстро», — подумала Паула и улыбнулась при мысли о том, что ему, наверное, было неловко оттого, что она увидела его полуголым.

Когда она подошла к Нориа, дождь внезапно прекратился. Солнце сразу же начало выпаривать воду из луж, и стало невыносимо душно.

Нориа встряхнула своими мокрыми волосами, как собака шерстью, и тщательно зачесала их назад. Паула завидовала ее коротким волосам, что было довольно необычно для женщин народа мерина. У большинства из них волосы были аккуратно заплетены в сложные прически, за которыми целыми днями не нужно было ухаживать. Пауле тоже хотелось такую прическу, потому что у нее еще не хватало мужества на то, чтобы подстричься. Нориа принесла Пауле чай и показала полукруглый проход в стене, который теперь был открыт, что Паула из-за проливного дождя и обнаженного торса Вильнева совсем упустила из виду.

— Семьдесят солдат королевы откатили камень, который закрывал ворота, так что дорога свободна для нас.

Вильнев вернулся, теперь на нем была свежая льняная рубашка, волосы его были мокрыми, но приглаженными. Нориа обратилась к нему:

— Мне нужно подтверждение для солдат, что вы действительно посланники кайзера.

— Я охотно принесу письмо, но я не могу рисковать и выпускать его из рук. Нам было приказано передать его Ранавалуне II лично.

Нориа ненадолго задумалась, затем подозвала солдата в головном уборе к себе и объяснила ему то, что Вильнев сказал ей. Мужчина недоверчиво посмотрел на нее, затем, однако, кивнул и затрубил в рог зебу, что было зна́ком отправления для солдат. Носильщики начали складывать палатки.

Наконец они смогли попасть внутрь Амбохиманги. Сырая земля с каждым шагом прилипала к стопам Паулы, но она не обращала на это никакого внимания, любопытствуя, что же находится за стеной.

Паула вместе с Нориа прошла через ворота и сначала была немного разочарована. Она увидела лишь маленькие жилые дома из кирпича. Некоторые жители продавали на своих крошечных крытых верандах бананы и пальмовый мусс, маниок и ветви с красным и черным перцем, а кроме того, различные сорта риса и мяса.

Твердая красная почва была здесь сухой и светилась на солнце, как отполированная. Создавалось впечатление, что это мощеная улица, которых Паула на Мадагаскаре еще ни разу не видела. Дорога круто поднималась и шла все дальше в горы, пока не закончилась перед огромными железными воротами. Там их ждали солдаты и носильщики. Нориа несколько странно посмотрела на своих спутников, и Паула испугалась, что она хочет потребовать от них объяснений относительно их обмана. Нориа откашлялась, будто бы не решаясь задать вопрос, что ускорило пульс Паулы значительно сильнее, чем крутой подъем на гору.

— С которым из мужчин вы делите ложе? — спросила наконец Нориа.

Паула сначала не могла и слова вымолвить, но затем почувствовала значительное облегчение. Однако как такое пришло в голову Нориа? И вдруг Паула поняла, что вчера она неоднократно заходила в палатку Вильнева — с другими мужчинами.

— Или вы делите ложе со всеми?

Хотя кровь бросилась в лицо Паулы, она не могла не рассмеяться.

— Нет, — сказала Паула, — мое ложе принадлежит только мне.

— Почему это?

Паула внимательно посмотрела на Нориа, в этот момент она ненавидела эту женщину, потому что та заставила ее вспомнить все то, что она хотела оставить в прошлом.

— Это очень личный вопрос, который посторонним не задают.

Нориа кивнула.

— Но мне интересно узнать, кто с кем спит и происходит ли это по доброй воле. Ведь я слышала, что в Европе женщин запирают и принуждают доставлять удовольствие мужчинам, которые им противны.

— Бордели есть во всем мире и даже на Мадагаскаре.

— Нет, нет, — возразила Нориа, — я имею в виду не эти европейские заведения, а некий вид супружества. У нас рассказывают, что в Европе девушек заставляют выходить замуж за мужчин, которые им не нравятся, и при этом они должны быть девственницами.

Паула возненавидела Нориа еще больше, но старалась оставаться дружелюбной.

— А здесь о браках не договариваются родители?

Нориа засмеялась и уже не могла остановиться.

— В исключительных случаях, иногда в знатных семьях мерина. Но, как правило, мы, женщины, сами решаем, когда и кому отдаться и за кого выйти замуж.

Вильнев, Мортен и Ласло подошли к ним. Поэтому Паула предпочла бы сменить тему, но Нориа как раз вошла в раж.

— И мы не должны выходить замуж только потому, что ждем ребенка. Можем отказаться от замужества, если жених окажется бездельником. И девственницы ценятся не намного больше, чем опытные женщины. — Она ухмыльнулась и обратилась к Мортену: — И ваша Библия не в силах это изменить.

Мортен весь покраснел, так что Пауле стало жаль его, и она подумала, как ему помочь, но в этот момент Вильнев спросил, почему они здесь, собственно, остановились.

Нориа прокричала что-то через железные ворота, и к ним приблизилась еще одна команда солдат.

Миновав эти ворота, они увидели бесчисленное множество ступенек, ведущих наверх. Паула потела и задыхалась. У нее из головы не выходили слова Нориа, и она спрашивала себя, на самом ли деле женщины здесь настолько свободны.

Паула снова и снова останавливалась, совершенно обессиленная, оборачивалась и смотрела на широкие красные и темно-зеленые равнины, расположенные внизу, которые сверкали и дрожали в серебристой дымке.

Она перевела дух, ощутила запах испорченного инжира, лилий и жасмина, который переплетался с легким ароматом влажной красной почвы. Чем выше они поднимались, тем чище становился воздух и тем спокойнее становилось на душе.

Наконец они добрались до широкой пустынной равнины, на которой слева стояло огромное дерево, листья которого были намного больше, чем у любого из деревьев, известных Пауле. Вокруг его ствола двенадцать больших камней вросли в кору; Паула предположила, что они символизируют двенадцать королевств, которые король воссоединил благодаря женитьбе на двенадцати женщинах.

На краю равнины возвышалась еще одна большая стена, непосредственно за которой располагался дворец. Паула увидела справа очень темную деревянную крышу, острый щипец которой выступал над стеной. Не совсем так она представляла себе королевский дворец.

Нориа заметила ее взгляд.

— Это дом, в котором жил Андрианампуинимерина, король, который объединил народ мерина и которому мы всем обязаны.

Она указала рукой на сооружение.

— Никто там не живет, это священное место, входить в которое европейцам запрещено, в том числе и посланникам кайзера.

— Выглядит как ветхий деревянный сарай обнищавшего правителя, — пробормотал Ласло, который, по всей видимости, не очень хорошо себя чувствовал.

— Андрианампуинимерина был очень хорошим королем, который жил так же скромно, как и его народ. Ему не требовалась роскошь, пристрастие к которой Ранавалуна I позаимствовала у европейцев. — Нориа покрутила носом. — Эта сумасшедшая велела построить свой летний дворец, — она указала на стену слева от себя, — из камня, песка и воды, а в качестве раствора использовались яйца. Один мудрый человек подсчитал, что на это ушло шестнадцать миллионов яиц. Каждый подданный в течение нескольких лет должен был давать по одному яйцу в день для строительства этого дворца. — Она презрительно фыркнула. — А дом Андрианампуинимерина построен из палисандрового дерева, которое здесь растет. Для этого рабам не приходилось в течение нескольких лет тянуть камни вверх по горе. Ни у кого тогда не было каменных домов, потому что в то время мы строили каменные дома только в честь наших усопших родственников. Лишь они этого заслуживают, потому что только усопшие живут вечно, и только камни созданы для вечности. — Ее взгляд устремился на деревянный щипец, и она тяжело вздохнула. — Но Ранавалуне II это понравилось, и она разрешила строительство мостов и церквей из камня. — Нориа еще раз презрительно фыркнула. — Это все влияние христиан! Оставайтесь здесь и подождите.

Нориа прошла слева вдоль стены, для строительства которой понадобилось столько яиц, и стала подниматься по лестнице.

Никто не произнес ни слова, все один за другим с облегчением опустились на ступеньки. Паула наслаждалась ветром, который развевал ее одежду и немного ее охлаждал.

С каждым вздохом она чувствовала себя более свободной. «Такое чувство, будто у меня здесь вырастут крылья», — подумала она, ей захотелось расправить руки, и только присутствие остальных остановило ее. «Возможно, это мое предназначение — попасть сюда, — размышляла она, — и неважно, каким образом». Может быть, этот ее обманный маневр действительно был чем-то вроде миража, который никому не вредил и был прекрасен. Она встала, чтобы внимательнее осмотреть окрестности.

Ласло пошел за ней.

— Не то чтобы я в него верил, но Бог есть, — произнес он с иронией. — Я думаю, вам тоже знакомо ощущение, когда ваш разум что-то отвергает, а сердце принимает, не так ли? Мой разум уже долгое время отвергает Бога, с момента смерти моей сестры, и все же я чувствую его. И вы чувствуете, я вижу это. Мерина правы. Никому здесь не нужен дворец или церковь из камня. Намного лучше стоять под открытым небом и ощущать сильное священное чувство, чем возводить роскошные здания и пытаться установить в них эту связь.

Паула очень удивилась тому, что сказал Ласло, причем сказал от всей души, и ей стало немного стыдно из-за того, что она все еще воспринимала его только как красавчика.

Как раз когда она уже собиралась ответить ему, к ним подошел Вильнев, и, чтобы избежать его насмешек, она сменила тему.

— Что мы скажем, если нас спросят, почему кайзер выбрал именно нас?

Паула смотрела на них обоих.

— Почему кто-то должен сомневаться относительно нас? — устало спросил Вильнев. — Недоверие всегда возникает только у тех, кто сам что-то скрывает. — Он обратился к Мортену, который как раз подходил к ним: — Не так ли, Мортен? Кроме того, мы никому не причиняем вреда.

— Ну, посмотрим, одобрит ли Бог наш путь к благу через ложь.

Мортен задумчиво погладил себя по бороде, и голос его прозвучал непривычно елейно.

— Жалкий пуританин! — Вильнев смягчил свои слова несвойственной для него улыбкой.

Внезапно зазвучала музыка, это были звуки цитры и флейты. Они оглянулись и увидели Нориа в сопровождении четырех музыкантов и четырех женщин в бело-голубых ламбах. Двое музыкантов держали каждый по бамбуковому стволу длиной примерно в метр, прижимая его правой рукой к бедру, а левой перебирая струны, натянутые на ствол. Два других музыканта наигрывали веселую мелодию на маленьких флейтах, которые издавали светлые серебристые звуки и напоминали Пауле пение птиц.

— Похоже, что это нас встречают, — пробормотал Ласло и был прав. Эти четверо провели их вверх по лестнице до летнего дворца королевы. Им это удалось!

Перед ними лежал белый дворец королевы, который состоял из двух L-образных двухэтажных зданий европейского стиля, что Паула до сих пор видела только в Антананариву. На втором этаже вокруг здания располагались балконы с белыми резными перилами, стоявшие на белых колоннах. На фоне дворца Андрианампуинимерина, который был всего лишь деревянной хижиной с очень высокой крышей, все это казалось воздушным, напоминающим кремовое украшение торта.

Здесь, наверху, царила суета, о которой и подумать нельзя было у инжирного дерева внизу стены. Повсюду бегали дети, одни превращали рис в муку, другие играли в фанорону — игру, которая напомнила Пауле шашки.

Ощущался едкий запах огня, к нему подмешивался пряный аромат еды. Паула остановилась и попыталась понять, что именно ударило ей в нос.

Нориа, которая за ней наблюдала, кивнула ей.

— Вон там, в одном из кухонных помещений, — она указала на маленький деревянный домик, перед которым в открытой маленькой плите горел огонь, а сверху стоял большой горшок, — уже пахнет праздничным обедом в честь малагасийского Нового года: татау и варанга. В начале празднования мы едим татау — сваренный в молоке рис, подслащенный медом, а затем среди прочих многочисленных блюд подают тсакитсаки, маленькие пирожки, часто жаренные во фритюре.

— Я слышал, что есть такая традиция: на Новый год приносить в жертву зебу, — вмешался в разговор Мортен.

Нориа кивнула.

— Это правда. И так как красный цвет — это цвет королей, то для королевы необходимо выбрать красно-коричневого, особенно жирного зебу. За день до церемонии жертвоприношения его приводят на задний двор, — Нориа показала им, — где его моют и кормят. В завершение церемонии всего быка запекают в подземной земляной печи для варанги. После запекания мясо разделяют и консервируют в собственном жиру. На новогодний праздник в следующем году кусок мяса разрезают на маленькие полоски и зажаривают.

Паула надеялась, что получить такой кусок мяса не считается особой честью. Она бы предпочла немного тсакитсаки, которые можно было купить в деревне. Особенно ей хотелось самбуси, пирожков с начинкой, обжаренных во фритюре.

Четыре девушки провели их в помещение на первом этаже, которое из-за стоящих там двух предметов мебели производило странное впечатление. У одной стены располагалась большая кровать с шелковым балдахином и тяжелой темно-зеленой бархатной занавеской, которую можно было закрыть. У другой стены стоял широкий диван с изогнутой спинкой и резными боковыми частями из розового дерева.

Нориа объяснила им, что на время визита это будет их комната, в которой они также могут спать. Им следовало обустроиться и освежиться, потому что через час королева будет произносить свою новогоднюю речь на площади, а затем примет их со всеми почестями.

Нориа попрощалась и оставила Паулу с тремя мужчинами.

Ласло усмехнулся и спросил Паулу, с кем бы она предпочла разделить ложе, что послужило поводом для громкого протеста со стороны Мортена. Он уверил ее, что она должна разместиться на кровати с балдахином, разумеется, одна, и с помощью занавески обеспечить себе личное пространство. А мужчины улягутся на диване.

Паула поблагодарила его и сказала, что он настоящий джентльмен. Ласло пожал плечами и вызвался разделить ее одиночество за занавеской. В иной ситуации это рассердило бы ее, но теперь она была ему благодарна, потому что своими язвительными замечаниями он отвлекал ее от того, что вскоре ей предстояло встретиться с королевой Мадагаскара.

Одно дело представлять себе это и совсем другое — оказаться здесь на самом деле. Монархия народа мерина по сравнению с европейскими королевскими дворами представлялась ей слаборазвитой, и именно благодаря такому снисходительному отношению ей в голову пришла эта идея с кайзером. Но теперь, когда она прибыла сюда и могла ощутить мощный дух этого места, ей было стыдно и она боялась.

Паула присела на диван, обтянутый зеленым бархатом, и посмотрела на своих попутчиков.

— А если что-то пойдет не так?

Вильнев и Ласло возвели глаза к потолку.

— Давайте раз и навсегда выбросим опасения из головы. Нам следует подготовиться к аудиенции.

— А что вам, собственно, нужно от королевы? — спросила она Вильнева.

— Разрешение собирать, каталогизировать и вывозить из страны растения. Документ, который будет обеспечивать нам помощь деревенских жителей. И, возможно, финансовая поддержка.

Носильщики занесли сундуки в комнату, чтобы поставить их там. Вильнев сразу же попросил их принести воды.

Паула сочла невозможным купание в присутствии этих зрителей и ограничилась тем, что вымыла руки и лицо.

— Нам, наверное, следует переодеться, — предложила она, — в конце концов, у малагасийцев сегодня большой праздник.

Вильнев пробормотал что-то по поводу типичных женских идей, однако затем все принялись искать в своих сундуках что-то подходящее. Мужчины вышли на улицу, чтобы Паула смогла переодеться, благодаря чему у нее появилась возможность обтереть тело на скорую руку, а затем она с ног до головы обрызгалась прекрасно освежающим одеколоном. Она решила надеть свое единственное более-менее нарядное платье. Оно было закрытое, узкого покроя, белого и кремового тонов, из хлопкового муслина со вставками из шелка в виде рюш. Платье следовало одевать на турнюр, на нем был небольшой подобранный шлейф. Пауле было нечем элегантно заколоть волосы. Она расчесалась, и, когда она вышла из комнаты во двор, реакция попутчиков ей понравилась: как ни странно, они засыпали ее комплиментами.

Спустя некоторое время они все были готовы, и Паула начала немного беспокоиться. Нориа, которая тоже переоделась в бело-голубую юбку и белую ламбу, повела их вокруг дома по лестнице на второй этаж.

Они удивленно осмотрелись. Комната была такой же маленькой, как и та, в которой они переодевались, однако она была застеклена, и из нее открывался захватывающий дух вид на ландшафт. В центре комнаты находился письменный стол с золотой обшивкой в стиле рококо, богато украшенный инкрустацией, с каминными часами и золотым письменным набором; рядом с ним стоял мягкий английский кожаный стул, который совершенно не подходил к изящному письменному столу.

— Это типично. — Вильнев показал на стул. — То они заключают договора с англичанами, то с французами.

Нориа предложила им присесть и указала на скромные деревянные стулья для посетителей, которые стояли у стеклянной стены.

И наконец все началось.

Без всякой помпы в комнату зашел премьер-министр, одетый в светлый пиджак в стиле бидермейер с длинными фалдами, украшенными золотым тканым кружевом, белые штаны и черные кожаные сапоги по колено. Сверху на нем была темно-красная накидка, по краям которой шла широкая золотая кайма. С левой стороны его ремня висел длинный меч, что Пауле показалось немного нелепым, так как это только подчеркивало, насколько низкорослым был премьер-министр. Грудь пересекала широкая лента со стилизованным солнцем. У премьера была словно отполированная кожа орехового цвета, он носил изогнутые усы, что придавало его узкому лицу некоторую суровость. Его уже редеющие черные волосы были аккуратно зачесаны на левую сторону над лысеющим лбом, подчеркивая таким образом его высоту. Пауле показалось, что министр не лишен хорошего вкуса, она посчитала его серьезным мужчиной, который не уступил бы никому при европейском дворе, но она не могла бы сказать, что он ей симпатичен.

Он поприветствовал их, слегка кивнув головой, присел, не сказав ни слова, и всех по очереди внимательно рассмотрел.

Это длилось так долго, что Паула начала нервничать.

В конце концов премьер откашлялся и на безупречном французском и английском спросил их, чего они хотят, и поинтересовался их рекомендациями.

Вильнев передал ему поддельный документ, печать на котором премьер долго и заинтересованно изучал. Слишком долго, как показалось Пауле. Наконец премьер вскрыл письмо и попросил Нориа перевести, а у нее возникли большие сложности с некоторыми словами.

Когда Нориа закончила перевод, премьер улыбнулся и кивнул, будто все шло так, как он и хотел. Затем последовал каскад слов, которые Нориа им перевела.

Какого рода торговые отношения интересуют кайзера, почему кайзер поручил эту миссию именно им и почему они не выучили мадагаскарский язык?

Пауле стало жарко в ее прекрасном платье. Она смотрела на своих попутчиков и думала, кому лучше всех удастся ответить.

К ее большому удивлению, слово взял Ласло.

Он поприветствовал премьера на мадагаскарском языке, но затем перешел на французский и объяснил, что кайзер, который является человеком практичным и не терпит расточительства, искал людей, которые и так планировали поездку на Мадагаскар. Таким образом ему удалось элегантно переложить на них издержки длительного путешествия, и ему не пришлось обременять государственную казну расходами на дело, исход которого неизвестен. Это и послужило причиной того, почему они оказались здесь. Ласло выдержал небольшую паузу и дал возможность своим попутчикам утвердительно кивнуть, что они и сделали. Само собой разумеется, они с большим удовольствием выучили бы язык этой прекрасной и неповторимой страны, если бы в германской империи нашелся хотя бы один человек, который владел бы этим чудесным языком, но такого не смогли отыскать. Это также представляется положением, которое можно и нужно изменить.

Паула удивилась тому, как бегло Ласло все это рассказывал, и, наблюдая за хитрыми глазами премьера, которые с каждым предложением Ласло становились все более спокойными, она заметила, как ее саму усыпляет этот приятный голос и красивое лицо. Красивому мужчине начинаешь доверять быстрее. Это было несправедливо, но Паула снова и снова замечала, что для большинства людей красота неразрывно связана с правдой.

Наконец Ласло замолчал, завершив свою речь верноподданническими выражениями, и Паула посчитала, что он великолепно справился со своей задачей.

Премьер казался довольным, он хлопнул в ладоши и велел принести напиток для приветственного тоста.

Паула перевела дух. Ее платье на спине стало мокрым от пота, у Вильнева и Мортена тоже выступил пот на лбу.

Напиток почтительно подали в бело-золотых чашках из лиможского фарфора, и Паула с нетерпением ожидала, чем же еще премьер будет их потчевать. После всего, что она выдержала, она надеялась на ром или водку. И, как их заверила Нориа с язвительной улыбкой, речь действительно шла о самом ценном и магическом напитке, который только можно найти на Мадагаскаре: воде для купания королевы.

Так как мужчины держались в стороне, Паула первой взяла чашку, стараясь не смотреть в нее; она запретила себе думать о том, что там могло плавать, и поднесла ее ко рту.

— Минуту, — сказала Нориа, и Паула остановилась. — Можно загадать желание, пока пьешь; это желание обязательно исполнится.

Паула мельком взглянула на своих попутчиков, быстро спросила себя, какие у нее могут быть желания, и пожелала, чтобы им не пришлось дорого заплатить за их ложь. Затем она залпом выпила воду, которая приятно пахла жасмином и медом, имела слегка металлический привкус и ничем не выдавала свое происхождение.

Нориа и премьер смотрели на нее сияющими глазами; они сообщили всем, что вечером их ждут в столовой на ужин с королевой, и на этом их отпустили. Премьер снова взял документ кайзера, пока Нориа провожала гостей на улицу, откуда раздавалась щебечущая музыка флейты.

— Скоро принесут в жертву зебу, — объяснила Нориа и настояла на том, чтобы они отправились в свою комнату, дабы не мешать своим присутствием священной церемонии.

Едва они вошли в комнату, как Ласло победоносно поднял руки вверх.

— Все прошло блестяще! — Он усмехнулся всем. — Для премьера тоже лестно пообщаться с иностранными влиятельными лицами.

— Нам не стоит его недооценивать. — Паула вспомнила уроки мадам Риве. — Этот мужчина был женат на предыдущей королеве Разохерине, и ходят слухи, что он не так уж и невиновен в смерти короля Радамы II. Кроме того, чтобы заключить брак с Ранавалуной II по христианским обычаям, ему пришлось развестись с другой своей женой, с которой он прижил — так, по крайней мере, говорят — шестнадцать детей.

— Плодовитый малый! — Мортен одобрительно присвистнул, отчего в ушах Паулы раздался пронзительный звук, который напомнил ей кое о чем.

Мужчины никогда не думают о том, что это значит: произвести на свет столько детей. Шестнадцать! Она вновь почувствовала правильность принятого ею решения никогда больше не делить ложе с мужчиной, слишком уж велика была цена, которую предстояло впоследствии платить. Мортен, видимо, не понимал, что это был за мужчина, который ради своего тщеславия пожертвовал шестнадцатью детьми.

— Премьер не только плодовитый, но еще и умный тактик, или кто-то и правда думает, что он действительно проникся христианской верой? — Во время разговора Мортен достал свою Библию и пролистал ее. — Для меня он просто жалкий фарисей.

— Этот мужчина нагоняет на меня страх. — Паула сама удивилась тому, что она произнесла, но, к ее большому удивлению, никто ее не высмеял.

— Почему?

— Я думаю, он очень тщеславный и сделает все, чтобы укрепить свои позиции.

— Здесь я с вами согласен, — улыбнулся Вильнев, — однако вы делаете неправильные выводы, потому что тщеславные мужчины не представляют опасности.

Она посмотрела на них, и все кивнули с таким видом, будто у них самих и следа тщеславия не было, что заставило бы Паулу рассмеяться, если бы она не так сильно нервничала.

— Почему они не представляют опасности?

— Потому что их легко обмануть. Они всегда хотят быть правыми, они хотят быть самыми умными…

«Это звучит так, будто Вильнев говорит о себе», — подумала Паула и прикусила губы.

— …и они считают себя привлекательными. На этом можно сыграть.

Ласло и Мортен кивнули в знак согласия.

— Это относится к глупым тщеславным мужчинам, но я считаю премьер-министра умным.

— Я не понимаю, почему мы об этом говорим. Нас хорошо приняли, и теперь мы воспользуемся нашим шансом и поговорим с королевой.

Ласло вопросительно поднял руки.

— Паула, вы повсюду чуете неладное.

— Это да. — Вильнев посмотрел на Мортена, затем на Паулу.

— Мне кажется, что я здесь единственная, кого когда-либо хоть немного обманывали.

— Ложь — это всего лишь обратная сторона правды. — Ласло широко улыбнулся. — Даже если немецкий кайзер о нас еще ничего не знает — просто предположим, что мы доставим растения, необходимые в Европе, чтобы победить чахотку, от которой, кстати, умирает больше людей, чем от войн, чумы или холеры, и тогда он будет первым, кто проявит интерес к нашим заслугам.

Мортен и Ласло единодушно кивнули.

— Сегодня вечером нам, в любом случае, надо постараться произвести такое впечатление, чтобы никто не усомнился в том, что мы — посланники, — сказал Вильнев, который как раз начал полировать сапоги к праздничному ужину.

— Я покажу себя с лучшей стороны. — Ласло улыбнулся всем. — И я буду флиртовать с королевой очень скромно, как истинный посланник кайзера.

Затем они все сидели молча. Каждый был занят своими мыслями, пока Нориа не пришла за ними, чтобы провести на ужин с королевой.

— Я забыла прежде сказать вам кое-что важное, и, я думаю, вы были слишком взволнованы, чтобы это заметить. Но сейчас вы весь вечер проведете с премьер-министром.

— Вы говорите загадками, Нориа. — Ласло подбадривающе улыбнулся ей.

— Вы не в коем случае не должны смотреть на левую руку премьер-министра, — очень серьезно сказала Нориа.

— А почему мы не должны на нее смотреть? — спросил Ласло и при этом подошел ближе к Пауле.

— Ну, Раинилаиаривуни родился 30 января 1828 года, в день, который считался настолько роковым, что всех детей, рожденных в этот день, сразу же убили или бросили умирать.

Паула судорожно сжалась. Хотя она и была полна решимости почитать традиции и обычаи этой страны, это показалось ей просто варварством и разозлило ее. Ее шрам начал ныть, будто хотел напомнить о том, что Паула потеряла. Она попыталась успокоиться, но не смогла удержаться от того, чтобы не перебить Нориа.

— Но такие ужасные вещи больше не происходят на Мадагаскаре, не так ли?

Нориа опустила голову, и Паула вспомнила, что Нориа выросла у миссионеров. До этого момента Паула считала, что у детей в домах для сирот нет родителей, но о том, что это могут быть выброшенные дети, она даже и не думала.

Нориа решительно подняла голову и с вызовом посмотрела на Паулу.

— Вам этого не понять. Вы не имеете об этом ни малейшего представления. Есть малагасийцы, которые считают, что вы, христиане, — каннибалы, потому что вы пьете кровь Христа и едите его плоть.

Ласло украдкой засмеялся.

— Но как это связано с рукой премьера?

— Его родители не хотели, чтобы его убили, как было предписано ему судьбой, и решили отрезать ему передние фаланги указательного и безымянного пальцев левой руки, чтобы отвадить от него духов, затем они его бросили. Сострадательные родственники отнесли его в миссионерскую школу к господину Гриффиту.

— И теперь у человека, который должен был умереть, шестнадцать детей, — с удовольствием констатировал Мортен.

— Наверное, его оберегали предки. Но ему не нравится, когда кто-то смотрит на его руку, так что не делайте этого. Ну а теперь нам пора.

9 Цитронелла

Andropogon Nardus произрастает в долинах Пенджаба и северо-западных провинциях Ост-Индии. Масло жидкое, бесцветное или слегка зеленоватое, имеет сильный пряный, при достаточном разрежении напоминающий мелиссу аромат.

Нориа привела их в расположенный напротив дом, который образовывал продолговатую часть L-образного дворца.

В комнате на первом этаже горело множество свечей, часть которых находилась в большой венецианской люстре, висевшей над длинным праздничным столом, остальные свечи стояли вокруг на буфетах. Так как все шкафы были оснащены зеркалами, мерцание света удваивалось, утраивалось, нет, просто размножалось, и казалось, что вся комната сверкает. Стол был накрыт белой скатертью, на нем стоял золотисто-белый фарфор, и повсюду были красные, пахнущие анисом цветы. Стены, до половины обшитые украшенным резьбой деревом, сверху покрывали японские шелковые обои со скромным бело-розовым цветочным орнаментом.

В правом углу напротив входа стояло большое зеркало с золотой рамой в стиле барокко, которое, по всей видимости, намеревалось затмить всю эту роскошь и которое, как прошептала Нориа, было подарком самой королевы Виктории.

Они были первыми гостями, и их посадили возле королевы. Ласло в черном костюме и с тростью сел рядом с королевой, Паула заняла место напротив нее, справа от нее расположился Мортен и слева — Вильнев, который в своем белом фраке сам выглядел как правитель.

Паула вдруг почувствовала смущение. Так же сильно, как ей хотелось получить эту возможность, ей не верилось, что им это удастся. И она совсем не была подготовлена к этому моменту. Дурманящий аромат цветов, мерцающий свет, который отражался в хрустальных бокалах и серебряных столовых приборах, и мысль о том, что эта ложь полностью лежит на ее совести, не давали ей покоя.

И вот в комнату вошла Ранавалуна II под руку с премьер-министром Раинилаиаривуни — так стремительно, что свечи зашипели.

Все встали и опустили головы, Паула постоянно смотрела на Нориа, чтобы видеть, что она делает.

Премьер почтительно подвел королеву к ее месту и, как английский джентльмен, подвинул ей стул. Затем, следуя его кивку, все снова присели, королева взяла веер из слоновой кости, обтянутый черным кружевом, и начала обмахиваться. Паула поняла, что разговор предстоит не из простых, так как стол был очень широким.

Внезапно стало очень тихо, слышно было дуновение ветра и жужжание насекомых перед домом.

Затем королева улыбнулась и дружелюбно кивнула своим гостям.

— Hello, welcome. What a friendly coincidence, that we celebrate this new year with newly arrived guests. This seems to me as a happy sign from the ancestors. Please enjoy your meal[4], — сказала она на английском языке практически без акцента, затем убрала в сторону веер, сложила руки, склонила голову и на малагасийском языке произнесла молитву, затем «Отче наш» на английском. После того как она закончила молиться, она снова посмотрела на гостей, улыбнулась через стол Пауле, и Паула только сейчас заметила, что затаила дыхание, и начала немного расслабляться.

Королева Ранавалуна II была такой же изящной, как и ее муж, но ее кожа была значительно темнее. Ее лицо казалось треугольным и очень напоминало Пауле гравюру на меди — печального индейца из Анд. У королевы были большие черные глаза, которые выделялись на ее лице, короткий узкий нос и красивый маленький рот, выступающий над ее покатым подбородком. Ее черные волосы были туго заплетены на затылке в два узла, как это было принято у женщин народа мерина. Она была одета в платье с кринолином, который в Европе уже давно вышел из моды, но королева выглядела в нем великолепно. Хорошо была видна ее узкая талия, и тяжелая бело-розовая тафта заставляла лицо светиться. Паула, однако, не завидовала ее кринолину, ей достаточно было корсета и турнюра.

Как Нориа им и говорила, сначала подали татао, сладкий рис, затем последовало блюдо с различными тсакитсаки, пирожки во фритюре, поджаренные морепродукты, рыба во фритюре, бананы, паприка, фаршированная рубленым мясом, фаршированные блины и рис в различных вариациях, после чего подали варангу. К этому королева велела подать французское вино, сама же пила традиционную рисовую воду.

Слева от Паулы сидел Вильнев, которого она могла точно определить на фоне всех других запахов, чего нельзя было сказать о Мортене, который сидел справа от нее.

Она была слишком взволнована, чтобы испытывать чувство голода, но, несмотря на это, попробовала некоторые блюда, чтобы не показаться невежливой. Пережевывая пищу, она думала, как ей завести разговор с королевой о земельном участке своей бабушки.

— Сейчас неподходящий момент, — услышала она голос Вильнева. Паула повернулась к нему и была удивлена, насколько близко он сидит. Откуда он может знать, о чем она думает?

— Что за обольститель!

Она проследила за взглядом Вильнева и поняла, что он говорит о Ласло, который сидел возле королевы. Привилегия, которую он получил от премьера наверняка потому, что так убедительно говорил сегодня днем.

Ласло повернулся к Ранавалуне II и приблизил к ней свое лицо, чтобы она могла рассмотреть, насколько он красив. К тому же он так проникновенно улыбался, что Паула подумала: каждый человек, независимо от того, из какого уголка земли он родом, должен быть очарован этой улыбкой, и королева действительно ответила на нее.

Мортен что-то неодобрительно пробурчал себе под нос, и Паула повернулась к нему.

— Лучше гнусный льстец, чем обольститель! — пробормотал он.

— Королева уделяет ему внимание, почему вы завидуете?

— Я ему не верю.

— Но вы поддержали его в том, что касалось нашего кайзерского обмана.

— А что нам еще оставалось делать? Мне тоже нужна поддержка королевы для того, чтобы нести слово Божье в этой стране. Но посмотрите на него!

Ласло смеялся от души, каждый за столом смотрел на него, и Паула была уверена, что ему все завидуют.

— Что за ребячество! — тихо сказал Вильнев.

— Но вы сами выбрали его в ассистенты, не так ли? — спросила Паула.

— Ласло очень хотел отправиться со мной. — Вильнев задумался и добавил: — Представьте себе, он переживал за меня!

Она действительно не могла себе этого представить, о Вильневе не нужно было беспокоиться, скорее уж о Ласло, который совсем не замечал, как настраивает всех сидящих за столом против себя.

— А зачем, собственно, вы оба здесь? — Паула взяла ложку риса с блюда. — Что привело вас именно в этот уголок земли? Растения, которые можно исследовать, есть повсюду.

Она попросила долить ей вина и обрадовалась его вишневому цвету и аромату миндаля, черной смородины и трюфеля.

— Ответ очень прост. Вероятно, вам еще никогда не приходилось слышать о Этьене де Флакуре.

Паула была так рада тому, что он наконец показал себя с лучшей стороны, что в ответ лишь коротко и заинтересованно кивнула.

— Флакур не только работал на французскую Ост-Индскую компанию, он еще был хронистом и занимался исследованием растений. Именно ему французы обязаны отвоеванием острова Реюньон. Он заметил, что самые успешные рыбаки на восточном побережье Мадагаскара носят с собой горшочек с воениной, небольшим растением с розовыми цветами, листики которого они жевали на море. Эти рыбаки никогда не возвращались с моря изможденными, они оставались здоровыми и упитанными. Эти листья так возбуждали аппетит, что мужчины готовы были есть сырую рыбу. Я считаю, что листья этого растения могут быть эффективны в борьбе с чахоткой.

— Как интересно. — Паула была удивлена, что он дал столь исчерпывающий ответ. — А почему вы занимаетесь лечением чахотки?

Вместо ответа Вильнев осушил бокал вина. Затем он наклонился к ней так близко, что она не могла не заметить, что от него и сегодня исходит легкий ореховый запах.

— Мне не хотелось бы об этом говорить, — резко ответил он, и дружелюбие в его голосе исчезло.

Паула, которая на какое-то мгновение потеряла бдительность, отпрянула и испугалась, что ему снова удалось сбить ее с толку.

Королева обратилась к Пауле, она хотела знать, как ее зовут. Пауле показалось, будто все разговоры за столом внезапно стихли, потому что королева говорила очень громко, и все на нее смотрели.

Едва она успела назвать свое имя, как королева дружелюбно спросила, откуда она родом, сколько у нее детей и все ли у них в порядке. Королева и не подозревала, что ее внезапные вопросы, словно гранаты, били ей в живот и взрывались у нее в голове. Поэтому она и пары слов связать не смогла. «Соберись, Паула», — попросила она себя, глубоко вдохнула — как раз кстати оказался чуть горьковатый ореховый аромат Вильнева, — и ей таки удалось объяснить королеве, что у нее, к сожалению, нет детей. Она чуть было не спросила королеву о ее детях, но, к счастью, вовремя вспомнила, что ей рассказывала мадам Риве: премьер зачал с другой женщиной шестнадцать детей, но ни от одной из королев, ни от Разохерины, ни от Ранавалуны, у него детей нет. Поэтому Паула спросила королеву о ее предках, что она сочла умным ходом, потому что надеялась таким образом вывести разговор на свою бабушку.

Она сделала глоток вина и внимательно слушала королеву, которая начала долгий рассказ о дедушке своего дедушки, который был астрологическим советником святого Андрианампуинимерина. Пауле сложно было сосредоточиться на рассказе Ранавалуны II, она все еще не могла отделаться от того потрясения, которое вызвал у нее первый вопрос королевы.

Когда королева наконец закончила свой рассказ, Паула кивнула, будто бы тронутая им и надеясь, что ей удастся заговорить о своей бабушке.

Но в этот момент в разговор вмешался Вильнев и спросил королеву, что она думает по поводу исследовательских проектов.

Ранавалуна быстро взмахнула перед ним своим кружевным веером, будто хотела прогнать назойливую муху, затем сразу же повернулась к Пауле и попросила ее поведать что-нибудь о своих предках.

Паула подавила улыбку и начала рассказывать о своей бабушке, которая бывала здесь, при дворе, со своим мужем: тот написал портрет Радамы I. Паула почувствовала, как снова все за столом повернулись к ней и все разговоры прекратились. Ласло наблюдал за ней, как за редкой бабочкой, и казалось, что премьер держит ухо востро.

— Ваш дедушка создал прекрасную картину, — сказала королева и захотела узнать об этом больше. Она была озадачена тем фактом, что никому не известно, где умерла бабушка Паулы и где покоится ее прах, и она отнеслась с пониманием к тому, что Паула намеревалась выяснить это. Она была рада за бабушку, что у нее такая хорошая внучка.

— Для нас, малагасийцев, ничто не может быть хуже, чем покоиться в чужой земле, где никто о тебе не заботится. Я распоряжусь, чтобы завтра утром к восходу солнца в честь вашей бабушки была принесена жертва.

— Это очень великодушно с вашей стороны, ваше величество. — Паула чувствовала, что чрезмерное внимание к ней со стороны королевы не всем присутствующим за столом пришлось по душе.

Мортен, который сидел с другой стороны от нее, тяжело вздохнул.

— Жертва! И это называется «христианская королева», — прошипел он.

— Ш-ш-ш, Мортен, пожалуйста, вас могут услышать!

— Но это же правда, она участвует в купальном празднике, как язычница, вот теперь еще и жертва, что еще? Это противоречит воле Господа.

Паула положила руку на плечо Мортена.

— Пожалуйста, мне хотелось бы больше узнать о своей бабушке, и все мои молитвы пока не привели к какому-либо результату.

В этот момент в комнату вошли музыканты, которые выступали с певцами и танцорами. Пять девушек, облаченных в длинные желтые платья, с похожими на тюрбан сооружениями из ткани на голове и платком вокруг талии, который во время веселых громких песен снимали и использовали в танце, — они напомнили Пауле пляски баварских обществ любителей национального костюма, когда девушки держали в руках разноцветные платочки и размахивали ими. Со стола убрали блюда с рисом и мясом и вместо них принесли серебряные блюда с фруктами. Ананасы, бананы, пальмовый мусс, кокосы, черимойя, манго и папайя. Также там были фрукты, которые Паула еще никогда не видела: большие, светло-зеленые, напоминающие дыню плоды с колючками, похожие на средневековую утреннюю звезду, а также красные фрукты в форме сердца и оранжевые размером со сливу.

Кроме того, на столе были кружочки ананаса и банана в тростниковом сахаре и фламбированные ромом, благодаря чему распространялся тонкий аромат карамели и терпко-сладкой фруктовой мякоти, о котором мечтала Паула: она могла бы запомнить его и претворить в парфюм.

Королева, которая до этого практически ни к чему не притронулась, съела черимойю, два кусочка ананаса во фритюре и несколько фламбированных фруктов, которые ей все время подкладывал Ласло и таким образом обращал на себя ее внимание. Паула начала расслабляться. «Значит, завтра утром, — подумала она, — завтра утром у меня будет возможность поговорить с королевой о земельном участке Матильды».

— Я действительно хотел бы знать, что замышляет этот человек. — Мортен смотрел на Ласло так, словно с ним что-то было неладно и именно это очень злило его.

— Он мой ассистент, — раздался голос Вильнева.

— И почему вы выбрали в ассистенты именно этого Адониса? — спросил Мортен.

— Потому что он очень хорошо рисует.

Паула посмотрела на Ласло и попыталась представить себе, как он тщательно вырисовывает растения рядом с этим ворчливым Вильневом, но ей это не удалось.

— Большего и не нужно, чтобы быть вашим ассистентом? — В голосе Мортена послышалось недоверие, и Паула вспомнила, что Вильнев прежде говорил о том, что Ласло непременно хотел отправиться в это путешествие.

— Нет, — снова раздраженно сказал Вильнев.

— Так он отлично рисует? — упорствовал Мортен.

— Нет.

— Почему вы тогда не расстанетесь с ним?

— Мне бы этого не хотелось, кроме того, для премьера мы все — одна команда, и если кто-либо из нас допустит оплошность, то это отразится на каждом.

— В этом вы правы, — тихо вздохнул Мортен. — Нам следовало бы не выпускать его из виду.

— Может, вы оба просто завидуете его молодости и красоте? — Наверное, это вино позволило Пауле задавать такие вопросы.

Мортен презрительно фыркнул, а Вильнев промолчал.

— В мире есть нечто более важное, чем подобные красавчики, — сказал наконец Мортен. — Мужчина должен быть таким, чтобы на него можно было положиться, а этот Ласло напоминает мне бамбук, очень покорный и всегда готовый повернуться туда, куда ветер дует.

Королева, будто почувствовав досаду обоих мужчин, повернулась от Ласло в сторону Мортена, который радостно перевел дух, как показалось Пауле. Она промокнула губы салфеткой и решила закончить ужин, так как после столь насыщенного дня очень устала.

Королева спросила Мортена о цели его прибытия, на что он ответил пространным монологом, который Паула могла долго слушать только потому, что Мортен на английском языке тоже сильно шепелявил, что превращало его скучный доклад в прекрасное монотонное пение.

Выяснилось, что у королевы были абсолютно четкие представления о деятельности миссионеров в ее стране. Она милостиво разрешила ему организовать миссионерскую станцию на северо-востоке, так как там обитало очень много необразованных людей, которые еще никогда не слышали о Христе. Но взамен она потребовала, чтобы была организована школа, открытая для всех. В ее планы в этом году входило введение обязательного посещения школы детьми в возрасте с семи лет. Это очень удивило Паулу, потому что во Франции, в стране ее дедушки, это нововведение было осуществлено всего лишь два года назад. Кроме того, королева потребовала, чтобы миссионеры преподавали английский и французский языки и чтобы дети обучались профессиям.

Паула удивленно смотрела на королеву, о которой слышала, будто та была послушной и недалекой марионеткой Раинилаиаривуни, но исходя из того, как самоуверенно и четко говорила королева, это казалось просто невозможным.

Затем Мортен решился задать вопрос относительно финансового обеспечения и, когда Паула услышала ответ королевы, ей пришлось сдерживать смех.

— Мы бедная страна, и если Богу будет угодно создать здесь бастион своей веры, то я уверена, что такой верующий христианин, как вы, господин Вальштрем, найдет средства и способы, чтобы не увеличивать налоговое бремя наших подданных.

— Крепкий орешек. — Вильнев произнес это так громко, что Паула испугалась, не услышала ли это королева, и, когда та поднялась, Паула подумала, что будет скандал. Все сразу же встали и, опустив головы, ждали указаний королевы.

Однако она только сообщила, что хотела бы удалиться, доброжелательно кивнула Пауле и Мортену и отправилась в свои покои под руку с премьер-министром. После того как они ушли, разговоры стали громче и рома было выпито больше.

Паула немного подождала, затем встала, попрощалась и пошла в комнату, которая была предоставлена в их распоряжение.

Там она принялась проклинать свое платье, которое ей непременно хотелось снять, прежде чем придут все остальные. Она не нырнула, как обычно, в свою индийскую пижаму, в которой казалась себе почти голой, а снова натянула одежду, которую разложила на одном из своих сундуков для проветривания. Обувь она поставила под кровать и легла на комковатый матрас, который после стольких ночей на земле показался невероятно мягким. Удовлетворенная, она вздохнула и задернула длинные занавески, как бы запираясь. Одной только мысли о том, что остальные могут наблюдать за ней во время сна, было достаточно, чтобы воздух уже не воспринимался таким горячим и душным. Она попыталась заснуть. Но впечатления вечера были еще свежими и бурно роились у нее в голове. Мерцание свечей, ослепительные винные бокалы, веер из слоновой кости с черным кружевом, которым королева чуть не потушила свечи, стоявшие возле нее, профиль Ласло, белый фрак Вильнева, фламбированные фрукты, глаза премьера — все это преобразовывалось, собиралось по-новому, распадалось и складывалось в новые картинки, разноцветные и переливчатые, как калейдоскоп, который она покупала для своего ребенка.

10 Даже если свинью одеть в золото, она все равно вываляется в грязи

Кто бы мог подумать, что существо, больше напоминающее молодого жеребца, чем женщину, может выглядеть столь очаровательно! Вышитое платье в белых тонах придало жемчужное сияние ее коже, вино расслабило ее и заставило глаза сверкать. Ее хороший аппетит радовал наших хозяев, и при этом я не могу забыть, как решительно она выпила отвратительную купальную воду перед премьер-министром, — об этом я думаю с ужасом. Я еще никогда встречал такой искусной притворщицы. Ее улыбка всегда сопровождается легким наклоном головы, что оставляет впечатление чарующего смирения, не являясь таковым. Я не могу понять, как ей это удается — в нужный момент краснеть, и, когда это происходит, она прикрывает ладонью свой чувственный рот, будто у нее вырвалось что-то неуместное, что, однако, не соответствует действительности, потому что никому из нас не понятны причины ее румянца.

Я видел, что королева больше хотела общаться с ней, чем со мной, и должен сказать, что чрезвычайная изощренность этой бабенки постепенно начинает вызывать у меня уважение. Сегодня вечером она ни словом не обмолвилась о своей истинной цели: ошибка, которую допустили все остальные, а я был особенно нерасторопен, в чем, собственно, не могу винить ее. Но в глубине души я чувствую, что это ее вина, и мне так хотелось бы ее наказать… И если бы я знал, как это сделать, чтобы не навлечь на себя подозрение, я бы ни секунды не сомневался. Но я не могу рисковать, не могу допустить, чтобы она ушла от нас. Все же она в наших руках благодаря этому обману с посланниками. Нам это еще пригодится, я в этом уверен.

Завтра нам необходимо постараться выяснить, куда она держит путь, и следует позаботиться о том, чтобы она не улизнула от нас. Не то чтобы я считал, будто это под силу беспомощной бабе, но эта не такая — она более цепкая, чем я думал, она могла бы отправиться в путь и без нас. Однако без Нориа она бы потерялась. И даже эта мысль скрасит мне ночь. Все идет к тому, что мне следует позаботиться о Нориа, вряд ли это будет слишком сложно, ведь она женщина.

11 Элеми

Элемиевое дерево, Amyris Plymieri. Древесная смола поступает в продажу преимущественно из Манилы, она практически бесцветная, имеет сильный приятный аромат, напоминающий укроп, фенхель и мацис.

После очень неспокойной ночи Паула проснулась от тихого шепота, который сразу напомнил ей о том, что она не одна в комнате.

Мужчины разговаривали о ней, будто совсем забыли о том, что она находится за занавеской.

— Это просто всеобщее бедствие, а не баба… — как раз сказал Вильнев.

— Но она очень даже симпатичная, если любишь плоские ландшафты… — Ласло прищелкнул языком.

— Мы не должны допускать, чтобы она приближалась к королеве, ей нельзя верить, — произнес Мортен.

У Паулы в горле появился комок. Что ей теперь делать? Громко кашлянуть?

— Она ловкая. — Мортен, должно быть, сильно чесался, когда говорил. — Этой болтовней о своей бабушке она приковала к себе внимание королевы.

Они же не могут говорить такое всерьез, они же прекрасно понимают, что она рядом, это, должно быть, всего лишь шутка, и, если она обратит на себя внимание, они сразу же прекратят разговор и извинятся.

— Баб невозможно держать под контролем, последний, кому это удавалось, был Генрих VIII, — засмеялся Вильнев. Ласло согласился с этим, а потом голоса смешались таким образом, что Паула не могла их различать.

— Но она нужна нам.

— Это да.

— Мы не можем рисковать, не можем позволить ей идти дальше без нас.

— Она будет чувствовать себя обязанной…

В дверь постучали. Это была Нориа, которая хотела спросить, где Паула: дадарабе, маг, уже прибыл на место и хотел бы начать. Она отчетливо услышала, как мужчины буквально оцепенели. Ей стало ясно: они были уверены в том, что она давно уже ушла, наверное, это потому, что они не видели ее одежды и обуви. Она снова легла с учащенным пульсом и притворилась, будто крепко спит.

Но она знала, что именно Мортен отдернул занавеску. Она узнала его запах, повеяло тмином с примесью бергамота и бузины.

Паула почувствовала, как он обеспокоен. Она открыла глаза и отчаянно попыталась сделать вид, что только проснулась.

— Подъем, уже пора. Вас ждут, моя дорогая.

«Моя дорогая», — подумала Паула. Ее чуть не стошнило, но она вела себя так, будто с трудом приходила в себя.

— О, я, наверное, слишком много выпила вчера, — сказала она, зевая, посмотрела мимо Мортена на улицу и зажмурила глаза. — Уже действительно светло? Это, вероятно, из-за занавески, за ней лежишь себе в темноте и тишине, как в могиле.

— Это была кровать Ранавалуны I, — очень серьезно объяснила Нориа. — Здесь она принимала своих любовников, и занавеска ей нужна была для уверенности, что никто за ней не наблюдает. Нам надо поторопиться, солнце не должно подняться слишком высоко.

Пауле очень хотелось выйти из этого душного помещения. Она сбрызнула себя одеколоном и не стала умываться.

Она поспешно последовала за Нориа, которая вела ее к воротам, которые еще вчера предназначались исключительно для семидесяти девушек, несших воду для новогоднего купания королевы.

Нориа повернулась к ней.

— Кроме Лабора, сюда не ступал еще ни один европеец, я не знаю, как вам это удалось. Но вы — первая светлокожая женщина, которой королева это позволила. Мне очень приятно, что это именно вы.

Узкая дорога вела по лестнице и далее вверх по холму, на котором находились две овальные, вытесанные в скале купели, такие большие, что в них мог принять ванну слон. Вода переливалась светлой зеленью, словно это были молодые березовые листья на солнце. Они прошли мимо, последовали дальше вверх еще по одной лестнице, и еще по одной, затем свернули налево, и вдруг оказались на голой скале, которая круто обрывалась вниз и открывала вид на захватывающий дух ландшафт: рисовые террасы и широкие долины с серебристыми извивающимися реками.

С северо-восточной стороны скалы стоял темнокожий мужчина, одетый в длинный красный, богато украшенный золотым галуном плащ, очень похожий на королеву. Казалось, что он очень нетерпеливо ждал их и уже издалека стал кричать что-то Нориа, подгоняя ее.

— Это брат королевы, келималаза, хранитель тотемов. Ранавалуна позвала его, хотя он и не является истинным дадарабе. Она пытается усмирить его, потому что она лишила всех келималаз их привилегий, из-за Иисуса они теперь не могут проводить ритуалы со своими тотемами.

Паула озадаченно смотрела на молодого человека, чей серьезный взгляд был обращен к ней. Она никак не могла придти в себя после того, что услышала в спальне, и после того, что ей рассказала Нориа.

Мужчина обратился к Нориа, которая перевела Пауле его слова. Сначала он хотел знать имя прародительницы, с которой она собиралась поговорить. Он повторял имя Матильды, пока Пауле не пришлось его больше исправлять. Затем он поинтересовался, не принесла ли она вещь, принадлежавшую ее бабушке. От Матильды у Паулы ничего не было, только книга и документы на участок, но они были спрятаны в ее кожаной сумке, которую она оставила в своей кровати. Возможно, подошла бы и колба, которую она носила на кожаном ремешке. В этой бутылочке она пыталась поймать аромат голубого флакона, а он и в самом деле принадлежал ее бабушке. Она немного поколебалась, затем, однако, достала колбу и протянула ее жрецу.

Келималаза взял бутылочку и поставил ее очень близко к бездне. Там, как Паула заметила, уже были бутылка рома, кусок кокосового пирога и горка белого жира. Нориа поздравила ее и объяснила, что это жир из горба священного зебу, забитого в честь новогоднего праздника, который был ценнее золота. В одной из чаш горела свеча и тлел очень ароматный кусочек ладана. Мужчина держал жир в пламени свечи, где тот таял, шипя, затем он начал монотонное пение, в котором повторялось имя бабушки Паулы.

Она не смогла бы сказать, сколько раз он повторил свой напев, пока наверху не наступила мертвая тишина. Ветер уже не дул, птицы замолчали, листва не шелестела, мошки прекратили жужжать, был слышен только голос келималазы.

Все вокруг Паулы начало двигаться и вращаться, ей пришлось присесть, так как ноги ее задрожали. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох и выдох, и больше она уже ничего не слышала, только снова и снова имя «Матильда».

И вдруг запах из флакона распространился повсюду, он словно окутал ее, и, хотя он был ей знаком, ей стало страшно, потому что он, будто мягкий платок, лежал на ней. Она поскорее открыла глаза и осмотрелась: никто ее ничем не накрывал. Келималаза стоял возле обрыва, а она была абсолютно одна на фоне лазуритового неба. Однако она все еще ощущала этот аромат, наброшенный на нее, как тонкий гладкий шелковый шлейф. Глазами она искала бутылочку, чтобы найти объяснение этому запаху, но келималаза даже не открывал ее. Жир все еще горел, как и ладан, который из-за этого другого запаха не улавливался ее носом.

— Матильда, — пробормотала она и снова опустила веки.

Все почернело. «Мне не нужно бояться, — поняла она, — даже если здесь будут происходить странные вещи, я в безопасности». Она еще раз сделала глубокий вдох и почувствовала, как ее легкие широко открываются. Вдруг у нее перед глазами на черном фоне что-то промелькнуло, мерцание усилилось и превратилось в нечто сверкающее и голубое. Она узнала голубых бабочек из тропического леса, которые с радостью подлетали у ней, разлетались и снова собирались в облако. Затем удары их крыльев стали нежнее, перешли в сердцебиение Паулы, и голубой аромат пошел по ее венам.

Спустя длительное время после того, как бабочки снова растворились в темноте, Паула открыла глаза. Она все еще сидела на утесе, Нориа и келималаза сидели перед ней и с любопытством смотрели на нее. Келималаза что-то спросил у нее.

У Паулы не было слов, чтобы описать то, что только что произошло. Она лишь знала, что однажды в жизни ей пришлось испытать нечто столь же великолепное, и она не надеялась испытать подобное снова.

Тогда ей было семь лет, и она как раз научилась плавать. На всей коже она ощущала приятную холодную воду, плавая в коричневом болотистом пруду, который золотом покрыл ее бледное тело. С каждым движением рук она двигалась через пруд, переворачивалась на спину, болтала ногами, пуская водные каскады, и удивлялась своей легкости; она изумлялась маленьким радугам в лучах солнца, и каждый удар сердца вызывал восторженный смех во всем теле.

— Ты разговаривала со своей бабушкой? — перевела Нориа вопрос келималазы и вернула ее к реальности. — Или видела ее?

— Нет, — сказала Паула и улыбнулась Нориа, улыбнулась всему миру.

Нет — не видела, только чувствовала, она что-то почувствовала. Паула, все еще пошатываясь, поднялась и споткнулась. Нориа и келималаза подхватили ее, затем они вдруг почтительно поклонились, но, как Паула спустя мгновение поняла, не ей. Потому что, когда она обернулась, она увидела королеву, которая стояла вверху на лестнице, ведущей к скале, и подзывала их к себе.

Сегодня утром на королеве было платье с накинутой сверху бело-красной ламбой, что смотрелось не так импозантно.

— Ну, как дела у вашей бабушки? — спросила она на английском.

Паула ответила не задумываясь и без положенного уважения:

— Хорошо, она хотела бы, чтобы я закончила то, что делаю.

Королева улыбнулась.

— Я рада это слышать. Я думаю, что Иисус ничего не имеет против того, чтобы мы общались с нашими предками. Можно задать вам личный вопрос?

Паула кивнула и замерла в ожидании.

— Я вчера заметила, что от вас исходит такой чистый и свежий аромат, как от цветка. Мне он очень понравился, что это?

Паула удивилась и несколько раз сглотнула, затем рассказала королеве о том, что она здесь только из-за рецептов своей бабушки, а эта туалетная вода — вариация одеколона, который изобрела ее бабушка. Она пообещала королеве поделиться им, на что та благосклонно согласилась.

Пауле показалось, что это подходящий момент, чтобы снова начать беседу о наследстве своей бабушки, поэтому она набралась смелости и заговорила о земельном участке Матильды.

Ранавалуна изумленно посмотрела на нее, на лицо опустилась вуаль, и Паула сразу же поняла: она сказала что-то не то.

— Земля наших предков никому не принадлежит, только нам, малагасийцам. Запрещается продавать священную землю наших предков иностранцам. Это фади!

Все приятные чувства Паулы вытеснило разочарование. Но затем в голове снова зажужжал голос келималазы: «Матильда, Матильда…»

И она знала, что не имеет права сейчас сдаваться, и неважно, во что ей это выльется.

— Но это же французская грамота, которая, согласно французским законам….

— Однако этой страной управляют не французы. — Королева рассерженно топнула ногой, и Пауле стало не по себе. — И, покуда я жива, никто, кроме меня, здесь править не будет.

— Нет, конечно же, нет, — пролепетала Паула. — Еще только один вопрос. Ваше величество, я правильно понимаю, что Лабор не был законным владельцем земли, которую он продал моей бабушке?

— Лабор… — Королева пробормотала что-то на малагасийском, затем снова перешла на английский. — Лабор в действительности был фаворитом Ранавалуны I, а затем Радамы II. Но все договоренности с ним были нами аннулированы и признаны недействительными. Этот мужчина был корыстолюбивым паразитом на груди народа мерина.

Королева собралась уходить. У Паулы, которая словно спустилась с небес на землю, на глазах появились слезы, и она уже собиралась схватить Ранавалуну за платье.

— Однако я даже не знаю, где искать этот участок, который обрабатывала моя бабушка. И только если я его найду, у меня появится шанс отыскать ее могилу. Но как же мне это сделать без вашей помощи?

Королева снова повернулась к ней и внимательно посмотрела на нее. Наконец она подняла свой подбородок, словно слегка кивнув.

— Вы мне пришлете парфюм вашей бабушки, а я распоряжусь, чтобы кто-то позаботился об этом. Кроме того, я разрешаю вам отправиться туда и обрабатывать этот участок, но десять процентов урожая в качестве арендной платы вы будете отчислять мне. Премьер-министр даст вам документ для сельского старосты. А сейчас мне пора на утреннее богослужение.

— Конечно. — Паула поклонилась и заметила солдат на заднем плане только тогда, когда они последовали за королевой.

Нориа снова обратилась к ней:

— Вы меня удивляете. Все европейские женщины такие смелые?

Паула с удовольствием улыбнулась бы, но у нее не было сил, ей хотелось куриного супа с рисом и чаем. Она не была смелой. То, что привело ее на Мадагаскар, — это отчаяние, и ничего больше. Она считала себя трусливой, потому что побоялась споров и пошла, как обычно, по пути наименьшего сопротивления, только поэтому произошло то, что привело ее сюда.

— Мне нужно что-то съесть, — сказала она вместо ответа на вопрос Нориа.

Нориа привела ее в ближайшую кухню, где Паула жадно выпила чашку чая и принялась за блюдо с тсакитсаки, будто неделю ничего не ела. Нориа молча сидела с ней за компанию.

Паула попыталась во время еды найти ответы на вопросы, которые порхали у нее в голове, словно безголовые голуби. Что скрывали ее попутчики и как ей добраться до участка своей бабушки? Действительно ли она хочет жить как арендатор? Ей нужна была еда и носильщики, и прежде всего — Нориа, но как ей все это оплатить? И что, если попутчики уведут у нее Нориа? На острове практически никто не говорил по-немецки.

В зависимости от того, в какой части Мадагаскара жила ее бабушка, можно обойтись английским или французским, но в деревне это было немыслимо. Она выпила еще одну кружку чая и вздохнула. «Невозможно, — повторил ее внутренний голос, — невозможно», — прошептал он, и казалось, что он был счастлив тем, что ему удалось окончательно уничтожить радостные чувства Паулы.

— Нориа, у меня больше нет денег. — Она выдавила это из себя после двух чашек чая и шести тсакитсаки во фритюре. — Вы пойдете со мной дальше, несмотря на это, или нет?

Нориа удивленно приподняла брови и недоверчиво посмотрела на нее.

— Насколько мне известно, у вас много вещей.

— В моих сундуках нет ничего, что можно продать. — Паула между тем выглядела очень смешно, у нее было все, чтобы производить парфюмы, но не было ничего, чтобы продать и получить деньги. А парфюмами в этой стране, где из каждого уголка доносился сладчайший аромат цветов, никто не интересовался.

— А ваши платья! — с тоской произнесла Нориа и заставила Паулу задуматься. Ее платья не имели для нее никакого значения.

— Вы пойдете со мной, если я дам вам платье, которое было вчера на мне во время ужина с королевой?

Паула быстро посчитала в уме, сколько стоит платье: восемьдесят марок, потому что оно сделано из дорогого, вышитого вручную шелка. Затем она посчитала, сколько заплатила Нориа до сегодняшнего дня. Примерно семь марок серебряными монетами.

— Это платье вашей бабушки?

— Нет. — Паула удивилась. Как ей такое пришло в голову? — Нет, оно абсолютно новое.

Нориа задумалась. Долго, слишком долго она думала, показалось Пауле, которая с нетерпением ждала ее ответа.

— Если у меня к тому же будет достаточно еды и питья, я поразмыслю над этим.

«А между тем она узнает, сколько денег сможет выручить у мужчин, — подумала Паула. — У меня нет времени».

— Хорошо, тогда договорились. Платье стоит в восемь раз больше, чем я платила вам до сегодняшнего дня. Вы пойдете со мной дальше, у вас будут еда и напитки, а в конце пути в качестве оплаты я отдам вам платье.

Казалось, что Нориа все еще не может решиться, поэтому Паула в отчаянии предложила:

— Хотите примерить его сейчас?

Нориа недоверчиво улыбнулась.

— Здесь, во дворце, есть зеркало, и я могла бы посмотреть, как оно на мне сидит.

Пока Нориа вела ее обратно в комнату, Паула поняла, что допустила ошибку. Платье могло не подойти Нориа, потому что она ниже ростом и плотнее Паулы. Нориа не была толстой, но обладала крепкими мускулами и широкой костью.

К счастью, мужчин в комнате не было. Паула достала платье из сундука и хотела помочь Нориа надеть его. Она с удивлением обнаружила, что Нориа не носила нижнего белья и натянула платье на абсолютно голое тело. Как Паула и опасалась, платье не получилось застегнуть на спине, а двадцать сантиметров шлейфа волочились по полу — настолько Нориа была ниже Паулы.

Несмотря на это, Нориа внимательно разглядывала платье и не могла дождаться, чтобы посмотреть на себя в большое зеркало в столовой — подарок королевы Виктории. Паула вызвалась нести шлейф, потому что таким образом она хотя бы со стороны талии прикрывала Нориа. Они пересекли двор и вошли в столовую.

Нориа выкрикнула только восхищенное «тсара!», когда увидела себя в зеркале, поправила грудь под платьем, покачала бедрами, повертела юбкой, сделала несколько танцевальных шагов и восторженно кивнула. Пауле стало стыдно, потому что Нориа, по ее мнению, выглядела просто смешно. Но она ничего не сказала, потому что ей нужна была помощь Нориа. «Это путешествие делает из меня монстра, — подумала она, — очевидно, я уже готова заплатить любую цену, чтобы достичь цели».

Нориа отвернулась от зеркала к Пауле, так что та видела отражение ее голой спины и была рада, что Нориа не может рассмотреть себя сзади, потому что это выглядело так, будто из платья вырвали кусок ткани.

В этот момент к ним подошел Вильнев, заметил в зеркале голый зад Нориа и ухмыльнулся.

— Нориа, вы просто очаровательны.

Он подмигнул Пауле, которой было так неловко, что она хотела провалиться сквозь землю.

— Вы правда так считаете? — спросила Нориа.

— Конечно. Платье хорошо подчеркивает ваши прекрасные глаза, да, я бы даже осмелился заявить, что оно идет вам больше, чем его хозяйке, прошу меня простить, госпожа Келлерманн…

Удовлетворение Нориа светилось в каждой клеточке ее кожи. У Паулы было двоякое чувство: с одной стороны, Вильнев хотел обидеть ее этим комплиментом, с другой стороны, он даже не догадывался, как ей помог. Она решила просто многозначительно улыбнуться ему.

— Нориа, значит, мы договорились?

Нориа восторженно кивнула и настояла на том, чтобы во время пути у нее была возможность смотреть на платье и трогать его.

— Что за договоренности?

Нориа и Паула переглянулись, и Паула понадеялась, что Нориа поняла ее намек и не выдаст ее Вильневу.

— Я последую дальше с Паулой, чтобы найти останки ее бабушки.

Вильнев не изменился в лице, но Паула вдруг уловила легкий запах ацетона вокруг него.

— Как интересно. — С иронией пожав плечами, он снова посмотрел в зеркало, где отчетливо виднелась голая спина Нориа.

— Нам нужно отнести платье обратно, — пробормотала Паула и взяла Нориа за руку: у нее было такое чувство, что Вильнев сейчас сделает то, что изменит мнение Нориа.

Паула, под тем предлогом, что ей нужно нести шлейф, пошла вслед за Нориа, потому что ей казалось неправильным позволять Вильневу смотреть и дальше на ее голую спину.

В комнате уже были Мортен и Ласло, что не помешало Нориа раздеться перед ними, и удивленные взгляды мужчин ей нисколько не мешали. Паула казалась себе смешной из-за того, что так переживала по поводу взглядов Вильнева. Прежде чем Нориа ушла, Паула попросила ее напомнить королеве о своей просьбе и узнать, когда она сможет показать ее величеству документы своей бабушки.

— А куда вы держите путь, можно поинтересоваться?

Вильнев присел к остальным и наблюдал, как она укладывает платье сначала в шелковую бумагу, затем в льняной мешочек с запахом лаванды.

Паула не знала, как ей поступить: поговорить с ними по поводу того, что она слышала, или сделать вид, что ничего не произошло. Все в ней требовало ответа, но ее разум приказал ей в этот раз прислушаться к нему и не рассказывать о том, что ей было известно. Паула разочаровалась прежде всего в Мортене. Она действительно думала, что нравится ему.

— Что это значит? — спросил Ласло. — Какой путь?

— С позволения королевы я отправлюсь туда, где расположен участок моей бабушки.

— Тогда будем надеяться, что он находится на востоке страны.

Мортен улыбнулся ей, шепелявя свои слова с обычным дружелюбием, и еще несколько часов назад она этому обрадовалась бы.

— Чтобы и мы втроем могли продолжать путь. Вы же тоже так планировали?

— Нет, совсем нет. Наши пути сейчас должны разойтись.

— Так внезапно?

— Да, завтра утром я отправлюсь в дорогу.

Три ее попутчика озадаченно посмотрели на нее.

— Можно поинтересоваться, где находится участок?

— Об этом я узнаю позже.

Паула взяла кожаную сумку с книгой своей бабушки, где между страниц лежал документ, и быстро вышла из комнаты, хотя она совсем не знала, что делать дальше.

Прежде чем она начала ломать себе голову мыслями об этом, к ней подошел солдат, который велел ей следовать за ним.

Он снова повел ее наверх, в застекленное помещение, где ее ждал премьер-министр.

Паула поприветствовала его и протянула ему документ. Премьер внимательно прочитал его, затем спросил, что она хотела бы выращивать на этом участке.

— Ваниль, — ответила Паула, полагая, что это хороший ответ.

— Ваниль? Почему ваниль? Это же тяжелый труд, это дело, которым занимается вся семья. У вас есть семья?

Паула прикусила губы. Премьер не мог знать, насколько щекотлив этот вопрос. Нет, никого у нее не было. Это как дерево без корней, как голова без ног, как рыба без воды. Почему ваниль?

— Потому что это то, чем занималась моя бабушка, я хотела бы заниматься тем же, чем и она.

Премьер постучал пальцами по письменному столу, будто его что-то беспокоило. Что-то при этом было не так, но Паула не могла понять что именно, однако спустя несколько секунд осознала: ампутированные фаланги пальцев, о которых рассказывала Нориа. За ужином было слишком темно, чтобы их заметить. Паула сразу постаралась смотреть куда-нибудь в другую сторону, чтобы не злить премьера.

Наконец он позвал солдата, который стоял за дверью, и отдал несколько приказов, после чего тот удалился. Затем премьер позвал одного из своих министров, который, однако, не явился, так что он в конце концов встал и попросил его извинить.

Паула осталась сидеть, она ждала, и ждала, и ждала. Мора-мора. Ее взгляд упал на часы на письменном столе, которые остановились. Эти часы были для нее символом ее жизни. В ее жизни тоже что-то остановилось, что-то сломалось, и она боялась, что это навсегда.

Паула думала о своей бабушке, которая, должно быть, много денег заплатила за этот участок земли, и она спрашивала себя, что бы Матильда сказала по поводу того, что ее имущество принадлежит государству. Или Лабор намеренно втянул ее бабушку в это? Стоило ли стараться продолжать поиски, только чтобы арендовать этот участок? Может, все бросить и вернуться домой? Домой… эта мысль была для нее словно ведро холодной воды. У нее не было больше дома, сначала ей нужно приобрести его. Она встала, чтобы выглянуть из окна и посмотреть, что заставило действовать солдата, который охранял комнату.

Солнце уже разлилось по долинам медным мерцанием. Запад, восток, север или юг — она не знала, куда приведет ее дорога, и отсюда сверху все выглядело таким заманчивым, как предсказание.

Солдат демонстративно откашлялся, и она снова обернулась к столу, за который уже садился премьер-министр. Солнце стояло так низко, что светило ему прямо в лицо и раскаляло золотые пуговицы его пиджака.

Он подождал, пока она снова села, вытер лоб и объяснил ей, что участок находится прямо у моря, недалеко от Анталахи на северо-востоке. Он вручил ей целую гору заверенных документов, которые приготовил для местного старосты. Премьер поздравил ее с тем, что она вызвала интерес королевы, и объяснил, что они с нетерпением будут ждать первой поставки ее ванили.

На этом они попрощались.

Паула вернулась обратно в комнату и зажгла свечу, потому что стало уже совершенно темно. Она спрятала документы в книгу Матильды и положила ее обратно в кожаную сумку, которую вместе с флягой воды почти всегда держала при себе.

Как раз когда она это сделала, дверь открылась и в комнату вошел Ласло, а сразу за ним — Нориа. Хотя они и удивились, увидев Паулу, но это, по всей видимости, им не помешало. Нориа подмигнула ей, Ласло лукаво улыбнулся, и сразу стало понятно, что эти двое собирались делать. Паула была уверена, что их не смутило бы ее присутствие.

В этот момент Паула почувствовала к ним отвращение. Они показались ей намного более свободными, такими, какой она никогда не была. Ей казалось неприемлемым просить своих попутчиков подождать ее, пока она будет справлять естественную нужду, не говоря уже о том, чтобы в открытую заигрывать с мужчинами. Строгое воспитание не позволяло ей этого. Однако Нориа была ей нужна, она не могла позволить себе потерять ее. И особенно неприятно было признавать, что ей в принципе кто-то нужен.

В ярости она вышла из комнаты, слыша за спиной хихиканье Нориа. Она прошла через ворота, затем вниз по лестнице к большой предфасадной площади, где присела у могучего инжирного дерева с двенадцатью камнями в стволе. Подняв голову, она увидела ясное звездное небо, и, хотя она всегда наслаждалась этим видом, сегодня она была абсолютно равнодушна к нему. Паула отправилась сюда, чтобы сбежать от всего, и теперь ей постоянно приходилось вспоминать то, что она хотела забыть.

Она взяла колбу и открыла ее, чтобы аромат успокоил ее и вернул чувство, которое она испытала сегодня утром. Однако защитная накидка не появилась, совсем наоборот, запах показался ей пресным, таким же пресным, как и смехотворные попытки изменить свою жизнь.

У нее на глазах появились слезы разочарования. Она снова закрыла колбу и тяжело вздохнула.

— Можно предложить вам свой носовой платок?

Это был голос Вильнева — означающий, к несчастью, что он тоже сюда явился.

Его платок светился белым в темноте. Паула боролась с собой, затем подумала: «Почему бы не высморкаться как следует, не мне же его стирать». Она взяла платок, но не воспользовалась им, а сразу вернула обратно. Нет, она не хочет быть ему обязанной, даже носовым платком.

Вильнев молча положил его в карман.

Она тоже молчала. Она ничего не скажет, не начнет разговор, во всех их беседах последнее слово всегда оставалось за ним. Нет, сегодня она будет просто молчать. Лучше уж откусить себе язык. Ни слова.

— Я даже и не думала, — в следующую же секунду вырвалось у нее, — что вы из тех мужчин, которые пользуются носовыми платками.

— Вас определенно удивило и то, что я ем с помощью ножа и вилки и моюсь с мылом.

Против своей воли она улыбнулась. Однако затем она вспомнила, о чем говорили эти трое, и улыбка ее замерла.

Он откашлялся и указал на ночное небо.

— В мире есть племена, которые считают, что звезды — это души умерших детей.

Паула уже собиралась возмущенно встать и уйти, как вдруг поняла, что на этот раз он обидел ее не намеренно. Он не мог знать, что значили для нее эти слова. Затем она вспомнила, как он зажигал свечу в маленькой часовне.

— Помимо того, что это глупая суеверная мистификация, это еще и не очень красивая идея.

Он без спроса присел рядом с Паулой, и она сразу ощутила его пряный запах.

— Почему же? — спросила она и откинула голову назад, чтобы лучше видеть звезды. Души умерших детей.

Прошло некоторое время, прежде чем прозвучал ответ. Паула уже думала, что он вообще не услышал ее вопрос. Наконец она наклонила голову и посмотрела на него. Он, словно загипнотизированный, смотрел на мерцающее ночное небо.

— Их так много, — прошептал он, — чудовищно много. — Он замолчал, быстро встал и ушел.

Она подавила в себе желание пойти вслед за ним и осталась сидеть. «Он прав, — подумала она, — их так много…»

Однако для Паулы эта мысль была утешительной, будто с нее сняли груз. То, что с ней произошло, пришлось пережить многим, она была не единственной, кто держал в руках мертвого ребенка.

12 Письмо Матильды

Амбалавау, вечер 9 августа 1856 года

Моя дорогая Флоренс!

Я собрала невероятно огромный урожай в этом году, так что пусть идет дождь. Мои руки черные и пахнут ванилью. И это единственный аромат, который делает меня абсолютно счастливой, потому что именно ваниль изменила мою жизнь. Но я боюсь, что для тебя, моя любимая дочь, это звучит как насмешка. Однако же, разве мать должна восхищаться только своими детьми?

Я уверена, когда у тебя будут дети, ты станешь для них лучшей матерью, чем я. Ни беременность, ни уход за ребенком не дали мне того, в чем я действительно нуждалась, но я любила тебя всей душой. Дело в том, что пребывание с ребенком не обязательно сделает из тебя хорошую мать, а растить тебя среди пиратов и защищать от беды было достаточно тяжело.

Я считаю, что после всего, что я испытала и потеряла, я имею право на собственную жизнь, и если уж так случилось, то я надеюсь, что ты меня однажды поймешь. Но тогда было не до этого.

Ты была отравлена дочерьми Бомона, которые навязывали тебе свое сочувствие и лицемерие которых росло в тебе, как ленточные глисты у собак. Ты отвернулась от меня, будто я была воровкой или убийцей. Ты не хотела понять меня, я тогда обижалась на тебя за это, но сегодня я могу это простить. Сегодня у меня разрывается сердце, когда я думаю о том, какой ты, моя бедная Флоренс, была маленькой девочкой.

Не стоило надеяться, что ребенок выдержит столь серьезные перемены, дети хотят быть такими же, как все, и никак иначе. Не изгоями. А ты была изгоем, у пиратов, у Бомона, и я боюсь, что и в Европе ситуация не изменилась. Я очень сожалею об этом и надеюсь, что мой подарок наконец позволить тебе соответствовать требованиям общества. Дождь уже стучит по моей маленькой железной крыше: роскошь, которой я обязана Лабору. За деньги он все может сделать. Однако иногда, в такие вечера, как сегодня, мне хотелось бы иметь дом с пальмовой крышей, такой же, как у людей в деревне, потому что по ним дождь стучит не как яростный огонь артиллерии, а как нежный шелест. Но я должна думать о ванили, а ей нельзя мокнуть, иначе она испортится, а вместе с ней и моя идея относительно «Ванильного золота».

Ты должна помнить плантации Бомона, эти ароматы, даже если ты ничего не понимаешь в парфюмах. Там были грейпфруты, и гвоздичные деревья, и презренный сахарный тростник. Я говорю «презренный», ибо мне казалось, что там ежегодно погибает больше людей, чем во время всей Французской революции.

Кроме всего упомянутого, Бомон задолго до того, как мы приехали на остров, закупил еще и мексиканскую ваниль. Ваниль росла и цвела, но она не приносила никаких плодов, что очень сердило Бомона еще и потому, что это сделало его мишенью злобных шуток относительно потенции. Ваниль может достигать десяти метров в длину, так как она относится к плетущимся орхидеям, которым, как и большинству видов орхидей, необходим ствол, вокруг которого они могут виться. Листва у нее светло-зеленая и невзрачная, как и воскообразные цветы, которые могут иметь цвет от бело-желтого до зеленоватого. Родиной ванили является не Реюньон и не Мадагаскар, а Латинская Америка. Никто не знал, почему растение, которое так хорошо росло в местном климате, никак не хотело приносить плоды. Ты наверняка сейчас спрашиваешь себя, зачем я все это так детально рассказываю, но я прошу у тебя немного терпения. Потому что ты должна понимать, как обидно для плантатора, когда его земля в большей или меньшей степени остается невозделанной, и как это прекрасно, когда созревает богатый урожай. В одном случае он теряет все свои деньги, в другом погашает свои долги. И только когда у тебя все это перед глазами, ты можешь понять невероятную несправедливость, которую я намерена устранить. Дождь сегодня вечером особенно сильный, к сожалению, мне нужно на улицу, чтобы проверить, достаточно ли хорошо я запаковала свою ваниль.

13 Сирень

Цветы испанской сирени, Syringe Vulgaris L, обладают очень сильным, приятным, немного пьянящим запахом, который можно перенести на консистентную смазку методом мацерации.

Спустя две недели Паула уже думала, что лучше бы она никогда не уезжала из Европы. Ее одежда постоянно была мокрой — от пота или же из-за дождя. Насекомые кружили вокруг нее, собравшись в черные тучи. Все же Паулу они кусали меньше, чем ее попутчиков, потому что она каждое утро обрызгивала свою одежду смесью масел против насекомых. Они все повязали марлевые платки на лица, потому что мошки безжалостно проникали в каждый участок кожи, который только могли найти, и чем ближе был вечер, тем более жестокими казались Пауле эти кровожадные злодеи. Она задавала себе вопрос, не было ли это слишком легкомысленным поступком с ее стороны — пренебречь всеми предостережениями и отправиться на Мадагаскар.

Каждый вечер она занималась тем, что нюхала драгоценное ванильное масло, которое привезла из Европы, и этот чувственный и теплый аромат придавал ей веру и силу, чтобы следующим утром снова проснуться и следовать дальше по жаре влажных джунглей. Снова и снова она и ее попутчики досаждали Нориа вопросами относительно другой дороги или судоходной реки, но Нориа только качала головой. И у Паулы возникло такое впечатление, что Нориа испытывала моральное удовлетворение, видя их страдания. Единственной альтернативой этому аду было возвращение на Нуси-Бе, чтобы оттуда, с севера Мадагаскара, добраться под парусами до северо-востока острова. Но это вышло бы не только намного дольше: пришлось бы опасаться пиратов, которые постоянно находились там в засаде, хотя им перепадало значительно меньше после открытия Суэцкого канала. Говорят, что разочарование в связи с этим очень ожесточило их.

Те немногие лошади, которые имелись на Мадагаскаре, предназначались для офицеров королевы, а немногие крепкие пони были просто бесценны. Так что у них не было другого выхода, кроме как продвигаться дальше пешком с носильщиками. Королева удивилась решению Паулы не путешествовать в паланкине, и Паула побоялась признаваться ей, что у нее недостаточно денег для того, чтобы нанять еще четырех носильщиков, необходимых для того, чтобы нести паланкин. Все-таки они были посланниками кайзера. Удивление королевы Паула могла объяснить только тем фактом, что Ранавалуна II никогда еще не покидала нагорье. Проделав тот путь, который уже остался позади, Паула радовалась своему решению, ведь на многих участках пути просто невозможно было продвигаться вперед в паланкине, и ей пришлось бы платить носильщикам и идти при этом самостоятельно. Покинув нагорье, она уже не верила в то, что описание путешествий Иды Пфайффер полностью соответствует действительности.

Несмотря на это, королева все же оказалась умнее, чем все они думали, считала Паула. Она была уверена, что королева настояла на том, чтобы она продолжала путь с другими посланниками исключительно по той причине, что она доверяла Пауле, а не остальным, и хотела, чтобы та присматривала за своими попутчиками. Только так можно было объяснить тот факт, что она выдала Пауле пропуск, в котором были указаны имена мужчин, причем они должны были путешествовать с ней. Паула же в любой момент могла продолжить путь без них. К ее большому удивлению, никто из них не пожаловался по этому поводу, и когда она спросила мужчин, то удивилась еще больше, потому что, по всей видимости, им нравилось путешествовать с ней, даже Вильневу, но почему?

За исключением этого обстоятельства, Паула была рада тому, что она не одна. Мужчины постоянно убирали с дороги стволы деревьев или несли вещи, когда носильщики уже выбивались из сил. Ей надо было нанять еще больше носильщиков, но Мортен категорически возражал. Он не собирался транжирить деньги своей католической церкви на такую роскошь. Кроме того, мужчины разнообразили меню мясом небольших животных, на которых они охотились. Вопреки представлениям Паулы, дорога сквозь тропический лес не была увешена различными фруктами, как в сказочной стране, и, если бы у них не было с собой запасов риса, муки, яиц, курицы и сахара, они уже давно умерли бы от голода.

Носильщики остановились.

— Что случилось? — Мортен вытер пот со лба и выпил немного воды из фляги, которую он, как и все остальные, носил на кожаном ремне через плечо.

«О господи, — подумала Паула, — вот и конец». Перед ними начинался непроходимый тропический лес, он стоял, словно стена. Тонкие серые стволы деревьев с лиственной кроной, о существовании которой на высоте более чем двадцати метров можно было только догадываться. Лежащие поперек рухнувшие стволы, разъеденные термитами, странные, напоминающие каллистемон растения с красными цветами, отмершие листья пальм с острыми краями. Все это было обвито лианами, толстыми, как бедро мужчины, и изогнутыми, как штопор, в чьи петли, расположенные прямо у земли под истлевающими листьями, Паула постоянно попадала. Здесь, перед ними, все росло так плотно друг к другу, что Пауле казалось просто невозможным сделать шаг вперед. Было тихо, изредка слышалось робкое щебетание, и только презренное жужжание насекомых никогда не смолкало.

Носильщики тихо переговаривались.

— Откуда они знают, куда нам идти? — Паула обратилась к Нориа. — То, что находится перед нами, выглядит так, будто там еще ни разу не ступала нога человека.

Нориа так удивленно посмотрела на нее, будто она задала очень глупый вопрос, что ее злило, потому что Нориа и без того постоянно казалась ей высокомерной. Она никогда не выглядела такой обессиленной, как Паула и ее попутчики, и это при том, что она, как и носильщики, шла босиком, в одной только ламбе. И, кроме того, Нориа не кусали насекомые.

— Дороги нет, — упорствовала Паула раздраженно, она уже была готова устроить скандал, — нет даже маленькой тропинки.

— Джунгли поглощают все следы за несколько дней.

— Но откуда же тогда носильщикам известно, куда нам идти?

— Нам же нужно к морю, не так ли? — Нориа очень терпеливо объясняла Пауле, будто та была маленьким ребенком, что еще больше разозлило ее. — Это чувствуется. Даже я это чувствую, чем ближе мы подходим к морю, тем больше изменяется кора деревьев и растения. Они дают нам знать, куда идти.

Паула недоверчиво смотрела на джунгли: она не заметила ни малейших различий. Но затем она подумала о своем обонянии и о том, что сегодня даже смогла распознать, было ли ароматическое масло мацерировано в медном котелке или в стальном. И часто она могла определить, какое масло использовалось: пальмовое, олений или свиной жир, даже если все было сделано для того, чтобы оно не оставило запаха.

— Вы ощущаете по запаху, что мы на правильном пути? — спросила она Нориа.

Нориа широко улыбнулась.

— Я бы не так выразилась, но, возможно, что-то вроде этого.

Она наклонилась и взяла немного земли. Та и близко не напоминала красную почву нагорья, потому что состояла большей частью из истлевших листьев, цветов и коры.

Нориа понюхала почву, затем протянула ладонь к носу Паулы, которая с любопытством втянула воздух. «Невероятно, — подумала Паула, — земля пахнет так, будто ее создал опытный парфюмер». Сначала ощущалась илистая нота головы, аромат грибов — трюфелей, чтобы быть точной, затем почувствовалось дуновение померанцевой травы; нота сердца состояла из размятой травы, мускуса, щепотки корицы, ржавчины, и на заднем фоне оставались камфора и дубовый мох вперемешку с чем-то, похожим на корень лакричника.

— Но я не чувствую запаха моря. — Паула посмотрела на Нориа.

Нориа удивленно приподняла брови.

— Разве? До моря нам осталось дней десять. И эта плесень на стволах деревьев указывает мне, в каком направлении двигаться дальше.

Нориа показала вперед, как раз туда, где остановились носильщики.

Паула решила, что будет чаще нюхать землю, и злилась на себя за то, что прежде этого не делала. Она была занята только поиском ароматных растений, но, к своему большому удивлению, обнаружила их значительно меньше, чем представляла себе. Когда она планировала свое путешествие в тропическом лесу, она исходила из того, что джунгли полны роскошно цветущих и пахнущих растений, и была очень удивлена, когда поняла, что хотя здесь и были цветущие растения со множеством бутонов, но они не пахли, как и большинство сортов орхидей. Или же это были деревья, такие как альбиция с желто-красными цветками, или кустарники, такие как ярко-красный, иногда также солнечно-желтый гибискус, но здесь не было чего-то столь же яркого, как лавандовые или рапсовые поля либо клумбы роз или тюльпанов, которые массово прорастают из земли. А орхидеи были чаще всего белесыми, или нежно-желтыми, или коричневатыми с красным оттенком, причем многие — такими маленькими и неприглядными, что их легко можно было не заметить.

Носильщики кивнули Нориа и объяснили ей, что нужно идти через лес, но для этого им потребуется больше мужчин, так как перед ними кто-то должен идти с коуп-коуп — изогнутыми большими ножами, чтобы прорубать для них просеку. Поэтому нужно разбить здесь свой лагерь, пока носильщики наймут в соседней деревне мужчин и купят коуп-коуп.

Паула задалась вопросом, как все это оплатить, но ясно было одно: иначе им не пройти, и ее попутчики не имели ничего против.

Носильщики поставили палатки и ушли.

— Деревня? — покачала головой Паула. — Вы видели тут где-нибудь деревню? — спросила она Мортена, у которого за это время отросла лохматая золотистая борода.

Прежде чем Мортен ответил, в разговор вмешался Ласло. Он был единственным, кто еще каждый день брился, и, соответственно, выглядел намного более ухоженным, чем другие мужчины.

— Да, пару дней назад я заметил, что за нами наблюдают. — Он посмеялся про себя. — Это были молодые женщины, которые еще никогда не видели светлокожих. Они захотели посмотреть на меня обнаженного, чтобы проверить, везде ли я такой. Я предоставил им такую возможность, а они показали мне свою деревню.

— Почему вы не рассказывали нам об этом? — спросил Вильнев.

Ласло пожал плечами.

— А почему я должен об этом рассказывать? Мы же здесь не затем, чтобы сидеть по вечерам у костра и рассказывать друг другу истории.

«В этом он прав», — подумала Паула. Каждый из них был счастлив, когда представлялась возможность уединиться под москитной сеткой и вытянуть свое измученное тело. Целыми днями они боролись с собой и с жарой. И действительно, нельзя было утверждать, что это путешествие их сплотило, по поводу чего Паула не особенно переживала. После того странного разговора, который состоялся между мужчинами в королевском дворце, она уже не могла относиться к ним так же искренне, как и прежде.

— Это все из-за проклятых москитов. — Мортен, как бы оправдываясь, улыбнулся в сторону Паулы при слове «проклятые». — Эти насекомые — настоящая божья кара. Если бы не они, я бы с удовольствием посидел у костра, выпил бы рому и послушал, что поведала бы нам эта юная дама.

— Романтический бред, — пробормотал Вильнев. — Как по мне, так лучше, чтобы мы уже добрались до плантации этой юной дамы и каждый пошел бы своей дорогой.

— Существует такое понятие, как человеческая потребность в близости. — Ласло многозначительно улыбнулся, и Мортен присоединился к нему. — Нехорошо, когда человек один. И Ранавалуна II посчитала так же, а иначе почему же она велела нам путешествовать вместе?

Нориа попросила Паулу помочь ей развести костер и приготовить еду. Она вела себя намного более бесцеремонно с тех пор, как примерила платье Паулы. Паула ничего не имела против: чем более обессиленной она ложилась в кровать по вечерам, тем лучше. Она не хотела расходовать свой ценный керосин на чтение.

Паула налила в кастрюлю воду, положила рис и поставила ее на огонь, пока Нориа отсекала голову тощей черной курице, а затем ощипывала ее. Эта была последняя из четырех куриц, которые они взяли с собой в дорогу. Пока мужчины мечтали о том, чтобы поохотиться, Паула расстелила циновки вокруг костра и заварила чай из померанцевой травы.

Затем она вернулась на то место, где нюхала землю, и посмотрела на непроходимые джунгли, которые начинались перед ней. Правильное ли это решение — насильственно расчищать себе путь? Понравится ли это дремучему лесу?

Потрескивание древесины и шелест листьев за спиной заставили ее обернуться. Это был Вильнев, на правом плече которого висело ружье, но он был без добычи.

— Эти чертовы джунгли… Я понимаю, почему коренные жители здесь все испепеляют, это единственный способ справиться с ними. Хотя это и уничтожает ценные растения.

Каждый раз, когда она смотрела на его мрачное лицо, она спрашивала себя, почему он так редко бывает таким дружелюбным, как этим вечером. Его слова задели ее, ей стало интересно, ей захотелось, чтобы он хотя бы немного открылся ей, но она не знала, как это сделать. Снова и снова перед сном она думала о том, чтобы заговорить с ним о звездах, но затем они целый день шли друг за другом, и каждый думал только о том, чтобы двигаться вперед. И все ворчали, когда Вильнев предлагал устроить привал, потому что ему показалось, будто он нашел какое-то ценное растение. В последние дни это случалось редко, и Паула начала подозревать, что он сдался ради нее и собирался заняться поиском растений позже с Ласло, после того как они доберутся до плантации.

Но это были только ее предположения, они не очень много общались. Хотя за едой они и собирались вместе, но, кроме молитвы Мортена, никто не произносил ни слова.

«И вот, наверное, представилась хорошая возможность», — подумала она и постаралась начать разговор.

— Вам нужно взять себя в руки и больше есть, — сказал Вильнев и посмотрел ей прямо в глаза. Его зрачки были большими, будто у него поднялась температура.

Паула настолько устала, что не смогла быстро сориентироваться и поставить его на место, потому что это, разумеется, было совершенно не его дело.

— Я стараюсь.

— Я понимаю, что вы привыкли к лучшему… — сказал он и снова начал ее раздражать.

— На самом деле у моих родителей было три кухарки…

«Особенно после того, как умер отец», — подумала Паула: ее мать вложила последние деньги в ее замужество, и они ели только овсяную кашу во всевозможных вариациях.

Но он не остановился.

— Ваши платья болтаются на вас. Может, вы больны?

— Нет, ну что вы, я чувствую себя прекрасно. — Да, так, как чувствует себя старая собака перед смертью.

Он подошел к ней поближе, и его запах ударил ей в нос, все еще смолистый запах пота, с легкой ноткой критского ладанника. Это не было ей неприятно.

— У вас температура? — Он положил руку ей под подбородок и так убедительно на нее посмотрел, что Паула не знала, куда девать глаза.

— Нет, у меня ничего не болит, горячая ванна все поставила бы на свои места.

Вильнев посмотрел на джунгли перед ними и покачал головой.

— Я боюсь, что вам еще долго придется этого ждать. Аромат ванили так важен для вас, что стоит всего?

— Это больше, чем просто аромат. Речь идет о наследстве моей бабушки.

— Но ведь это же и есть ванильная плантация, не так ли?

— Насколько я знаю, да. Вы имеете что-то против ванили?

— Как по мне, так она слишком сладкая.

— И что можно возразить против сладости? — Как можно всерьез иметь что-то против ванили, ведь никто ничего не имеет против солнца или против счастья!

— Сладость искусственная. Лживая.

— Что за бред!

— Только шарлатаны верят в сладкое чудо и прочие глупости. Но жизнь ведь не сахар, у нее нет ничего сладкого для нас.

— А почему же тогда материнское молоко сладкое? — Она с нетерпением ждала, захочет ли он опровергнуть и это. — Первое блюдо, которое попадает на наши вкусовые рецепторы, — это сладкое молоко!

— Это касается грудных детей, но так как мы уже давно выросли из этого возраста, то и всю сладость нам следует оставить в прошлом, потому что это просто обман. Ведь сладость отрицает боль, а все, что взрослый человек пережил, и есть боль, и ничего больше.

— А как же любовь? — спросила Паула и сама себя отругала за этот вопрос. Задала его та, которая еще никого не любила, кроме брата и отца.

Вильнев почесал свою трехдневную щетину.

— И снова же, любовь, которую называют сладкой, вызывает у меня отвращение, это какой-то монстр, это просто абсурд. — Его тон был полон иронии. — Именно тот вздор, о котором молодые девушки читают в «Летнем домике»[5], принимают за чистую монету и навлекают на себя несчастье на всю оставшуюся жизнь.

Паула медленно пыталась осознать, что он имеет в виду.

— Сладость — это только одна грань целого, которая так же свойственна жизни, как и горечь, и кислый вкус, и соленый.

— Нет, сладость — это ложь.

— Однако же она есть! Конечно же, сладость не существует сама по себе, как и парфюм нельзя создать с помощью одного только сладкого аромата, необходимы и другие нюансы.

Вильнев резко поставил ружье на землю. В тот момент, когда он собирался что-то сказать, они увидели подбегающего к ним Мортена, который размахивал жирным кроликом, держа его за уши.

— А вы что-то подстрелили? — закричал он издалека. Ружье висело у него с правой стороны, что в сочетании с бородой придавало ему опасный вид. Подойдя к ним, он с беспокойством посмотрел сначала на Паулу, затем на Вильнева. — У вас все в порядке?

— Да. — Вильнев снова положил ружье на плечо. — Нам нужно возвращаться к костру.

У костра раздавался запах имбиря, паприки и курицы, которая варилась в воде. Нориа была рада добыче Мортена, она взяла зайца и с тревогой спросила, где Ласло. Паула знала, что с тех пор, как они вышли из Амбохиманги, они каждую ночь спали вместе, этого нельзя было не заметить. И, к своему ужасу, она должна была признать, что завидует Нориа, хотя сама и не проявляла никакого интереса к Ласло. Невыносимо расслабленная улыбка у них обоих по утрам, счастье, которым светилась их кожа, пробуждали в ней страстное желание, такое таинственное для нее, которое она вынуждена была сразу же подавлять в себе, чтобы не погрузиться в печаль. И в моменты особого раздражения она спрашивала себя, что, черт возьми, привлекательного Ласло нашел в Нориа.

Тревога Нориа за Ласло была оправданной, поскольку казалось действительно странным, что его до сих пор нет. Как только еда была готова, он обычно появлялся, но так как все были голодны, решили его не дожидаться, и, хотя они никогда много не беседовали, Ласло все же не хватало. Пауле показалось странным обедать без носильщиков, и она с ужасом подумала о том, насколько беспомощными они были без них.

Суп, который так вкусно пах, был еще не готов, потому что жесткая курица еще не сварилась до съедобного состояния. Кроме того, она предназначалась для ужина, на обед был рис, который Нориа после варки еще и обжарила с последней луковицей.

— Сегодня намного меньше комаров, чем обычно, — сказал Мортен, произнеся молитву.

— Я не могу понять, где Ласло.

— Он, наверное, подстрелил медведя. — Мортен демонстративно засмеялся, но Паула понимала: он надеялся, что кто-то скажет, мол, на острове нет ни медведей, ни львов, ни слонов, а он потом ответит, что пошутил. Но никто не сделал ему такое одолжение. Эта неуклюжесть, косолапость, схожесть с медведем, которая ей в нем так нравилась в начале путешествия, раздражала ее все больше и казалась показной.

Вильнев поглощал рис, будто он несколько дней ничего не ел, и Паула старалась брать с него пример. Он прав, ей нельзя больше терять вес, ей нужны силы, чтобы двигаться дальше. Паула непроизвольно улыбнулась, подумав об их недавнем разговоре. А что-нибудь сладкое не помешало бы, что-то вроде пудинга из яиц, муки, молока, сахара и ванили.

После того как они пообедали, а Ласло так и не пришел, беспокойство Нориа передалось и всем остальным: Пауле, Мортену и Вильневу.

— С ним, должно быть, что-то случилось! — Паула сказала вслух то, о чем все думали.

— Хоть Ласло и жалкий бабник, но он все же может за себя постоять, ничего с ним не случится. И там, где мы находимся, нет ни опасных зверей, ни каннибалов. — Вильнев попытался их успокоить, но Пауле показалось, что он убеждал в этом самого себя.

— На юге есть каннибалы, я читал об этом у Эллис, — сказал Мортен, и это, несмотря на переживания за Ласло, вызвало у Нориа только веселый смех.

— Вам не следует верить всему, что пишут о нашем острове европейцы.

— Если он не стал жертвой людоедов, значит, он, так же, как и я недавно, провалился в болото. Кроме того, здесь есть змеи, ядовитые пауки и крошечные ядовитые жабы.

— Мы должны отправиться на его поиски. — Мортен поднялся. — Все!

— Паула, вы останетесь здесь! — скомандовал Вильнев, но сам его тон заставил Паулу подскочить и возмущенно ответить на его замечание.

— Каждый может помочь! — поддержал ее Мортен.

— Но у нас еще варится суп, и кто-то должен остаться у костра, нельзя тут все бросить. — Нориа подпевала Вильневу, и, к сожалению, она была права. Разжигать мокрые дрова — дело хлопотное.

— Нориа, тогда вы оставайтесь у костра! — вырвалось у Паулы.

— Она больше нам поможет в поисках и сможет привести нас обратно. Кроме того, — Вильнев подмигнул Пауле, — Нориа так переживает, будто она его жена, нам следует с уважением относиться к этому!

Скрипя зубами, Паула сдалась и осталась у костра.

Остальные разошлись в трех направлениях, каждый взял ружье, и они договорились, что, если им нужна будет помощь, они дважды выстрелят в воздух.

Паула впервые оказалась одна у костра. «Осталось десять дней», — сказала Нориа, только десять дней, и они у цели.

«Ах, да у какой цели, Паула? — отозвался ее зловещий внутренний голос. — Ты в лучшем случае будешь сидеть одна на клочке земли, который тебе не принадлежит, а все остальное покажет время».

Она взяла в руки колбу, висевшую у нее на шее, открутила маленькую крышечку и понюхала, чтобы приободриться. Она справится. Она пообещала себе.

Кастрюля с супом покачнулась, потому что поленья под ней медленно превращались в пепел. Паула встала, положила еще одно полено и поправила кастрюлю. Затем она обернулась, потому что услышала шум за спиной. Но там никого не было. Паула сделала несколько шагов в том направлении, откуда доносился шум, но ничего не обнаружила, даже животных. Она не хотела больше присаживаться, у нее зудели ноги, хотя ее тело и устало после утомительного пути, который они уже проделали.

Никто не выстрелил в воздух, и никто не вернулся. Она снова подошла к костру и неохотно помешала кипящий суп. У нее за спиной что-то треснуло, но, когда она обернулась, ничего там не увидела.

Она обошла палатки несколько раз, и вдруг ей в голову пришла мысль о том, что это замечательная возможность осмотреть палатки ее попутчиков. Во всяком случае, возможность для очень любопытного и бессовестного человека. К счастью, она не была ни любопытной, ни… «Кого ты пытаешься обмануть, — насмехался ее внутренний голос, — да ты же умираешь от любопытства!» Она остановилась перед палаткой Вильнева и заглянула внутрь. Все выглядело так же, как запечатлелось у нее в памяти, только грязнее. Нет, в чем же заключалась его тайна? Паула боялась, что она на этом не остановится, — его палатка в последнюю очередь.

Она подошла к палатке Ласло, немного поколебавшись, вошла в нее, и сердце ее забилось быстрее. Это неприлично! Но, как только она оказалась в палатке, ее настроение резко изменилось, а сердце успокоилось. Она невольно зевнула и почувствовала непреодолимое желание прилечь на пестрый ковер. И когда она присела, ей стало понятно почему. Ее нос уловил запах сладковато-горького табачного дыма и аромат черной амбры. Непостижимо, как сильно она на это отреагировала. И хотя какая-то ее часть с удовольствием повалялась бы на пестром ковре, она запретила себе это, потому что чувствовала себя подлым шпионом, любопытным зрителем, который тайно наблюдает за остальными. Пожитки Ласло помещались в маленький мешок, мебели у него не было. Она вышла из палатки, не посмотрев в мешок, и проверила костер, который лениво горел. Затем она осмотрелась, не вернулись ли носильщики, но и следа их еще не было. Она занялась палаткой человека, который больше всего разочаровал ее в подслушанном разговоре.

Здесь пахло Мортеном, тмином и бузиной, но также ромом и кожным жиром. Там стояла складная кровать с грязным одеялом, складной стул, на котором была развешена одежда, и два сундука. На одном рядом с серебряным крестом лежала Библия. Паула с любопытством прочитала слова на открытой странице и удивилась, что это не норвежская Библия, а немецкая. Затем, однако, она вспомнила о его бабушке из Люнебурга, которая читала ему сказки братьев Гримм.

Конец лжепророка Иезекииля 13/18

И затем сказал Господь Бог: Ты же, сын человеческий, обрати лицо твое к дочерям народа твоего, пророчествующим от собственного своего сердца, и изреки на них пророчество,

И скажи: так говорит Господь Бог: горе сшивающим чародейные мешочки под мышки и делающим покрывала для головы всякого роста, чтобы уловлять души! Неужели, уловляя души народа Моего, вы спасете ваши души?

Паула сочла это весьма своеобразным отрывком и задумалась, почему для Мортена он представлял интерес.

Громкий монотонный напев раздался у нее в ушах. Она быстро вышла из палатки Мортена и увидела, что носильщики привели еще двоих мужчин. Они все напевали похожие ритмы и размахивали новыми, сверкающими на солнце заточенными коуп-коуп. У Паулы в голове невольно промелькнула мысль, что носильщики запросто могли перерезать им горло. «Что за бред, — успокаивала она себя, — если бы они хотели, они давно сделали бы это». И зачем? Им неплохо платят.

Громкое пение заставило вернуться Вильнева, Мортена и Нориа в лагерь.

— Ничего, он исчез бесследно. — Вильнев подошел к ней первым, вытер лоб и шею платком и сделал глоток воды из фляги.

— Но этого не может быть. — Темная кожа Нориа казалась бледнее, чем обычно. — Так быстро даже наш тропический лес не может стереть следы человека.

Мортен налил чай в кружку.

— Он словно в воздухе растворился.

— А если он хотел исчезнуть? — спросила Паула, которая не желала думать о том, что Ласло лежит где-то беспомощный или раненый.

— Что за вздор! Наверное, он отправился искать растения, для этого мы, в конце концов, сюда и пришли. — Вильнев указал руками на джунгли, которые их окружали.

— Возможно, ему вскружила голову деревенская красавица? — Паула старалась не смотреть на Нориа.

— Этого не может быть! — Нориа рассерженно взглянула на Паулу. — Что ему эти деревенские простушки, он с ними даже поговорить не сможет.

— Он такой… — Вильнев попытался улыбнуться и пожал плечами. — Но я в это не верю.

— Но мы же не имеем права сдаваться, мы должны продолжить поиски. Может, кто-то из носильщиков окажет нам помощь, — предложила обеспокоенная Паула. — На этот раз я пойду с вами. Мне понадобится пара минут, и я готова. — Она запнулась, потом решительно добавила: — Раньше мне не удалось из-за костра.

Спустя три недели пути и теперь, даже тревожась за Ласло, ей все еще было неловко говорить об отправлениях организма, и ей были неприятны грубые шутки ее попутчиков по этому поводу. Она сама считала себя слишком щепетильной и проклинала воспитание своей матери. По крайней мере, она больше не краснела, когда речь заходила об этом.

Она спряталась в джунглях и нашла подходящее место, что из-за множества насекомых каждый раз было испытанием. Когда она возвращалась, она споткнулась из-за развязавшегося шнурка и наклонилась, чтобы его завязать. Ей в нос ударил знакомый запах. Черная амбра. Она встала, привела в порядок одежду и наклонилась. Точно, Ласло был здесь. Она принюхалась, и у нее было такое чувство, что аромат усиливается по направлению на восток. Она последовала за своим обонянием. Не было следов того, что здесь кто-то проходил, и, не чувствуя запаха, она никогда бы не подумала, что человек мог бы идти через эти чащи.

Дорога резко уходила вниз.

— Ласло? — крикнула она, затем еще раз громче: — Ласло!

Никто не ответил. Но Паула была уверена, что она на правильном пути, и начала спускаться. Это было непросто, потому что ей приходилось держаться за лианы, поверхность которых была такой скользкой из-за влажных лишайников, что она постоянно теряла равновесие. Склон был каменистым, камни едва держались за красную почву. С каждым шагом они отваливались и катились вниз. Вскоре ее руки покрылись царапинами и ссадинами, и из-за того, что она постоянно спотыкалась и скользила, ее одежда стала грязной и сырой. Затем, прежде чем ей удалось спуститься, ей пришлось еще перелезть через два пня. Она крепко взялась за ствол дерева, и через ладонь по всему телу пронеслась резкая боль. Она с трудом перевела дыхание и увидела, правда, слишком поздно, муравьев на стволе, на который она опиралась. Боль в ее руке была такой сильной, что сравнить ее можно было лишь с укусом трех ос, на глазах у нее появились слезы. «Спокойно, Паула, это на самом деле не опасно, есть боль и пострашнее, намного страшнее».

Влажными глазами она огляделась в поисках алоэ, которое иногда встречалось и в джунглях. Конечно же, не здесь, слишком мало света. Она проклинала себя, проклинала этот жалкий остров, и прежде всего она проклинала Ласло и свой нос, который заманил ее сюда. Ей нужно было продвинуться немного дальше, чтобы добраться до выступа. Она тяжело дышала, ее рука распухла, стала в два раза больше.

Внизу протекал узкий ручеек. Он выглядел так, будто это был отток переполненной реки или ручья. Паула больше не чувствовала запаха черной амбры, только запах илистой земли, грибов и сладковатую вонь гниющих грейпфрутов. «Ну, браво, Паула, — похвалил ее внутренний голос, — замечательно, зря старалась, теперь тебе нужно карабкаться вверх, и, поднявшись, ты выслушаешь комментарии по поводу твоего плохого пищеварения и невнимательности». Она вернулась к утесу, но краем глаза что-то уловила. Паула обернулась и попыталась найти то, что привлекло ее внимание.

Следы, это были следы. Здесь кто-то шел. Это были следы не босых стоп, а отпечатки подошв обуви. Она поставила свои стопы рядом, и отпечатки оказались намного больше, а так как они были свежими, это могли быть следы только кого-то из их группы, Вильнева, Мортена или Ласло. «Я должна посмотреть, куда они ведут, прежде чем позову остальных, — решила она, — все равно я уже здесь».

Ей стало нехорошо. Паула больше не слышала птиц и насекомых, только шелест своей одежды. Здесь, внизу, было еще темнее, чем обычно бывает в тропическом лесу, солнечные лучи задерживались наверху листьями высоких деревьев, которые пропускали вниз только немного темно-зеленого света. С каждым шагом, который она делала по следам вдоль ручейка на юг, ее подавленность возрастала. Она постоянно осматривалась, как и тогда в лагере, но, кроме нее, тут никого не было. «Мне следовало бы вернуться, — подумала она, — и как можно быстрее». Но ноги несли ее вперед. Она не могла громко позвать Ласло, потому что это прозвучало бы как призыв духа из могилы, здесь можно было говорить только шепотом.

Паула остановилась, вытерла слезы и наклонилась вперед за влажным листком, который приложила к руке, чтобы унять боль. «Если я не найду его в ближайшие минуты, мне придется вернуться». Ручей становился шире, и вдруг следы исчезли, будто их и не было.

Паула растерянно смотрела на воду. Прочь. Просто прочь. Следы смыло водой, или Ласло сменил в этом месте направление?

В ее ушах зазвучал тихий стон. Ласло! Она попыталась сосредоточиться: откуда он доносился? Ей нужно отойти от ручья и продвинуться влево, дальше в лес. Как это удалось Ласло? Она пролезла под двумя сваленными деревьями, пошла быстрее, протискиваясь сквозь густые зеленые ветви, все время в том направлении, откуда доносился стон.

Видимо, Ласло ранен, а у нее с собой нет оружия, чтобы дать знать остальным. «Я же просто хотела сходить по нужде, — успокаивала она себя, — эти поиски не планировались». Ищут ли ее остальные? Нориа и носильщики точно нашли бы ее, они увидели бы сломанные ветки, свежие следы. «Ласло тоже оставил следы», — пришло ей в голову, но казалось, что человек не ступал в этом лесу, только стон становился все громче. Она сделала глубокий вдох и приложила еще один влажный прохладный лист к своей горячей пульсирующей ладони.

Никаких следов Ласло. Ничего.

Он должен быть где-то поблизости. Паула еще раз обернулась. Ласло не было.

Она рассержено прокричала его имя: «Ласло?!» Ничего. Посмотрела вверх: может, он сидит на дереве, там, наверху, и тихо посмеивается над ее нерасторопностью?

Она провела глазами по гладким чешуйчатым стволам, по веткам с листьями, по одеревенелым лианам, которые обвивали деревья, словно пеленки новорожденного.

Нет, его здесь не было, а стон ей послышался.

«Что я здесь делаю? Мне не нужно ничего, кроме как выращивать ваниль на плантации моей бабушки, а я стою здесь, все еще в милях от того места, в окружении смертоносной природы. Мне нужно выбираться, пока я не потерялась. Но где, черт побери, был этот ручей, в каком направлении? Я должна сохранять спокойствие, — уговаривала она себя, — это будет несложно, просто посмотреть, где сломаны ветки и где есть свежие следы».

Она взглянула на землю и увидела след скольжения на кусочках опавшей коры и листьях. С облегчением она двинулась по нему назад. В этот момент она опять услышала стон. «Нет, — подумала она, — нет, этот стон — всего лишь дьявольский мираж в моих ушах. Его здесь нет!»

Но он становился все громче.

— Ласло! — прокричала она с еще большей яростью. — Где вы?

«Если он действительно серьезно ранен, то он, наверное, не может громко кричать», — предупредил ее внутренний голос. Она пошла обратно, прислушалась, сделала еще пару шагов, затем осмотрелась. Ласло определенно там не было. Если бы он был там, он лежал бы справа, у дерева с опавшей корой. Но там виднелся только черный муравейник, и больше ничего.

Она осторожно сделала еще несколько шагов. Нет, там его никогда не было. Стон снова прекратился. Стало тихо. Если не обращать внимания на тихое жужжание и гудение насекомых, которых здесь было очень много.

Хватит, ей уже нужно возвращаться. Лист на ее пульсирующей руке опять высох, она наклонилась за новым.

И тогда она увидела это.

Это было ужасно.

Она побежала прочь, но у ближайшего ствола поскользнулась и упала. Прочь, прочь отсюда! Что за варварская страна! Что за ад!

14 Что толку в золотой виселице, если на ней придется висеть?

Я не должен впредь допускать такие ошибки. Что за бредовая идея — именно ее оставить в лагере одну! Конечно же, она строит из себя такую открытую, такую искреннюю особу, но она иначе и не может, потому что было бы опасно откровенно говорить о том, что она задумала. Но я уверен, это все просто маскировка, и если она хотя бы наполовину такая же хитрая, как я, то она с пользой провела время в лагере и обыскала наши палатки. Что-то насторожило ее, но я не знаю, что именно. Все же я старался, чтобы все выглядело так, как и должно быть.

Она не могла многое успеть, потому что тогда она нашла бы это, а если бы она это нашла, то уже не смогла бы непредвзято общаться со мной, она бы потребовала объяснений. Или она нашла, но не поняла, что это значит? Нет, я не могу себе это представить. Если ее бабушка была злобной и расточительной женщиной, какой мы ее знаем, и если госпожа Келлерманн унаследовала хотя бы небольшую долю этого, то она сделает правильные выводы.

Боюсь, я неправильно взялся за дело и еще больше разозлил ее, вместо того чтобы воспитать в ней кротость и сговорчивость, но я не могу понять ее. Она никогда не ведет себя так, как в моем понимании ведут себя бабы. Ну да, глупо было с моей стороны не уделять ей достаточно внимания, я распустился, позволил джунглям взять власть в свои руки. Ситуация должна измениться, с этого момента я не буду выпускать ее из виду. Я не допущу, чтобы наша семья дважды потерпела неудачу из-за женщин. Только не после того, как я встретил Эдмонда.

15 Герань

Пеларгония метельчатая, пеларгония головчатая и пеларгония розовая дают прелестное масло, похожее на розовое. Оно имеет желтоватый, коричневатый или зеленоватый цвет, только масло из Реюньона обладает красивым зеленым цветом.

Паула ринулась вперед, запуталась в лианах, упала, поднялась и помчалась дальше. В ее ушах этот стон превратился в какофонию, в стоголосый хор. Какое помешательство привело ее туда? Кто так поступил с ней? Ей нужно бежать. Ее юбка, подол которой она подобрала, чтобы бежать быстрее, пропиталась холодным потом. Все ее тело превратилось в неприятно стучащий барабан: прочь, только прочь, прочь, прочь!

Из глаз полились слезы, ей стало плохо, очень плохо. Такого ужаса она никогда прежде не видела, даже в тот день, когда чуть не умерла. «Умерла, — стучало ее сердце, — умерла!» Она снова упала, с трудом перевела дыхание и осталась лежать, в ее ушах все еще звучал этот стон, который то усиливался, то стихал, как предостерегающий хор в трагедии.

Но она была жива. Она не умерла, она была жива и все чувствовала. Она чувствовала жжение в руке, ощущала мягкую влажную почву под своим телом. Она оперлась головой о руки и попыталась вернуть контроль над собой. «Дыши медленнее, — приказала она себе, — дыши! Паула, не беги, тебе надо подумать, что делать».

Ты не сможешь это забыть, ты никогда это не забудешь, и не важно, как быстро ты будешь бежать. И даже если ты никому об этом не расскажешь, ты все равно будешь это знать.

Ты будешь это знать.

Ты это видела и слышала.

Оно стонало.

Оно живое.

Оно чувствует.

Паула встала на колени, и ее стошнило, ее тело содрогалось в судорогах, обед вышел из нее. Она вытерла рот рукавом и поднялась. Стон в ее голове прекратился и освободил место таинственной тишине. Все еще дрожа, она попыталась выровнять дыхание.

Что она наделала?

Она, должно быть, сумасшедшая, джунгли свели их всех с ума. Ей срочно нужно возвращаться! Она оглянулась, обнаружила свои следы, которые образовали просеку среди листьев, и побежала обратно. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. И в тот момент она уже проклинала тишину, желая опять услышать стон. Она в надежде остановилась, прислушалась, но тишина была неизменна.

«Я должна это найти. Я должна». Она замедлила шаг, чтобы не заблудиться, рассмотрела почву и ветки на следах и нашла наконец дорогу назад.

Вернувшись туда, она наклонилась, сделала глубокий вдох и голыми руками вырыла из муравейника, кишащего огромными красными муравьями, грудного ребенка.

Она сразу же почувствовала бесчисленные укусы: муравьи защищали свое сокровище, залезали ей в рукава, под мышки, вверх к шее, они атаковали ее десятками. Паула сцепила зубы, достала ребенка и испугалась, когда увидела пульсирующую, ужасно толстую и распухшую пуповину. Затем она поняла, что пульсация вызвана кишащими там муравьями, которые были намерены съесть пуповину. Она сглотнула, поспешила избавиться от муравьев и испугалась, когда пуповина вдруг отвалилась.

Это был ее шанс. Она освободила ребенка от оставшихся муравьев, взяла его на руки, отряхнула и встала, чтобы стряхнуть муравьев и с себя. Ей нужно было уходить от муравейника, потому что эти бестии начали атаковать ее ноги. Шагая, она пыталась сбросить с себя оставшихся муравьев и раздавить их. И возле ручья ей это практически удалось. Задыхаясь, она остановилась и внимательнее посмотрела на ребенка.

Это был мальчик. Возле самого пупка виднелись красные открытые раны от укусов, но он, скорее всего, выживет. Одной рукой она оторвала кусок ткани от своего подола, в который запеленала мальчика. Когда она взяла его на руки, он показался ей удивительно легким. В этот момент он открыл глаза. Она увидела огромные черные зрачки, затем его веки опустились. Паула с облегчением подумала о том, что муравьи не тронули его глаза. «Сейчас нужно сосредоточиться и найти дорогу назад», — подумала она и удивилась, как легко ей удалось подавить все чувства в зародыше. Она запретила себе думать о том, какое значение будет иметь ее находка для нее и ее попутчиков.

Когда Паула наконец нашла место со следами Ласло, она поняла, что ей придется привязать ребенка к себе, чтобы снова взобраться вверх.

Она оторвала еще два куска ткани от своей юбки, связала их узлом, привязала мальчика к животу и пошла вверх по скользкому и каменистому склону.

16 Жасмин

Цветы Jasminum Grandiflorum и Jasminum Odoratissimum L. относятся к наиболее ценным цветкам в парфюмерии. Они имеют прекрасный, нежный и своеобразный запах, который ни с чем нельзя сравнить, и поэтому их нельзя копировать искусственным способом.

Собственно говоря, Паула рассчитывала на то, что наверху склона ее уже будут ждать, и удивилась, никого там не увидев. Она пошла с ребенком в лагерь и поняла, почему никто ее не искал. Все сидели у костра: носильщики, Нориа, Мортен, Вильнев и пропавший Ласло. По всей видимости, они пили ром, размахивая новыми ножами, все ее попутчики.

Когда Паула подошла ближе, разговоры стихли, носильщики вскочили друг за другом, указывая на ребенка на ее животе, и затем сбились в кучку. Казалось, что Вильнев, Мортен и Ласло просто окаменели, только Нориа подбежала к ней. Паула подумала, что это как-то связано с женскими инстинктами, и надеялась, что она возьмет у нее ребенка, но Нориа остановилась перед ней, скрестив руки.

— Подождите, носильщики не хотят, чтобы вы подходили ближе.

— Но почему нет? — Пауле хотелось присесть и выпить чего-нибудь, все ее тело кололо и жгло от укусов муравьев. Она проигнорировала Нориа и двинулась дальше мимо нее. В этот момент Вильнев и Мортен подошли к ней.

— Что это? — спросил Мортен и с ужасом указал на ребенка.

— Слон! — Паула теряла терпение. — Новорожденный, которого я спасла из муравейника.

Нориа вздрогнула.

— Это же фади! — выкрикнула она.

— Что это значит? — У Паулы дрожали колени, и укусы муравьев горели по всему ее телу, она чувствовала себя так, будто у нее жар. Груз у нее на животе тянул ее вниз, и ей хотелось снять его.

— От этого ребенка отказались, — объяснила Нориа с зажмуренными глазами, — он должен умереть. Вам следует отнести его обратно, туда, где вы его нашли.

Паула опустилась на колени, отвязала ребенка. Носильщики пришли в возбуждение и угрожающе замахали своими ножами. Ласло, по всей видимости, пытался их успокоить.

— Отнести? Вы же не серьезно? — спросил Вильнев. — Мы не можем оставить умирать невинное Божье создание только из-за каких-то смехотворных предрассудков.

— Но если носильщики уйдут от нас, мы все умрем, — сказал Мортен.

— Мортен прав. — Ласло отошел от носильщиков и присоединился к ним. — Но независимо от того, что мы решим, они все равно не останутся, как бы мы ни поступили с ребенком. Они говорят, что мадам Келлерманн навлекла на нас гнев предков, а вместе с тем и большое несчастье.

Именно его слова разорвали узел в душе Паулы, именно Ласло объяснил ей, что она сделала. В конце концов, она искала его, а не брошенных детей.

— Ну тогда, мои дорогие, — она протянула мальчика Ласло, — бросьте ребенка в ближайшую реку, застрелите его или, Нориа, задуши его. Мне все равно. Мне уже ни до чего нет дела. Дети — это просто бремя. — Паула опустилась на землю и закрыла глаза. — Всего лишь одной звездой больше на небе, — пробормотала она.

— Она бредит. — Паула услышала слова Мортена, и это вызвало у нее смех, но она смогла издать только хриплый кашель.

Вильнев присел рядом с ней и приложил ладонь к ее лбу.

— У нее температура, боюсь, что муравьи покусали ее больше, чем ребенка.

— Что будем делать? — спросила Нориа.

Вильнев взял Паулу на руки, и она была настолько обессилена, что не могла сопротивляться. Он отнес ее в палатку, осторожно опустил на ковер и положил ей что-то прохладное на лоб.

— Сначала собьем жар.

Он позвал Нориа, которая вскоре пришла и сделала Пауле обертывание голеней под его руководством. Все это Паула воспринимала в весьма своеобразном состоянии. Она слышала и понимала все. Единственное, что ее беспокоило, это тот факт, что она не ощущала запахов: ни запаха Вильнева, ни Нориа, ни даже Ласло, который иногда появлялся на смену Нориа.

Она снова пришла в себя среди ночи и не могла понять, где она, но потом узнала Нориа, которая спала рядом с ней. Паула тихо встала и, еще нетвердо держась на ногах, вышла из палатки. По всему телу она чувствовала легкое жжение, но это была терпимая боль. Она спрашивала себя, что они сделали с ребенком и действительно ли ушли носильщики.

Паула посмотрела на костер: носильщиков там не оказалось. Она сделала еще несколько шагов вперед, чтобы отправить естественную потребность, и оглянулась при этом. На улице никого не было. Носильщики действительно ушли. Возвращаясь к себе, она услышала тихий плач, который был ей уже знаком, — он доносился из палатки Вильнева. Но это не вызвало в ней никаких теплых чувств, только враждебность. Она не хотела бороться с этим. Да, она не оставила новорожденного на съедение муравьям, но и все, это был не ее ребенок. Только из любопытства она направилась туда. Почему Мортен не взял на себя эту обязанность? Собственно говоря, она была практически уверена, что ребенка уже окрестили.

Она заглянула в палатку и увидела Вильнева, который нежно качал ребенка на руках. Как раз в тот момент, когда она собиралась выйти, он заметил ее и подошел.

— О чем вы при этом думали? — спросил он, и его голос прозвучал очень враждебно.

— Нужно было оставить его муравьям?

— Зачем вы вмешались? В этой стране мы — гости и должны уважать существующие здесь обычаи и традиции, даже если они кажутся нам смешными.

— То есть это шутка? Как же это лицемерно! Раньше вы иначе говорили. Разве вы не врач? Разве вы не давали клятву? Вы и правда думаете, что человеческая жизнь не так важна, как обычаи и традиции?

— Нет. — Он продолжал тихо укачивать ребенка, как ценное сокровище. — Вы хотите взять заботу о нем на себя?

— Нет! — Паула выкрикнула это так громко, что мальчик начал плакать.

Вильнев вздрогнул и язвительно улыбнулся.

— Вы его спасли, а все остальное вам безразлично. Ага. — Он засунул мальчику в рот свой мизинец, и тот сразу же начал его сосать.

Пауле захотелось дать Вильневу пощечину и убежать прочь.

— Ага, — повторила она, думая, какому порыву последовать.

— Он голоден. Что будем делать? — Вильнев посмотрел на нее.

— Нам нужна кормилица, — сказала Паула.

— Ну, у нас ее нет, как и носильщиков. Мы предоставлены сами себе. Что будем делать?

— Готовить чай? — предложила Паула.

— Молоко, нам нужно молоко. — тяжело вздохнул Вильнев. — Ему осталось максимум пару дней, потом он все равно умрет.

— Ласло достанет нам козу. — Нориа стояла у входа в палатку. — Когда он сегодня ходил за ножами, он видел коз.

Нориа подошла ближе к Вильневу и взяла у него малыша.

— Госпожа Келлерманн, это было ошибкой — спасать его, это принесло нам большие трудности. — Прежде чем Паула смогла сказать что-то в ответ, Нориа продолжила: — Но это было не так уж и неправильно. Я дам ему чай.

— Я тоже голодна, — сказала Паула и последовала за Нориа к костру. Суп все еще стоял на тлеющих углях. Паула налила большой ковш супа в кружку и осторожно попробовала его. Он был горячим и понравился ей.

Нориа попыталась напоить ребенка чаем, что ей сначала не удавалось, но затем мальчик успокоился и выпил целую кружку.

— Я тоже как ребенок. — прошептала Нориа, и Паула не была уверена, говорила она это ей, или младенцу, или самой себе. — Я не только родилась во второй месяц, адаоро, месяц, который приносит детям огонь и несчастье. Нет, у меня еще есть брат-близнец, и в Мананяри, где я родилась, это фади. И по сей день фади. Меня бросили у реки с крокодилами, где меня нашли миссионеры, которые проплывали мимо на лодке.

Паула не знала, что сказать, поэтому она молчала.

— Они окрестили меня в честь святой Элеоноры Английской, потому что нашли меня в день ее памяти, двадцать первого февраля. Но другие дети не могли правильно выговорить это имя, и так я стала Нориа.

— Я очень рада, что ты осталась жива. Без тебя мы были бы так же беспомощны, как этот ребенок. — Паула вспомнила, что Нориа рассказывала им в Амбохиманге. — И, возможно, ты держишь в руках следующего премьер-министра.

— Да, возможно, но носильщики ушли и больше не вернутся.

— Это мы решим завтра. Утром. — Паула доела суп, спросила Нориа, может ли младенец до утра остаться с ней, и вернулась в свою палатку, где заснула, не успев даже укрыться.

17 Письмо Матильды

Амбалавау, утро 10 августа 1856 года

Моя любимая Флоренс!

Это хорошо, что я вчера вечером пошла посмотреть на свою ваниль, так как из-за шторма брезент развязался, но я пришла вовремя. По дороге я споткнулась о маленький тотем, и боюсь, что это ничего хорошего не предвещает. Возможно, отец Антоний прав относительно своих мрачных предчувствий.

Поэтому мне нужно поторопиться со своим письмом, но мне сложно долго держать перо, у меня дрожат руки. Ваниль, моя дорогая, — это своеобразное хрупкое растение. Иногда я думаю, нет ли тут параллели с тобой, потому что она пахнет, только если несколько месяцев все делать правильно, она не прощает ошибок в уходе, и ей необходимо достаточное количество солнца и дождя. И там, на ванильной плантации у монсеньора Бомона, я увидела его впервые.

Он там работал, и я заметила его не благодаря его красоте, нет, это была самоотверженность, с которой он посвятил себя ванили. Он долго наблюдал за цветками с разных сторон, только потом он прикасался к ним, так нежно, как никогда ко мне не прикасался мужчина. Это было так, будто между ними существовала связь, и, когда он выпускал из рук один цветок и обращался к другому, мне казалось, что он становился еще красивее, он светился сильнее и как будто вырастал. Я часами наблюдала за ним. Он не уставал от своей работы и к каждому цветку относился с одинаковым уважением. У него были крепкие ладони с короткими сильными пальцами, которые казались немного неуклюжими, и тем не менее они были такими деликатными! Серп луны на его ногтях светился белым цветом, и внутренняя сторона его кистей была светло-розовой, что создавало красивый контраст с перламутровым блеском его темной кожи. Когда было очень жарко, он работал с обнаженным торсом. Под его влажной сияющей кожей выделялась каждая мышца. Не очень высокого роста, он зато имел широкие плечи и двигался как танцор, легко и энергично.

Меня тянуло к нему магическим образом каждый раз, когда я видела его. Мне было предельно ясно, что я вдвое старше его, и было больно осознавать, что у меня светлая кожа, а у него темная, но что-то в нем затронуло мою душу. Это было уважение ко всему живому, смирение и сила, то, чего я никогда не видела в мужчинах. Ум, который брал свое начало из связи с землей. Мне хотелось прикоснуться к нему, хотелось, чтобы он обнял меня, и в тоже время я понимала, что все сочтут меня выжившей из ума старой чудачкой, и так, мне казалось, будешь думать и ты, моя дорогая Флоренс. Если это так, то я прошу тебя все же дочитать письмо до конца и выполнить таким образом мою последнюю волю. И, нет, мне не стыдно за эти мои чувства. Почему же? Я же не планировала рассказывать об этом Эдмонду, я любила этого молодого человека на расстоянии, кроме того, он был одинок и ни с кем не обручен, у него не было семьи, потому что его продали Бомону еще ребенком. Кому я могла принесли вред своими чувствами? Никому.

Тебе? Нет, Флоренс, это было что-то совсем иное, нежели моя любовь к тебе, моя дочь! Что-то все же было в Эдмонде, что сводило меня с ума. Он любил Бомона и слишком, как мне кажется, уважал его. Но я отклонилась от темы.

Так как я долгое время не могла понять, что со мной происходит, я просто наблюдала за ним, и это приносило мне радость. Однако однажды жена Бомона спросила меня, почему я так смотрю на Эдмонда, — может быть, он позволил себе какую-либо вольность, неуважительно повел себя или что-то украл?

Тогда мне стало ясно, что я делаю, и только тогда я поняла: то, что я чувствую, — это любовь. Я не хотела ему навредить и попыталась покончить с этим. Я думала о том, чтобы уехать, но я, моя дорогая дочь, не могла так поступить с тобой в тот период времени, потому что, насколько я могла судить, ты впервые была счастлива. Так что я попыталась забыть Эдмонда и старалась избегать его — как мне казалось.

Но спустя несколько месяцев монсеньор Бомон завел со мной разговор по поводу Эдмонда, желая знать, почему я постоянно вокруг него увиваюсь. Мне было абсолютно ясно, что он имел в виду: ему это не нравилось. Сначала я думала, что это из-за меня. Светлокожая женщина за сорок влюбляется в бывшего раба, который в сыновья ей годится, — он был не в силах это понять. Он был не таким, как двое его соседей, для которых ласки их бывших молодых рабынь были чем-то само собой разумеющимся. Подобные вещи — не для Бомона. Но если он ненавидел не меня, то в чем причина откровенной ненависти к Эдмонду, почему он просто не отпустит его? Бомон был разочарован, что я не предоставила ему повод выгнать Эдмонда, и дал понять, что не потерпит в своем доме связи светлокожей женщины и темнокожего слуги. Ни при каких обстоятельствах.

И это стало поводом для разговора с Эдмондом. Мне было интересно, почему Эдмонд любит этого мужчину и почему Бомон его ненавидит. Некоторое время я подозревала, что Бомон сам в него влюблен, я неоднократно наблюдала такое среди пиратов, даже если они это отрицали и выдавали за чистую дружбу.

Но и на это Бомон был просто не способен, за всю жизнь у него даже мыслей таких не возникало, которые смогли бы кого-либо удивить, все в нем было предсказуемо. Этим, моя дорогая Флоренс, он отличался от твоего отца. Копаль был мужчиной, от которого не знаешь, чего ожидать. Конечно же, тебе нравилась эта его черта, потому что впервые в твоей жизни в этой семье ты была застрахована от неожиданностей. Но, к сожалению, у тебя была еще и я, твоя мать. Я начала гадать, что могло бы послужить причиной, и самой приятной для меня версией стала та, что Эдмонд спас кому-то из семьи жизнь, и Бомон был ему очень обязан. Это обычное дело, когда человек ненавидит своего благодетеля, я это знаю по себе. Поэтому я прошу тебя не рассматривать мой подарок как благодеяние, а только как возмещение за упущения с моей стороны как матери.

Так что я искала возможности поговорить с Эдмондом. Я ждала, что он будет неловко смотреть вниз и избегать моего взгляда, но я ошиблась. Он смотрел мне прямо в лицо черными глазами, сияющими, как море безлунной ночью.

Затем он спросил меня своим нежным голосом, почему я за ним постоянно наблюдаю. Мне стало стыдно, я почувствовала себя ужасно старой и, что самое главное, глупой женщиной, я не знала, как все ему объяснить.

Издалека мое поведение казалось мне уместным — платонический идеал настоящего Эроса, — но теперь, когда я стояла перед ним так близко, что его запах одурманивал меня, пока он смотрел мне в глаза, я совсем растерялась. Что за самообман! Эта предположительно чистая любовь настойчиво требовала крайне непристойного воплощения. Мне хотелось раствориться в этом обворожительном запахе ванили, дыма и мяты, который исходил от его кожи. И чем дольше я вдыхала его аромат, тем отчетливее распознавала вишневое цветение и цибетин. Что за неотразимое сочетание! Я потеряла голову! Я надеюсь, моя любимая Флоренс, что твое прежнее отвращение к парфюмам с возрастом прошло и уступило место интересу, который соответствует твоему происхождению.

Эдмонд улыбнулся мне и посмотрел на меня так внимательно и беззаветно, как он смотрел на свою ваниль, что в некоторой степени вернуло мне самообладание.

— Это опасно — привлекать к себе внимание такой умной и красивой женщины, — сказал он на безупречном французском языке и снова обезоружил меня.

Опасно, о да! Мне это нравилось. И почему я вбила себе в голову, что этот молодой человек должен быть покорным только потому, что он раб?

— Итак, чего вы от меня хотите? — спросил он, и я не знала, что ответить, у меня в голове были только глупые слова наподобие: «Я хотела бы стать твоей ванилью».

Он подошел ко мне поближе, и его аромат окончательно меня опьянил. Он протянул ко мне свои руки, и я ни секунды не колебалась, не огляделась, не проверила, смотрит ли на нас кто-нибудь, и, даже если бы это была ты, моя дорогая, я бы сделала это. Я вложила свои ладони в его. Они были грубыми, все в мозолях, его кожа была сухой и шелушащейся. И с первой же минуты, как только наши пальцы соприкоснулись, мы будто стали единым целым, его пульс стал моим, мое сердцебиение стало его собственным, я дышала через него, а он — через меня.

Моя дорогая Флоренс, я от всей души тебе желаю, чтобы ты испытала что-то подобное со своим мужем, а если нет, тебе необходимо сделать все, чтобы найти человека, который будет твоей второй половиной, с которым ты будешь чувствовать себя целостной. Мне нужно сделать маленький перерыв, я отвыкла так долго держать в руке перо.

18 Куромзи

Куромзи в Японии называют растущее в горных частях страны, очень распространенное здесь бензойное дерево, Lindera Sericea L. Из этого серо-белого блестящего дерева с приятным ароматом путем дистилляции в Японии получают эфирное масло темно-желтого цвета.

Паула проснулась оттого, что у нее чесалось все тело. Укусы муравьев на руках, на шее, на лице и в зоне декольте за ночь распухли и ужасно зудели. «Если бы у меня был напильник, я бы с удовольствием поскребла им по коже», — подумала она, мечтая хотя бы о кусочке шероховатой ткани.

Расчесанные участки кожи начали кровоточить, и она попыталась прийти в себя: «Прекрати немедленно, если это в условиях влажной жары воспалится, ты можешь умереть!»

Но ее кожа пылала, ей нужно было что-то делать. Она встала и чуть было не упала, потому что у нее очень дрожали колени. Следовало понюхать ванильное масло, чтобы успокоиться.

— Привет! — крикнул Вильнев с улицы.

Паула посмотрела на себя, полуголую, с расчесанной кожей. «Уже абсолютно все равно», — подумала она, открутила пробку, вдохнула аромат, как одержимая, и с удовлетворением заметила, как хорошо знакомый запах пробудил в ней тепло, отчего ей стало очень хорошо.

Вильнев вошел, посмотрел на Паулу и покачал головой.

— Вам нужно прилечь в кровать.

Паула снова закрыла бутылочку.

— Во-первых, здесь нет кровати, а во-вторых, я хорошо себя чувствую, нам нужно отправляться в путь. Как малыш? — В тот момент, когда она спрашивала о мальчике, она что-то почувствовала в груди, и ей стало ясно, что она не выдержит, если ребенок умрет.

— Очевидно, вы муравьям понравились больше, чем он. Его состояние удовлетворительное. Но вам нужно следить за стерильностью этих открытых ран и перевязывать их.

Паула пожала плечами. Она знала, что он прав, но также знала и то, что у Вильнева немного бинтов в аптечке, и это было бы просто расточительство — тратить их на такие неглубокие раны.

— Если бы мы нашли алоэ, я накапала бы на раны сок, и все сразу прошло бы. А до тех пор я обработаю пораженные места маслом чайного дерева.

— Нам нужно остаться здесь и подождать, может, носильщики изменят свое решение и вернутся, а тем временем ваши раны заживут.

— Я не думаю, что это хорошая идея. — Из-за спины Вильнева появился бородатый Мортен.

Вильнев повернулся к нему.

— Но без носильщиков мы не можем идти дальше.

— Они не вернутся. — Нориа отодвинула Мортена в сторону и зашла в палатку с малышом на руках.

Паула впервые посмотрела на него с внутренним спокойствием, без тех сумбурных чувств, которые овладевали ею вчера. Мальчик оглядел палатку своими большими глазами. Паула подошла ближе к Нориа.

У ребенка было четко очерченное овальное лицо с красивым ртом в форме сердца, который светился на черном как вороново крыло лице светло-розовым цветом, словно цветы японской вишни. Крошечные пальчики были сжаты в маленькие кулачки и дрожали возле его лица.

— Хотя путь к цели намного короче, чем назад, без носильщиков нам будет нелегко, — сказала Нориа и вложила большой палец в крошечный кулачок малыша. — И, несмотря на это, нам лучше сразу же отправиться в путь. Я не знаю, что начнется в деревне, если там узнают, что мы нарушили фади.

Мортен хлопнул в ладоши, из-за чего ребенок вздрогнул.

— Хорошо, тогда давайте собираться в дорогу.

Вильнев ухмыльнулся.

— Если Нориа права, что вполне вероятно, то нам действительно нужно собираться. Но нам следует взять только то, что мы сможем нести сами, все остальное придется оставить.

Мортен заметно съежился.

— И как нам быть с госпожой Келлерманн?

Паула отчетливо услышала, что он хотел сказать. Госпожа, которой мы всем этим обязаны, может не надеяться, что мы потащим и ее багаж…

— Я понесу то, что мне принадлежит, мне не нужна помощь!

Но у нее сжималось сердце, потому что она понимала: ей придется оставить все свои инструменты для производства парфюмов. Ей нужны были палатка, москитная сетка, одежда, масла и, прежде всего, книга бабушки, ее она никогда бы не оставила.

— А мальчика мы будем нести по очереди, — предложил Вильнев и посмотрел Пауле прямо в глаза. Она хотела было возразить, но поняла, что он прав.

— Конечно, — пробормотал Мортен. — Само собой разумеется, а я могу взять какие-то вещи госпожи Келлерманн.

— Мортен, я полагаю, ваша сила понадобится нам для того, чтобы нести посуду и продукты.

Нориа протянула Пауле мальчика.

— Мне нужно готовить завтрак.

Вильнев встал между Паулой и Нориа и взял ребенка на руки.

— Госпожа Келлерманн, вы займетесь своими ранами, а я тем временем позабочусь о ребенке.

Все вышли из палатки Паулы.

Она обработала раны маслом чайного дерева, что сначала вызвало неприятное жжение, однако затем дало успокаивающий эффект. После чего она оделась и вышла на улицу к своим попутчикам, при этом она почувствовала враждебное отношение к себе, потому что это по ее вине ушли носильщики.

Но никто ничего не говорил. Она села у огня, Мортен молча протянул ей чай, Нориа — тарелку с рисом. Вильнев пытался покормить мальчика супом, а Ласло жевал веточку померанцевой травы.

— Куда вы, собственно, вчера запропастились, Ласло? — спросила наконец Паула, нарушив таким образом тишину.

— Я пошел за носильщиками, поскольку подумал, что нам тоже следовало бы купить ножи.

— А почему вы нам об этом не сказали? — И, прежде всего, что он искал там, внизу, у ручья? Ибо в том, что он там был, Паула не сомневалась ни секунды.

— Если бы вы нам об этом сказали, мы вас не искали бы и я не нашла бы малыша. — Паула сама заметила, насколько смешно это прозвучало: опять «если бы, если бы, если бы». Но это уже не имело никакого значения, потому что ничего уже не изменить, и причитаниями здесь не поможешь.

Ласло улыбнулся.

— Я не отношусь к тем людям, которые всегда точно знают, что они будут делать в следующую минуту. Даже бабочка может сбить меня с пути…

Вильнев пренебрежительно фыркнул, а Паула и Нориа улыбнулись. Показалось смешным, что такого мужчину, как Ласло, может сбить с пути бабочка.

— Вот как вчера утром. Прежде чем я попал в деревню, рой голубых бабочек заманил меня вниз по склону, и я подумал, что они приведут меня к каким-то особенным цветам. Вильнев же ищет кутровые, а мы до сих пор ни одного не видели. Но затем весь рой вдруг исчез, как туман рассеялся, и мне очень повезло, что я нашел дорогу обратно.

— Эти бабочки были сияющими, голубыми, как лазурит? — спросила Паула, и Ласло осторожно кивнул. У нее волосы встали дыбом, и раны начали пульсировать. Ей казалось, что она вернулась к тому месту у болота, где этот рой бабочек ее утешал.

— На Мадагаскаре нет чисто голубых бабочек. — Мортен вытер свою тарелку. — Только с рисунком.

Паула и Ласло переглянулись. Он пожал плечами, и Паула поняла, что Ласло было абсолютно все равно, кто здесь прав, а кто нет. Ей стало ясно, что это совсем не важно, для него и для нее эти голубые бабочки существовали.

Вильнев поднялся, передал Пауле ребенка и настоял на том, что им следует вырыть яму для тех вещей, которые они не смогут взять с собой. Только так можно надеяться на то, что все останется в сохранности.

— Эти варвары все равно найдут и продадут все наши вещи, — нервно сказал Мортен. — Я не могу так рисковать, я должен взять все.

— Столько, сколько вы сможете нести. Только то, с чем вы способны перелезать через деревья и переходить воду.

Приказной тон Вильнева раздражал Паулу, но, прежде чем она что-то сказала, Мортен подскочил и с угрожающим видом встал перед Вильневом.

— Вы забываетесь. Никто здесь не является вашим рабом.

Вильнев побелел, Паула думала, что начнется драка, но Вильнев отвернулся, оставил Мортена и пошел выбирать участок земли, подходящий для вскапывания.

Мортен последовал за ним, и они оба начали активно жестикулировать. Паула не слышала, о чем они спорили. Мальчик у нее на руках кашлял во сне, и Паула качала его.

— Вот опять подтверждение того, что имущество — это обуза. — Ласло зевнул. — Я готов ко всему, простите меня. — Он побежал к палатке, а затем исчез в лесу.

— Имущество — это не обуза. Имущество делает свободным. Золото делает свободным. — Нориа покачала головой, посмотрев вслед Ласло и начала убирать. — Нет никакого смысла закапывать сундуки, люди здесь очень бедные. Они все достанут и придумают, что с этим можно сделать.

Паула подумала о своих инструментах. Нет, она не хотела, чтобы кто-то другой, кроме нее, использовал их непонятно для чего. Это были котелки и аппараты для конденсирования, подарки ее отца, единственное, что у нее от него осталось. Должен быть способ, как этому помешать. Она видела, что Вильневу удалось переубедить Мортена и заставить его помочь копать яму, даже если это и было бесполезное занятие.

Мальчик у нее на руках тихо сопел. Невольно она посмотрела на него, и его вид натолкнул ее на мысль. Фади! Они сразят малагасийцев их же собственным оружием.

— Нориа, мы могли бы соорудить здесь могилу, никто не притронется к ней. — Паула воодушевилась и взволнованно помахала Вильнву и Мортену, которые неохотно подошли к ней и выслушали ее предложение.

— Если мы потом снова раскопаем ее и они застанут нас за этим, дело может кончиться плохо. — Вильнев был настроен скептически.

— Но это может сработать. — Нориа кивнула Пауле. — Я думаю, это хорошая идея, тогда я оставлю здесь свое платье и заберу его на обратном пути.

— На обратном пути? — спросили все трое хором. Никто явно не рассчитывал, что Нориа опять их покинет.

Нориа кивнула.

— Разумеется, я вернусь назад, в столицу. Кому нужна убогая жизнь в деревне?

Громкий шелест и треск заставили Паулу обернуться. Ласло бежал к ним, будто за ним гнались собаки.

— Мы должны немедленно уходить отсюда, там надвигается что-то страшное.

— Почему? — спросила Нориа. — Одно дело, что от нас ушли носильщики, но обычно у нас принято, что когда кто-то нарушает фади, его наказывают предки.

— Но это выглядит совсем иначе: как злобный сброд, который собрался толпой!

Вильнев отправил Нориа и Ласло выяснить, что происходит, на тот случай, если Ласло что-то неправильно понял, и затоптал ногами костер. Он попросил Паулу побыстрее собирать вещи, а сам продолжить рыть яму руками и коуп-коуп, Мортен помогал ему при этом. Но это было непросто, потому что верхний слой состоял из сгнивших листьев и кусочков коры, которые то и дело со всех сторон падали в яму.

Паула вернулась в палатку. С ребенком на руках и без носильщиков дорога займет намного больше времени. Из-за насекомых она не хотела класть ребенка на землю, поэтому опять привязала его к животу. Справившись с этим, она посмотрела на два своих сундука. Она не сможет нести ни один из них, это точно. Инструменты ей придется оставить здесь, в крайнем случае она будет импровизировать и без своих сосудов. Только вот от масел и книги бабушки она не откажется. Из одежды ей необходим был только сменный комплект: юбка, блузка, нижнее белье, носки и пижама, все остальное придется оставить, потому что это слишком тяжело. Но им понадобится одежда для ребенка. Она нашла льняную юбку и разрезала ее ножом, который ей дал Ласло, на квадраты и треугольники.

Необходимо было взять еще лампу, постельные принадлежности, мыло и перевязочный материал, письменные принадлежности. Она сложила все в большую кучу, и, так как у нее не было сумки, ей пришлось упаковать все свои пожитки в одеяло и связать его кожаным ремнем, который был прикреплен к сундукам. Вскоре она все-таки отвязала ребенка и положила его на землю, чтобы посмотреть, сможет ли она нести свой багаж. Паула повесила на себя флягу и сумку с книгой, затем взвалила багаж через плечо и, едва держась на ногах, сделала несколько шагов. О господи, это было тяжело.

Ребенок начал плакать. Паула кивнула ему и прошептала:

— Я чувствуют себя точно так же.

Она подняла его и снова привязала к себе. В этот момент к ней вбежал Вильнев.

— Нориа говорит, что староста натравил всех на нас, очевидно, он намерен использовать этот случай, чтобы усилить свою власть в деревне. Они хотят нас наказать, и Нориа уверена, что они собираются вершить божий суд, нам нужно немедленно уходить. Что зарывать в яму?

— Что такое божий суд? — спросила Паула, но никто ей не ответил.

— У нас нет времени, нам лучше исчезнуть отсюда! — сказал Вильнев.

Паула помогла отнести ящики к яме, которую он вырыл: та была не очень глубокой и едва могла прикрыть сундуки. У Мортена и Ласло также имелись сундуки, которые они хотели оставить. Только Нориа путешествовала с сумкой, в которой лежало все необходимое; у Ласло тоже был маленький мешок.

Нориа и Паула принялись искать камни, чтобы закрыть яму, но напрасно. Тогда Паула вспомнила про склон, где, спускаясь, она сбрасывала камни. Они с Нориа пошли к склону, чтобы принести камней. Паулу тревожил тот факт, что Вильнев и Нориа подгоняют ее, потому что этих двоих немногие вещи могли обеспокоить.

После того, как вся яма была покрыта камнями, Нориа обустроила ее так, будто это действительно была могила. Она положила кусочек жира на северо-востоке ямы, налила там немного рома и приклеила огарок свечи, чтобы создать впечатление, будто здесь приносили жертву предкам. Затем они отправились в путь. У каждого из них был тяжелый груз, и так как Нориа несла только свою сумку, она взяла ребенка и привязала его к груди.

Нориа вела их вперед и прорубала в лесу просеку своим ножом, но уже скоро она попросила Паулу взять ребенка, потому что ей нужны были силы, чтобы прокладывать для них дорогу. Несмотря на то, что, следуя ее указаниям, ей помогал Ласло, она все равно кряхтела и стонала, размахивая ножом, и по ее лицу струился пот.

Она спешили, потому что позади отчетливо слышалось пение. Если бы Нориа им не переводила, что речь идет о нарушении правил в отношении предков, Паула приняла бы это за торжественную процессию. После того как она узнала, что веселая музыка имеет такой зловещий смысл, та стала звучать для нее как язвительный комментарий к их напряженным попыткам продвинуться вперед.

Столь непривычный груз давил Пауле на плечи, при этом она с каждым шагом крепко держала одной рукой ремень своей ноши, а другой рукой защищала ребенка.

Но она сохраняла спокойствие, как и все остальные, потому что их подгоняла стремительно приближающаяся толпа.

19 Танцы вокруг золотого теленка

И как только это могло произойти? Этот ребенок всех нас погубит. И никто из нас, проклятых Богом идиотов, не был готов сказать ей об этом, нет, мы все вели себя так, будто она поступила правильно. Хотя бы кто-то из нас должен был набраться смелости и открыто поговорить с ней. Вместо этого мы все промолчали, и теперь вынуждены идти дальше без наших вещей и без носильщиков.

Иногда меня переполняет непреодолимое желание положить руки ей на шею и крепко сжать их, чтобы заставить ее замолчать. И вся ее суета вокруг ароматов просто невыносима. Мне очень сложно держать себя в руках, хотя Нориа и помогает мне. Я все время вынужден вспоминать, для чего я здесь, я должен думать, как погибла моя мать, а вместе с ней и весь мой мир. Нориа говорит, осталось недолго. И если нам удастся то, чего мы добиваемся, никакой бог в мире не заставит меня тратить время на госпожу Келлерманн.

Мне не придется долго думать, чтобы оставить ее. Но до этого момента нам нельзя выпускать ее из виду, даже когда она идет в туалет. Кто знает, что она в следующий раз найдет? Я задаюсь вопросом, как ей пришло в голову спуститься по склону, неужели эта женщина абсолютно ничего не боится?

20 Лаванда

Lavandula Vera D.C. Истинное лавандовое масло бесцветное или имеет слегка желтоватый цвет, оно жидкое, обладает очень сильным, особенно при достаточном разжижении, необыкновенно прекрасным запахом лаванды и острым, пряным горьким вкусом.

Паула споткнулась, шагая вслед за Вильневом, который тем временем вместе с Мортеном помогал Нориа и Ласло прокладывать дорогу через заросли. Она была насквозь мокрая от пота, от дождя, и ее одежда прилипала к ней, как вторая кожа. И при этом приходилось постоянно пить воду из фляги, потому что у нее было такое чувство, что она обезвожена.

Ребенок давил ей на грудь, как мешок муки. Она постоянно теряла равновесие, потому что одной рукой должна была крепко держать свой узел, который несла через плечо, причем тот постоянно качался из стороны в сторону, а второй рукой прикрывать мальчика от острых краев пальмовых веток и колючек. Ей нужно было передохнуть, перевести дыхание, перераспределить вещи.

Но в ближайшее время перерыв не намечался, потому что они все еще отчетливо слышали напевы своих преследователей, которые звучали уже отнюдь не радостно, а как объявление о нападении. Звук флейты сменился монотонным биением в барабан. Сколько они еще выдержат?

— То, что мы делаем, просто бессмысленно! — тяжело дыша, сказала Паула. Из-за влажной жары ей было сложно дышать, в ее легкие поступало недостаточно липкого воздуха. — Подождите, послушайте меня минуту.

Мортен, Нориа и Ласло неохотно повернулись и остановились.

— Нет, у нас нет времени, нам нужно идти дальше! — приказал Вильнев и упрямо продолжил свой путь. — После божьего суда еще никто не оставался в живых.

— Но если мы будем продолжать в том же духе, они нас догонят. Мы оставляем след, такой явный, как после кавалерии, и идем слишком медленно. — Паула больше задыхалась, чем говорила, но она хотела образумить остальных.

Вильнев остановился и сделал по направлению к ней пару шагов.

— Измученные стоны — это последнее, в чем мы сейчас нуждаемся. Нам нужно смотреть вперед. — Затем он снисходительно вздохнул. — Вам плохо, или речь идет только о том, чтобы я взял ваш багаж?

Учитывая то, что он уже нес немалый груз, это было великодушное предложение, но его тон стал для Паулы последней каплей. Ее пульс заметно участился.

— Нет, а сейчас подумайте немного. Мы не можем все время идти, тем более с таким багажом. Мы должны действовать как-то иначе, не так ли, Нориа?

Нориа посмотрела на них, затем кивнула ей.

— Все выглядит так, будто наши преследователи не собираются сдаваться.

— А что, если мы проложим ложный след? — Паула вспомнила об охоте с Йоханнесом Карлом. — Мы обведем их вокруг пальца и используем время, чтобы увеличить наше преимущество.

— Замечательная идея. — Ласло умоляюще посмотрел на своих попутчиков. — Так и сделаем. Нам нужно разделиться. Женщины пойдут с Вильневом дальше, но вы должны быть внимательны и не оставлять просеку. Мы с Мортеном оставим большой широкий след.

— А как вы нас потом найдете? — спросил Вильнев. — И, прежде всего, сколько вы намерены их задерживать?

— Минуточку! — выкрикнул Мортен. — Я вообще не хочу прокладывать никакой ложный след, я хочу остаться с Нориа. Я могу безнадежно заблудиться, кроме того, у меня нет таких сил. Я должен думать о том, как двигаться вперед. — Он вытер лоб, единственный из них, кто нес сундук на плечах, и лицо его было очень красным. — «Когда слепой ведет слепого, они оба упадут в яму». Матфей 15, стих 14.

Пауле он казался жалким.

— Тогда я пойду с Ласло, вместе мы справимся.

— Это просто невозможно, и вы прекрасно это понимаете. Вы умрете. — Голос Вильнева на этот раз звучал мягче. — Я пойду с Ласло.

— Нет, ни в коем случае, — возразила Паула. — Никто из нас не сможет нести такой груз, как вы, и никто не знает, сколько еще придется идти, пока мы достигнем цели. Поэтому вам нужно идти со всеми нашими вещами в правильном направлении. У меня и у Ласло вещей немного, поэтому мы можем идти быстрее, затем мы вас догоним. — Паула откашлялась. Она была рада, что никто не мог прочитать ее мысли или услышать ее внутренний голос, который в этот момент очень громко и злобно смеялся. — И, что еще лучше, так это то, что я знаю, как мы вас найдем.

Паула сняла мешок, присела и нашла ароматические масла, перебирая при этом в голове все ароматы и думая, какой подойдет наилучшим образом. Это должно быть что-то такое, что не вызовет подозрений, кроме того, это должен быть не европейский запах, значит, не роза и не сирень, но она должна хорошо его узнавать. Единственное, что отвечало всем этим требованиям, это масло жасмина, одно из ее самых ценных масел. Для того, чтобы произвести литр жасминового масла, необходимо переработать тысячу пятьсот килограмм цветков жасмина. Ей было непросто пожертвовать именно этим маслом, она любила жасмин. Его аромат был для нее чем-то вроде летящего цветочного ковра, который мог справиться с ее тоской.

— Нам нужно поторапливаться! — настойчиво сказал Мортен и вырвал Паулу из ее грез. — Вы разве не слышите наших преследователей? Они идут за нами по пятам!

Все замерли и прислушались. Действительно, они значительно приблизились.

— Я готова! — Паула заторопилась.

— Но это невозможно, они никогда нас не найдут.

Нориа присела возле Паулы и сказала:

— Вспомните о том, что мы говорили о запахе земли.

Паула кивнула, взяла жасминовое масло и быстро упаковала вещи. Затем она протянула Нориа бутылочку.

— Вы правы, поэтому я даю вам это масло. Оно очень сильное, и вы должны его использовать как можно более экономно. Достаточно, если вы будете капать по одной капле на запястье каждый час, и при этом каждые три шага будете касаться им ствола дерева или пальмовых листьев. Так я смогу вас найти.

Нориа открыла бутылочку и понюхала масло. От удивления она закрыла глаза.

— Хм.

— Ну хватит уже. Давайте двигаться! — Мортен топнул ногой, чтобы придать убедительности своим словам, что напомнило Пауле припадки ярости ее младшего брата Густава. Куда же подевался неуклюжий веселый Мортен?

— Минуточку, Мортен. Госпожа Келлерманн, если вы будете так ориентироваться, тогда вам придется вернуться сюда, только отсюда вы можете пойти по нашему следу. — Вильнев помассировал виски. — Это займет у вас очень много времени. А мы не знаем, когда наши преследователи сдадутся.

«Или когда они нас догонят», — подумала Паула и сразу же запретила себе такие мысли.

— Нам взять ребенка на это время?

Паула посмотрела на Вильнева, который, кроме своих вещей, нес еще и все кухонные принадлежности, а также палатки, продукты и оружие, затем на Мортена с его тяжелым сундуком и на Нориа, которая должна была с помощью ножа прокладывать дорогу, потому что она была единственной, кто знал, куда идти.

— Нет, я думаю, если я уже не смогу его нести, Ласло мне поможет.

— Почему он не может пойти один? Это безответственно! Разве вы не видите, что госпожа Келлерманн уже практически без сил? — протестовал Мортен, который все еще был весь красный, как раздавленные цветы гибискуса.

— Ласло не может идти один, потому что наши преследователи это заметят. Одного человека слишком мало. Когда идут двое, то значительно сложнее определить, сколько человек прошло по дороге, — объяснила Нориа Мортену.

— Тогда пойдемте, нам нельзя больше терять время. У меня плохое предчувствие относительно того, что вы идете вдвоем, но ничего лучше я придумать не могу. — Вильнев кивнул Пауле и собрался идти.

Когда он развернулся, у Паулы появилось странное чувство. Она не понимала, что это было: страх или облегчение, беспокойство или паника, и она была рада, что у нее нет времени думать об этом. Ей наконец следовало идти дальше.

Ласло и Паула немного подождали, затем прошли несколько шагов по следу остальных и свернули влево, в дремучий лес. Ласло рубил двумя ножами, Паула одним, они старались оставлять заметный след. Они работали молча и тяжело дыша.

— А как мы найдем дорогу обратно к тому месту, где мы разделились? — спросил Ласло, когда они остановились, чтобы немного передохнуть и выпить воды из фляги.

Паула подумала: стоит ли ему рассказывать, что она смогла по запаху понять, где он ходил? Тогда ему захочется знать еще больше, а она не сможет рассказать ему, что он пахнет черной амброй.

— Я сумею, — уверила она его, пошла дальше и срубила прогнившую, поросшую мохом лиану толщиной в палец, пытаясь при этом притоптать как можно больше листьев. Она надеялась только, что младенец не проснется и не выдаст их своим плачем.

— Это была хорошая идея — разделиться, точно так же, как и идея с делегацией кайзера в Амбохиманге. Иногда необходима маленькая ложь, чтобы преодолеть маленькие препятствия. Я восхищаюсь такими людьми, как вы, которые не сдаются сразу, а ищут альтернативу. Вы можете этим гордиться, и иногда вам стоит улыбнуться. Жизнь — это не только горе и боль. Мне кажется, нет ничего, что могло бы заставить вас улыбнуться или сделало бы вас счастливой. — Ласло продвигался вперед, как машина, и при этом еще находил время болтать с Паулой.

Но Паула ничего ему не ответила. Ему следовало бы оставить ее в покое. Она ведь ни разу его не спрашивала, кто его так разукрасил, когда она впервые увидела его на Нуси-Бе в лазарете, с поломанными ребрами, ушибами и ранами.

— Госпожа Келлерманн, вы для меня остаетесь загадкой. Вы ищете земельный участок своей бабушки, но я думаю, это не так. Вы ничего не ищете, в действительности вы от чего-то бежите. — Запыхавшись, он остановился, вытер лоб и посмотрел ей прямо в глаза. Он больше не улыбался, это была скорее широкая ухмылка. — И у вас действительно это неплохо получается.

Надломленные листья пальм с острыми краями требовали от Паулы всего внимания, она не могла понять, как ему еще удавалось говорить. Напевы преследователей постоянно приближались, и она хотела только идти вперед. Несмотря на то, что она чувствовала каждую косточку своего тела, укусы муравьев распухли и снова начали чесаться, а ребенок с каждым шагом становился все тяжелее. Она тихонько вздохнула.

Ласло взял болтающийся узел с ее плеча и подвесил к своему мешку. У Паулы не было сил спорить. Наслаждаясь облегчением, она покрутила освобожденными плечами, чтобы расслабить их, и постаралась идти быстрее.

— Как вы собираетесь назвать ребенка? — был его следующий вопрос.

— Если бы я знала, что вы такой болтун, я молилась бы о том, чтобы со мной пошел Мортен.

— Мне кажется очень странным тот факт, что вы рисковали своей и нашими жизнями, чтобы спасти ребенка, а теперь мы просто говорим «ребенок» или «мальчик», что звучит так, будто это «стул» или «кровать». Это лишает ребенка человеческого облика. Вы должны дать ему имя!

Паула посмотрела на грязный сверток у себя на груди и поняла, что он прав. Действительно, этот малыш был для нее скорее вещью, нежели человеком, она ничего не чувствовала, когда смотрела на него. Хотя он и висел на ней, но он ей не принадлежал, он был для нее чужим. Этот мальчик временно оказался на ее попечении. У нее не будет больше детей. Никогда больше. Никогда.

Ласло все еще ждал ответа.

— Это подождет, — в конце концов ответила она. — Может, остальные захотят дать ему имя? Или вы хотите?

— Нет, вы теперь его мама. Он обязан вам жизнью, значит, вы должны это сделать.

— Обойдемся без патетики, это произошло абсолютно случайно. — Паула хотела бы никогда не слышать этот стон. — Ребенок ничем мне не обязан. — Картинка с голубыми бабочками пронеслась у нее перед глазами, как мерцающие лучики. Она покачала головой. Безумие.

— Вы это слышите? — спросил Ласло.

— Что? — Паула прислушалась, но уловила только пение птиц, жужжание насекомых и звук воды, постоянно капавшей с листьев. — Ничего.

Ласло подмигнул ей.

— Именно. Они перестали петь.

— И что это значит?

Ласло пожал плечами.

— Точно это знает только Нориа, но я могу предположить, что наши преследователи готовят ночлег. Солнце скоро совсем сядет.

Паула вздохнула. Солнце! Ее постоянно окружал этот сумеречный свет, она никогда не могла понять, утро сейчас или полдень. Он был прав, а это значило, что на сегодня они в безопасности.

— Значит, мы сделаем здесь привал, не так ли?

И в ту же секунду, как она задала свой вопрос, Паула поняла, что у них нет с собой ни еды, ни чего-либо, чтобы развести огонь. Об этом она прежде не задумывалась, все ее мысли были только о ценном жасминовом масле. Никто об этом не подумал.

— Огонь мы все равно не смогли бы развести, это привлекло бы внимание наших преследователей, поэтому я предлагаю идти дальше, пока не устанем.

Паула вдруг осознала масштаб последствий своей роковой идеи.

— Если они целыми днями будут идти за нами, как же мы собираемся без еды вернуться назад и догнать остальных?

— Я тоже только сейчас об этом подумал. — Ласло зачесал свои мокрые волосы назад и вздохнул. — Нам нужно как-то остановить их.

— Как, например?

— Фади… — Ласло воодушевленно хлопнул в ладоши, его усталое лицо засветилось.

— Как вы себе это представляете?

— Нам нужно заставить их решить, что предки не хотят, чтобы они нас преследовали.

— Логично, — вынуждена была признать Паула. У этого красавчика тоже идеи ничего. — Но мы же не знаем, что в этой деревне является фади.

— Есть такие табу, который действуют на территории всего острова. Нельзя убивать крокодилов и дронго, а лемуров — ни в коем случае.

— Если мы такое сделаем, разве они не захотят нас наказать?

Ласло побледнел.

— Это тоже логично.

— А может, они также верят, что мертвое животное означает: их предки не согласны с преследованием. Прежде всего, если они не узнают, что это мы убили зверя. — Чем больше Паула об этом думала, тем большей уверенностью она наполнялась. — Мы должны хотя бы попробовать.

— Но оружие осталось у Вильнева. У нас только ножи. — Ласло, казалось, пришел в отчаяние. — С ними мы не сможем поймать и убить ни крокодила, ни лемура.

— Тогда остаются птицы. — Паула считала, что убийство птицы не ради пищи также достаточно скверное дело. — И хорошо, если на птице не будет раны, она будет просто лежать мертвой по непонятной причине, как немой укор.

— Но как мы ее поймаем? — Ласло прикусил губу. — Хотя я и умею лазить по деревьям, но пока я туда залезу, птица уже улетит.

Они молча шли дальше. Паула судорожно обдумывала, как это сделать, и именно муравьиные укусы натолкнули ее на мысль.

— Москитная сетка! Мы положим сетку и будем ждать, пока туда попадет дронго.

Ласло засмеялся.

— А почему они должны идти к нам в сетку?

— Мы их заманим, они любят насекомых.

— Дронго редко спускаются на землю.

Паула вздохнула.

— Чем дольше я об этом думаю, тем сложнее мне представить, как мы убьем птицу, не понимая, поможет нам это или нет. К тому же священную птицу. Нет, это не очень хорошо, нам надо забыть об этом. Должен быть другой способ.

В этот момент раздался знакомый стон из связки на ее груди.

— Он голоден. — Никто из них прежде не подумал о ребенке.

Мальчик кричал громче, Паула нежно качала его, отчаянно обдумывая, что делать.

— Он… — Ласло запнулся и лукаво посмотрел на нее. — Если вы дадите ему имя, я соображу что-нибудь поесть.

— Назовите его, как хотите, только сделайте что-нибудь, чтобы он прекратил плакать.

— Вы самая странная женщина из всех, которых я когда-либо встречал. — Ласло взял у нее из рук мальчика и, тихо что-то напевая, положил его себе на плечо.

Странная! Это были как раз те слова, которые ей говорил муж, которые любила повторять ее мать, а затем врач и судья.

Странная, слова на С. Странная, строптивая, скованная.

Слова Ласло вонзились в ее тело, как удары кинжала, рассекали еще не зажившие шрамы, ядом растекались по ее телу, образуя волну боли, не давая Пауле дышать. Она согнулась, прикрывая живот, на котором длинный шрам стал пульсировать, упала как подкошенная на сырую землю, в ушах у нее гудело, и она снова почувствовала эту ужасную боль.

Боль, которая охватила ее, после того как муж приказал разрезать ей живот, чтобы спасти его ребенка. Сначала врач отказывался, потому что она была еще жива, но муж, как всегда, настоял.

И они вырезали ребенка. Младенец, который выглядел как маленький монгол, который практически не мог дышать, и чье сердце перестало биться спустя три дня. О да, она была странной, страждущей и скованной.

Она раскачивалась на коленях взад-вперед, ее живот судорожно сжимался. Неужели это никогда не прекратится? Разве она не уничтожила все воспоминания об этом? Сухое рыдание вырвалось из ее глотки, у нее сжалось горло. Она не видела никакого выхода, так может, преследователи придут и накажут ее.

Ласло присел возле Паулы, обнял ее и попытался успокоить.

— Мне очень жаль, — пробормотал он.

Она стряхнула его руку. Да что он знал? Этот смешной красавчик не имел малейшего представления…

Тем не менее он продолжал сидеть рядом с ней, и Паула постаралась успокоиться. Ей было ужасно неловко, что она до такой степени потеряла контроль над собой. Но ей не удалось снова взять себя в руки, Ласло открыл шлюз. Она еще никогда не позволяла себе вспоминать тот день. Тот запах камфоры, эфира, крови, внутренних органов и соли. Она все это прогнала из своей памяти и заглушила другими запахами. И она была так уверена, что все осталось в прошлом, в Европе, в ее старой, такой ненавистной жизни. Этому безумию не было места здесь, в джунглях, где нужно решать более важные проблемы. Сухое рыдание перешло в беззвучный плач, слезы текли ей на колени.

Странная, странная, странная.

Ласло перестал говорить, распеленал ребенка, положил его голого на руки Пауле и сжал их крепко, чтобы она не могла уронить мальчика. И вот ее слезы капали уже на щеки ребенка, который молча и испуганно смотрел на нее своими большими глазами. Инстинктивно она вытерла его лицо.

— Что случилось, то уже в прошлом. Но если вы будете за него цепляться, оно никогда вас не покинет, оно будет мешать вам жить. И это действительно ненормально. Посмотрите на этого ребенка. Он уже умер бы, его съели бы муравьи или другие животные, которых привлекло бы его маленькое тело. И какой он красивый, — прошептал Ласло. Его голос был таким же нежным, как у ее старшего брата Йо, когда он хотел соблазнить ее на то, что вызывало у нее страх, как это было тогда с плаванием. Она не могла ничего сказать, только смотрела на мальчика. Йоханнес Карл.

Непроизвольно она наклонилась ближе к ребенку. От него исходил свежий запах, напоминающий табак, но затем она сосредоточилась: после первого впечатления его кожа источала сладость, которая вытянула из нее всю горечь и оставила только что-то очень нежное и мягкое. Сначала она была не уверена, но затем поняла.

— Уд, — прошептала она.

Уд, так его называли арабы, а японцы говорили киара — ароматная древесина, алойное дерево, или райское дерево, и масло, полученное из его смолы, было дороже золота.

— Уд? — спросил Ласло, который ослабил свои объятия. Паула крепко держала ребенка. — Странное, но красивое имя.

Паула снова спокойно дышала. Она еще немного принюхалась к аромату мальчика и задумалась. У этого ребенка не было ничего общего с ее братом, но Йоханнес Карл — это хорошее имя. Сильное. А этот ребенок должен быть сильным.

— Его имя должно быть привычным на этом острове.

— Хорошая мысль, и как нам его пока называть?

Паула сделал глубокий вдох, и вдруг ей все стало ясно. Йоханнес Карл — это слишком длинное имя для малыша, но вот Йо — это то, что нужно.

— Йо.

— Йо, — повторил Ласло и улыбнулся ей. — И это было совсем не сложно.

Она посмотрела на Йо. Он все еще был ей чужим, но она больше не ненавидела его. С удивлением она признала, что действительно ненавидела его. Паула крепче прижала Йо к груди, и ей стало стыдно.

Ласло поднялся и начал что-то искать в своем мешке.

— Так как с именем все решено, вот кусочки корня солодки, я купил их вчера в деревне. Он пососет их и успокоится. Но сейчас нам нужно еще подумать, как быть с дронго. Солнце уже село, скоро станет совсем темно.

Паула была не в состоянии о чем-то думать, она чувствовала себя так, будто только что перенесла жар, ей хотелось только одного: прилечь куда-нибудь, свернуться калачиком и заснуть.

Она посмотрела на Ласло. Его лицо, которое всегда было гладким, казалось помятым, голубого цвета глаза глубоко запали. Одежда у него тоже была влажной и грязной, как и у нее, а на ладонях виднелись кроваво-красные мозоли от работы ножом.

Его брови вопросительно поднялись вверх.

— Я устала, я не думаю, что могу отчетливо соображать. Нам нужно поспать, а завтра утром мы будем думать дальше.

Ласло пожал плечами и протянул Пауле пеленку Йо, чтобы она снова закутала его.

Затем они соорудили место для ночлега из москитной сетки и циновок. Поскольку это было проще, они устроились под одной сеткой, и никто из них даже не задумался, было ли это прилично. Йо они положили между собой, а с внешних сторон положили ножи.

Ей казалось, что она сомкнет глаза, как только ляжет, но она была слишком взволнована, кроме того, ей очень хотелось есть. Завтра им нужно найти решение, чтобы как можно быстрее присоединиться к остальным. Остальным. Она была удивлена, насколько незначительным стало для нее то, что Ласло присутствовал при ее истерике. И она знала, что он никому об этом не расскажет. Услышав тихий храп, она поняла, что он уже заснул. Она завидовала ему, потому что он так легко справился со всем этим напряжением, но что-то в этом пугало ее. И когда она наклонилась к нему, чтобы почувствовать его запах, она поняла, что боится не его, а за него. Помимо черной амбры, там было что-то еще — трудно уловимое, некий серый запах, который она учуяла у своего брата незадолго до того, как тот умер. После этого она уже не могла заснуть, лежала, прислушиваясь к звукам джунглей, и только спустя несколько часов провалилась в беспокойный сон.

21 Письмо Матильды

Амбалавау, вечер 10 августа 1856 года

Моя дорогая Флоренс!

На самом деле перо в моей руке дрожало не из-за возраста, а из-за воспоминаний о совместном пребывании с Эдмондом, которые охватили меня, чего я долгое время не допускала, потому что это отвлекало меня от работы. И именно эти воспоминания терзают меня, потому что они ясно дают мне понять, насколько этот мужчина желанный для меня и насколько он моложе, чем я. Затем меня одолевает неуверенность. Да, дитя мое, я знаю, тебе непросто видеть меня такой слабой, но это бывает нечасто, намного чаще меня мучают сомнения. Это ужасно, ведь сомнения отравляют не только настоящее, нет, они также оскверняют прошлое, мои драгоценные воспоминания, и, таким образом, они еще и вселяют в меня страх перед будущим. Поэтому я запрещаю себе думать о том, каким нежным может быть этот мужчина, каким страстным и каким беззаветно преданным.

И я не думаю о том, почему он не отвечал на мои письма, несмотря на то что у него масса времени в тюрьме, в которой он все еще сидит, прекрасно зная, как важен мне его ответ. Зачем я научила его писать и читать, если он теперь так со мной поступает? Вот видишь, твоей матери не все равно, она не хочет превратиться в смехотворную сестру Отелло — сравнение, которое особенно для нас подходит, я так думаю. И это не только из-за цвета кожи, а из-за той особенной страсти, о которой я с удовольствием тебе рассказала бы. Но я не хочу смущать тебя подробностями об Эдмонде и моей интимной жизни, я уверена, тебе это не понравится. Я только хочу сказать: если тебе когда-нибудь придется делать выбор между тем, что принято, и тем, что говорит тебе сердце, не соверши ошибку, не выбирай то, что прилично, даже если это и более легкий путь. У тебя только одно сердце, но у тебя всегда есть выбор, что ему приказать: сердце, умри или пой!

О господи, моя дорогая Флоренс, я немного отклонилась от темы, прости. После того как Эдмонд сделал меня своей женой, нам стоило многих усилий скрывать от всех свое счастье, только ради тебя. И поначалу нам это хорошо удавалось. Ты должна помнить, что я хотела выяснить, почему Эдмонд так любил монсеньора Бомона, а тот его, наоборот, так ненавидел. Но каждый раз, когда я пыталась выяснить это у Эдмонда, он обнимал меня и шептал мне на ухо, что это меня не касается и что это все моя женская фантазия. Но ты меня знаешь, я не сдавалась, я представляла ему свои теории, которые позаимствовала из мира романов, чтобы развеселить его или склонить к возражению. Я утверждала, что жена Бомона была любовницей Эдмонда, и это его всегда забавляло, потому что мадам Бомон имела только два порока. Это пристрастие к лакомствам, благодаря которым ее талия могла соперничать по толщине с большими бочками, и вторым пороком был — если такая мать, как я, может так говорить — ее младший сын Луи, долгожданный наследник, которого она холила больше, чем комнатную собачку, и который вел себя как изнеженный принц. Моим следующим предположением было то, что монсеньор сам состоял с ним в отношениях. Это злило Эдмонда, но не заставляло его говорить. И только когда я решилась утверждать, что у монсеньора были интимные отношения в борделе или с его собакой, а Эдмонд об этом знал и молчал, он сдался. Он не мог понять, почему я приписываю его благородному господину что-то в этом роде, и он дал мне понять, насколько я неправа. Он начал рассказывать.

У меня уже ручка выпадает из рук, это от тяжелой работы на ванильной плантации. Я продолжу завтра.

22 Линалое

Из древесины мексиканского цитрусового дерева Elaphrium Graveolens Knuth путем дистилляции и использования пара получают эфирное масло с очень приятным запахом, которое применяется для создания различных парфюмерных композиций.

На следующее утро Паула проснулась от странного крика. Такого она никогда прежде не слышала. Громкий протяжный звук, будто писк из другого мира. Близко, очень близко; если бы эти звуки доносились не из далекой выси, она бы испугалась.

Она села. Последующие крики звучали злобно и оставляли в ее измученном голодом желудке гневное эхо. Затем она осмотрелась и заметила, что она совсем одна. Ласло и мальчика, нет, Ласло и Йо не было. Она встала, потянулась, осмотрела укусы муравьев. На многих из них отечность прошла, они начали заживать. Несмотря на голод, она чувствовала себя лучше, чем вчера, но очень хотела пить.

Паула нашла свою флягу и выпила немного воды, которая была неприятно теплой. Им следовало найти чистый родник, потому что у них не было костра, чтобы кипятить воду. Следующий крик был таким громким и жалобным, что она вздрогнула и невольно посмотрела вверх.

Ничего. Как раз когда она уже собиралась опустить голову, краем глаза она заметила движение: черно-белое животное перепрыгнуло с одной ветки на другую примерно метрах в пятнадцати от нее. Это были индри, священные лемуры с длинными хвостами, черно-белым мехом и медвежьими мордочками. Но что в них было самым красивым, так это большие глаза, которые с любопытством смотрели на нее. Паула затаила дыхание, замерла, чтобы не спугнуть их, и тоже с любопытством посмотрела вверх. Никто ей не рассказывал, как забавно выглядят черные клочки меха, которые растут у них из ушей. Второй лемур прыгнул на то же дерево, схватился лапой за листья и начал карабкаться вверх. Паула поняла, почему убивать этих животных — фади, они были не только красивы, но и полны изящества, когда прыгали с ветки на ветку и с дерева на дерево.

Казалось, что они общаются, и Пауле хотелось понимать, что значили эти жалобные, пронзительные и пискливые звуки.

Шум за спиной заставил ее обернуться. К ней подошел Ласло с Йо на руках.

— Доброе утро! — Ласло спрятал одну руку за спину и другой подал ей Йо, который, несмотря на жару, был на удивление холодным. Непроизвольно она прижала его к себе. Он излучал не такой интенсивный запах, как вчера. Уд, этот бальзамический аромат гавайской розы, который прогонял из нее всю горечь.

— Где вы были?

— Вон там, — он показал назад, — находится маленький пруд. Мы с Йо были такие грязные и потные, что решили искупаться, и Йо это понравилось.

Паула посмотрела на мальчика, который лежал у нее на руках с широко открытыми глазами, очень довольный.

— Он, должно быть, ужасно голоден. Лично я умираю от голода.

Ласло улыбнулся и достал из-за спины вторую руку. Паула узнала запах, прежде чем ее глаза увидели, что это было. Мед! На пальмовом листе лежало несколько разломанных сот, из которых капал красновато-желтый сверкающий мед.

— Это для вас, мы свою часть уже съели.

Она попросила Ласло снова взять у нее Йо и с жадностью принялась за мед. Она его не любила и еще никогда не ела его по своей воле. Но теперь она жадно пила его, как амброзию, облизала пальцы и лист, на котором он лежал.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она. — Где наши преследователи? Почему больше не слышны напевы? Вы думаете, мы можем теперь рискнуть и вернуться?

— Слишком много вопросов сразу. — Он покачал головой и пожал плечами. — Вы тоже их слышали?

Паула сразу поняла, что он говорит о лемурах, и кивнула.

— Их было немало, возможно, наши преследователи тоже их услышали или увидели. И, вполне возможно, что они оценили это как знак и вернулись. — Ласло тяжело вздохнул. — С другой стороны, дело может быть не в нас, а в маге, который хочет укрепить свое положение…

— Но ведь сейчас тихо, — сказала Паула и демонстративно приложила руки к ушам, — и если нас больше никто не преследует, мы должны возвращаться, иначе мы никогда не догоним остальных.

— План абсолютно безрассудный, и все потому, что у нас нет карты и компаса и мы полагаемся только на Нориа. — Ласло повесил голову. — Ну, с картой это моя вина. У Вильнева было и то и другое, но я все проиграл.

— Проиграли? На Нуси-Бе?

Ласло кивнул.

— Но этого было недостаточно, чтобы оплатить мои долги, и поэтому я рассчитался еще и самой ужасной в моей жизни дракой. Я должен благодарить Вильнева, что он взял меня под крыло, потому что я проиграл практически все имущество нашей семьи. Я игрок и мошенник. — Он пожал плечами, затем широко ухмыльнулся. — Я всегда получал то, что хотел, меня любят женщины, даже некоторые мужчины. Единственное, что вызывало у меня интерес, это игра и пари.

— Простите, но почему тогда Вильнев согласился взять вас с собой?

— Кроме моих прочих талантов, я еще и хорошо рисую. Все же… — Его лицо помрачнело, что было крайне непривычно. Любопытство Паулы только усилилось.

— Да?

— Мы словно были созданы друг для друга. Вильнев посочувствовал мне, а я ему.

— Посочувствовал? — «Я все за ним повторяю, будто я попугай», — подумала Паула, но она была поражена этим разоблачением. — А почему же нужно было сочувствовать Вильневу?

— Мы оба ее любили, и, несмотря на это, мы допустили, чтобы она умерла. — Ласло взял себя в руки. — Нам нужно идти!

Он передал Йо Пауле. Ласло казался таким отрешенным, что она не решилась переспросить, кто умер и почему. Затем он снял москитную сетку, все упаковал, включая вещи Паулы, в большой узел и бросил его через плечо, пока Паула пыталась стереть следы. Она разбросала листья и кусочки коры на их спальном месте, и они отправились в дорогу.

Паула шла впереди и думала, какого человека могли любить одновременно Ласло и Вильнев, но никто не приходил ей в голову, никто, кто подходил бы таким разным мужчинам, разве только мать.

Она ориентировалась по запаху Ласло и была рада, что у нее есть этот указатель, потому что без него она никогда не нашла бы дорогу назад. Редко обнаруживался вчерашний след или рубец, который они оставляли на стволах. Хотя они старались наследить побольше, тропический лес выглядел так, будто там никогда никого не было.

Ласло помог Пауле привязать Йо к спине, благодаря чему ей стало значительно легче его нести, потому что обе руки у нее теперь были свободны, чтобы держаться и карабкаться. К ее большому удивлению, она не воспринимала узел на спине как тяжелый груз. Время от времени Йо выдавал пару звуков, которые заставляли ее улыбнуться, хотя она боялась, что их преследователи тихо сидят в засаде. Поэтому они старались идти как можно бесшумнее, и, если им было нужно, они разговаривали шепотом.

— Думаю, здесь был их ночлег, — прошептал Ласло спустя удивительно короткое время и указал направо, где Паула, присмотревшись, разглядела маленькую горку пепла.

— Но непонятно, куда они пошли отсюда, не так ли? — Паула осмотрелась, у нее было такое чувство, что за ними наблюдают. — Может, это ловушка? Вы тоже это чувствуете?

Ласло остановился рядом с ней.

— Да, — прошептал он, — здесь, должно быть, что-то произошло, но что?

Паула прищурила глаза, чтобы четче видеть, но различила только стоящие близко друг к другу серовато-розовые стволы деревьев, зеленые листья и кусты, бежевые, серые и зеленые лианы и немного коричнево-розовых цветов, которые извивались вокруг метровой высоты ствола, наполовину пустого, но все еще стоящего вертикально. Внутри него что-то было. Наверное, какой-то корень, уж точно не человек. И, слава богу, не младенец.

— Идите сюда. Думаю, в стволе что-то есть.

Но Паула не подошла, она не хотела видеть то, после чего ее мучили бы кошмары.

Ласло взял ее за руку, что очень успокаивающе подействовало на Паулу, затем они подошли к темно-коричневому столбу, при этом постоянно осматриваясь.

— Что за…

В этот момент Паула поняла, что там лежит, и по спине у нее побежали мурашки, хотя маленький Йо хорошо ее согревал.

— Невероятно, как это возможно? — В голосе Ласло слышалось такое же удивление. Он отпустил ее руку и присел на корточки, чтобы лучше все рассмотреть.

В землю были воткнуты три палки, образовывавшие треугольник, вокруг которого были привязаны красные ленты. Между ними лежала мертвая черная птица со слегка изогнутым черным клювом и длинными, разделенными на две части хвостовыми перьями. Дронго.

— Но мы не убивали дронго! — Пауле совершенно не хотелось смотреть на мертвую птицу.

— Нет. Что за совпадение!

— Очень странное совпадение, вы не находите?

— Да уж. — Ласло пожал плечами. — Тем лучше для нас, мы должны радоваться и продолжить наш путь.

— Вы разве не чувствуете настроение здесь?

Паула подумала о том, что он видел тех голубых бабочек, ее лазуритовых бабочек, которых, по мнению Мортена, не было на острове. И она предположила, что это был знак: он воспринимает вещи так же, как она сама.

— Да, я чувствую что-то, но здесь нет ничего плохого. Это как сходить в церковь. Там тоже появляется чувство, что это особенное место. — Ласло смотрел ей прямо в глаза и многозначительно улыбался. — Вам наверняка случалось заходить в комнату, в которой двое недавно спорили или любили друг друга, это чувствуется без слов. В этом нет ничего противоестественного. Дайте оставим все как есть и побыстрее пойдем дальше.

Паула знала, что он прав, но все же что-то казалось ей неправильным.

Отсюда было проще найти дорогу, потому что здесь уже виднелись четкие следы. С одной стороны это значило, что тут прошло много людей, а с другой стороны — что они были здесь совсем недавно, иначе влажная жара давно стерла бы следы пребывания непрошенных гостей.

Они шли рядом и молчали. Паула старалась не потерять запах черной амбры. Сочувствие. Вильнев сочувствовал этому Адонису.

Через два часа Паула остановилась без сил.

— Отсюда мы пойдем по следу наших попутчиков.

— Вы действительно уверены?

Ласло озадаченно осмотрелся в джунглях.

— Я никогда не узнал бы место, на котором мы разделились. Все выглядит так одинаково.

Паула, однако, была абсолютно уверена. Она чувствовала облегчение, потому что наконец почуяла запах жасмина отчетливее, чем запах черной амбры. Нориа была очень расточительной, остается надеяться, что масла хватит до тех пор, пока они не встретятся.

— Да, я уверена, но без жасмина я тоже потерялась бы.

— Тогда пойдемте. Я надеюсь, что у Мортена тяжелый сундук и они шли не очень быстро. Мне нужно съесть что-нибудь более существенное, чем горсть меда, и я боюсь, что Йо тоже скоро даст о себе знать.

Они двинулись по запаху жасмина. Дорога вела во все более густые заросли, местами Паула распознавала следы ножей. Чем выше подымалось солнце, тем более влажным и горячим становился воздух, а затем еще и начался проливной дождь. По Пауле ручьями стекали вода и пот, и она попросила Ласло посмотреть, достаточно ли воздуха для Йо. Он проснулся, и Ласло опять дал ему кусок солодки. Но пока она была во рту Йо, Паула не могла нести его на спине. Она взяла его на руки, а Ласло сделал из промокшего платка петлю, чтобы ей было удобнее, затем они молча продолжили путь.

Почва, которая прежде состояла только из сгнивших листьев и коры, становилась все более илистой. Грязь прилипала к ногам. Обувь Паулы промокла в постоянно увеличивающихся лужах.

— У меня такое впечатление, что мы теряем высоту. Становится теплее, и потом, здесь столько воды. Мы действительно приближаемся к морю, — сказал Ласло.

— Вы так говорите, будто вас это удивляет.

— Мы все же идем по невидимому для меня следу.

— Я рада, что выбрала жасмин, при такой влажности большинство других ароматов уже разложились бы на составляющие.

— Как вы заметили, что у вас такое хорошее обоняние?

— Это просто тренировка.

Паула остановилась, прикрыла Йо рукой и подставила свое лицо под дождь.

— Сделайте так же.

Ласло весело посмотрел на нее, затем тоже повернулся лицом к дождю.

— Какой запах вы чувствуете? — спросила Паула.

— Запах дождя?

— Этот дождь пахнет так же, как и у вас на родине, в Венгрии?

— Нет. Ну хорошо, этот дождь более сладкий — или нет, не сладкий, но какой-то другой. — Он начал принюхиваться, как рассерженный пес, чем рассмешил Паулу.

— А чем пахнет дождь для вас? — спросил он.

Паула тоже принюхалась по-собачьи, драматично закинула голову назад и подставила лицо под дождь.

— Травянистый, землистый, горький, со щепоткой имбиря, дягиля, аниса и гнилого яблока. Этот дождь нежный, но воинственный, у него запах железного щита, он слоистый, как лабиринт.

Ласло посмотрел на нее.

Паула покраснела. Она еще никому не рассказывала, что иногда рисовала изображения запахов. Порой в ее воображении возникали устойчивые красочные картины, когда она была сосредоточена. Что, однако, не облегчало ей работы с рецептами бабушки. Для Паулы каждый отдельный запах был целой вселенной.

— Вы действительно хотите добраться до этой ванильной плантации?

— Да, а что же еще? — Паула удивилась. — Что еще мне, черт побери, здесь делать?

Ласло наклонился и завязал свои мокрые шнурки.

— Нам нужно идти дальше, — пробормотал он. — Я голоден.

— Я не могу долго идти, у меня ноги стерты до крови мокрой обувью.

— Нам нужно иди, пока мы не найдем хотя бы относительно сухое место для ночлега.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался.

Паула тяжело вздохнула, но затем продолжила путь. Не только она полностью пропиталась влагой, Йо у нее на руках тоже промок до нитки. Он не спал и постоянно сосал солодку. Паула задалась вопросом, когда он ее бросит и начнет требовать еду. Йо действительно был спокойным ребенком, или он просто чувствовал, что плакать нет никакого смысла?

— Все в этом проклятом лесу промокло, — ругался Ласло, переходя вброд все более глубокие лужи.

Внезапно появилось солнце, вода с листьев испарилась и превратила влажный воздух в душную жару. Как все это выносила ее бабушка?

— Это действительно правильный путь? Разве мы не должны уже догнать остальных? Они не могли уйти так далеко. Только не с таким багажом и не по такой грязи!

— Это верный путь. — настаивала Паула. — Я тоже больше не могу. Если мы не найдем сухое место, тогда нам нужно что-то придумать. Может, сделаем из пальмовых листьев основание хижины и крышу?

— Конечно, а потом убьем медведя, снимем с него шкуру, положим ее сверху, разведем отличный костер, поджарим его и выпьем бутылочку рома.

— Сегодня подходящий день для рома, — вздохнула Паула.

Йо выплюнул солодку и начал кричать.

— Действительно, хороший день для рома.

Паула попыталась успокоить Йо, покачивая его, но он не унимался. Он кричал все громче, его лицо стало ярко-красным.

— Нам нужно что-то делать. — Паула беспомощно посмотрела на Ласло.

— Он просто хочет есть.

— Но у нас ничего нет.

Рев Йо разносился по джунглям, Паула чувствовала себя ужасно. Его руки были сжаты в кулачки, они дрожали, а по лицу текли слезы.

У нее в голове были только ее масла и эссенции, и лишь по этой причине ребенок теперь так страдает. Ласло тоже не подумал о еде, никто не подумал об этом. Его крик был изматывающим, он должен прекратиться, ведь ее нервы на пределе.

Ее масла. Ваниль.

— Дайте мне, пожалуйста, мои вещи.

Ласло сорвал пять больших пальмовых листьев, стряхнул с них воду и положил на мокрую землю, сверху на чистые листья он опустил узел с вещами.

Паула была ему благодарна за то, что он не задавал никаких вопросов, в конце концов, она не знала, поможет ли это. Она искала ваниль, запах которой ей всегда казался согревающим и насыщающим. Она открыла бутылочку и показалась себе ужасно глупой, держа у носа плачущего младенца ваниль посреди тропического леса. Она закрыла глаза, почувствовав знакомый запах, и сделала глубокий вдох, будто подавая пример малышу, но это было лишним. Рев стих.

Она не убирала бутылочку от носа ребенка, нежно покачивала его и бормотала слова, которые непонятно откуда взялись у нее голове.

— Спи, мой маленький Йо-Йо, мой маленький принц, все будет хорошо, все-все-все будет хорошо. Ты меня слышишь, Йо-Йо? Ты не можешь теперь умереть, я спасла тебя. Мы выходим тебя, эта жизнь тебе должна, Йо, мой маленький мужчина.

Когда его веки опустились и наконец закрылись, у Паулы потекли слезы из глаз — ей удалось это. В этот момент она поняла: в ней что-то изменилось.

Она закупорила бутылочку и положила ее в карман, на случай, если он проснется и масло снова ей понадобится.

— Что это за наркотик? — иронично спросил Ласло, подошел к ней поближе и протянул руку. — Мне тоже хочется.

— Это не наркотик, это ваниль.

— Я ошибся в вас, это было непростительно с моей стороны называть вас вчера странной.

Паула ждала ответной реакции на это слово, но та не последовала. Оно больше не имело силы над ней.

— Вы просто удивительная женщина, обладающая даром насыщать других. Я мужчина и тоже хочу есть.

Ласло подошел к ней ближе, что привело Паулу в замешательство. Зачем он это делает?

Она непроизвольно подняла Йо выше, словно щит.

Ласло усмехнулся.

— Поцелуи могут насыщать.

— Что?

Почему он так себя ведет? Она была уверена, что неинтересна ему. Он мог бы давно предпринять попытки сблизиться, но они целую ночь пролежали рядом, как брат и сестра. Так почему же сейчас? Возможно, это действительно был голод. Или же это ваниль, которая ударила ему в голову, а он и не заметил. Ваниль обладала сильными чувственными нотками.

— Ласло, я не думаю, что это хорошая идея, и вы тоже об этом знаете. Вы путаете меня с Нориа.

Он обнял ее и прижал вместе с малышом к себе.

— Ерунда, нам обоим будет полезно переключиться на другие мысли.

— Нет!

Паула толкнула его в грудь свободной рукой со всей силой, которая у нее была. Она удивилась, что ей удалось заставить его потерять равновесие. Он не рассчитывал на это. Нет, еще хуже. Он упал в грязь.

Паула с ужасом смотрела на него. Красавчик Ласло с трехдневной щетиной, широко раскрыв глаза от удивления, лежал на земле — в грязи, у ее ног, мокрый и злой.

Она ничего не могла с собой поделать, через пару секунд она захохотала и смеялась очень громко. Ее внутренний голос предупреждал ее, требовал прекратить смеяться. Но она не могла, это было так, будто все безумие, голод, напряжение и жара вылились в смех, и даже если бы Ласло ее сейчас избил, она все равно не смогла бы остановиться, она смеялась от всего сердца.

Ласло гневно посмотрел на нее, но затем его лицо изменилось, он улыбнулся, его мускулы дрогнули, и он наконец тоже рассмеялся. Паула протянула ему руку, чтобы помочь встать, но он изо всех сил потянул ее к себе в грязь. Она хотела возмутиться и накричать на него, но продолжила хохотать.

— Мне очень жаль, вам не нужно меня бояться. — Ласло тяжело вздохнул и снова засмеялся. — Я не знаю, что на меня нашло, но когда вы успокоили малыша, вы выглядели как самая желанная и соблазнительная богиня. Это, наверное, голод сказывается, превращаешься в волка.

Соблазнительно! Паула посмотрела на свою юбку, которая, вся мокрая и облепленная красно-коричневой землей, прилипла к ее ногам, затем представила себе, как выглядят ее лицо и волосы, и улыбнулась.

— Мне кажется, что это единственное логическое объяснение! Потому что только отчаявшийся волк бросится на такое пугало.

Они, примирительно улыбаясь, посмотрели друг на друга, и Паула подумала: «Каково это — поцеловать Ласло?» Но она сразу же запретила себе эти мысли. У нее были другие заботы.

Дождь прекратился, больше всего ей хотелось бы упасть на спину и поваляться в грязи. Ей казалось бессмысленным вставать, стряхивать грязь и идти дальше. Почему бы не остаться здесь, не отдохнуть, не выспаться?

— Нам нужно идти. — Ласло принялся выбираться из грязи.

Паула, напротив, закрыла глаза и вместе с Йо на руках опустилась назад. Какое облегчение!

— Вы с ума сошли? Мы не можем здесь оставаться.

Паула открыла глаза и посмотрела на солнце сквозь деревья. Она смотрела именно на него. Это было не солнце само по себе, это была огромная паутина, которая золотом переливалась в солнечных лучах. Капли воды светились на ней, как бриллианты. Она посмотрела на нее внимательнее. Нет, это не солнце заставляло ее светиться, это сама паутина была золотистой, будто сплетенной из золотых ниток.

— Вы когда-нибудь видели золотую паутину? — спросила Паула, которая не могла на нее наглядеться.

— Что за бред! У вас галлюцинации. Это от голода.

Паула хлопнула по воде возле себя.

— Подойдите и присядьте, вам ведь уже все равно. Вы должны это увидеть.

— Ну хорошо, но только при условии, что вы подниметесь.

— Обещаю.

Ласло присел рядом с ней, пытаясь к ней не приближаться, но она все же уловила его древесный табачный запах. Он наклонился назад.

— Это же великолепно! Какой подарок! Госпожа Келлерманн, почему вы сразу не сказали, что собираетесь мне показать?

Паула озадаченно встала и посмотрела на Ласло. Он хотел взять ее за руку, но затем снова сел и посмотрел на нее сияющими глазами.

— Я и подумать не могла, что золотая паутина доставит вам столько радости, — сказала она.

— Ну тогда посмотрите внимательнее.

Паула снова легла и взглянула на золотую паутину. На этот раз она заметила насекомых, словно завернутых в золотое руно, висящих на краю паутины. Он же не собирается их есть, или, может, они очень вкусные?

— Насекомые?

— Нет, разумеется, нет, но за ними, посмотрите туда.

Паула попыталась посмотреть сквозь золотую паутину. Деревья. Ничего, кроме деревьев и листьев.

— Присмотритесь к дереву, перед которым висит паутина.

На нем виднелись зеленоватые отростки, которые выглядели как огромные гнойники. И оболочка этих гнойников походила на скорлупу розовых личей, только она была зеленой.

— Личи!

От одной только мысли об этих сладких белых фруктах, которые она ела каждый день в Нуси-Бе, у нее потекли слюни.

— Сравнение не такое уж плохое, поскольку то, что вы видите, госпожа Келлерманн, это джекфрут[6], который также приносит плоды!

— Да, конечно, джекфрут.

— Пойдемте, я покажу вам. — Ласло был так воодушевлен, будто они отыскали колумбово яйцо. Он подпрыгнул, помог ей встать, перебросил узел на спину и взял нож. — Пойдемте, у меня в животе урчит.

Они прорубали себе дорогу сквозь кустарники, пока не добрались до дерева. Перед ним они остановились как вкопанные.

Джекфрут был полностью окутан золотистой паутиной, и, чем ближе они подходили, тем отчетливее видели пауков, которые сидели в ней. В центре устроился большой коричневый паук величиной с майского жука. Ноги у него были в черно-красную полоску, и, если бы он разместился на ладони Паулы, они свисали бы с нее. По краям располагались пауки поменьше, которые производили впечатление робких гостей.

— Придется разрушить их паутину, чтобы добраться до фруктов.

— Ну и что? Мы голодны. Это всего лишь пауки, они могут сделать новую паутину.

Паула не боялась пауков, но эти были очень большие.

— А вдруг они разозлятся?

— Пауки на Мадагаскаре не ядовиты. — Ласло взмахнул ножом. — Я пойду вперед, нам нужно есть, чтобы идти, и малыш долго не протянет без еды.

Паула прикрыла лицо Йо платком и последовала за Ласло. К его ножу приклеивалась паутина, как влажный золотистый дождик.

Она шла за Ласло и поэтому увидела, как один из длинноногих пауков укусил его за шею. Трое меньших пауков карабкались по его спине, Паула попыталась их сбросить, и, хотя ей это удалось, но теперь у нее на руке сидели два паука, вблизи вызывавшие у нее отвращение. Она отряхнулась, чтобы избавиться от них, и увидела одного из больших черно-красных пауков на голове Ласло, когда тот уже собирался залезть к нему под рубашку.

Вдруг Ласло громко вскрикнул. Паула вздрогнула.

— Что такое? — спросила она.

— Эти твари меня укусили! За шею и за брови.

Он остановился, при этом он шатался и трясся, как дервиш.

— Сделайте что-нибудь! Вы их еще видите? Тогда снимите их, помогите мне, быстрее!

Паула заметила еще одного большого паука на его руке, затем другого на бедре. Она сбросила их. Острая боль пронзила ее ладонь, и она проверила, нет ли пауков в складках платка Йо.

Наконец они оказались перед деревом. Ласло выругался, и, когда Паула посмотрела на его лицо, она ужаснулась. Его глаз распух, а на шее у него красовалась шишка размером с яблоко.

— Проклятье, мне больно. Возможно, они не ядовитые, но у меня такое чувство, что все-таки да.

Паула посмотрела на фрукты, которые висели прямо над ними.

— И как нам их достать? — спросила она и сама же ответила: — Палкой, то есть длинной веткой или стволом дерева.

Ласло упал как подкошенный у ствола дерева, его дыхание участилось.

— Эти проклятые пауки…

Паула протянула ему флягу с водой, и он жадно выпил ее.

— Я попытаюсь найти ветку, которой мы собьем фрукты. Затем вы мне расскажете, как их есть. Сидите, я справлюсь.

Она отдала ему Йо, а сама отправилась на поиски. Хотя там было множество мертвых веток, но они все крошились, как только она к ним прикасалась. Она заметила несколько тонких палисандровых деревьев, но Паула не могла с ними справиться одним только ножом. Не говоря уже о более толстых стволах. Она все время пыталась не терять из виду Ласло и наконец нашла подходящую ветку. Ей стоило немалых усилий срубить ее, однако она справилась, и ветка упала на землю. Когда она наклонилась к ветке, у нее появилось такое чувство, что за ней наблюдают, должно быть, Ласло уже отдохнул и подошел за ней. Она обернулась, но сзади никого не было. Ласло все еще сидел у джекфрута с Йо на руках. Негромко кряхтя, она взяла ветку и потащила ее к дереву. Орудовать ею должен был Ласло, она не подняла бы ее даже на полметра. Когда Паула подошла к джекфруту, она увидела, что Ласло заснул.

— Ласло? — Она потрясла его, Йо скатился с его рук, но она успела подхватить малыша. — Ласло! — Она снова потрясла его свободной рукой.

Он тяжело вздохнул, что-то тихо пробормотал и не открыл глаза.

— Что такое? — Он говорил так, будто был пьян.

— Ласло, пожалуйста, вы должны помочь, я не смогу поднять эту штуку.

Ласло засмеялся, и Пауле стоило больших усилий разобрать его неясную речь.

— Такого я еще никогда не слышал из уст дамы!

— Ласло, возьмите себя в руки!

Ласло с трудом перевел дыхание, поднял голову и открыл глаза, но Паула один из них увидеть не смогла, потому что он полностью отек. А тот глаз, который она видела, вызвал у нее панику. Его глазное яблоко было желто-красного цвета, зрачок настолько увеличился, что полностью закрыл голубую радужную оболочку. Что это значит?

— Ласло, что с вами?

— У меня чешутся ладони и стопы, мне нечем дышать, мне очень плохо, но в остальном все хорошо.

— Вам нужно что-нибудь съесть. Мы вдвоем достанем фрукты с дерева, да?

Он не ответил и упал на бок. Она присела на колени рядом с ним.

— Ласло, Ласло, скажите что-нибудь! Что мне сделать? Что вам дать?

— Воды! — прошептал Ласло, и Паула поспешила дать ему немного воды, которая осталась в ее фляге. Для этого она опустила Йо на землю рядом с собой и уложила голову Ласло себе на колени.

Он поперхнулся, начал тяжело дышать, жадно хватая воздух.

— Похоже, что я не вернусь с вами.

Он шептал все тише, и Пауле пришлось наклониться к нему как можно ниже, чтобы разобрать, что он говорит.

— Это была ошибка, никому нельзя убивать дронго. Фади. Скажите Генри, мне очень жаль, скажите ему. Это была моя вина, это я свел Мари с тем шарлатаном, потому что меня раздражали ее стоны.

— Нет, Ласло, возьмите себя в руки, эти пауки не ядовитые. Давайте, пойдемте уже. Такой мужчина, как вы! Выпейте еще немного! Вам станет лучше.

Но Ласло хрипел все сильнее. Он нашел ее руку и прошептал:

— Никому не верьте. Никому. Все лгут. Не забывайте радость. Любите.

Он больше ничего не сказал. Он больше не дышал. Она в панике пыталась нащупать пульс на его запястье, на сонной артерии, склонилась к его сердцу. Ничего.

— Нет!

Паула посмотрела на Ласло. Это было невозможно, он был слишком красивым, слишком молодым, слишком живым, чтобы так просто умереть. Она погладила его по щеке. Вчера он подтолкнул ее к тому, чтобы она дала ребенку имя. Сегодня утром он кормил ее медом, и вот только что они вместе лежали в грязи и смеялись. Этого просто не может быть. Только не Ласло, не этот здоровый, красивый, дружелюбный молодой человек. Почему такие люди, как барон Вагенбах, живут вечно, а такой человек, как Ласло, просто взял и умер? Так быстро. Это несправедливо.

Она как оглушенная сидела возле Ласло и смотрела на золотистые клочья, оставшиеся от паутины.

23 Зерна мускуса

Также имеет название абельмош, мускус, мускус амбровый. Представляет собой семена растущего в Центральной Африке, Аравии и Индии мускуса Hibiscus Abelmoschus L. Зерна имеют красновато-серый цвет, почкообразную форму и слабый мускусный запах.

Паула все еще смотрела на мертвого Ласло, который выглядел так, будто просто спал. Могла ли она что-нибудь сделать, должна ли была что-нибудь сделать, чтобы спасти его? Если укусы пауков не ядовиты, что же погубило его так быстро? Возможно, все-таки на Мадагаскаре водятся ядовитые пауки, которых ни один исследователь еще не обнаружил.

Тогда ей нужно немедленно обезопасить Йо и себя, но прежде следовало достать фрукты с дерева, иначе Ласло действительно умер зря. Она осмотрелась, нет ли вокруг пауков, но нигде их не увидела. Вокруг Ласло кружили комары, будто они уже знали, что он мертв. Что ей с ним делать? Она не могла его нести, но не могла и просто бросить. А что делать с его вещами? Она осталась одна, невозможно все взять с собой. А как отреагируют остальные, если она вернется без Ласло? Паула содрогнулась при одной мысли о том, что ей придется сказать Вильневу, что Ласло умер, лицо Нориа при этом она даже представлять себе не хотела. Мортен удивится, но не рассердится, он просто скажет что-то вроде «пути Господни неисповедимы».

В этот момент проснулся Йо и начал плакать жалобнее, чем прежде. «Будто он тоже понимает, что произошло», — подумала Паула. Она прижала его к себе и попыталась успокоить, но ей это не удалось.

— Ты голоден, тебе нужно молоко, но у меня его нет.

Паула посмотрела вверх на коричнево-зеленые фрукты. Она должна их как-то снять, открыть и покормить ими Йо.

Йо кричал все громче, что с каждой секундой раздражало Паулу все сильнее. Она положила малыша на живот Ласло, взяла ветку, сцепив зубы, толкнула ее вверх. Не хватало совсем чуть-чуть.

«Ничего больше нет, — подумала она, — что делать? Возле меня лежит труп и орущий младенец. Мы голодны, и эти фрукты, которые стали причиной смерти Ласло, очень близко, но я не могу сорвать их».

Паулу накрыла волна мощнейшего гнева. Она сделала еще одну попытку: подпрыгнула с палкой в руках, в результате чего та выпала у нее из рук, а она подвернула лодыжку. Йо был уже темно-красный от крика, из глаз у него текли слезы.

Пауле тоже хотелось заплакать, лечь и умереть рядом с Ласло, но она спасла Йо из муравейника не для того, чтобы обречь его на голодную смерть, потому что это было бы, по словам Ласло, очень странно с ее стороны.

Паула искала что-то, куда она могла бы залезть: ствол дерева, большой камень, хоть что-нибудь. Но она не видела ничего подходящего. Крик Йо учащал пульс Паулы. Она должна что-то сделать, чтобы хотя бы на какое-то время успокоить его, она должна думать.

Паула раскрыла узел, в который Ласло упаковал ее вещи, нашла флягу, потрясла ее. Слава богу, там оставалось немного воды. Она напоила Йо водой, что успокоило его ровно на столько, сколько он пил воду. Как только фляга опустела, он опять начал кричать.

В ее голове злой голос предлагал ей просто умчаться прочь, оставить ребенка и Ласло и броситься бежать. Возможно, этот ребенок должен был умереть, может быть, знахари в деревне были намного мудрее, чем она, и знали, почему этот ребенок проклят и приносит всем смерть.

Этот ребенок, ты что, с ума сошла? Это Йо. Прекрати! Ты за него отвечаешь.

Она села рядом с Ласло, покачала мальчика, глядя вверх и лихорадочно соображая, что ей делать дальше. Наконец ей в голову пришла мысль, которую она сразу же отбросила. Но затем ей стало ясно, что у нее нет другой возможности. Она протянет еще пару дней без еды, но маленький Йо точно умрет.

«Любите!» — сказал ей Ласло, он в этом разбирался, он это одобрял.

Паула нашла несколько больших пальмовых листьев и сделала из них и москитной сетки своего рода гамак, повесила его между двумя деревьями и положила туда Йо. Затем она извинилась перед Ласло, перетащила его к стволу и прислонила к нему. Она посмотрела, нет ли поблизости пауков, но ни одного не обнаружила. Пот бежал ручьями по ее лицу, пока она ставила его на колени, чтобы он в согнутом положении прислонился к дереву.

— Прости меня, Ласло, пожалуйста, я делаю это для Йо.

Затем она взяла палку и, опираясь на нее, залезла на мертвого Ласло. У нее болела подвернутая лодыжка и горели мышцы рук. Она в отчаянии подняла палку вверх, к фруктам, и на этот раз у нее получилось! Несколько фруктов упало на землю, и только сейчас Паула поняла, какие они большие. Как хорошо, что она оставила Йо в безопасности!

Два плода треснули при падении, три остались целыми.

Она рухнула на еще теплое тело Ласло. Несмотря на странное положение, которое она ему придала, казалось, что он просто отдыхает.

— Спасибо, Ласло, спасибо, без тебя я никогда не справилась бы.

Неприятный запах сладковатого разложения привлек ее внимание к фруктам. Почему они пахли так, будто были испорчены?

Она слезла с Ласло и внимательнее рассмотрела треснувшие фрукты. Под скорлупой была желто-белая мякоть, разделенная перепонками на овальные дольки, расположенные плотно друг к другу. Светлые, размером с фасоль ядра светились внутри. Какую часть можно есть? Все, или что-то было ядовитым?

Паула хотела достать мякоть, но у нее ничего не получилось: та была крепко окутана перепонками, кроме того, оказалась очень липкой. Она попыталась вытереть руки о листья, но пальцы приклеивались друг к другу. Она схватила нож, отделила мякоть от скорлупы и положила ее себе в рот без косточек. Твердая мякоть была вкусной, сочной и сладкой, чем-то напомнила Пауле бананы. Она облегченно вздохнула, взяла еще немного и съела с удовольствием. Не может быть, чтобы эта мякоть была ядовитой. Она вспомнила, как они с Вильневом спорили о сладости. Хотелось, чтобы он оказался рядом и скорбел вместе с ней о Ласло. Ее взгляд упал на тело, на котором уже начали собираться муравьи. Так быстро.

Но ты не умрешь, Паула! Во всяком случае, пока не придешь туда, куда ты собиралась.

Плач из гамака напомнил ей, что нужно позаботиться о мальчике. Она откусила еще немного мякоти и разжевала ее, пока шла к гамаку и доставала оттуда Йо. При этом ее пальцы прилипли к москитной сетке. Она снова попыталась вытереть руки о влажные пальмовые листья, но липкий слой не отдирался. Паула осторожно облизала указательный палец, и на ее лице сразу же появилось отвращение. Она почувствовала горький привкус: как ей кормить этим Йо? Он инстинктивно закроет рот. Его маленькое, измученное голодом тело требовало сладости, и поэтому понадобится ложка. Но у нее не было с собой ложки, вся посуда осталась у попутчиков, у Вильнева. Лист! Она стала искать лист, который можно свернуть. У нее все получится.

— Да, мой маленький, сейчас мы тебя покормим.

Она положила ребенка на руку, разжевала мякоть в сладкую кашицу, и снова ей пришлось удерживаться от того, чтобы не проглотить мякоть самой. В конце концов ей удалось покормить его жидкой кашей. Сначала он все выплюнул и поперхнулся. Откуда ему было знать, что нужно делать? Однако спустя некоторое время Паула смогла накормить его. Она не успевала так быстро жевать мякоть, как Йо проглатывал кашицу. И только когда он отвернул голову, отчетливо показывая, что наелся, Паула закончила кормление. Она вытерла ему рот рукавом и обрадовалась улыбке, которая появилась на его лице, когда он засыпал. Она положила его обратно в гамак, снова с трудом отлепив свои клейкие пальцы от него и от сетки. Наконец она сама собралась поесть, но сначала нужно было отойти от тела Ласло, потому что вокруг него собрались сотни мух. Она села так, чтобы не видеть этого, и съела столько, сколько смогла.

Насытившись, она встала и попыталась избавиться от липкого слоя на руках с помощью земли, но ничего не получилось. В отчаянии она сдалась, выругалась, посмотрела вверх, на солнце, и заметила, что скоро стемнеет. Прежде чем наступит ночь, ей нужно прикрыть тело Ласло. Она не могла оставить его мухам, муравьям и птицам. Она должна была это сделать, даже если и не очень хорошо знала его. Затем ей понадобится чистая вода и спальное место для Йо и для нее самой.

Хотя земля становилась все более влажной, она нигде не видела ни реки, ни источника, а пить воду из лужи было слишком опасно, особенно для Йо, ее можно было использовать только в кипяченом виде. Пауле придется отправиться на поиски равеналы, которую малагасийцы назвали деревом путешественников. Во всяком случае, в книге Иды Пфайффер Паула прочитала, что эта пальма так называлась потому, что собирала дождевую воду и спасала жизнь путешественникам, мучимым жаждой.

Но сначала она намеревалась похоронить Ласло. Пока у них есть джекфрут, они не умрут от жажды.

Она повязала себе на голову марлевую повязку и подошла к стволу дерева, у которого Ласло оставался в сидячем положении. Она положила его на бок и выпрямила ноги. Он снова лежал ровно на спине. Это взбудоражило мух, и они угрожающе закружили над ним и вокруг нее, собравшись в черные тучи. Паула отошла немного назад, подальше от них, затем поняла, что ей не удастся его похоронить. У нее был только нож, а не лопата, и она вспомнила, как тяжело пришлось Вильневу и Мортену, когда они вместе копали яму для сундуков. Борьба со всеми этими мухами и разъяренными муравьями, возможно, даже с пауками, станет пустой тратой оставшихся у нее сил, а они были нужны ей для того, чтобы догнать остальных.

Последние несколько часов дождя не было, и жара высушила ее одежду, только обувь была еще влажной внутри. Она отнесла все вещи на небольшой участок, свободный от корней и лиан. Пока она была занята этим, значительно стемнело, и Паула поспешила нарезать пальмовых листьев для подстилки. При этом она нашла между папоротниками слоновье ухо[7] с огромными листьями. Паула опять пожалела, что ей нечем развести огонь: она знала, что побеги слоновьего уха съедобны. Но их нужно варить, как картофель; хотя в сыром виде они и не ядовиты, но есть их невозможно. «У нас есть джекфрут, нам этого достаточно», — попыталась она утешить себя и достала из гамака проснувшегося Йо. Она покормила его, и они легли спать.

Это была первая ночь, когда она спала в джунглях совершенно одна. Паула думала, что от страха не сможет сомкнуть глаз, но она заснула сразу же и проснулась только на следующее утро от криков лемуров и Йо.

Первым делом она покормила малыша фруктовой кашицей и принялась осматривать вещи Ласло, что с ее липкими руками заняло больше времени, чем она ожидала. Нетерпение нарастало. Им нужно было уходить догонять других. В одиночку с младенцем ей долго не продержаться.

Среди вещей Ласло было немного одежды, пара обуви, нож, москитная сетка, покрывало, бритвенные приборы, расческа, большой альбом для зарисовок и красивая резная трубка из морской пенки, что очень удивило ее, так как она никогда не видела, чтобы он курил. Возможно, это был памятный подарок. Свадебная фотография, сделанная в сельской местности; фасон платья говорил о том, что это случилось лет десять назад. Мужчина на снимке показался ей знакомым, красивая изящная женщина с большой шляпой на голове — тоже, но она не могла сказать, откуда их знает. Там еще был золотой медальон с розовой эмалированной поверхностью. Паула не могла решиться открыть его, но к металлу ее пальцы прилипали не так сильно, и любопытство взяло верх. Внутри лежала прядь белых вьющихся волос и портрет женщины, но не той, которая была изображена на свадебном фото. Портрет уже пожелтел, и женщина на нем носила шляпу такого фасона, который она никогда не видела, из чего Паула сделала вывод, что он, по всей вероятности, был в моде до ее рождения. Маленький соломенный козырек почти полностью закрывал лицо и был украшен сатиновым воланом. На шляпе она разглядела несколько цветов и фруктов. Эта женщина тоже показалась ей знакомой, и она не понимала откуда.

Непроизвольно она понюхала локон, который пах чем-то знакомым, но она снова не поняла, чем именно.

Она посмотрела на небольшую кучу вещей и спросила себя, что нужно взять с собой, но ей было непросто решить. Может, нужно отправить все родственникам Ласло? В Венгрии наверняка есть кто-то, кто его любит. А его одежда была слишком дорогой, чтобы бросать ее в джунглях. «Но ты должна понять, Паула, что будешь идти очень медленно».

Она посмотрела на кучу еще раз и тяжело вздохнула: она не могла оставить вещи Ласло. Паула взяла альбом, чтобы положить его обратно, но переплет крепко приклеился к ее липким рукам и вдруг открылся. Оттуда выпало сложенное письмо, адресованное монсеньору Эдмонду Альбиусу. Это письмо тоже что-то задело в ней, имя напомнило ей имя ее мужа, Эдуарда фон Вагенбаха, которое она хотела забыть. Но, несмотря на это, она решила прочитать письмо, однако не сейчас, а тогда, когда она окажется вместе со всеми в безопасности. Она взяла письмо кончиками пальцев, чтобы оно не приклеилось к рукам, и положила к вещам, которые собиралась отправить в Венгрию. Она упаковала вещи, свои и Ласло, в большой узел, туда же положила еще и тяжелый джекфрут, потому что им больше нечего было есть.

Паула опять взяла Йо на руки.

— Сейчас мы пойдем к Ласло и попрощаемся, — сказала она, чтобы набраться смелости, потому что боялась того, что с его телом могли сделать насекомые и птицы. Но она должна была это сделать. Так надо.

Она не знала, хотел ли Ласло, чтобы она прочитала для него молитву. Но его последним словом было «любите». Возможно он хотел сказать что-то другое, что-то вроде «Иисус любит детей» или «Господь любит тебя».

Когда она шла к джекфруту, солнце стояло уже высоко и наполняло лес своим приглушенным светом.

Чем ближе она подходила к дереву, тем больше колебалась. Ей хотелось запомнить Ласло таким, каким она видела его в последний раз. И что она могла сказать — что? Стихотворение. Да! Любимое стихотворение Йоханнеса Карла. Ей вспомнились только две строчки из произведения Августа фон Платена, но они показались ей очень уместными.

Кто взглянул на красоту однажды,

Предан смерти тайно и всецело…[8]

Она прошла еще немного вперед, отодвинула последние лианы и в растерянности остановилась.

Что это было? Она сделала еще несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть то, что она увидела, — прекрасное и странное одновременно, это было так волшебно. Она подошла еще чуть ближе, затаив дыхание.

Тело Ласло лежало под позолоченным покрывалом, которое светилось в лучах солнца. Пауки, которые его убили, всю ночь занимались тем, что плели для него золотую сеть.

24 Письмо Матильды

Амбалавау, утро 11 августа 1856 года

Моя дорогая Флоренс!

Боюсь, что мне нужно писать быстрее, потому что я должна передать это письмо надежному человеку, который позаботится о том, чтобы ты получила мое наследство.

Когда я сегодня ночью хотела сходить в туалет во дворе, я снова споткнулась о новый маленький тотем, и я знаю, что кто-то был тут, хотя я слышала всего лишь шепот.

Но сейчас вернемся к тому, почему Бомон ненавидел Эдмонда.

Я тебе уже говорила, что ваниль Бомона долгое время не приносила плодов. И именно Эдмонд понял, в чем дело и как это исправить. В то время моему любимому Эдмонду было всего четырнадцать, и он был рабом Бомона — в начале 40-х годов. И если ты думаешь, что это так просто — добиться того, чтобы ваниль давала плоды, я должна тебя разочаровать. Всеми деньгами, которые Бомон зарабатывал на ванили, он обязан Эдмонду. А это много денег, больше, чем он выручал от продажи тростникового сахара и ананасов. Рынок тростникового сахара очень упал, с тех пор как в Европе механизировали обработку сахарной свеклы. Бомону понадобился новый источник дохода, и его предоставил ему именно Эдмонд.

До Наполеона I остров Реюньон назывался остров Бурбон, и поэтому Бомон придумал хитрый ход: он назвал свою ваниль — то есть ваниль Эдмонда — ванилью Бурбон и продавал ее по всей Европе под этим названием. Ее фантастический вкус сделал ее лучшей ванилью в мире. Да, она была вкуснее, чем даже ваниль из Южной Америки, родины этого растения. Спрос на нее все больше повышался.

И своим богатством этот убогий плантатор был обязан Эдмонду Альбиусу. Даже древние греки и римляне давали своим рабам свободу за подобного рода заслуги. Но Бомон освободил его только после того, как французы принудили к этому своих плантаторов. И ты знаешь, что он тогда предложил Эдмонду? Место слуги. Разве это не безумная щедрость с его стороны? Когда Эдмонд дошел в своем рассказе до этого момента, у меня на глазах выступили слезы ярости. Так подло поступить с моим любимым мужчиной!

Эдмонд отказался от этого великодушного предложения, потому что любил ваниль. Свою ваниль. И я его понимаю, потому что ваниль — королева среди всех ароматических растений, которые мне известны.

Тебе, наверное, хочется узнать, что Эдмонд сделал, чтобы ваниль начала давать урожай, и если я тебе скажу, что это удивительно просто, то это, наверное, уменьшит его заслуги в твоих глазах. Но я так не считаю, потому что никому в голову не пришла эта идея. Изобретение колеса тоже кажется нам сегодня логичным и неизбежным, но пока колесо не появилось, о нем и речи не было.

Так что, вкратце, Эдмонд прокалывал плеву цветка маленькой иголкой кактуса. Плева находится между пыльником тычинки и рыльцем пестика. После этого он прижимал друг к другу тычинку и пестик и таким образом оплодотворял их. Кроме того, он выяснил, что наилучшее время для опыления ванили — между шестью часами утра и двенадцатью часами дня. Так он с тех пор и делал. Каждый цветок нужно опылять руками, как и зеленые стручки нужно собирать руками. Затем их следует варить ровно три минуты при температуре шестьдесят градусов, после чего их достают из кипящей воды и оборачивают в полотенца, чтобы происходил процесс ферментации. Именно тогда появляется этот изысканный аромат и вкус. Каждый день стручки снова разворачивают и раскладывают на солнце — все время глядя на небо, так как в любую минуту может пойти ливень. Через пару часов их снова заворачивают в полотенца, чтобы они дозревали, и так продолжается три месяца день за днем. Сбор урожая начинается в конце июля — начале августа, то есть зимой, в сезон проливных дождей. Эдмонд любил всю эту работу, любил смотреть, как толстый зеленый стручок превращается в тоненькое черно-коричневое лакомство. Именно по этой причине он не хотел работать в доме: он хотя и был рабом, но никогда не был слугой.

Теперь, после того как я узнала, что этот богатый плантатор даже не подумал выплатить Эдмонду хотя бы крошечную часть состояния, чтобы тот мог жить самостоятельно, я поняла, почему Бомон так его ненавидел, и мне стало ясно, что он попытается отделаться от него как можно быстрее.

Я желаю, чтобы твоего мужчину никогда не постигла такая участь.

Во всяком случае, я была возмущена тем, что этот замечательный человек, которого я так любила за его нежность, позволял себя так использовать. Я должна была что-то сделать.

С этой целью я откровенно поговорила с Эдмондом, и опять-таки я не хотела причинить тебе вред, моя дорогая Флоренс, поэтому отправила тебя в Европу. Ты была мне за это признательна, потому что смогла поехать с Мари, Жозефиной и их гувернанткой. Они должны были пройти там последний этап обучения и, прежде всего, найти себе мужей, о которых в колонии и мечтать не приходилось.

Я отдала практически все мои деньги за то, чтобы они взяли тебя с собой и привезли к твоим бабушке и дедушке в Страсбург. И, как мне сообщили, ты благополучно туда добралась. Несмотря на это, меня мучила совесть, потому что я знала: эти глупые создания — не лучшая компания для тебя, но в то время моя страсть взяла верх над материнским чувством. Я тогда даже подумать не могла, какую беду на всех нас навлекла.

25 Мирра

Эта известная еще в древние времена натуральная смола представляет собой высохший на воздухе сок бальзамодендрона мирры, кустарника, растущего на побережье Красного моря в Африке вплоть до побережья Сомали.

Паула подошла ближе к этому тончайшему плетеному золотому чуду и не могла отвести взгляд. Это казалось таким красивым, что можно было даже забыть, на чьей совести смерть Ласло. Она сожалела, что родственники Ласло и ее попутчики этого не увидят, потому что никто ведь в это не поверит.

Она прижала к себе Йо, встала на колени, произнесла стихотворение, которое казалось ей более уместным, чем молитва, и пообещала Ласло, что она сделает все, чтобы его не забыли. Затем она сорвала несколько коричнево-красных орхидей и положила их у ног, окутанных золотой вуалью.

— Теперь мы можем идти, — сказала она Йо, сделала глубокий вдох и пошла, стараясь выйти на жасминовый след.

Она прошла мимо высохшей болотистой лужи, глядя на которую можно было без труда определить, где лежал он, а где она. Она остановилась и растерялась. Еще вчера они спорили и смеялись, а теперь не осталось ничего, кроме отпечатка в луже. «Мне следовало его поцеловать, — пронеслось у нее в голове, — почему я этого не сделала?» Ни смерть Ласло, ни вид его мертвого тела не вызвали у нее слез, но, глядя на эту лужу, она потеряла самообладание. Однако она знала, что если начнет горевать, то умрет здесь вместе с Йо. Ей нужно идти дальше, шаг за шагом.

Ей было тяжело нести вещи и фрукты, ремни врезались в кожу. Ее обувь все еще была мокрой, ноги отекли, из-за чего на пятках и пальцах при каждом последующем движении натирались мозоли. К сожалению, обувь Ласло ей не подходила по размеру, иначе она могла бы надеть ее.

Чем выше поднималось солнце и чем сильнее становилась влажная жара, тем больше ее мучила жажда, и только после того, как она напрасно открыла две фляги, она вспомнила, что накануне вечером не позаботилась о том, чтобы достать чистую воду.

Лужи с предыдущего дня уже давно высохли, и она радовалась, что нет дождя, потому что ей было очень сложно следовать за ароматом жасмина. Она надеялась на то, что Нориа продолжала так же неэкономно использовать масло.

Ее язык прилипал к небу, и в горле пересохло. Она с тревогой посмотрела на Йо и помолилась о том, чтобы он, насытившись фруктовой кашей, еще долго спал.

Между тем, ей обязательно нужно найти источник, ручей с относительно чистой водой или равеналу и в то же время следовать за жасминовым запахом, не отклоняясь от пути, — для этого у нее было слишком мало сил.

Как бы ей хотелось, чтобы Ласло был рядом и спрашивал ее о чем-нибудь! Они разговаривали бы, и это отвлекало бы ее от боли в ногах. Паула с трудом продвигалась дальше, уговаривая себя на каждый шаг. Она все время останавливалась и принюхивалась. Ей было очень плохо, потому что ей постоянно казалось, что за ней наблюдают, и, когда серо-белая ветка, на которую она собиралась присесть, начала двигаться, она испугалась так, что чуть было не уронила Йо. Это был всего лишь хамелеон величиной с белку, который пристроился на ветке. Он убежал от нее.

Ее резкое движение разбудило Йо, и проснулся он не в наилучшем настроении. Поэтому Паула решила передохнуть, достать джекфрут, сделать их него кашицу и покормить Йо. Затем она собрала вещи и пошла дальше. Она высматривала кокосовые пальмы, кусты бананов и ананасов, но тщетно. Тропический лес она представляла как цветочный рай, где ей в рот будут залетать фрукты, словно жареные голуби, и где питьевая вода будет струиться серебристыми ручьями по прекрасной местности. На лице ее появилась печальная улыбка: все оказалось не так, как она воображала. Ни любовь, ни брак, ни даже любимая еда не могут всегда иметь один и тот же вкус. «Эти мысли никуда тебя не приведут, — предостерегала она себя. — Ты жива, ты спасла жизнь этому прекрасному мальчику, и ты идешь к цели, вскоре ты сможешь завершить то, что начала твоя бабушка. И все это ты сделала сама». Внутренний голос тихо захихикал: «Браво!» Но эту насмешку Паула не могла выдержать. Потому что все, что угодно, лучше, чем жить в деревне под Мюнхеном в убогой подвальной квартире. Сидеть в прогнившем кресле, вышивать крестиком полотенца с розочками или игольники и умирать от скуки, потому что все ее подруги перестали с ней общаться. Нет, не так: потому что они должны были перестать с ней общаться, ведь ее муж распустил грязные слухи о ней, чтобы чувствовать себя героем после развода. Якобы она перед замужеством подхватила от одного из своих многочисленных любовников «французскую болезнь», и, по его словам, только это стало причиной того, что у нее родился ребенок-урод, который умер спустя несколько дней.

Паулу в семнадцать лет выдали замуж за старика, и у нее не было ни любовников, ни каких-либо представлений о том, что должно происходить в первую брачную ночь, потому что мать ничего не рассказала ей об этом. Конечно же, она вместе с Йоханнесом Карлом видела во дворе Йозефы, как совокупляются свиньи, коровы и собаки, но она и не думала переносить это на людей.

Несмотря на жару, при мысли о бывшем муже ее охватил озноб и она начала дрожать. Даже после того, как два врача подтвердили, что у нее никогда не было «французской болезни» и что она абсолютно здорова, Эдуард фон Вагенбах продолжал повсюду рассказывать, какой невероятно ветреной она была, каким волком в овечьей шкуре оказалась, с каким трудом он смог отделаться от нее. После развода прекратилась и финансовая поддержка, которую фон Вагенбах оказывал ее матери и Густаву, что привело к окончательному разрыву с семьей.

Если бы у Паулы в тот момент не было книги рецептов ее бабушки, она просто умерла бы. Сама мысль о том, что существует ароматная сладость, эти удивительные легкие запахи, удержала ее от того, чтобы утопиться в Кенигсзее. Да, она даже выяснила, что ароматы, такие как ваниль или корица, не только утешали ее, но могли также придать ей силу и ярость, особенно лимонный имбирь с его остротой и горечью. Она прямо-таки чувствовала, как яркий запах дягиля превращает ее тело в тело амазонки. И ее план создать такой аромат, который не только украшал бы женщин, но и исцелял их, придал ей мужества, сделал ее сильнее, стал целью, которую она пронесла через все несчастные дни, когда раны на ее животе никак не заживали. Это была цель, которая придала ее жизни смысл после того, как врач вынужден был сказать ей, что в результате кесарева сечения, на котором настоял ее муж, ее матка стала бесплодной. Врач сначала отказывался делать кесарево сечение, потому что Паула была еще жива, а лишь немногие женщины выживают после такой операции. Но Вагенбах был настолько одержим идеей получить наследника, что все остальное было для него безразлично.

Она вынуждена была чаще останавливаться, потому что аромат жасмина ослабевал, и каждый раз, когда она вновь начинала движение, ей приходилось заставлять себя, потому что ноги у нее были как одна сплошная открытая рана, а в горле пересохло.

Спустя несколько часов она наконец нашла равеналу среди пальм, папоротника, мха и лиан. Ее водой, возможно, удастся отмыть клейкую пленку, которую оставил джекфрут.

Паула сняла узел с вещами и снова сделала гамак для Йо, который защищал его от насекомых. Она достала нож и подошла к равенале. Эта веерная пальма росла, по всей видимости, всегда в направлении с востока на запад. Из земли поднимались ростки длиной в метр — толстые трубки, которые могли накапливать воду. На конце каждого стержня был расположен пальмовый лист, поэтому издалека это дерево выглядело так, будто кто-то воткнул в землю огромный веер.

Паула постучала по одной из труб и обрадовалась, когда услышала бульканье. Затем она вонзила нож в нижнюю часть пальмы, где лиственные трубки объединялись в нечто, напоминающее ствол, и подставила туда флягу. Вода действительно потекла, но в ней было много мертвых мух, личинок и грязи, она пахла плесенью. Это была та знаменитая пальма, о которой писали все авторы, чьи книги она прочитала перед тем, как отправиться на Мадагаскар, и они утверждали, что эта вода спасла им жизнь. Она посмотрела в свою флягу, и ей стало плохо от вида и запаха этой воды. «Ну ладно, если я действительно буду умирать от жажды, то и такая вода сойдет, — подумала Паула. — Ее можно процедить через марлевую ткань». Она отыскала вторую флягу и марлю; при переливании немного воды пролилось, но в ней уже ничего не плавало, только запах остался.

Она надеялась однако, что им не придется ее пить. Все это так вымотало Паулу, что ей понадобился отдых. Она присела рядом с гамаком, в котором, к счастью, спокойно спал Йо, чтобы немного перевести дух.

Едва она успела присесть и вытянуть ноги, как ей пришлось бороться с собой, чтобы не закрыть глаза. «Ты не можешь сейчас спать, — приказывала она себе, — тебе нужно идти, пока светло». «Я не думаю, что сумею подняться, — возражала она сама себе, — мои ноги не в силах больше идти. Я не смогу».

«Если бы я не спасла ребенка, — тут она услышала шепот Ласло: «Не ребенка», — если бы я не спасла Йо, нам не пришлось бы разделиться, Ласло не умер бы». Она всегда приносила несчастье, где бы она не появлялась, все шло наперекосяк. Теперь все было позади, она слишком устала, чтобы развязать узел и понюхать свои масла. Паула закрыла глаза. Как приятно. Ничего не видеть, не двигаться, не идти. Просто сидеть и отдыхать.

Йо начал тихонько плакать.

«Все равно, — подумала Паула, — мне нет до него никакого дела. Я не смогу больше встать, мои ноги не двигаются».

Плач Йо перешел в громкое рыдание. «Это очень далеко, — объясняла она себе, — очень далеко и не имеет к тебе никакого отношения».

Вдруг малыш перестал плакать и начал радостно лепетать. «Вот и хорошо, тогда я могу поспать. Замечательно». Она сделала глубокий вдох и выдох. Звуки стали такими, будто Йо скоро начнет смеяться. Что же могло заставить голодного, измотанного жаждой, одинокого ребенка смеяться при такой жаре?

Непонятно, что же там происходит?

Она открыла глаза, посмотрела в его сторону и тоже улыбнулась.

Вокруг гамака, который она соорудила для малыша, парило облако голубых бабочек размером с колибри, они сверкали голубизной неба над Кенигсзее, это была лиловая голубизна лавандового поля летом, это была голубизна флаконов Матильды, лазуритовая голубизна.

26 Письмо Матильды

Амбалавау, вечер 11 августа 1856 года

Моя дорогая Флоренс!

Вероятно, отец Антоний все же прав в своих опасениях. Прежде мне приходилось откладывать перо из-за странных звуков во дворе. Я подозревала, что это были воры, которые хотели заполучить мою ваниль. Такое часто случалось. Я хватала ружье и выбегала к сараям, где она хранится. Там не было не души, но кто-то разводил огонь, к счастью, так неумело, что мне удавалось быстро потушить его. Боюсь, что это знак для меня.

Значит, мне придется сокращать свое повествование, потому что я хочу быть уверена, что ты прочтешь эти строки.

После того как ты уехала, я долго думала, как мне лучше всего поступить, и обдумывала план, как заставить Бомона заплатить Эдмонду за все, что он сделал. Благоприятный день для разговора с Бомоном наступил, когда цветы ванили распустились и в течение двадцати четырех часов их нужно было опылить. Каждый цветок вручную.

Сразу после завтрака я пошла к нему в кабинет и начала с ним разговор. Я требовала, чтобы он заплатил Эдмонду или взял его в долю, но он только посмеялся надо мной и сказал, чтобы я немедленно покинула его дом, что я могу уходить вместе с Эдмондом. Он утверждал, что его раб проводил этот эксперимент по его поручению, и это просто чудовищно, что такая женщина, как я, поверила смешным историям необразованного раба, который не умеет ни читать, ни писать.

Конечно, я пригрозила, что разрушу его славу, но это не особенно взволновало его, ведь кто будет прислушиваться к болтовне женщины, которая поддалась распутству, оскверняющему расу. Как я, впрочем, и предполагала. Затем последовала самая интересная часть моего плана, в который я не посвятила Эдмонда, потому что он был бы против.

Я переманила на свою сторону всех работников, бывших рабов, которые любили Эдмонда и были согласны со мной, и пообещала им щедрое вознаграждение. Поэтому никто из них даже не притронулся бы к цветам, пока Бомон не сделает Эдмонду приемлемое предложение.

Бомон был вне себя, и то, что случилось позже, я к сожалению, не смогла предусмотреть. Я не думала, что он такой подлый преступник.

Он попросил время подумать, отправил Эдмонда, который ни о чем не подозревал, на рынок и спрятал семейные украшения в крошечной каморке Эдмонда. Затем он позвал главного комиссара Сарда Гаррига и обвинил Эдмонда в краже. И так как семейные украшения и серебро были найдены под матрасом Эдмонда, его арестовали, посадили под замок и без долгих разбирательств заключили в тюрьму на десять лет.

Мой кроткий, доверчивый Эдмонд!

После того как это произошло, ослабел и протест других работников. Они пали духом и не могли долго противостоять Бомону. Они все нуждались в своем смехотворном жаловании.

Я пешком ушла с плантации с одной только дорожной сумкой. Я знала, что толстая жена Бомона и маленький принц Луи наблюдают за мной и радуются моему унижению.

Я нашла убежище у иезуитов. Им удалось сделать так, чтобы я смогла навестить Эдмонда в тюрьме.

Но какое же это было разочарование! Потому что мы ни секунды не оставались наедине, из-за чего почтительный Эдмонд сохранял дистанцию по отношению ко мне. Конечно же, он беспокоился о моей репутации, но мне так хотелось, чтобы он хотя бы за руку меня взял. Но самым ужасным было то, что Эдмонд даже слышать ничего не желал о том, что Бомон засадил его в тюрьму: он, как и прежде, считал его честным человеком.

Даже сейчас я могла бы гневно ударить кулаком по столу, и сегодня я не понимаю, как можно быть таким слепым. Я надеюсь, что любовь никогда так не ослепит тебя, моя дорогая дочь.

Но я никогда не была кроткой и уже, наверное, не буду. Я считаю, Бомон заслужил наказание. Он разрушил нашу жизнь, а сам стал еще богаче.

Возможно, те долгие годы, которые я провела у пиратов, приучили меня к беззаконию, но я не собиралась оставлять все как есть. Он должен был заплатить за то, что сделал, и я уже знала как.

Кто-то стучит в дверь, я должна посмотреть, кто это. Но не без оружия.

27 Гвоздика

Все части гвоздичного дерева Caryophyllus Aromaticus L., особенно еще не распустившиеся цветочные почки, содержат эфирное масло с прекрасным запахом — гвоздичное масло. Немногие масла так разносторонне используются в парфюмерии, как гвоздичное.

После того, как Паула увидела голубых бабочек, ей стало легче идти дальше. Шаг за шагом. И уже через полдня ее усилия были вознаграждены. Сначала она услышала запах костра, затем журчание большой реки, и наконец до нее донеслись мужские голоса. Она еще никогда не была так рада слышать голос Вильнева. Он велел кому-то поторапливаться.

Паула испытала такое облегчение, что начала дрожать. Она из последних сил ковыляла вперед. Сейчас она доберется до них, у нее будет чистая вода, горячая еда и попутчики. Ей не придется больше выносить все в одиночку.

Она шла так быстро, как только могла, в направлении, откуда доносился дым.

— Сейчас, мой маленький мужчина, — прошептала она и прижала к себе Йо, — сейчас, мой малыш, мы сможем отдохнуть, поспать, поесть и искупаться.

Она так замечталась о своей палатке, что зацепилась за лиану и снова подвернула лодыжку, которую повредила вчера у джекфрута. Паула вскрикнула, у нее потемнело в глазах, и она крепко схватилась за лиану.

Через несколько секунд перед ней стоял Вильнев. Несмотря на боль и на все, что с ней произошло, она отметила, что он выбрит и на нем чистая одежда.

Он посмотрел на нее, ни слова не сказав, взял узел с ее вещами и вещами Ласло, небрежно бросил его на землю, поднял ее вместе с ребенком на руки и на какое-то мгновение прижал к себе. Затем он отпустил ее, но только для того, чтобы снова прижать к себе так, будто он не верил, что она из плоти и крови. Он отнес ее вместе с ребенком в лагерь, который они устроили у реки.

Когда он появился там с Паулой, Мортен и Нориа подбежали к ним.

На нее посыпались вопросы о том, где Ласло, что произошло, почему их так долго не было. Нориа взяла у нее Йо, и все расселись вокруг нее и замолчали. Она старалась сдержать слезы, но наконец сумела произнести это.

— Мертв? — Вильнев прикусил губы. — Ласло действительно мертв? Ради бога…

— Как это мертв? — перебил его Мортен, от страха его голос прозвучал очень резко. — Его схватили местные? Но как же тогда вам удалось бежать?

— Он повернулся к нам спиной, — прошептала Нориа. — Я знала, что он особенный.

Мортен посмотрел на нее пренебрежительно.

— Как любовник — возможно.

— Что же произошло? — спросил Вильнев.

— Его предки позвали его. — Хотя у Нориа на глазах были слезы, она выглядела счастливой. — Это большая честь.

— Ерунда. Избавьте нас от этих фокусов.

Паула сделала глубокий вдох. Вильнев зашел слишком далеко.

— Разве не вы прочитали мне недавно лекцию о местных обычаях, которые нужно уважать?

Нориа отвернулась, встала и пошла с Йо на руках к берегу реки, где она снова и снова выкрикивала имя Ласло, будто он просто пошел поплавать.

После того, как Паула рассказала, как умер Ласло, Вильнев и Мортен молча сидели возле нее.

Наконец Мортен нарушил молчание.

— Но ведь на Мадагаскаре нет ядовитых пауков, почему тогда Ласло умер?

— После всего, что рассказала госпожа Келлерманн, я думаю, что это была реакция его организма, я часто сталкивался с подобным в связи с укусами насекомых. — Голос Вильнева был хриплым.

— Пусть Господь благословит его душу.

— Да отстаньте вы со своим Господом! — Вильнев вскочил и ушел. Паула осталась с Мортеном. Молчание было жутким для нее. В конце концов он встал, принес ей чай из померанцевой травы, который обдал теплом ее горло, и, когда он попал в желудок, в животе послышалось бурление. Паула без сил откинулась назад. Спать, просто спать.

Она проснулась только тогда, когда возле нее присел Вильнев. Мортена не было.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Это трагедия. Он был еще так молод и так энергичен. Сначала Мари, теперь еще это. — Вильнев сжал губы так, будто старался больше ничего не выболтать, затем он молча расшнуровал ее ботинки и снял их.

Пауле в нос сразу же ударил неприятный запах, но она была слишком обессилена, чтобы стесняться, радуясь тому, что освободилась от обуви. Ее чулки были пропитаны кровью и в некоторых местах врезались в раны. И лодыжка, которую она подвернула, распухла.

Когда Вильнев аккуратно снимал чулки с ее стоп, ей стало плохо.

— Все выглядит не очень оптимистично, — сказал Вильнев. — Это должно зажить, прежде чем мы отправимся дальше, иначе я буду вынужден ампутировать вам стопы. Но, в любом случае, у меня нет необходимых скальпелей, мне придется импровизировать. — Он вдруг ухмыльнулся. — Интересно, можно ли это сделать с помощью наших ножей?

Прежде чем Паула успела как-то это прокомментировать, он встал, принес воды из речки и поставил ее на огонь.

Паула старалась не смотреть на свои ноги. Она наблюдала за Нориа, которая купала в реке малыша. Кажется, ему это нравилось, потому что его реакция на холодную воду была такой же радостной, как и при виде голубых бабочек.

Нориа все время бросала на нее вопросительные взгляды, которые Паула не могла понять и которые нагоняли на нее страх. Нориа так спокойно отреагировала на смерть Ласло…

Она снова легла на спину и посмотрела на небо, на которое она могла смотреть здесь, у реки, абсолютно беспрепятственно, потому что на берегу не было больших деревьев, только бамбук, алоказия и несколько кустов. Небо было голубое, хотя и затянутое густыми тучами, которые предвещали дождь.

— Госпожа Келлерманн? — Тихий голос Вильнева разбудил ее, она поняла, что опять задремала.

— Нужно продезинфицировать ваши раны, — сказал он и поставил кастрюлю с горячей водой возле ее ног.

— Вы собираетесь ошпарить их?

Его губы незаметно дрогнули.

— Это было бы надежнее всего. Но еще один труп нам здесь не нужен. Лучше всего было бы продезинфицировать ромом, но для этих ран понадобится много рома, у нас столько нет. Было бы жаль расходовать его на ваши ноги. Поэтому я вскипятил воду. Я добавлю немного рома и промою их. Но прежде вам нужно принять ром внутрь, чтобы лучше перенести процедуру.

Он пошел к реке, протоптал дорогу сквозь заросли бамбука к алоказии, сорвал несколько листьев, вернулся и положил их возле кастрюли с водой.

— Мы можем сэкономить ром и вместо него добавить в воду масло ромашки, мирры и гвоздики, они тоже обладают дезинфицирующим эффектом.

Паула была готова к пренебрежительному комментарию и очень удивилась, когда Вильнев согласился.

— Они там?

Он указал на узел с вещами и протянул его Пауле, которая принялась искать свою кожаную сумку с маслами, после чего дала ему три бутылочки. При этом что-то привлекло ее внимание, но она еще не поняла, что именно.

— Какая дозировка?

— Двадцать капель ромашки, пятнадцать мирры и десять капель гвоздики.

Вильнев отсчитал капли, закрутил бутылочки и вернул их Пауле. Он протянул ей серебряную флягу, и Паула сделала большой глоток, который обжег ей горло и взорвался в ее желудке, словно граната.

— Готовы?

Она кивнула, надеясь на то, что ей удастся держать себя в руках.

Первым делом он окунул листья в раствор и положил их рядом, чтобы они просохли, затем смочил чистое льняное полотенце в воде и начал обтирать им ее левую стопу.

Раны горели огнем, Пауле больше всего хотелось вырвать у него свою ногу, но так же бережно, как Вильнев работал правой рукой, он держал ее лодыжку левой.

Она наблюдала за ним и заметила, как он похудел за эти три дня, под его зеленовато-карими глазами образовались темные круги, и четче очертились линии в углах носа и рта.

Она никогда не присматривалась к его рукам, но теперь заметила, какие крепкие у него ладони и какие тонкие, изящные пальцы с чистыми розовыми ногтями, которые сверкали, как отполированные. Мысль о том, что Вильнев по ночам сидит в палатке и полирует ногти так, чтобы они блестели, заставила ее улыбнуться.

— Ром сделал свое дело, — сказал Вильнев и принялся за ее стопы. — Почему вы не надели сухие чулки? Что произошло?

— Шел дождь, и у нас не было времени.

— Это была глупейшая идея — разделиться.

Вильнев покачал головой, и Паула поняла, что это относилось не к ней, а к нему самому.

— Нашим разумом овладела паника, которая всегда приводит к грубым ошибкам.

— Все-таки мы освободились от преследователей.

— Но какой ценой?

Он посмотрел ей в глаза так пристально, что ей пришлось отвести взгляд.

— Мне будет его не хватать.

Вильнев сглотнул.

— Мне его уже не хватает.

Он приложил платок к пальцам, где были особенно глубокие открытые раны.

Паула тяжело вздохнула и подумала о том, что сказал ей Ласло незадолго до того, как умер от укусов пауков.

— Он сказал: в том, что случилось с Мари, виноват он. И что-то о шарлатане. Вы понимаете, о чем он говорил? — спросила она и прикусила губы, чтобы не закричать.

— Ну как? — спросил Вильнев, не обращая внимания на ее слова, и аккуратно положил обработанную ногу на один из продезинфицированных листьев алоказии.

Прежде чем Паула смогла ответить, возле нее присела Нориа с малышом и передала ей ребенка. Она его искупала и запеленала в чистые платки.

— У меня такое чувство, что малыш ищет вас.

Паула взяла его на руки.

— Малыша зовут Йо. Ласло хотел, чтобы я дала ему имя, и я подумала о Йоханнесе. Мы все же сошлись во мнении, что ребенок должен иметь имя этого острова, но мы такого не знали. У вас есть предложения?

— Ласло хотел этого? — Глаза Нориа закрылись. — Где Ласло? — Она подошла ближе к Пауле. — Где он?

— Мне очень жаль, — пробормотала она. Может, Нориа не поняла, о чем она рассказывала?

— Где его тело? — Нориа вызывающе посмотрела на Паулу.

— Я похоронила его в лесу, — соврала Паула, и ей стало еще хуже.

— Где его тело? — снова спросила Нориа, будто знала, что Паула врет.

— В лесу, я не могла его нести.

— Мы не оставляем наших друзей, как шелудивых псов, гнить на земле.

— Нет, — сказала Паула слишком быстро, потому что она больше не могла выносить этого. — Вы оставляете младенцев умирать в муравейниках, это намного лучше!

Она слишком поздно поняла, что Нориа тоже бросили, и возненавидела свой язык.

Нориа ударила Паулу в плечо так сильно, что та рухнула на бок и Йо выпал у нее из рук. Нориа переставила ногу через верхнюю часть туловища Паулы и села ей на грудь.

— Итак, что вы с ним сделали?

Пауле не хватало воздуха, и она надеялась, что с ребенком ничего не случилось. Мортен подскочил, тяжело дыша, и поинтересовался, что все это значит.

— Все! Хватит уже. — Вильнев отпустил ее ногу и стащил с нее Нориа. — Что это еще такое?

Вильнев помог Пауле встать, взял малыша и положил ей на руки. Затем он посмотрел на ее стопы и покачал головой, потому что они после атаки Нориа съехали с листьев и перепачкались в грязи.

— Черт возьми! — Он присел, вытер грязь. — С ума сошли, все сошли с ума!

— Эти были пауки, — с трудом произнесла Паула, которая все еще не могла восстановить дыхание.

Теперь все трое уставились на нее.

— Золотые пауки не только убили его, но и похоронили.

Нориа побледнела.

— Я устал повторять, что на Мадагаскаре нет ядовитых пауков. — Мортен покачал головой. — И тем более нет золотых пауков.

Нориа сглотнула несколько раз.

— Значит, его выбрали предки. Я не знаю никого, кто видел бы нечто подобное, и только однажды мне о таком рассказывали.

Она прикусила губу и замолчала. Затем она посмотрела на Паулу без всякой ненависти, но с удивлением и уже благоговейно.

Казалось, это разозлило Мортена, потому что он фыркнул несколько раз и заявил:

— Золотые пауки! Не обижайтесь на меня, госпожа Келлерманн, но это все сказки. Я думаю, будет справедливо, если вы расскажете, что случилось на самом деле. «Не желай говорить какую бы то ни было ложь; ибо повторение ее не послужит ко благу». Сирах.

Он больше не шепелявил, раньше «Сирах» у него звучал как «Шшширахххх». Или она уже не помнит, как это было? Паула решила понаблюдать за ним и пока ничего не говорить, пусть все выглядит так, будто она захотела сменить тему.

— Нирина, — сказала Нориа неожиданно, нарушив почтительную тишину, воцарившуюся после библейского изречения. — Нирина.

Паула сразу поняла, что это значит. Она почувствовала, что это подходящее имя для Йо, и обрадовалась этому примирительному предложению Нориа.

— Звучит красиво, — сказала Паула, — давайте его так и назовем.

— А для меня это звучит как женское имя, — вмешался Вильнев, обрабатывавший ноги Паулы.

— Это имя значит «желанный», и оно подходит и для мальчика, и для девочки, — объяснила Нориа. — Так зовут моего дядю.

— Вашего дядю? — удивилась Паула. — Я думала, вы выросли среди миссионеров.

Нориа кивнула.

— Правильно. — Она встала. — Я приготовлю обед. Вы с Нириной, должно быть, голодны.

— Еще как.

— Человек умер, а вы думаете о еде.

Мортен встал, и у Паулы появилось такое чувство, что ей нужно оправдаться.

— Когда мы так быстро решили разделиться, мы совсем забыли взять с собой еду.

— Весь этот план был безответственным, наш разум был затуманен напевами, преследовавшими нас.

Вильнев отжал платок, которым промывал раны, и встал.

— Мортен, мы допустили постыдную ошибку, мы все.

Паула удивилась тому, что он чувствовал ответственность за случившееся, и была ему очень благодарна, потому что так ей было немного легче переносить свою вину в смерти Ласло. Впервые с тех пор, как она его узнала, ей захотелось сказать ему что-то хорошее, но он продолжил:

— В этой реке замечательные раки, они вам понравятся. Для мальчика у нас есть только рисовая каша и суп. Пока еда приготовится, вам нужно поспать, а я пока присмотрю за ребенком.

— За Нириной, — поправила его Паула и дала ему мальчика.

— За Нириной, — повторил Вильнев и вместе с Мортеном направился к Нориа. Паула посмотрела им вслед, и ей очень хотелось, чтобы Ласло был с ними. Но Ласло был мертв.

28 Золото очищается в огне, а человек в страдании

Я должен быть бдительным, чтобы эта баба не одурачила меня. Сначала я был абсолютно равнодушен к ней, я считал ее немного странной для женщины и чересчур утонченной, но в остальном она не вызывала у меня никаких эмоций. Но чем больше я нахожусь с ней рядом, тем больше меняется ситуация. Все началось с того, что она предложила тот же план, что и я, это поразило меня. Потому что ее план возник из лжи, а мой — из чистой правды. И не только это! Ее план по большей части представляет собой издевательство, насмешку над моим планом и над тем, что я предпринял, чтобы осуществить его. Между тем, она постоянно болтает о вещах, в которых ничего не смыслит.

Это выводит меня из себя, жажда мести смещается с мертвой на живую. А этого не должно быть, потому что это плохо. Если я прихожу в ярость, это может обернуться смертью для тех людей, которые вызывают у меня ярость.

Меня приводит в бешенство то, как она со всем справляется. Она обманом добилась благосклонности королевы, навязала нам этого ребенка, который навлек на всех нас опасность, теперь она еще и убила Ласло. Ласло был в отличной форме, когда уходил с ней, и что же получается? Несколько жалких пауков вывели его из строя? Да, что еще? Что-то в этой женщине не так, в ней есть что-то противоестественное. Кто умрет следующим?

Просто уму непостижимо, что она убила любовника Нориа, а та странным образом довольствовалась более чем обрывочными объяснениями госпожи Келлерманн. И что это значит — «пауки его похоронили»? Они его съели? О таком я еще никогда не слышал. Пожирающие людей пауки — это, пожалуй, самое смешное из того, что преподносила нам госпожа Келлерманн.

Долго я этого не выдержу, но я должен и я хочу, потому что у меня есть цель, с которой меня больше никто не собьет. Я не улизну, как это сделал мой отец. Нет, я не сдамся, на этот раз я доведу дело до конца, поэтому я использую все средства, чтобы ей не удалось одурачить меня.

29 Опопанакс

Эта смола представляет собой высохший на воздухе млечный сок Pastinaca Opoponax Willd. В продажу опопанакс поступает в виде красно-желтых или коричневых зерен или комков неправильной формы, имеющих очень своеобразный запах и горьковатый пряный вкус.

— Мы не можем этого сделать. Только не это опять.

Нориа, поджав губы, ковырялась в рисе. Мортен, Вильнев и Паула, которая кормила на руках Нирину, сидели с Нориа вокруг маленького костра и смотрели на нее вопросительно.

— Нам нужно идти в этом направлении? — Вильнев указал рукой на реку, в сторону востока.

Нориа кивнула.

— Да, но мы пойдем в обход реки. Мы же уже говорили об этом.

Паула посмотрела на своих попутчиков и поняла, что они остановились здесь не из-за беспокойства о ней и Ласло. Только лишь река вынудила их сделать перерыв.

— В обход — и к тому же без носильщиков?

Паула, слегка дрожа, перевела взгляд с Нирины на свои ноги, которые все еще были похожи на красные куски мяса. Так как у нее не было сандалий, она ходила в чулках, но каждый раз, когда она садилась, она снимала чулки, чтобы на стопы попадал воздух.

— В обход — почему это? — повторила она.

— Это река крокодилов. И это фади.

Мортен саркастически рассмеялся. Теперь он снова шепелявил, как было привычно для Паулы.

— Поэтому нет ни лодок, ни моста, и никто не сможет переправить нас на другой берег, — объяснил Вильнев. Затем он с улыбкой добавил: — А плыть при таких обстоятельствах нет смысла.

— Почему бы нам, в таком случае, не построить лодку? — спросила Паула.

— Нельзя. — Нориа скрестила руки на груди. — Лодка нарушит покой наших предков.

— Мои предки здесь не плавают. — Мортен покачал головой, затем посмотрел на Паулу. — «Но Ты отринул народ Твой, дом Иакова, потому что они многое переняли от востока: и чародеи у них, как у Филистимлян, и с сынами чужих они в общении». Исаия 2, 6. — На этот раз фраза прозвучала совсем как раньше. — Нам не стоит принимать это так близко к сердцу.

Нориа развернулась и ушла, не сказав ни слова.

— Она нам нужна, без нее мы потеряемся.

Паула надела чулки и встала, чтобы поговорить с Нориа. Смена положения совсем не понравилась Нирине, и он начал плакать. Паула погладила его по спине, но он плакал все громче. Она положила его себе на плечи и успокаивающе похлопала по спине, пытаясь догнать Нориа. Но ей сложно было идти вперед, учитывая состояние стоп и плач Нирины.

Нориа остановилась на пригорке, откуда было видно реку, и стала смотреть на священный водоем своих предков, отвернувшись от тяжело дышащей Пауле.

— Должно быть, все это просто невыносимо для вас, — сказала Паула и заметила, что ее отношение к Нориа изменилось. «Ты погубила ее возлюбленного, и вот ты уже лучше к ней относишься. Какая же ты жалкая лицемерка! — отозвался ее внутренний голос. — Браво!»

Нориа молчала. Паула проследила за ее взглядом на реку и, присмотревшись, увидела крокодилов, которые медленно передвигались под коричневой поверхностью воды. Можно было различить только их маленькие ноздри и янтарно-желтые глаза. У Паулы по спине пробежали мурашки: это были большие, очень большие крокодилы. Они обратили свое внимание на Нориа.

— Конечно же, моя жизнь до настоящего момента значительно отличалась от вашей, но, несмотря на это, я вас понимаю.

Нориа фыркнула.

— Да, действительно, с одной стороны — миссионеры, которые вас воспитали, с другой стороны — мир, из которого вы родом. Это действительно сложно соединить друг с другом.

Паула взглянула на Нирину, который спокойно лежал у нее на руках и с интересом смотрел на нее. «С Нориа поступили так же, как и с Нириной, выбросили ее в реку с крокодилами», — подумала Паула и вдруг вспомнила о своих родителях. Насколько сложно ей было с матерью, и с какой любовью ее баловал отец! Откуда она могла знать, что чувствует человек, от которого отказались? Даже если учесть, что ее муж чуть было не погубил ее, она не имела ни малейшего понятия о том, что пришлось пережить Нориа в детстве. Она хотела быть честной с Нориа, даже если это было нелегко. Паула кашлянула несколько раз.

— Нет, вы правы, извините меня, Нориа, я понятия не имею, как вы себя чувствуете, но я хотела бы, чтобы вы знали: мне жаль, что Ласло мертв.

Она продолжала говорить, потому что ей обязательно нужно было найти подход к Нориа.

— Это произошло просто так, на ровном месте. Он хотел только достать джекфрут с дерева, мы и секунды не думали о том, что это может быть опасно. Вы действительно считаете, что это произошло из-за того, что я нашла Нирину? — Паула не знала, что ей еще сказать.

— Нет. — Нориа сняла груз с плеч Паулы. Она облегченно вздохнула, но Нориа продолжила: — Мы никогда не узнаем, связано ли это с ним; возможно, случилось что-то другое. — Нориа говорила медленно и хрипло. — Ласло повернулся к нам спиной, потому что его позвали предки. Они, конечно же, скучают по молодому, красивому, сильному мужчине. — Нориа повернулась к Пауле. — Все эти дряхлые старики из вечности завидовали мне и радости, которую приносил мне Ласло. — Нориа вытерла слезы и улыбнулась. — И я их хорошо понимаю.

Паула улыбнулась ей в ответ. Но вдруг на лице Нориа улыбка застыла и превратилась в порицание.

— Предков я понимаю, а вас нет. Вам недостаточно того, что вы устроили? Вы нарушили фади, и, если вы еще один нарушите, мы все умрем. — Она указала на крокодилов. — Здесь живут голодные предки. И я думаю, что они испытывают особый голод по отношению к Нирине, которого они ждут уже несколько дней. Я думаю, ваша семья ищет смерти.

— Ерунда!

— Ваша бабушка была такой, она не слушала советов.

Паула почувствовала, как ей в голову ударила кровь.

— Что вам известно о Матильде?

— Ничего. — Нориа встала и посмотрела на нее. — Я не знаю ничего о вашей бабушке, я просто полагаю, что для европейца это очень смелое решение — жить здесь, на северо-востоке Мадагаскара.

Нориа еще никогда не смотрела Пауле в глаза так демонстративно — она врет, Паула была в этом уверена. Что-то здесь было не так.

— Если европейцы не умирают от малярии или чумы, то погибают от проказы. Что вам вообще здесь нужно? Вы вторгаетесь в нашу страну, разрушаете все: людей и традиции. — Нориа покачала головой. — Вы даже заражаете нашу королеву своими смехотворными идеями о Боге. Ну хорошо, мне все равно, пойдемте обратно. Посмотрим, что происходит.

— А потом — мы построим лодку?

— Если вам так хочется умереть.

Нориа двинулась назад. Паула снова похромала за ней с Нириной на руках. Если она была так против того, чтобы перейти эту реку, почему она тогда просто не оставит этих глупых европейцев, что удерживает ее? Может, надежда получить платье Паулы? Нет, Нориа была единственной из них, кто мог вернуться и откопать сундуки. Должны быть другие причины. И почему она упомянула о бабушке Паулы, а потом сделала вид, что имела в виду европейцев в целом?

Когда Паула с Нириной наконец вернулись к остальным, которые, несмотря на жару, все еще сидели вокруг костра, между Мортеном, Вильневом и Нориа разгорелся спор. Паула присела, сразу же сняла чулки и посмотрела на свои ободранные стопы, прислушиваясь к ним.

Мортен был непривычно вспыльчив.

— Однодеревка! Это же просто безумие — чтобы соорудить нечто подобное, нам понадобятся годы. Не говоря уже о том, что у нас нет инструментов, чтобы вырезать ее.

— Разве мы не договорились о том, что нам нужно перебраться через реку? — спросил Вильнев.

Мортен кивнул.

— А если мы попробуем применить огонь, — вмешалась Паула, — тогда внутренняя часть дерева просто выгорит.

— А как, госпожа Келлерманн, вы собираетесь повалить такое большое дерево, чтобы нам всем хватило там места? — Мортен надул губы.

— Тут достаточно деревьев, которые уже лежат.

Нориа засмеялась.

— Те, которые уже повалены, или поражены термитами, или обвиты лианами: это мягкая древесина, которая точно не подойдет для лодки.

Паула и Вильнев переглянулись и посмотрели на реку. Они не видели крокодилов из-за зарослей слоновьего уха и листьев бамбука; река казалась абсолютно безопасной. Должен быть путь, и она его найдет. У нее больше не осталось сил, и ее ногам нужен покой.

— Если мы не можем построить лодку, то как насчет плота?

— Отлично, тогда бросимся сразу к крокодилам. — Мортен язвительно засмеялся. — Кто первый?

— Река не такая уж и широкая, мы могли бы попытаться. — Вильнев замешкался. — Но из чего мы сделаем плот, если вся древесина трухлявая, а здоровое дерево нам не срубить без топора и пилы?

Паула посмотрела на реку. Она уже знала, что нужно делать.

— Бамбук. Мы построим плот из бамбука. Наши ножи достаточно острые для бамбука? — Она вопросительно посмотрела Нориа в лицо.

Та только вяло пожала плечами.

— Это можно попробовать. — Вильнев подскочил, схватил свой нож и побежал вниз, к реке.

Мортен, Паула и Нориа молча наблюдали за тем, как усердно он пытался срезать побег бамбука. Он снова и снова наносил удары клинком по стволу, пока тот наконец не надломился. Окончательно его срубив, он триумфально поднял его вверх и покачал им.

— Мортен, ну давайте же, идите сюда, помогите мне! — крикнул он. Мортен неохотно поднялся и с раздраженным видом медленно пошел к реке.

Пока Паула смотрела, как мужчины работают, она подумала, что одного бамбука будет недостаточно.

— Нориа, нам нужно что-то, чтобы соединить прутья бамбука. Веревки.

Нориа тяжело вздохнула.

— Вы действительно хотите это сделать? Пойдемте со мной. — Нориа схватила нож и пошла обратно в джунгли, откуда она только что вернулась.

Паула поспешила встать, завернула Нирину в платок, повязала его перед грудью и последовала за Нориа. С каждым шагом она чувствовала, как листья и ветки впиваются в ее стопы, и с нетерпением ждала того дня, когда сможет снова одеть свою обувь.

Нориа что-то искала. Она осмотрела деревья, пошла дальше, постоянно меняя направление, пока наконец не остановилась перед пальмой.

— Рафия, — сказала она, когда Паула наконец ее догнала и, с трудом переводя дыхание, подошла к ней.

— Как по мне, обычная пальма.

Нориа возвела глаза к небу и вызывающе посмотрела на Паулу, которая сказала:

— Ну хорошо, это выглядит как пальма с очень большими листьями.

— Посмотрите внимательнее.

Паула подошла ближе, хотя земля вокруг пальмы была усыпана колючими листьями. Она повернулась и вопросительно взглянула на Нориа. Та прошла мимо нее и залезла на ствол, из которого брал начало бахромчатый пальмовый лист. Там она с помощью ножа отрезала старые коричневые листья и бросила их под ноги Пауле. Они напомнили Пауле волокно. Очень осторожно, чтобы не потревожить Нирину, она опустилась на колени и подняла несколько листьев. Эти мертвые пальмовые листья не только выглядели как волокно, они и на ощупь были такими. Паула взяла несколько прожилок и двумя руками натянула их, чтобы посмотреть, насколько они крепкие. Сначала волокна выдерживали нагрузку, но затем она усилила натяжение, и волокна порвались. «Однако, если несколько таких волокон сплести в канат, то им можно будет связать бамбуковые стволы», — подумала Паула.

Она собрала высохшие волокна в пучок. Нирина проснулся и начал капризничать. Так как она не могла взять его на руки, она начала петь ему единственную песню, которую им пел отец, хотя мать и не любила ее.

— «Ку-ку, ку-ку», — звучит в лесу…

Нирине песня, по всей вероятности, понравилась, потому что он немного успокоился. Спустя некоторое время Пауле показалось, что ей слышится эхо. Она удивленно посмотрела на Нориа, которая ожесточенно работала ножом, отрезая листья пальмы, но рот ее был плотно закрыт.

Паула снова начала петь и через несколько тактов снова услышала эхо. Она прислушалась к Нирине, но он только тихо посапывал, а затем начал плакать, и ей пришлось напевать громче.

Теперь она слышала эхо отчетливо. Паула обернулась, продолжая петь. «Это похоже на Вильнева», — подумала она и стала искать его взглядом между деревьями. Но там не было ни души.

Ей стало тревожно. Она попыталась обратить на себя внимание Нориа и сказать ей, что надо слезть с пальмы.

Нориа возвела глаза к небу, но спустилась.

— Что случилось? — спросила она.

— Чччшш. Послушайте же. Вы слышите?

Нориа хотела уже возразить, но Паула приложила палец к губам и еще раз настоятельно попросила ее прислушаться.

— Пожалуйста! — Паула снова начала петь, и через несколько тактов опять послышался другой голос.

Нориа побледнела.

— Пойте дальше, — попросила она и оглянулась так же, как и Паула прежде. Она закинула голову и присмотрелась к верхушкам деревьев.

Вдруг она широко раскрыла глаза, приложила ладонь ко рту и сделала несколько шагов назад.

Паула смотрела в том же направлении, чтобы выяснить, что так испугало Нориа, и заметила птицу.

Это был дронго.

Она сразу же перестала петь и пристально посмотрела на птицу. Дронго выглядел точно так же, как и та мертвая птица, которую они с Ласло нашли в лагере своих преследователей.

Взгляды Нориа и Паулы встретились.

Нориа дышала так часто, что Паула невольно дотронулась до ее руки, чтобы успокоить ее, но Нориа стряхнула ее пальцы.

— Это же просто дронго. — Паула попыталась унять волнение Нориа, хотя на нее птица тоже нагоняла тревогу. — Я не знала, что он так хорошо умеет имитировать человеческую речь.

— Нет, это не только птица, это еще и дух Ласло. Его душа перешла в эту птицу, чтобы навестить нас.

Паула сглотнула. Это, конечно же, ерунда. Полная ерунда. Слово на букву Е. Она пыталась вспомнить, что бормотал Ласло перед смертью: «Никому нельзя убивать дронго. Фади».

А также: «Все лгут». И потом: «Любите».

Следует ли ей рассказать об этом Нориа?

— Спойте еще, — попросила Нориа и кивнула ей.

Мысль о том, что в золотой сети осталось только тело Ласло, а его душа прилетела к ним и весело напевает с дерева, была утешительной. «Ерунда, — настаивал ее внутренний голос, — это такая же ложь, как и христианские представления о воскрешении, о рае и аде». Однако она снова начала петь, а дронго повторял ее слова, воспроизводил каждый звук, будто это был человек. «Ерунда, ерунда», — шептал голос, но затем появились голубые лазуритовые бабочки, и голос наконец стих. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на своем дуэте с этим дронго, и только когда они вдвоем допели, она посмотрела на Нориа.

Лицо Нориа было похоже на каменную маску, но из глаз ее текли слезы.

Было тихо, Паула слышала только свое дыхание: никаких насекомых, птиц, никакого шуршания, плеска воды — ничего, только их дыхание.

— Это… — начала Нориа, и у Паулы было такое ощущение, что она борется с собой и хочет довериться ей.

В этот момент дронго каркнул и улетел.

Нориа замолчала, вытерла слезы с лица и наклонилась за связкой волокон. Она водрузила связку себе на голову, оставила Паулу и без всяких комментариев пошла обратно к реке.

Паула посмотрела ей вслед. «Неважно, — подумала она, — неважно, что все это значит, нам нужно идти вперед». Она опустилась на колени, чтобы собрать оставшиеся волокна, и уловила аромат, который уже был ей знаком. Дымный, древесный, чувственный аромат с табачной ноткой. Аромат черной амбры.

30 Письмо Матильды

Амбалавау, утро 12 августа 1856 года

Моя дорогая Флоренс!

Отец Антоний весьма удивился, когда я вчера вышла к нему с оружием. Он вернулся, потому что на него напали по дороге в Анталаху, он хотел одолжить одно из моих ружей и переодеться. В сутане он очень провоцирует местных жителей. Я дала ему две ламбы, но это не очень изменило цвет его кожи. Он всю ночь уговаривал меня отправиться с ним, но мое решение оставалось твердым: я буду ждать Эдмонда здесь, иначе как мы сможем найти друг друга? Но все, что я хочу передать тебе, я отдам отцу Антонию, чтобы не рисковать. Это снова означает, что мне нужно поторопиться, потому что он отправится в путь, как только проснется. К счастью, он не отказался от рома, которым я его угостила, он был слишком взволнован, чтобы заснуть.

Ты уже и сама, наверное, догадалась, что именно я придумала, чтобы отомстить за Эдмонда. Разумеется, отец Антоний об этом ничего не знает, он понятия об этом не имеет, и я позабочусь о том, чтобы он не прочитал об этом здесь, иначе он может решить не передавать мое письмо. Поэтому я запакую его в парафинированную бумагу, а затем спрячу в переплет моей книги рецептов, где ты сможешь его найти, если будешь часто браться за переплет.

Итак, монсеньор Тартюф Бомон утверждал, что его семейные драгоценности были украдены, значит, так я и сделаю, не больше и не меньше.

Это была детская игра: высокомерие богачей сделало их беспечными. Я воспользовалась празднованием Рождества, на которое плантаторов пригласила в гости хорошо знакомая им семья. Они оставили присматривать за домом только старого глуховатого Жака, старшего друга Эдмонда, проявлявшего отеческую заботу о нем, — одного из множества его друзей. Все слуги были расположены к нему, все любили его.

Я связала Жака и заткнула ему рот кляпом, чтобы его не обвинили в ограблении, потом он расскажет, что на него напали бандиты. Все шло по плану. Я поспешила в спальню мадам Бомон и опустошила ее шкатулку с драгоценностями — где они находились, я знала, а замок мог взломать даже идиот.

Но я не учла маленького принца, который вдруг вылез из-под кровати своей матери и увидел, как я складываю в свою дорожную сумку последние тяжелые золотые цепочки. Я уверяю тебя, их было очень много — и большинство из них, конечно же, были куплены на доходы, которые Бомон получал от ванили — ванили Эдмонда. И вот мы стояли, маленький мальчик и я, и смотрели друг на друга. Я совсем забыла о нем, да и зачем было оставлять этого избалованного ребенка дома на Рождество? Затем я узнала, что он поссорился с отцом, потому что отрезал кошке хвост и, боясь наказания, спрятал его. Такой поступок многое говорит о характере этого маленького изысканного господина, не так ли? Обычно мать везде искала его и уговаривала поехать с ними, но именно в этот день отец решил наказать его в пример другим, и поэтому они уехали без него.

Я думала недолго. Довольно грубо оттолкнув Луи в сторону, я как можно быстрее побежала оттуда.

К счастью, весь Реюньон находился в рождественском упоении и никто не был в состоянии сразу же отправиться на поиски. Это обеспечило мне преимущество, которое я использовала, чтобы арендовать лодку. Поездка на Мадагаскар была очень неспокойной, несколько раз я опасалась за свою жизнь, но наконец мы добрались до северо-востока Мадагаскара. Еще с тех времен, когда мы жили у пиратов, я знала, что влажный климат идеален для выращивания ванили. В Туамасине, или Таматаве, как французы называют портовый город, я встретила Лабора, единственного фаворита королевы, который пользовался немыслимыми привилегиями. Он продал мне участок своей земли, тот, на котором я сейчас живу. Сначала он не решался, поскольку боялся, что местные что-то предпримут в отношении меня. Но украшения из шкатулки Бомона и один из моих особенных парфюмов убедили его. До меня дошли слухи, что он все подарил Ранавалуне, что усилило его положение при дворе. С тех пор я спокойно работаю здесь и жду, что Эдмонд выйдет из тюрьмы и приедет ко мне.

Ожидание — это, наверное, не совсем правильное слово, потому что оно звучит как-то пассивно, а это точно не обо мне. Я не только выращиваю ваниль, которая, хотя и растет сама по себе, но, как ты уже знаешь, требует много сил в процессе опыления и высушивания. Также я начала работать над моими рецептами парфюмов. И, поскольку мне здесь очень не хватает многих европейских растений, я изучаю окрестности, чтобы найти другие растения, которые придадут моим парфюмам особенную нотку. И я все время нахожу интересные экземпляры, но сохранить их запах удается с трудом. Однако я продолжаю поиски. Потому что мой план состоит в том, чтобы увековечить нашу с Эдмондом любовь, а как это лучше сделать, если не с помощью уникального парфюма? Я хотела создать парфюм такой же, как наша любовь: полный контрастов, страсти, грусти, сладкий и нескончаемый. Сначала я думала назвать его по фамилии Эдмонда — Альбиус, что на латыни означает «белый», «Passion Blanche» [9] , но затем случилось невероятное, и я поняла, что название «Vanille d’Or» [10] намного лучше.

31 Померанцевые цветы

При дистилляции померанцевых цветов водой получают эфирное масло померанцевых цветов, или неролиевое масло. Для этого используются цветы так называемого горького апельсина, Citrus Aurantium amara L., так как из цветов сладкого апельсина получается масло с более слабым, не таким изысканным ароматом: португальское неролиевое масло.

Пять дней прошло после того, как Паула пела с дронго, и плот уже был готов. Ее стопы заживали, но она тем временем стерла до крови руки плетением волокон. Однако оно того стоило, потому что у них с Нориа получились прочные канаты, которыми можно было прикрепить друг к другу трубчатые стволы бамбука.

— Посмотрим, поплывет ли он. — Вильнев положил несколько тяжелых камней на плот для пробы. Они хотели узнать, насколько прочным вышел плот и как на него отреагируют крокодилы. — Нам нужно его окрестить перед спуском на воду.

Вильнев улыбнулся, а Паула подумала, всерьез ли он это говорит. Тем временем Мортен уже тащил плот вниз, к реке. Это было непросто, потому что они расположились за голой скалой, которая оберегала от крокодилов, но круто обрывалась к берегу.

Поэтому им нужно было отнести плот туда, где его можно спустить на воду. Паула предложила положить камни на плот уже непосредственно у реки, но Вильнев посчитал, что это будет хорошая пробная нагрузка.

Мортен сопел, с трудом переводил дыхание, но ему все же удалось дотянуть плот с камнями до мелководного места.

— Ну ее, эту чертову лодку.

Он толкнул его, придерживая за сплетенную веревку, чтобы его не унесло течением. Паула молилась, чтобы плот поплыл. Его конструкция была примитивной: простая платформа из скрепленных прутьев.

Он плыл и, несмотря на тяжелые камни, довольно уверенно держался на воде.

Паула повернулась к Вильневу и Нориа.

— У нас получилось!

Но они не отреагировали, они смотрели на реку. Паула обернулась и замерла. Хотя на плоту никого не было, возле него уже плавали два крокодила.

— Эти презренные твари! — пробормотал Вильнев.

— Мне нужна помощь, чтобы вытащить его! — прокричал им Мортен. — Нам пора поторапливаться, быстрее, быстрее, иначе у нас здесь скоро будут гости. Как мы тогда заберемся на плот?

Вильнев и Паула подбежали к Мортену и помогли ему вытащить плот.

Крокодилы следовали за плотом и хватали его широко открытыми пастями, будто это была вкусная добыча. Паула с ужасом смотрела на их огромные клыки. Один из них воинственно выпрыгнул из воды и встал своими передними лапами на плот. Огромная пасть с острыми зубами была широко распахнута, в то время как хвост хлестал по воде. Плот качался из стороны в сторону.

— Крепче! Быстрее! — прокричал Мортен, но с того момента, как на плоте повис крокодил, он стал еще тяжелее. Один из камней отвязался и упал в воду. Но крокодил не сдавался, он только еще больше злился.

— Он выглядит очень голодным.

Паула подумала, что могло бы произойти, если бы они были на плоту. У нее по спине пробежала дрожь. Наконец крокодил заметил, что на плоту нет ничего съедобного, и так резко выпустил его из лап, которыми крепко за него держался, что плот сорвался.

— Быстрее, быстрее, быстрее, нам нужно уходить отсюда, я не хочу, чтобы меня съели на завтрак.

В голосе Мортена было столько страха, сколько и у Паулы в душе. Одним рывком они вытащили плот на берег, Мортен и Вильнев сбросили камни и понесли плот в лагерь, находящийся в безопасном месте.

Потея и тяжело дыша, они посмотрели друг на друга.

— Это невозможно.

Мортен вытер лицо рукавом рубашки и посмотрел на реку: крокодилов не было видно, они, затаившись, лениво плавали в воде.

— Черт возьми, мы столько времени потратили на строительство этого плота, а теперь нам все равно придется обходить реку!

— Есть идея, — возразила Паула. — Мы поплывем, когда крокодилы будут спать.

— Ага, и когда они спят? — Мортен склонил голову и печально улыбнулся. Паула задалась вопросом, куда делся тот неуклюжий дружелюбный медведь, который так нравился ей в начале пути.

— Крокодилы выходят на охоту в сумерках или ночью, — вмешался Вильнев.

— Ах, вот как? Мне показалось, что это была самая настоящая охота, а сейчас почти полдень, солнце очень высоко.

— Когда температура тела у них поднимается, они охлаждаются в воде. Я думаю, что вторая половина дня подходит лучше всего, они, наверное, принимают в это время солнечные ванны, прежде чем подготовиться к охоте.

Паула удивленно посмотрела на Вильнева.

— Откуда вы это знаете?

Он пожал плечами.

— Перед тем как отправиться в путь, я выполнил домашнее задание.

— Я тоже прочитал о Мадагаскаре все, что мне удалось найти. — В голосе Мортена прозвучала обида. — Однако я не рассчитывал на то, что мне придется сражаться с крокодилами.

— Но они же здесь повсюду, Мортен. — Вильнев осуждающе поднял брови. — А на северо-востоке, где вас ждет ваша община, в мангровых зарослях их очень много.

— Если вы так хорошо разбираетесь в них, расскажите нам, что нужно делать, если они нападут.

Споры между ними с каждым днем становились все ожесточеннее. Никто не мог оставить без внимания то, что сказал другой. Каждый должен был что-то ответить.

— На Мадагаскаре с ними, разумеется, никто не борется, — ответил Вильнев и посмотрел на Нориа, которая отправилась в лес с Нириной, пока они испытывали плот. Затем он сказал мягким тоном: — Но я рекомендовал бы следующее: если на вас напал крокодил, бегите и залезайте на ближайшее дерево. Если он уже схватил вас за ногу, попытайтесь закрыть его чувствительные глаза или поранить их каким-либо образом, тогда, возможно, он откроет рот и выпустит вашу ногу. Хуже будет, если он начнет отряхиваться и вертеться. Вы же знаете, что, несмотря на великолепные зубы, он не может разгрызть вас на маленькие кусочки и разжевать. Чтобы разорвать вас на куски, он начинает вращаться вокруг себя.

Когда Паула представила себе это, все ее мужество куда-то испарилось.

— И что же нам теперь делать?

— После обеда мы переплывем реку. Думаю, нам понадобится максимум полчаса, столько мы сможем продержаться и не подпустить этих чудовищ к своему горлу.

— Мортен? — Паула вопросительно посмотрела на него.

Норвежец пожал плечами.

— Я буду молиться и просить Господа дать нам совет.

Он пошел в свою палатку.

Паула и Вильнев посмотрели друг на друга. Он откашлялся и подошел к ней.

— Я вел себя как мальчишка. Мортен действует мне на нервы, и я вел себя так, будто в этом путешествии ничего страшного нет, но на самом деле я и сам очень боюсь.

Он казался очень напряженным. Складки, ведущие от носа ко рту, очертились еще четче. Волосы у его высокого и широкого лба начали седеть за последние несколько недель. Или они были такими и на Нуси-Бе? Паула не могла этого вспомнить, потому что она еще никогда на него не смотрела так внимательно. Что-то в его зеленовато-карих глазах не позволяло ей этого сделать. И она не замечала, какие у него правильные черты лица, сильный подбородок, красиво очерченный рот и большие яркие глаза над высокими скулами.

Но теперь она долго на него смотрела и вдруг резко отвернулась.

Он взял ее за руку.

— Честно говоря, я боюсь за вас. Хотя вы и самая странная женщина из всех, которых я когда-либо встречал, но сама мысль о том, что мне придется доставать вас из пасти крокодила, вызывает у меня ужас, а я еще не совсем пришел в себя после смерти Ласло.

Несмотря на жару, его руки были приятно сухими, и Паула очень удивилась, что он говорит с ней о своих страхах, а еще больше — тому, как ей приятно прикосновение его шершавых рук.

— Думаю, этим тварям нравятся не такие костлявые люди… — Он бросил многозначительный взгляд на Мортена, который как раз вышел из палатки с Библией в руках и подошел к ним. Она прикусила губы, чтобы не засмеяться.

— Ну, Мортен, что посоветовал вам Господь? — Вильнев выпустил руки Паулы.

— Вам все смешно. Вам тоже стоило бы хоть раз попытаться обратиться к Господу, вместо того чтобы ухаживать за путешествующими в одиночку дамами. Да, обойти реку одному мне не под силу, потому я отдаюсь в руки Бога. «Положись на Господа, и Он о тебе позаботится».

Паула кивнула им обоим.

— Тогда я соберу вещи, чтобы мы могли после обеда попробовать.

По дороге в палатку она столкнулась с Нориа, которая протянула ей Нирину и внимательно на нее посмотрела.

— Значит, пути назад нет? — спросила Нориа.

— Для нас нет, но вас никто не заставляет.

— Никто из живых не может, это под силу только моим предкам.

Странно улыбаясь, Нориа прошла мимо, и Паула подумала о том, что она хотела этим сказать. Это значило «да» или «нет»?

Она тяжело вздохнула. Все оказалось намного сложнее, чем она это представляла себе, читая книгу рецептов Матильды. «Стоит мне оказаться на Мадагаскаре, и мне сразу станет лучше», — думала она. Паула засмеялась и посмотрела на Нирину, затем начала собирать вещи.

Вещи Ласло лежали в ее палатке. Она подумала, не попросить ли остальных взять что-то из его вещей, но затем решила, что нести их — ее задача.

Она положила свое сокровище, книгу Матильды, в пропитанный льняным маслом дождевик из льна и крепко перевязала волокнами рафии, чтобы защитить от брызг воды. Затем она положила ее обратно в кожаную сумку. «Без этой книги я чувствовала бы себя абсолютно обнаженной, — подумала она. — Это моя единственная связь с прошлым и будущим».

Она присела к ребенку.

— А тебя, Нирина, я крепко привяжу к себе, чтобы ты не упал за борт.

Она нашла чистые полоски ткани и распеленала Нирина. Он лежал перед ней голый, не спал и смотрел на нее сияющими глазами. Непроизвольно она улыбнулась ему, погладила его голый, уже заживший живот и пощекотала, из-за чего он, как ни странно, начал икать. Он еще шире открыл глаза и схватил своими ручками несколько прядок волос, которые выскользнули из ее хвоста.

«Какие у него толстые ножки, хотя он ни разу не пил материнского молока», — подумала Паула. Вдруг она вспомнила его лежащим в муравейнике и поцеловала несколько раз в пуп, чтобы прогнать эти воспоминания. От ее поцелуев он принялся дрыгать ножками, и она начала с ним разговаривать. К ее удивлению, изо рта у нее полился поток слов, будто они долго ждали, чтобы вылететь наружу. Она говорила и смеялась:

— Мой зайчик, мой маленький арабский принц, ты пахнешь удом, как тысяча и одна ночь, мой Нирини, мой Нирино, мой Нирина. — Наконец она встала и начала с ним кружиться, и, поскольку им обоим это нравилось, она остановилась только тогда, когда у нее так закружилась голова, что она чуть не упала.

— Я тебя больше никому не отдам, — прошептала она. — Ласло был прав, ты только мой, ты на самом деле мой сын. — Она нежно прижала его к себе, и в этот момент у нее перед глазами нежданно и непрошенно появился образ ее умершего сына.

— Нет!

Паула снова и снова целовала маленькое лицо Нирины и бормотала как молитву, как обещание:

— Ты мой маленький, ты не умрешь. И поэтому я сделаю все, чтобы ты не упал за борт.

Она связала вещи в узел и начала искать рубашку Ласло, чтобы сделать из нее надежную лямку для Нирины.

Пока она искала среди его вещей рубашку с длинным рукавом, у нее появилось странное чувство. Здесь что-то было не так. Паула остановилась и принялась размышлять, что стало причиной такого ощущения. Одежда была на месте, паспорт Ласло и трубка из морской пенки тоже, но чего-то не хватало. Фотография тоже была здесь, но сейчас ей казалось, что медальона нет. Она взяла льняную рубашку, чтобы обрезать ее, и поняла, что еще чего-то не хватает: альбома для зарисовок с письмом. Она попыталась вспомнить, кому оно было адресовано. Одному мужчине, и его имя начиналось на «Э», в этом она была уверена, потому что имя ее мужа было Эдуард. Теперь Паула злилась на себя, потому что не прочитала это письмо, поскольку была очень занята строительством плота и совсем забыла о нем. Но куда оно подевалось? «Если бы только письма не хватало, — размышляла она, — то я бы подумала, что оно просто выпало из узла. Но альбом, и письмо, и медальон исчезли, а все остальные вещи на месте — это что-то должно значить?»

Паула снова запеленала Нирину, повесила его на груди, а сверху повязала рубашку Ласло, чтобы еще лучше закрепить малыша на своем теле. Рукава она обмотала вокруг талии. Наконец она сложила оставшиеся вещи, только книгу Матильды, как всегда, спрятала в свою кожаную сумку. Может, Нориа взяла медальон на память? Это было бы логично, но зачем еще и письмо?

— Вы готовы? — послышался голос Вильнева. — Тогда я помогу вам разобрать палатку.

Паула подошла к нему.

— Можно начинать.

— Что с вами? — удивленно спросил Вильнев.

— Ничего.

Наверное, по ней было заметно, что ее обеспокоило исчезновение предметов.

— Но в вашем лице что-то изменилось.

— Это вам просто кажется.

«Несколько недель назад я бы просто сказала ему, что мое лицо его не касается», — подумала она.

— Вы выглядите как человек, получивший неожиданный подарок.

— Нирина. — Паула нежно погладила ребенка по спине, и в тот момент, когда она это говорила, она уже знала, что это правда. — Да, Нирина — это действительно подарок.

Вильнев изумился, затем нежно улыбнулся ей.

— Мне очень жаль, что я поначалу осуждал вас из-за Нирины. Это было неправильно.

Извинение от него! Это так удивило ее, что она даже не нашлась, что ответить. Между ними возникла странная тишина, и, когда Вильнев подошел ближе, она не отпрянула. Он протянул к ней руки, но для нее это было слишком, и, как раз когда она хотела сделать шаг назад, он положил руку на спину Нирине и погладил его по голове.

Нориа и Мортен позвали их и спросили, когда они наконец будут готовы.

Вильнев и Паула посмотрели друг на друга.

— Если учесть, что они не хотели плыть на плоту, они слишком уж торопятся. — Вильнев улыбнулся.

— Они просто хотят это поскорее преодолеть, и я, честно говоря, тоже. Вы действительно думаете, что крокодилы охотятся только вечером?

Он пожал плечами.

— Давайте проверим.

32 Перуанский бальзам

Myroxylon Pereira Hanb. появляется в виде темно-красной или темно-коричневой, иногда практически черной жидкости консистенции сиропа. Он высыхает на воздухе, обладает приятным, напоминающим ваниль ароматом.

Солнце стояло уже не так высоко, и полуденная жара осталась позади. Плот на две трети был занят багажом, так что Паула и ее попутчики вынуждены были плотнее прижаться друг к другу.

Вильнев и Мортен запрыгнули на него последними, после того как плот уже спустили на воду.

В воде было много маленьких водоворотов, которые с берега были незаметны, они заставляли плот вращаться. При этом все качалось из стороны в сторону. Паула держалась руками за брусья бамбука слева и справа от себя. Нориа, Мортен и Вильнев присели у внешнего края плота и пытались направлять его к другому берегу с помощью бамбуковых палок, но течение было намного сильнее, чем они предполагали. Они спешили.

«По крайней мере, крокодилов не видно, — подумала Паула, — значит, Вильнев был прав со своими теориями». Водоворот отбрасывал их в сторону, и она уже жалела о том, что привязала Нирину к груди, а не к спине, потому что теперь она не могла ни крепко держаться, ни помогать остальным управлять плотом, а в той ситуации была важна каждая пара рук.

— Если мне кто-нибудь поможет привязать Нирину к спине, то я к вам присоединюсь.

— Хорошая идея, тогда мы быстрее доберемся до другого берега, — с облегчением сказал Мортен.

— Ерунда, мы не будем посреди реки осуществлять такие маневры! — Вильнев еще что-то пробормотал себе под нос, но Паула не смогла его понять. Нориа достала свою палку и подползла к Пауле.

— Нам действительно не помешает лишняя пара рук, я помогу вам.

Паула сняла с плеча кожаную сумку с книгой, положила ее рядом и начала отвязывать Нирину.

— Внимание, всем хорошо держаться, здесь небольшой порог! — прокричал Вильнев, и плот поднялся в воздух.

Все подпрыгнули, Паула держала Нирину, которого она как раз отвязала, ее сердце колотилось от волнения. Когда плот с плеском опустился на воду, он громко вскрикнул от радости, будто это была игра.

В этот момент Паула увидела, что ее сумка с книгой Матильды упала в воду.

— Нет! — закричала она не своим голосом.

Только не книга! Все, что угодно, только не это! В таком случае ей тоже незачем дальше жить, все теряет смысл. Она должна сразу же достать ее, иначе все рецепты станут нечитаемыми, и она утратит то единственное, что осталось ей от Матильды.

— Остановитесь, скорее остановитесь!

— Это невозможно! — запротестовал Мортен. — Как мы можем остановить плот?

Паула передала малыша Нориа и без раздумий прыгнула в воду. Без книги она никто, у нее ничего нет, и ей ничего не остается.

Только когда ей стало тяжело дышать в холодной воде, Паула поняла, что сделала. Она прыгнула в воду, где было полно крокодилов. Паула, как безумная, била ногами по воде, чтобы продвинуться вперед и найти свою книгу, прежде чем та пойдет ко дну, прежде чем все станет напрасным.

Она слышала, как кричали ее попутчики, но ничего не могла понять, потому что у нее в ушах шумела вода. Впереди она видела кожаный ремень. Паула плыла вперед чтобы схватить сумку, пока та не утонула, она плыла так быстро, будто крокодилы уже гнались за ней. Делая широкие гребки, она мысленно благодарила своего брата, который так терпеливо учил ее плавать.

Еще один рывок, и она схватила ремень и притянула его к себе. Теперь нужно было возвращаться к плоту, пока ее не учуяли крокодилы, но она нигде не могла его найти. Паула стала резче двигать ногами, чтобы поднять голову выше над водой, повернулась вокруг себя и наконец увидела его слева. Течение унесло ее вперед быстрее, чем плот. Влево, Паула, быстрее, быстрее!

Она обернула ремень вокруг запястья и поплыла, спасая свою жизнь, к плоту, который двигался ей навстречу. Она отчаянно хватала воздух широко открытым ртом, вода захлестывала ее с головой, лишая ее кислорода. Быстрее Паула, быстрее, постарайся, давай, давай, давай!

Плот приближался. Итак, Паула, как ты собираешься взобраться наверх?

Она подплыла к плоту и уцепилась за его внешний край. Одной рукой она крепко держалась, а другой забросила кожаную сумку на плот, чтобы та больше не намокала, затем ее рука соскользнула, и больше ей не удавалось схватиться за плот.

Вильнев взял сумку и передал ее Нориа, затем наклонился к Пауле через край, чтобы схватить ее за руку, но промахнулся, потому что вода была слишком неспокойной. «Как же мне это сделать?» — спросила себя Паула.

В этот момент Мортен протянул ей одну из палок, чтобы с ее помощью подтащить Паулу к плоту.

Она старалась ее поймать, но это было непросто, потому что, хотя палка и находилась совсем рядом, но была тонкой и мокрой. То она оказывалась слишком далеко, то снова очень близко. Внезапно плот резко подпрыгнул, и палка так сильно ударила ее по носу, что тот сразу начал кровоточить. Паула вскрикнула от боли. «Крокодилы, — подумала Паула, — это определенно привлечет их». Она отчаянно пыталась поймать палку, но та исчезла.

— Нет, нет! — в панике кричала она. — Пожалуйста, помогите мне!

Но ей едва удавалось произносить слова, потому что она больше не могла дышать носом, только ртом.

Она не видела палку.

«Я не хочу умирать», — подумала Паула, пока вода вокруг нее окрашивалась в красный цвет. Она удивилась тому, как ей хотелось жить. Когда из ее живота вырезали больного ребенка, ей хотелось только умереть. «Но сейчас я хочу жить, — поняла Паула и почувствовала, как в ее теле появилась новая сила. — Я хочу жить».

33 Ослу милее солома, чем золото

Удивительно, я такого не мог спланировать. Эта глупая баба добровольно прыгает в реку, кишащую крокодилами, чтобы достать свою кожаную сумку! Разве это не доказательство того, что там находится цель моих желаний? И затем она бросает сумку мне на колени, а сама остается в воде, к тому же она еще и ранена. Я видел, как ее кровь смешалась с зеленой водой этой прекрасной, жаждущей мести реки.

И, хвала Небесам, за плотом я увидел их: они прятали свои пасти и бронированные тела под водой и смотрели на меня своими темными стеклянными глазами, будто знали о моей мольбе. Они плыли вперед очень медленно, беззвучно. Господь услышал меня и не позволил мне самому взять грех на душу.

Что было бы справедливо, учитывая, какой вред нанесла нашей семье Матильда, как она отблагодарила за помощь. Но если бы я пошел под суд за убийство, я не смог бы восстановить все то, что мой отец потерял из-за этой ведьмы. Это несомненно, но мысль о том зрелище, которое вот-вот предстанет у меня перед глазами, — ее тощее тело, прокушенное огромными клыками этих чудовищ, — скорее приводит меня в ужас, чем приносит удовольствие.

— Мы уже ничего не можем сделать, — сказал я остальным и постарался, чтобы мой голос прозвучал с тревогой. Затем я как бы случайно наклонился и поднял ее сумку.

Остальные смотрели то на заднюю часть плота, где крокодилы уже приготовились к трапезе, то вперед, где госпожа Келлерманн истекала кровью, просила о помощи, хрипела. Я хотел догадаться, что у них на уме, но не мог ничего понять по их лицам. Кажется, только ребенок понимал, что происходит, потому что он кричал без умолку, а никто не обращал на него внимания.

Позже мы скажем, что мы были парализованы страхом, и я не уверен, что я единственный, кому нравится этот невероятный соблазн.

34 Роза

Хотя все розы обладают приятным, более или менее стойким ароматом, но истинный розовый аромат, который можно распознать с закрытыми глазами, присущ лишь немногим видам. Выдающимися в этом смысле считаются прежде всего Rosa Centifolia L. и Rosa Вamascene Mill.

Паула снова и снова пыталась подплыть к плоту. «У тебя получится, — приказывала она себе, — попробуй еще раз». В этот момент Вильнев так неуклюже прыгнул в воду, что чуть было не утопил ее.

— Что вы делаете? — прокричала Паула.

— Пытаюсь вам помочь. Сами вы не выберетесь.

Палка Мортена торчала над водой, и Вильнев подплыл к ней, как собака, которую бросили в воду. Такого стиля плавания Паула еще никогда не видела. Он хотел достать палку, но ему тоже было непросто схватить ее, он упустил ее, и палку унесло течением мимо Паулы.

— Плывите, — закричала она, — плывите, ради бога!

Голова Вильнева скрылась под водой, и он повис в ее толще, как безжизненная кукла. Паула подплыла к нему со все еще кровоточащим носом, вытащила его на поверхность, взяла за подбородок и таким образом держала его голову над водой. Затем она огляделась в поисках плота. Вправо, им нужно было двигаться вправо.

— Плывите, — скомандовала она. — Давайте же, плывите!

— Я не могу, — с трудом переводя дыхание, сказал он. Паула не стала больше задавать вопросы, она просто перевернула его на спину и потащила к плоту, где Мортен лежал на животе и протягивал им руку.

Вильнев снова мог дышать, и, когда они добрались до плота, ему удалось вцепиться в край, он откашлялся, повернулся к Пауле и помог ей тоже ухватиться за плот.

— Берите Мортена за руку, а я подтолкну вас снизу, — предложил он.

— Но тогда крепко держитесь за плот одной рукой, иначе вы утонете! — ответила Паула.

Затем она взялась за руку Мортена, а Вильнев схватил ее за колени и вытолкнул наверх. Когда она снова оказалась на плоту, Мортен ее сразу отпустил и потащил к себе Вильнева. Но тот был настолько тяжелым, что Мортен то и дело соскальзывал с плота. Паула бросилась к нему, чтобы он не упал в воду. Затем они предприняли еще одну попытку, причем Паула крепко держала Мортена за ноги. Наконец у них получилось вытащить Вильнева из воды.

Обессиленные и дрожащие, они втроем лежали на плоту. Паула чувствовала, как распухает ее нос, кровь текла все сильнее.

— С Нириной все в порядке? — спросила Паула и постаралась взглядом найти Нориа.

Нориа, которая держала Нирину на руках, кивнула, она смотрела на Паулу глазами, полными ужаса. «Я, должно быть, ужасно выгляжу», — подумала Паула и взглянула на Вильнева, который снова держал себя в руках. Он уже снял рубашку и выжал из нее воду.

— Это была самая большая глупость, которую мне когда-либо приходилось пережить! — прокричал он.

— Согласна! Легкомысленно, смехотворно, смертельно опасно! — ответила Паула. — Кто не умеет плавать, тому не стоит лезть в реку.

— Ни в коем случае, это было настоящее самоубийство! — Мортен поддержал Паулу, но затем он спросил, какого черта Паула полезла в воду за сумкой.

— Вам этого не понять, — пробормотала Паула, потому что ей хотелось наконец знать, удалось ли ей спасти рецепты.

Она достала книгу Матильды из кожаной сумки и размотала дождевик, который полностью промок. Дрожащими руками она открыла красный кожаный переплет. Кровь начала капать из носа на первые страницы. Она подложила под нос дождевик и продолжила листать. Книга была мокрой, первые записи расплылись, но, присмотревшись, она распознала голубые буквы. Паула пролистала до средины, куда вода еще не проникла. Почерк был разборчивым, и она смогла все прочитать, но чем дальше она листала, тем более влажными становились листы — шрифт расплывался, хотя его можно было разобрать. Она спасла книгу, ей это удалось.

Паула с облегчением прижала книгу к себе и только сейчас заметила, что Вильнев и Мортен все еще негодуют из-за ее безответственного, безумного поступка, который всем мог стоить жизни.

— Прекратите уже! — Нориа обратилась к ним так громко, что Паула вздрогнула.

Паула положила мокрую книгу обратно в кожаную сумку, снова повесила ее на себя и протянула руки к Нориа, чтобы взять Нирину. После того, как он, невредимый, оказался у нее на руках, Нориа показала ей на реку за плотом.

— Смотрите!

Паула увидела трех больших крокодилов. Несмотря на жару, у нее по спине пробежали мурашки, и не потому, что крокодилы находились рядом, и не потому, что они были такие большие. А скорее потому, что они, выстроившись в ряд, плыли за плотом и не пытались за него ухватиться, как это было утром, когда там сидел Мортен. «Эти три рептилии — словно солдаты в строю, — подумала Паула. — Как странно».

— Я такого еще никогда не видела, — сказала Нориа.

— Возможно, они просто не голодны и поэтому ведут себя мирно, — предположила Паула и попыталась одной рукой справиться с носовым кровотечением. У нее это не получилось, и она отдала Нирину обратно Нориа.

— Это же очевидно. — Мортен поднял руки к небу. — Господь защитил госпожу Келлерманн.

«И похоже, что он этому не рад», — подумала Паула.

— Ерунда! — Вильнев снова надел выжатую рубашку. — Мы просто были быстрее. Но нам не стоит радоваться раньше времени. Мы все еще не на другой стороне!

Паула была с ним согласна, даже несмотря на то, что они находились очень близко от берега и в русле реки росло много деревьев.

— Наши предки захотели пощадить госпожу Келлерманн. — Нориа посмотрела в глаза Пауле. — Это хороший знак. Мы доберемся до другого берега.

Крокодилы продолжали плыть за плотом, как солдаты.

— Что за ужасные чудовища! — Мортен содрогнулся. — Я хотел бы протянуть им кусок мяса и посмотреть, будут ли они и дальше так же спокойно плыть. Только тогда это будет для меня хороший знак.

— Вы же не собираетесь принести себя в жертву? — Вильнев легонько толкнул Мортена в бок, и тот пошатнулся так, что и плот пришел в движение.

— Не трогайте меня! — прорычал он.

В этот момент плот запутался в ветках дерева, которое стояло в русле реки, и внезапная остановка привела к тому, что все начало съезжать в сторону. Паула крепко держала свою кожаную сумку, но она и сама немного скользила по поверхности плота.

— Ничего страшного! — сказал Мортен, и они вместе с Вильневом принялись снимать плот с мели.

Они находились практически возле противоположного берега, и Паула не видела, но слышала собравшуюся там толпу.

— Что это значит? — спросила Паула у Нориа.

— Очевидно, ничего хорошего! — пробормотал Мортен.

Нориа успокаивающе улыбнулась им.

— Они видели, как госпожа Келлерманн прыгнула в воду и осталась жива. Они поют о том, что крокодилы сохранили дистанцию.

— И что это значит? — Паула боялась, что это может значить что-то очень плохое.

— Я думаю, у нас теперь будут носильщики.

Мортен и Вильнев палками толкали плот последние несколько метров до берега, затем собравшиеся там малагасийцы вытащили его на сушу.

Одежда Паулы прилипала к телу, и из ее все еще опухшего носа капала кровь. Ей хотелось немного отдохнуть. Ее взгляд упал на Вильнева, мокрые штаны которого прилипли к ногам, и ткань четко очертила нижнюю часть его тела. Его очень мускулистые икры и бедра не просто нравились ей, этот вид что-то задевал в ней. Ей хотелось прикоснуться к ним и почувствовать, какие они на ощупь. Зачем он прыгнул в воду, если совсем не умел плавать? Потому что он врач? Из-за нее? Такое возможно?

Нориа вернула ее из размышлений, она что-то громко обсуждала с малагасийцами, и Паула не могла понять, был ли этот разговор дружелюбным или враждебным.

Но затем Нориа подошла к ним и объяснила, что староста деревни сердечно приглашает их на праздник, который они организуют в честь Паулы и в честь предков и крокодилов.

Пауле было не до празднований, она устала и желала одного: снять мокрую одежду и уснуть, но ей не хотелось быть невежливой.

Деревенский староста провел их к месту, где они смогли разбить свой лагерь. При этом несколько мужчин помогли Вильневу и Мортену поставить палатки, женщины принесли им воду и большие блюда с ананасами, грейпфрутами и черимойей.

Паула искала сухую одежду и место, чтобы спокойно переодеться, но это было нелегко, потому что деревенские дети со сложными плетеными прическами и ламбами на бедрах постоянно крутились возле нее и пристально ее разглядывали. Когда Паула спросила Нориа, почему они не сводят с нее глаз, Нориа рассмеялась и объяснила, что дети видели белых мужчин, но никогда — белых женщин, и они просто не могут поверить, что она из плоти и крови. Паула посмотрела на детей, засучила мокрые рукава и показала им свою руку, при этом жестом приглашая детей потрогать ее. Два смелых мальчика подошли ближе и захохотали. Затем они на секунду прикоснулись к ее руке и сразу же убежали прочь. Паула снова услышала их смех, такой заразительный, что она сама невольно начала смеяться. И когда она встала, чтобы наконец переодеться, они последовали за ней, как за Крысоловом из Гамельна[11].

Нориа сжалилась над ней и поговорила с детьми, которые неохотно отступили.

К тому времени, как Паула сменила платье, палатки были уже поставлены, и Нориа принесла ей Нирину и чашку чая.

Паула разложила свои мокрые вещи и книгу Матильды на солнце, чтобы они просохли, взяла у Нориа малыша и присела на циновку, после чего к ней сразу же подбежали дети. Они стали было смеяться, как вдруг увидели Нирину на руках Паулы.

Они начали перешептываться, все время глядя на нее. Паула предположила, что они не могли понять, была ли эта белая женщина биологической матерью темнокожего Нирины.

«Я его мать? — спросила она себя и внимательно посмотрела на Нирину. — Думаю, да, думаю, я действительно его мать. Он мой, он — мое будущее, так же как и Матильда, и ваниль, и парфюмы». Она поднесла мальчика к лицу, чтобы почувствовать его замечательный аромат.

Ничего. Она ничего не чувствовала. Нирина ничем не пах. Она в замешательстве подняла голову. Да, ее нос отек, но даже когда у нее была тяжелая простуда, она могла ощущать ароматы.

Она отчаянно пыталась распознать запахи в том незначительном количестве воздуха, который проходил через ее нос. Ничего.

Нирина стал вертеться и снова привлек к себе ее внимание. Она рассеянно взяла его за ручку.

— Это, мой маленький принц, — прошептала она, — это конец. Без обоняния мне придется обо всем забыть.

Паула с трудом поднялась, желая лишь узнать, насколько пострадал ее нос.

Она пошла с Нириной на руках и с толпой детей за спиной к Вильневу, который уже успел переодеться.

— У вас есть зеркало? — спросила она и ждала, что в ответ он начнет распространяться о тщеславных бабах.

— Вам не нужно на это смотреть.

— Так плохо?

Он кивнул.

— Должно пройти какое-то время, прежде чем все заживет.

Он подошел к ней ближе, и ей показалось очень странным, что она не может понять, чем он пахнет. Она попыталась вспомнить. Ягоды можжевельника, индийская корица, кипарис. Ничего, ничего, ничего. Это был просто какой-то мужчина. Она сглотнула.

— Что случилось?

Вильнев положил руку ей под подбородок и чуть приподнял его. Его зеленовато-карие глаза теперь смотрели прямо на нее.

Паула оцепенела.

— Не думаю, что у вас сломан нос, но могу только надеяться, что слизистая оболочка была повреждена не серьезно.

— Что это значит?

Он отвернулся.

— Ну же, меня уже ничто не испугает, — солгала Паула.

— Аносмия.

— Что это?

— Потеря обоняния. Но все-таки это случается чаще из-за травмы мозга, при которой повреждается обонятельная луковица, чем вследствие инфекции или травмы носа.

Паула смотрела на него и думала только о том, что аносмия для нее намного хуже, чем крокодилы.

Что с ней дальше будет?

— Иногда это временное состояние, или, бывает, мозг просто подшучивает над нами.

За эту соломинку Паула не могла ухватиться: врачи всегда лгут пациентам о том, насколько все плохо на самом деле. По поводу инфекции на ноге Карла они лгали и относительно прогноза для ее сына тоже. И вовсе никто не хотел признаваться ей в том, что означает шрам на ее животе. Об этом она сама узнала позже, и, как это ни забавно, она решила, будто отсутствие кровотечения говорит о том, что она снова беременна. Что было более чем странно, учитывая тот факт, что с момента рождения ребенка больше ни один мужчина к ней не прикасался.

Глаза Паулы налились слезами. Вильнев не знал, как это было важно для нее. Она протянула ему Нирину. Этот ребенок видел уже достаточно горя. Ей нужно побыть одной, ей нужно подумать.

Паула пошла к своей палатке, взяла книгу Матильды, прижала ее к себе и убежала от него, от деревенских детей, от себя самой и от того, что осталось от ее жизни.

35 Ускользающему врагу построй золотые мосты

Даже крокодилы не захотели ее есть. Мне это кажется весьма странным, и я понимаю, что для дикарей это очень важно. Но, как по мне, это крайне несправедливо. Мне почти удалось заполучить сумку, но Нориа настояла на том, чтобы мы помогли госпоже Келлерманн. Не то чтобы я всегда слушал баб относительно того, что мне делать. Но Нориа указала мне на всех ждущих у реки — десятки пар глаз, и, кроме того, крокодилы даже не собирались обгонять плот. И мне опять пришлось делать хорошую мину при плохой игре. Эта Келлерманн, кажется, имеется такие же задатки ведьмы, как ее бабушка. Моя мать всегда знала, что Матильда — ведьма, которая прокляла нашу плантацию. Потому что катастрофа началась тогда, когда эта гнусная баба связалась с рабом и затем, руководствуясь похотливым желанием, вбила себе в голову, что Эдмонд — святой, а мой отец — жадный грешник. Она не только была необразованной, но еще и имела преступные наклонности. Я никогда не забуду то Рождество, когда меня оставили дома в наказание за плохое поведение. Никто не был мне благодарен за то, что я смог назвать вора, мой отец даже ненавидел меня за это. Осознание того, что его обвела вокруг пальца баба, стало началом конца. Украшений не было, прислуга ушла от нас, а без Эдмонда, который сидел в тюрьме, пропала и наша плантация: какая-то гниль уничтожила не только весь урожай, но и стебли и корни. Мы продержались еще два года, затем лишились всего. Но никто не хотел покупать плантацию, ходили слухи, что она проклята. Богобоязненные плантаторы, которые каждое воскресенье посещали церковь, перешептывались за спиной пастора о черной силе дьявола. Мне не было еще и десяти лет, когда я нашел отца в сарае. Висящим. Я точно помню это, этот день врезался мне в память.

Как и каждое воскресенье, мы с мамой пошли в церковь, где нас засыпали лицемерными вопросами об отце.

Мы собирались обедать, я помню, что на обед подавали мое любимое блюдо — ножку ягненка со сладким картофелем, блюдо, к которому я с тех пор не прикасаюсь. Но мой отец не появился. Его лошади стояли в хлеву, значит, он никуда не уехал, поэтому я повсюду его искал, но никак не мог найти, и нам пришлось обедать без него.

У матери разболелась голова от унижения, которое она снова испытала по вине отца, она пошла в свою спальню прежде, чем мы закончили обедать.

На плантации было удивительно тихо, вероятно, именно поэтому я услышал гудение насекомых. Я решил, что в сарае появилось осиное гнездо. Прежде я заглядывал туда лишь ненадолго, а мой отец никогда там не задерживался. Шумное гудение и жужжание привели меня в хорошее настроение. Я думал, что уничтожу гнездо с помощью небольшого костра и таким образом заслужу похвалу отца.

Когда я открыл дверь, мне в нос ударила вонь, как из помойной канавы. А затем я увидел его. Он висел на веревке, а поскольку в момент смерти его кишки опорожнились, его тело было покрыто жужжащими насекомыми. Мне и сегодня становится плохо, когда я слышу гудение жадных мух.

Под этим ужасным существом лежало письмо, адресованное моей матери, и еще одно для меня. Что было в письме для матери, я не знаю, но после этого мы отправились в Европу, к одной из моих сестер, где было более чем холодно — во всех отношениях. Я окоченел там. И только то, что было написано в моем письме, давало мне то необходимое тепло, благодаря которому я выжил. Я помню эти строки до сих пор:

Мой дорогой сын!

Злая женщина имеет все четыре элемента в себе: в воздухе это зловоние, в воде — крокодил, на земле — дракон и в огне — отъявленный дьявол. Об этом знал еще Авраам.

Она — ты знаешь, о ком я говорю, — должна погибнуть так же, как она погубила нас. Уничтожь ее и ее потомков точно так же, как она уничтожила мою жизнь и жизнь моих потомков — и прежде всего твою, потому что ты должен был стать моим долгожданным наследником. Я слишком стар и слишком устал, чтобы сделать это. Пусть твоим приоритетом станет создание плантации. Возьми все, что тебе принадлежит, возвращайся сюда и заверши то, что я начал. И прости меня за то, что я все потерял, — если сможешь.

Благослови тебя Господь.

Твой любящий отец

36 Сантал

Сантал получают из санталового дерева Santalum Album L., которое произрастает преимущественно в Ост-Индии и на Зондских островах. Из-за высокой цены его используют только для изготовления самых изысканных парфюмов, знатоки ароматов высоко ценят санталовое масло, оно хорошо сочетается с розовым.

Лишь когда ее легкие стали гореть так же, как зажившие пятки, и из носа потекла кровь, она остановилась, нашла большую скалу и присела, чтобы подумать.

«Подумать! Смешно, — говорил ей внутренний голос, — ты хочешь себя пожалеть, и ничего больше. Реветь, ты опять будешь реветь. Это путешествие оставляет после себя море слез, сколько ты уже в пути? И чего ты добилась? Где результат? Обманутая королева, мертвый мужчина в гробу из золотой паутины, потерянное обоняние и, ну ладно, единственное, от чего ты не отказываешься, — это Нирина, все еще живой ребенок, но, к сожалению, у него нет семьи».

«У него есть я, — рыдала Паула и вытирала слезы, — у него есть только я».

«О да, что ты за мать! — возражал голос. — Разве хорошая мать прыгнет в реку с крокодилами? И где малыш сейчас? И на что вы вдвоем собираетесь жить? В таком состоянии ты не сможешь выращивать ваниль, не говоря уже о том, чтобы создавать парфюмы. Забудь об этом».

Паула содрогнулась от рыданий, и книга Матильды выскользнула из рук, которыми она обхватила себя, как бы защищаясь, раскачиваясь всем телом взад-вперед, чтобы успокоиться. Книга упала возле ее ног, такая же бесполезная, как и ее нос. Бесполезная, как и ее существование. Скованная, страждущая, странная, слова на С.

Шум позади заставил ее вздрогнуть. Он был слишком тихим для человека. Она обернулась — ничего. Все же этот шум отвлек ее от бессвязного потока мыслей, и это хорошо, теперь она должна сконцентрироваться на том, как быть дальше. Она наклонилась за книгой Матильды и снова услышала приглушенный звук, за которым последовал тихий шелест.

Он раздавался над ее головой, и на этот раз намного ближе. Но, как Паула ни присматривалась к деревьям, она ничего не могла рассмотреть. Она пожала плечами и снова наклонилась за книгой. Вдруг что-то тяжелое на четырех лапах с острыми когтями упало ей на спину.

Паула громко вскрикнула, высоко подпрыгнула, обернулась, но это существо никуда не делось. Она попыталась схватить его сзади и снова испугалась, ощутив под пальцами мех, который сразу отпустила. Она стояла, не двигаясь, ее сердце билось с бешеной скоростью. Что это было?

Затем животное залезло ей на плечо. Паула с тревогой повернула голову и вздрогнула, взглянув в янтарно-желтые глаза маленького серо-коричневого лемура.

В тот момент, когда их взгляды встретились, лемур перепрыгнул с ее плеча на книгу Матильды, а оттуда так быстро вскарабкался на ближайшее дерево, что Паула была уже не уверена, не придумала ли она все это. Пульс стучал у нее в ушах. Этот лемур выглядел совсем иначе, нежели тот, которого она видела в то утро, когда умер Ласло: у этого не было черной шерсти на ушах, и он был намного меньше. Она снова присела и взяла книгу, которая в результате падения изменила форму.

На ощупь она тоже стала другой.

Красный кожаный переплет разъехался, обивка вылезла наружу.

Обивка?

Паула взяла ее и дважды осмотрела, чтобы понять, что она держит в руках.

Это была влажная, но все же еще запечатанная клеенка, в которой что-то было спрятано. Паула от напряжения затаила дыхание и вскрыла печать. В эту клеенку было упаковано толстое, очень толстое письмо. Дрожащими пальцами она развернула листы бумаги, почерк оказался четким и знакомым Пауле.

«Моя дорогая Флоренс…»

Это было письмо бабушки, адресованное ее матери, письмо, которое она написала более двадцати лет назад. Это был подарок! Паула промокнула нос платком и углубилась в чтение.

Амбалавау, утро 8 августа 1856 года

Флоренс, моя любимая дочь…

Читая, Паула постоянно прерывалась, потому что была потрясена; она очень сожалела, что ее мать так никогда и не прочитала это письмо. Впервые в жизни она почувствовала глубокое сострадание по отношению к матери, она смогла понять, почему для нее всегда было важно все делать правильно, так, как подобает. Она наконец поняла, как отчаянно ее мать хотела соответствовать требованиям общества. Паулу, которая до этого момента считала себя толерантной и либеральной, раздирали противоречивые чувства. До своего замужества она считала невероятно романтичным влюбиться в Хитклиффа из «Грозового перевала». Сегодня она понимала, что это было совсем не романтично — выйти замуж за неблагополучного мужчину. Для нее оставалось загадкой, как можно любить того, кто в два раза младше и принадлежит к совершенно другому культурному кругу. Ее мужественная бабушка и бывший раб: как это было возможно — при таких обстоятельствах на длительное время обрести счастье? Или, может, Матильда просто влюбилась в нежность Эдмонда после стольких лет неволи у пирата Ле Томаса? А возможно, это опять-таки была ее смелость, благодаря которой она сочла Эдмонда таким привлекательным. Паула представила себе, как Эдмонд в ходе своей беззаветной работы на плантации открыл секрет ванили, при этом она подумала о изысканно-бархатистом аромате ванили и тяжело вздохнула. Она дотронулась до своего опухшего носа, подняла кожаный переплет вверх, чтобы понюхать его, но ничего не почувствовала. Ее нос был мертв. «Что сделала бы Матильда на моем месте?» — спросила она себя. И внутренний голос сразу же ответил, что Матильда уж точно не бегала бы по джунглям, рыдая, она взяла бы себя в руки и нашла другой способ. Ее бабушка боролась, она даже совершила кражу, чтобы добиться того, что считала правильным.

«Но я не Матильда». Паула впервые за время путешествия подумала о том, почему она никогда не подвергала сомнению то, что делала ее бабушка, в отличие от поступков матери. Мать принудила ее к этому адскому браку, все время вынуждая ее делать то, что было правильно, именно поэтому занятия с книгой рецептов бабушки стали для нее запасным выходом из тюрьмы правил ее матери. Ей казалось, что она выросла из них. Ее жизнь до настоящего момента была просто реакцией на то, что она обнаружила. Может, ей следовало бы лучше прислушаться к себе? Чего хотелось ей самой?

Но почему ее бабушка спрятала свое письмо в таком месте? Почему она всерьез думала, что ее дочь будет стараться найти то, о существовании чего она даже не догадывалась? Паула надеялась, что все выяснится в последней части письма.

37 Письмо Матильды

Амбалавау, утро 12 августа 1856 года

Моя дорогая Флоренс!

Я искала растение, желто-оранжевые цветы которого дали бы аромат, похожий на иланг-иланг, но не такой дурманящий, а более свежий. Все же с ним, в отличие от иланг-иланга, крайне сложно проводить мацерацию, и, к сожалению, никакой другой метод в этом случае не подходит. Так как мне еще не удалось вырастить этот цветок, мне приходится каждый раз его искать. Но для моего парфюма «Ванильное золото» мне понадобится лучший аромат, потому что я хочу, чтобы это был самый величественный парфюм в мире. Аромат, который будет в моде сотню лет. И я отчетливо представляю, как должен выглядеть флакон. Он должен быть голубым, таким, какой я дам священнику. Голубым, как те бабочки, которых мы с Эдмондом видели в нашу первую ночь. Голубым, как лавандовое поле, голубым, как небо в Провансе, откуда родом твой отец Копаль. Золотые буквы Э и М должны переплетаться на обратной стороне флакона. Я каждый день пишу Эдмонду в тюрьму, но я не уверена, что он получает мои письма. Разумеется, я могу писать ему так же мало, как и тебе, потому что велика опасность того, что кто-то воспользуется этими сведениями в своих целях, а об этом должны знать только ты и Эдмонд. Я экспериментировала с парфюмом своей мечты. Кроме ванили, он содержит магнолию чампака, а еще сандал и грейпфрут — во Франции я бы использовала пальмарозу, но она здесь нигде не растет. И, конечно же, чудесный иланг-иланг с желтыми цветами. Я очень рада, что мне, помимо ванили, удалось вырастить его в больших количествах. У него невероятно изысканный, пряный аромат, напоминающий нарцисс и гиацинт. Но, к сожалению, его аромат быстро улетучивается, он не очень интенсивный, так что мне понадобится много этого растения. На один литр этилового спирта мне нужно 45 граммов масла иланг-иланга, но потребуется 100 килограммов цветов, чтобы получить 1200 граммов масла, и при этом только первые 600 граммов обладают прекрасным ароматом, а остальная часть масла, полученного путем дистилляции, практически не имеет запаха. О, я постоянно отвлекаюсь, когда речь заходит о моей любимой теме, но у меня немного времени, я должна писать короче. Значит, эта комбинация была далеко не такой замечательной, как я себе представляла, и я вспомнила о той микстуре, которую создала для толстой супруги монсеньора Бомона, после того как она мне намекнула, что ей хочется чего-то такого, что могло бы пробудить страстное желание ее супруга. Так как я была у нее в гостях и хотела расположить ее к нам, я наколдовала ей нечто чувственное из ириса, туберозы, фиалки, жасмина, грейпфрута, померанцевых цветов, розы, иланг-иланга, ванили и мускуса. Если бы я знала, во что превратятся наши отношения, я бы отказалась от этого. Но теперь я искала что-то новое, что-то удивительное, свежее и пряное, но также содержащее в себе отголоски цибета и черной амбры, хотя не очень интенсивные. Только по этой причине я оказалась у реки. Я уже нашла некоторые интересные растения, которые были мне неизвестны, и, не зная, как они называются, я дала им свои имена. Маленькое растение с красивыми розовыми цветами я назвала «флоренция», в твою честь, моя дорогая дочь.

Река была не очень широкой и неглубокой, с золотисто-красным песком, и в ней было на удивление мало рыбы. На берегу росло немного деревьев, несколько слоновьих ушей, зато множество густых кустарников. Упавшие деревья образовали мосты, по которым реку можно было пересечь, но только если ты не подвержен головокружениям, как я. На другом берегу я увидела крышу из светло-зеленых листьев, за ней — кусты, бамбук, лианы.

Эта крыша из листьев заинтересовала меня, и река так маняще сверкала на солнце. Мне хотелось рассмотреть ее получше, и я пошла по упавшему дереву. Затем я сняла обувь и чулки и двинулась прямо по воде.

Вскоре крыша стала настолько высокой, что я могла идти под ней, выпрямившись. Меня окружали глухая тишина и чистый воздух зеленого собора. Здесь не было слышно даже журчание реки. В воздухе витал аромат свежей карамели, аниса, бергамота и содержащей железо воды. Все запахи смешалось в божественный парфюм, которой будто был создан для этого священного места. Я наклонилась, чтобы посмотреть, исходит ли эта ароматная комбинация от одного растения, и в ходе поисков больше руководствовалась своим обонянием, чем зрением.

Я действительно нашла растение, тонкие корни которого нелепо торчали в воздухе и светились красным цветом, как звезда Христа. От него исходил аромат аниса и бергамота. Но я не решилась обламывать эти корни, их красный цвет будто был предупреждением. Находясь в восторге от святости этого места, я казалась себе незваным гостем, поэтому решила вернуться домой.

Однако это место больше меня не отпустило, ночью оно мне приснилось. Во сне я видела голубых бабочек, и сегодня я думаю, что они хотели предупредить меня. Но я к ним не прислушалась — когда твоя мать прислушивалась к голосу разума? Итак, я пошла туда снова и была разочарована, потому что больше не смогла найти этот особенный аромат, и красные корни больше не издавали никакого запаха.

Но я не могла забыть о нем и отправилась в этот святой зеленый храм в третий раз.

Теперь я нашла маленький цветок, невзрачные бутоны которого имели ванильно-масляный аромат карамели, а листья в форме ланцета издавали другие запахи, которые я учуяла в прошлый раз. Анис, бергамот и содержащая железо вода. Этот цветок я должна была взять с собой; я вырыла его из земли, очень осторожно, потому что ни в коем случае не хотела повредить корни растения. У меня было такое чувство, что я должна за это попросить прощения, что, как тебе известно, очень нелегко для меня.

Корни светились золотом, что я приписывала святости места, разбудившей мое воображение. Но я присмотрелась внимательнее. Действительно, на корнях были маленькие золотые комочки. Обман зрения, я была в этом уверена: от радости, что я нашла это растение, у моего воображения выросли крылья. Мне это привиделось. Я сняла землю с корней, хотела ее искрошить, но у меня ничего не получилось. Между пальцами остались твердые золотые капельки. Я разрыла землю возле растения. И снова я нашла золотые частички, похожие на мерцающие солнечные жемчужины.

Моя дорогая Флоренс, в поисках идеального аромата твоя мать нашла золото.

38 Стиракс

Liquidambar Orientalis Miller представляет собой дерево, которое в Малой Азии и в Сирии образует целые леса. В свежем виде продукт консистенции мази под названием жидкий стиракс очень вязкий, похож на скипидар, мышиного цвета или зеленовато-серого; со временем он становится темно-серым и более твердым.

Чьи-то шаги вырвали Паулу из ее сосредоточенности, и как раз тогда, когда она раскрыла невероятную тайну. Ее переполняли противоречивые чувства, и она хотела, да, она обязана дочитать это письмо до конца, прежде чем сможет с кем-либо разговаривать. Она встала и посмотрела, где можно укрыться, но было уже поздно. Какая-то ее часть надеялась, что это Вильнев, но его шаги звучат обычно громче. Это или Нориа, или Мортен.

— Так вот вы где!

Мортен посмотрел сначала на письмо в ее руках, затем ей в лицо.

Его необычно опрятный вид натолкнул ее на мысль, что она выглядит просто ужасно: растрепанная и вся в кровавых пятнах.

Мортен тем временем побрился, он выглядел очень странно, потому, что под бородой его кожа была намного более бледной, чем на всем лице. Он улыбнулся ей так дружелюбно, как в начале их путешествия, что ее обрадовало, потому что в последние дни он казался ей особенно угрюмым.

— Я вас еще не поблагодарила за то, что вы вытащили меня с помощью палки.

— Это была честь для меня.

Он сделал небольшой поклон и указал на письмо в ее руках.

— Я не хотел вам мешать, но мы переживали за вас и пошли вас искать.

Паула покраснела, она и в самом деле вела себя невыносимо.

— Мне очень жаль, я доставляю вам одни неприятности.

— Могу ли я спросить, зачем вы прыгнули в эту реку, кишащую крокодилами?

Паула обмахнулась письмом, как веером.

— Я просто не хотела, чтобы единственная связь с прошлым промокла и пришла в негодность.

— Значит, ваше прошлое так важно для вас?

Паула опять покраснела. «Мое прошлое — вряд ли, нет, прошлое моей бабушки». И так как она все еще не могла придти в себя после прочтения письма и не хотела об этом говорить, она спросила:

— А для вас?

Мортен посмотрел на свои ботинки и улыбнулся, будто вспомнил при этом что-то особенно прекрасное.

— Ну, мы все не представляем себя без нашего прошлого, даже если кому-то хочется от него избавиться. В этом отношении я очень хорошо понимаю малагасийцев.

— Но нельзя допускать, чтобы одно лишь прошлое определяло наше будущее.

— Это невозможно.

Мортен хотел еще что-то сказать, но затем крепко сжал губы.

— А почему вы стали миссионером?

— Это была хорошая возможность добраться сюда.

Паула озадачено смотрела на него. Это был не тот ответ, который она ожидала услышать, ему больше подходило что-то христианское, вроде «Господь определил это для меня».

— А почему вы хотели добраться именно сюда?

— Я должен кое-что снова привести в порядок.

— О, это хорошая мысль!

Паула улыбнулась ему и вспомнила свое первое впечатление от этого неуклюжего медведя, который за последнее время стал совсем другим. Это путешествие очень изменило его, ей казалось, что он стал старше и серьезнее.

— Я рад, что вы одобряете мои мотивы. — Его губы дрогнули, будто он сказал что-то смешное, затем он подмигнул ей и указал на письмо. — А могу ли я спросить, что вы так долго скрывали от нас?

Паула не хотела просто ответить «нет», что было правдой. Она подумала, как выйти из ситуации и не быть при этом грубой.

— Это письмо моей бабушки, которое я только сейчас обнаружила. — Она надеялась, что для него этого будет достаточно, но Мортен ободряюще кивнул ей. — Я не знала, что оно существует, и хотела бы дочитать его до конца.

— Вам не следует оставаться здесь одной, я составлю вам компанию.

«Ни в коем случае», — подумала Паула.

— Лучше давайте вернемся, мне срочно нужно переодеться.

Она наклонилась за книгой, но Мортен оказался быстрее. Держа ее в руках, он с любопытством посмотрел на размокший кожаный переплет.

— Будьте любезны, — попросила Паула, с большим трудом сдерживаясь, и протянула руку, требуя вернуть книгу рецептов Матильды. Ей показалось очень дерзким с его стороны то, что он не оставлял ее в покое и позволил себе прикоснуться к ее священной книге.

Мортен неохотно отдал ее.

— Надеюсь, что книга не очень пострадала.

— Нет, пострадал только мой нос.

Паула взяла у него книгу и пошла вперед, хотя и не знала, куда идти.

Мортен взял ее под локоть.

— Дорога длинная.

Он вел ее через джунгли, и Пауле было больно признавать, что она не слышит запахи. Она вспомнила запах, типичный для Мортена: тмин, бергамот и нотка бузины, но она ничего не ощущала, даже запаха сырой земли, зато все время слышала тихий шелест, который доносился не из-под ног, а с деревьев над ее головой. Она остановилась и посмотрела вверх.

— Что случилось? — спросил Мортен.

В этот момент Паула увидела маленького лемура с большими глазами прямо над головой Мортена.

— Там, наверху, посмотрите же!

Она вытянула руку и указала на него, но Мортен ничего не смог увидеть. Был ли это тот самый лемур, который прыгнул ей на плечи? Ерунда! Паула надула губы. Они же выглядят одинаково и, насколько она знала, живут семьями. Она снова услышала шелест и посмотрела на крону дерева. Лемур как раз перепрыгивал с ветки на ветку, и Пауле показалось, что он при этом смотрит на нее. «Скоро ты будешь разговаривать с деревьями и камнями, — съехидничал ее внутренний голос. — Возможно, удар по носу вызвал нарушения работы мозга».

Они молча шли рядом. У Паулы было такое чувство, что Мортен о чем-то думал и хотел это с ней обсудить, потому что он несколько раз начинал разговор, но затем каждый раз прекращал его.

— Вы скучаете по своей семье? Или по Норвегии? — спросила она наконец, потому что его молчание становилось невыносимым.

Мортен остановился и повернулся к ней.

— Да, разумеется, я скучаю по тому месту, которое было моим домом.

— А о чем вам нравится вспоминать?

Мортен надул губы и почесал голову.

— О моей матери. Она была удивительной женщиной. Она всегда была внимательна ко мне. — Он лукаво улыбнулся. — Я был ее любимчиком. Она мне все разрешала и баловала меня, хотя была очень строгой женщиной. — Он опять стал серьезным. — Но она слишком рано умерла. От тоски по родине.

— Мне очень жаль, — пробормотала Паула и вспомнила свою мать, любимчиком которой был Густав. Она, наверное, впервые подумала о том, как живется ее младшему брату.

— Поэтому вы стали миссионером? Из-за вашей матери?

Он покачал головой.

— Мы пришли.

Он провел ее к палатке, где ее ждал Вильнев с Нириной на руках. Он, по всей видимости, еще не побрился и не переоделся.

— Почему вы постоянно так поступаете с нами? — Он рассерженно посмотрел на Паулу, и его тон испугал Нирину. — У нас всех есть другие дела, кроме как прыгать вслед за вами, плавать, бегать и так далее.

— Я сама могу за себя постоять.

Она хотела взять у него Нирину, но у нее в руках все еще были книга и письмо.

— Подождите, пожалуйста.

Она зашла в палатку, положила письмо и книгу в один из сундуков. Кожаная сумка, к сожалению, все еще была мокрой и не подходила в качестве хранилища. Затем она быстро вышла на улицу и взяла Нирину на руки.

— Мне очень жаль, что так вышло, — сказала она только для того, чтобы закончить разговор.

— Сегодня вечером в нашу честь устраивают праздник, а вы выглядите как чучело.

Паула посмотрела на Вильнева, затем покосилась на свой ужасно распухший нос. Он был таким мерзким. Она крепче прижала к себе Нирину, что ему не понравилось. Он болтал ножками и пищал, и Паула казалась себе полной неудачницей: даже ребенок чувствует себя нехорошо рядом с ней.

Чучело. Она отчаянно пыталась найти ответную реплику, но посчитала, что каждое слово, обращенное к нему, — это просто пустой звук.

Она повернулась и ушла в палатку.

Там она убаюкала Нирину и еле дождалась, когда наконец сможет прочитать последнюю часть письма.

Амбалавау, утро 12 августа 1856 года

Моя любимая Флоренс!

Паула пробежала глазами письмо до того абзаца, где ее прервал Мортен.

Обман зрения, я была в этом уверена: от радости, что я нашла это растение, у моего воображения выросли крылья. Мне это привиделось. Я сняла землю с корней, хотела ее искрошить, но у меня ничего не получилось. Между пальцами остались твердые золотые капельки. Я разрыла землю возле растения. И я снова нашла золотые частички, похожие на мерцающие солнечные жемчужины.

Моя дорогая Флоренс, в поисках идеального аромата твоя мать нашла золото.

Пауле было очень интересно, что произошло дальше.

Я не могу тебе точно сказать, сколько я просидела в том болоте, погрузившись в размышления. Это золото было подарком, таким подарком, который не должен был попасть не в те руки. Я очень аккуратно изменила свое положение и начала рыть землю возле растения. Я копалась в тине и снова нашла комочки золота: некоторые были величиной с рисовое зернышко, другие — как чечевица или сливовая косточка. И лишь немногие из них были величиной с грецкий орех. Я собрала все, что смогла найти, в платок и положила в свою сумку. Вырытое растение я тоже взяла с собой и посадила дома на поле. Я хорошо запомнила, где нашла его.

Затем я взвесила свою находку на маленьких весах. Двести граммов чистого золота — невероятно, какой подарок! Я восприняла это как знак: настоящее золото поможет нам в изготовлении «Ванильного золота». Оно обеспечит нам с Эдмондом блестящее будущее.

Затем я еще несколько раз посещала свой зеленый собор и каждый раз снова находила золотые комочки. Я поняла, что и ты, моя дочь, должна получить часть этого подарка. Такое количество золота не может принадлежать только мне и Эдмонду. Но мне следовало быть осторожной: за моими прогулками наблюдали, и, хотя я ни одной живой душе не сказала о своей золотой находке, я знала, что мне нужно прекратить искать там золото. Я не могла оставить без внимания наш проект, он был важнее. Мой парфюм обеспечил бы Эдмонду всемирную славу и стал бы памятником нашей любви. Золото есть повсюду на земле, а наш парфюм будет уникальным. Кроме того, я боялась, что из-за золота у меня будут неприятности, поэтому я, воспользовавшись обычаями этой страны, спрятала свой рецепт, золото и описание месторождения там, где никто не будет искать, положив все это в банку из-под какао «Ван Хоутен». Мой план заключался в том, что сначала я займусь производством «Ванильного золота» и затем, благодаря части найденных самородков, произведу этот парфюм в большом количестве. Другая часть изначально предназначалась тебе. Только на тот случай, если со мной что-то случится, я рассказываю тебе, где я спрятала рецепт и золото. И я прошу тебя, если ты это читаешь и если мне не удалось осуществить мой план, возьми золото и закончи то, что я начала.

Священник Антоний стоит рядом со мной и нетерпеливо ждет. Конечно же, он слишком вежлив, чтобы торопить меня, но у меня нет выбора. Переплет моей книги я еще вчера ослабила и смазала клеем. Сейчас я закончу письмо, мне пора прощаться с тобой. Я прошу у тебя прощения за тот вред, который я тебе причинила, но все же надеюсь на встречу.

Твоя мать Матильда

Но где же спрятаны рецепт и золото? Паула посмотрела на то, что значилось внизу страницы. Это была песня Гофмана фон Фаллерслебена с нотами.

«Ку-ку, ку-ку», — звучит в лесу.

Давайте петь, танцевать и прыгать.

Весна, весна скоро придет.

У бабушки, очевидно, было хорошее чувство юмора. Песня о кукушке? В таком письме? Паула улыбнулась, когда подумала о том, как отреагировала бы на письмо мать, потому что ей никогда не нравилась эта песня. Птица, которая другим подкладывает свои яйца, чтобы те их высиживали, была ей противна, и она запрещала им петь эту песню. Разрешала другую — «Все птички уже прилетели». Почему именно эта песня, и почему с нотами? Она всем известна, ноты никому не нужны.

Она сложила письмо и завернула его в клеенку, которая, в отличие от кожаной сумки, уже просохла.

Вдруг она заметила, что перед ней стоит Нориа с ведром воды, качая головой. Очевидно, она уже несколько раз к ней обращалась, но Паула не слышала, потому что новости из письма гудели в ее сознании, как пчелы, которые чувствовали себя в опасности.

— Вот свежая вода из колодца, если вы хотите помыться. И это тоже для вас.

Нориа протянула ей несколько мясистых листиков алоэ.

— Для вашего носа. Если хотите, я могу забрать Нирину. Я думаю, ему нужно немного поесть.

Паула поблагодарила ее и дала ей малыша, ей нужно было все обдумать в тишине. Эдмонд. Она была уверена, что совсем недавно слышала это имя. Эдмонд, имя на «Э», как Эдуард фон Вагенбах. Вдруг она вспомнила. Эдмонд — имя в письме, найденном в вещах Ласло, письме, которое исчезло. Но что было общего у Ласло с этим человеком?

После того как Нориа ушла, Паула размяла алоэ, заложила эту смесь в нос, а затем начала готовиться к празднику в деревне, раздумывая над тем, что бы все это значило.

39 Толуанский бальзам

Этот ценный смолистый бальзамический продукт производится из Myroxylon Toluiferum kth., огромного дерева, которое растет в горах Турбако, Толу, а также на холмах и берегах огромной реки Магдалена. Толуанский бальзам имеет более приятный, однако и более слабый аромат, чем перуанский бальзам.

Усталость накрыла Паулу, как туман, сквозь который до нее практически не доносились звуки веселого деревенского праздника. Для нее он длился мучительно долго, слишком долго, несмотря на то что с ней обращались как с королевой, что ей точно понравилось бы, если бы она находилась в более бодром состоянии. К ним с Вильневом относились как к паре, которая вышла живой из реки предков. Их посадили на богато украшенные резные деревянные стулья. Нирину передали Нориа, так как он не плавал в реке.

Затем две очень юные малагасийки разрисовали лицо Паулы желтой смесью, и, когда Паула захотела спросить, из чего она сделана, она опять с горечью вспомнила, что ее обоняние мертво, потому что эти двое использовали санталовую смесь, запах которой она совершенно не ощущала. Ей стало интересно: может, крокодилы вернут ей обоняние, если она опять прыгнет в реку? Она терпеливо выдержала процедуру, и ее попутчики сказали, что эти изящные узоры из мелких точек на лице очень ей идут.

Как только Паулу разрисовали, им подали тсакитсаки с различными лакомствами из риса и фрукты.

Затем мимо них прошла вся деревня, и, хотя они вдвоем выбрались из реки, всем хотелось притронуться именно к Пауле, что вызвало у нее противоречивые чувства. С одной стороны, ей было приятно, с другой стороны ей казалось, что это обман, так как она на самом деле не сделала ничего особенного, ей просто повезло. Радостная музыка флейты и барабана, которая поначалу, несмотря на удрученность, поддерживала ее в бодром состоянии, начала все больше ее усыплять, и ей хотелось только одного: лечь на свою циновку. После того как последний человек из деревни прикоснулся к ней, подали рисовую водку, и Нориа объяснила, что, если она уйдет, не попробовав с особым восторгом этот ценный напиток богов, она очень обидит жителей деревни. Так как Паула не чувствовала запахов, вся еда за праздничным столом была для нее пресной, однако она ощутила жжение водки на языке, что немного утешило ее. «По крайней мере, я хоть что-то чувствую», — подумала она и чокнулась со старостой деревни и его женщинами, затем с Вильневом, Мортеном и Нориа.

Водка быстро ударила ей в голову и сгустила туман, который ее окутал, еще больше, но он стал радостнее и ярче. Она смеялась над всем, что рассказывал ей Мортен, Вильнев казался ей с каждой минутой все более счастливым, и даже Нориа вроде бы искренне веселилась.

Когда она проснулась на следующее утро, ее правое глазное дно разрезал на кусочки острый нож, на затылке кто-то бил в гонг, звуки которого волнообразно распространялись по всей голове. Ей было так плохо, как во время беременности. Нирина, где же Нирина? Она ощупала все вокруг себя — ничего. Раньше она сразу поняла бы по запаху, рядом ли он, но ничто не проникало сквозь ее все еще опухший нос. Она заставила себя открыть глаза и нигде не нашла Нирину. Затем она вспомнила, что перед праздником его у нее забрали, он, наверное, был у Нориа. Она с облегчением собиралась закрыть глаза, как вдруг заметила кого-то другого недалеко от себя.

Рядом лежал Вильнев. Колокол теперь бил не в голове, а в сердце. Она отчаянно пыталась вспомнить, что произошло. Они были близки?

Она посмотрела на него, обратила внимание на его рот, невольно облизала свои пересохшие губы. Они целовались? Она этого не помнила, не была уверена.

«Неужели это было бы так плохо?» — заявил о себе ее внутренний голос.

«Да, да, да!» — хотела закричать Паула, но даже одно-единственное «да» усугубило ад в ее голове. Вильнев лежал у нее в палатке полностью одетый, но, как она только сейчас заметила, под ее москитной сеткой. Она посмотрела на себя и поняла, что на ней все еще те достаточно чистые юбка и блузка, в которых она была вчера вечером.

Во сне Вильнев выглядел уязвимым, как ребенок, его розовые губы были приоткрыты, но дышал он абсолютно беззвучно. Он лежал на боку, колени немного согнуты, голова на локте, каштановые волосы растрепались.

Пока она на него смотрела, она пыталась вспомнить вчерашние события, что, однако, было нелегко из-за гула в голове.

«Ку-ку, ку-ку», — пронеслось в ее памяти, кто-то рассказывал что-то о кукушке. Нет, кукушка была только в письме Матильды. Она судорожно вспоминала, ей казалось, что она слышит голос Нориа, которая рассказывает сказку о малагасийской кукушке. Сын бога Занахари умер, и Занахари созвал всех живых существ на земле, чтобы они спели траурную песню для его сына. Но спустя час многие прекратили петь, а через три часа все охрипли — все, кроме кукушки, которая неутомимо продолжала петь. День и ночь, так долго, пока Занахари не остановил ее. В качестве вознаграждения за старания он пообещал ей, что ее яйца отныне будут высиживать другие птицы.

Но как они заговорили о кукушке? Она не могла разболтать то, что написала Матильда? Почему она помнила эту сказку, но не помнила более важные события, как, например, поцелуй? Может, просто потому, что нечего было вспоминать.

Паула встала. Острый нож резал ее правый глаз на мерцающие полоски, и ей становилось все хуже. Ей нужно было что-то выпить и пожевать имбирь, это точно поможет. Она вылезла из-под москитной сетки.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Вильнев, и голос его звучал удивительно бодро.

Паула не ответила и вышла на улицу, где чуть не упала из-за солнца. Она прикрыла руками глаза и тяжело вздохнула.

Кто-то слегка коснулся ее плеча, она обернулась. Это был Мортен, который протянул ей письмо бабушки и книгу рецептов, и сказал, что она вчера вечером потеряла их.

Пауле было так плохо, что она была не в состоянии расспрашивать его о деталях. Она взяла их и понесла обратно в палатку, где столкнулась с Вильневом.

Он взял у нее вещи Матильды, и Пауле было настолько нехорошо, что она не возражала. Но она заметила, с каким интересом он на них смотрел.

— И из-за этого мы прыгали в реку? — спросил он.

— Да.

На большее Паулу не хватило.

— Оно хотя бы стоило того?

Паула снова легла на циновку и зевнула.

— Если бы я знала… Вильнев, скажите, мы беседовали о кукушке?

Хотя ее глаза были закрыты, она почувствовала, что он улыбается.

— О, вы много говорили: о своей бабушке Йозефе, и о том, как ваш брат научил вас плавать в ледяном горном озере, и как вам нравилась щекотка.

Стыд прожег дыру в ее желудке. О господи, что она еще рассказала?

— А мы… ну, я имею в виду…

Почему он не помогает ей?

Вильнев присел рядом с ней.

— Посмотрите на меня.

Паула неохотно открыла глаза, перед ней все плыло и кружилось.

— Никогда, я повторяю, никогда я не воспользуюсь тем, что женщина пьяна. — Он широко улыбнулся. — Даже в том случае, если она заигрывает со мной.

Вот чудовище, на что он намекает? Хотя Паула и ужасно чувствовала себя, возмущение разлилось у нее по венам.

— О, какой джентльмен! — сказала она, надеясь на то, что своим тоном она нанесла ему уничтожающий удар.

Настоящий джентльмен даже словом не обмолвился бы, что она с ним заигрывала, что, впрочем, она считала в принципе невозможным. Он только воспользовался тем, что она ничего не может вспомнить. С ней никогда такого не случалось, и она могла поклясться, что больше и не случится. «А я уже думала, что испытала все унижения, какие только бывают», — раздумывала Паула, борясь с тошнотой.

— О да, настоящий джентльмен! — прошептала она еще раз.

— Я тоже так считаю, поэтому я принесу вам чай. Кроме того, вам нужно что-нибудь поесть.

Он вышел из палатки. Паула слышала, что на улице он разговаривал с Нориа, которая, по всей видимости, собиралась принести ей Нирину. Вильнев взял малыша, и Пауле показалось, что она слышит, как Нирина радостно смеется.

Затем она заснула, а проснувшись, поняла, что рядом с ней кто-то был, но не могла понять по запаху, кто это. Она, осторожно прищуриваясь, посмотрела сквозь ресницы и узнала Нориа, которая, скрестив ноги, сидела рядом с ней. Нирина лежал у нее на коленях, а сама она изучала письмо Матильды.

— Что вы делаете?

Нориа вздрогнула и посмотрела на Паулу.

— Мне интересно, почему вы прыгнули в реку. Нам всем хочется это понять.

Она так проницательно посмотрела на Паулу, будто собиралась еще что-то сказать. И хотя Паула чувствовала себя лучше, она все равно не могла догадаться, что Нориа имеет в виду.

Нориа дала ей Нирину.

— Я думаю, он соскучился по вам.

Паула взяла его на руки и удивилась, насколько близким он для нее стал. Она погладила его щеки. Ей показалось, что он похудел, и она спросила, можно ли достать для малыша молоко в деревне.

Нориа кивнула и рассказала ей, что у них опять есть носильщики, которые будут сопровождать их до конца путешествия, и они уже готовы. Для носильщиков это большая честь. Она улыбнулась и добавила:

— Конечно же, они хотели бы получить оплату, но ведь это теперь не проблема.

Паула попыталась понять, на что намекает Нориа, и вопросительно посмотрела на нее. Нориа вместо объяснения указала на письмо Матильды, но Паула все еще не понимала.

— Золото! — сказала Нориа, и Паула сразу же догадалась, почему ее бабушка так хорошо спрятала письмо. Золото вызывает жадность людей больше, чем это под силу парфюму, и она спросила себя, кто еще об этом знает.

— Нориа, это всего лишь письмо, я понятия не имею, где Матильда нашла и спрятала золото. Этому письму много лет.

Глаза Нориа потухли.

— Когда мы будем у цели, мы его найдем.

— С кем ты об этом говорила?

Нориа наклонилась к Нирине и погладила его по голове.

— Нориа, с кем?

— Привет!

Вильнев заглянул в палатку.

— Можно войти? Я принес суп, он пойдет вам на пользу.

— Мы выйдем.

Паула как раз выталкивала из палатки Нориа. Одной рукой она взяла письмо и книгу Матильды, положила во все еще мокрую сумку и повесила на себя, при этом в другой руке у нее был Нирина. Она не должна больше выпускать из виду свои вещи.

Когда она вышла из палатки, там уже стояли ее попутчики и выжидающе смотрели на нее.

Паула все поняла по их глазам. Они все читали ее письмо. Что за ирония! Столько лет никто не находил письмо, а теперь так много людей о нем знает!

— Вам лучше? — спросил Мортен, который старался быть бодрым, но выглядел еще более угрюмым, чем вчера.

— Когда мы сможем идти дальше? — Вильнев сразу перешел к делу.

— Носильщики готовы, — объявила Нориа.

Паула была не в состоянии выяснять, что именно им известно. Непроизвольно она крепче прижала к себе Нирину и протянула руку за кружкой супа, которую ей дал Вильнев. Пока она ела, все на нее смотрели, будто в ожидании чего-то, и ей показалось, что это была чаша с ядом. Несмотря на это, она выпила пряный суп одним махом. Или они так таращились на нее, думая, что Паула увидела в словах бабушки что-то такое, что они пропустили?

Она посмотрела на них, и ей стало интересно, кому она на самом деле могла доверять. Мортену, миссионеру, с которым она познакомилась в борделе, недружелюбному Вильневу, который всегда кажется спокойным, даже после смерти своего ассистента Ласло? Нориа, о которой ей было известно, что она знает много языков и выросла у миссионеров? Каждому из них могло понадобиться золото. И все они были любителями приключений, потому что кто бы еще отправился в этот опасный путь? Но могли бы они причинить ей вред, убрать ее с дороги, если бы знали, где Матильда спрятала золото? У нее по спине пробежали мурашки, когда она поняла, что ответ один: «возможно».

«Вильнев все-таки прыгнул в реку, чтобы тебя спасти», — прошептал ее внутренний голос, в виде исключения он был дружелюбно настроен. «Рефлекс, — подумала Паула, — просто автоматическая реакция, потому что он врач».

— Кто-то из вас украл письмо из вещей Ласло? — спросила она и напряженно ждала, что из этого получится.

— Что вы хотите этим сказать?

Мортен покраснел, Вильнев, наоборот, был подозрительно спокоен, а Нориа только улыбнулась, наверное, она просто вспомнила, как он умел любить.

— Значит, никто, так я и думала. — Она обратилась к Нориа: — Тебе удалось достать молоко для Нирины?

Нориа покачала головой и быстро ушла.

Паула оставила Вильнева и Мортена и двинулась вслед за Нориа к реке, где было не так жарко.

Она присела на скалу недалеко от воды, прижалась щекой к Нирине и тяжело вздохнула. Ей хотелось хоть на минуточку стать такой же маленькой, как он, и лежать в безопасности на руках у человека, которому можно доверять. Она увидела двух крокодилов в реке, медленно плывущих по течению. «Я могла бы уже быть у них в животе, — подумала она. — И единственное, что я там сделала бы, это устроила бы им несварение. — Она невольно улыбнулась. — Здесь я могу сделать немного больше, несмотря ни на что». Она потрогала свой нос, все еще толстый, все еще как будто мертвый. Как бы повторяя ее движение, Нирина тоже прикоснулся ручкой к своему крошечному носу, и Паула улыбнулась еще шире. «А так как крокодилы не захотели меня есть, то я должна сделать все, что в моих силах, — подумала она. — Я должна заботиться о тебе и об участке Матильды, и кто знает, а вдруг можно и ваниль вырастить, не нюхая ее. Только вот с парфюмом будет сложнее». Она встала. Остальные правы, пора отправляться.

40 Это дороже золота

Слава богу, мне удалось напоить госпожу Келлерманн так, что она отключилась, и я спокойно смог осмотреть содержимое ее сумочки. Но какое же это было разочарование! Я был уверен, что уже у цели!

О том, что старуха нашла золото, я знал с момента нашей неожиданной встречи с Эдмондом. Должен признаться, что даже у меня защемило в груди, когда я увидел его на нашей старой плантации. Я думал, что она процветает. Я всегда думал, что другие плантаторы только и ждали, когда цена на нашу землю упадет, чтобы присвоить ее себе, но я ошибался. Никто не купил землю, она оставалась невозделанной, кроме маленького участка у моря. Он был ухожен, кто-то забил колышки в землю и выращивал ваниль.

И там я увидел его. Эдмонда. Это был уже не тот гордый молодой парень, который остался у меня в памяти, он превратился в старого осунувшегося мужчину. Его седые волосы были длинными, как у китайца. Сгорбленный, он шаркал ногами по земле, из-за чего казался еще более маленьким и хрупким. Одет он был в лохмотья, а жил в будке из досок, которая когда-то служила каморкой для седел.

Он меня не узнал, но когда понял, кто я, лицо его засияло, и он хотел меня обнять, но мне удалось этого избежать.

— Слава богу, нашел, — сказал он, будто меня это интересовало. — Погубил свою жизнь, — добавил он и медленно кивнул.

«О да, — подумал я. — И не только свою, но и мою жизнь, и жизнь моих родителей».

— Я любил ее.

Я не хотел слушать эти признания.

— Она всегда испытывала свою судьбу.

Он тяжело вздохнул.

— Каждый допускает ошибки, но она не должна была этого делать. Несмотря ни на что. Я ее любил, и до сих пор люблю, хотя она уже давно мертва.

— Ты имеешь в виду, что ей не следовало красть наши украшения?

— Нет, это было ее полное право. Она хотела отомстить, потому что я несправедливо оказался в тюрьме. Обманчива месть, так велит Господь.

— Что же тогда было ее ошибкой?

— Золото.

Я был более чем заинтригован. Золото могло бы помочь выкупить плантацию.

— Все женщины любят золото.

— Нет, нет, она была не такой. Она хотела достать его для меня. Но я не хотел этого.

Этот старик мог свести с ума.

Вдруг он посмотрел на меня, будто я был явлением Девы Марии.

— Если вы мне поможете, я отдам вам ее письма, в них все сказано.

Он, видимо, на самом деле сошел с ума.

— О чем там сказано?

— Где она нашла золото, прямо в земле, там, на Мадагаскаре.

— И что я должен за это сделать?

— Найдите мою дочь и передайте ей письмо, которое я ей написал.

Немыслимо! У этого хромого старика была дочь! Но это не ее ублюдок, не дочь от Матильды, она уже тогда была слишком стара, чтобы иметь детей.

— Почему твоя дочь не с тобой?

— Это длинная история.

Он вытер глаза.

— Когда я наконец освободился и отправился на поиски Матильды, она уже давно была мертва. А в деревне мне никто не хотел говорить, где покоится ее прах. У меня были только ее письма. Бумага. Я был вне себя, стал бродить по побережью, много пил, развратничал.

Меня не интересовали его признания, но я старался не торопить его. Если речь идет о деньгах, то я прагматичен.

— И, что еще хуже, одна женщина от меня забеременела, там, в Манаджари. Я бросил ее, когда у нее родились близнецы. Так или иначе, я был причиной ее несчастья. Я ушел с одной из девочек, чтобы спасти ей жизнь. Отнес ее к миссионерам. Она живет на Мадагаскаре.

Но старик соврал, письма Матильды оказались пустой болтовней, и ни в одном из них не было указано, где она нашла золото и где его спрятала. И лишь по той причине, что у меня закралось подозрение, будто там есть указания, которые мне непонятны, я начал искать его дочь и наконец нашел ее след в Тана. Но она уже была на пути к Нуси-Бе: кто-то сказал ей, что там всегда много богатых путешественников, ищущих переводчиков, с помощью которых можно объездить Мадагаскар. И какое счастье, что я за ней последовал и смог убедить ее принять участие в моей затее! Конечно же, важную роль сыграло еще и то, что я выставил ее отца героем, который спас ее от смерти и, находясь на смертном одре, выразил желание, чтобы она мне помогла.

Но моя мнимая удача с тех пор постоянно ускользает от меня. Мы обрекли себя на огромные трудности, и я не стал ни на грамм хитрее. Я готов поставить на кон свою душу, что Келлерманн выяснит, где нужно искать золото, но я не хочу больше ждать. И эта маленькая переводчица постепенно становится для меня проблемой, она начинает симпатизировать Келлерманн. Этого я не планировал!

41 Тубероза

Один из самых прекрасных ароматов — это аромат туберозы, который извлекают из цветков Polianthes Tuberosa L. путем абсорбции. Эту помадку затем обрабатывают этиловым спиртом, чтобы получить экстракт туберозы. Он очень дорогой и используется только для самых изысканных парфюмов.

У нее получилось. Длительное путешествие со множеством носильщиков, достаточным количеством еды и питьевой воды было просто детской забавой по сравнению с тем, что Пауле пришлось пережить до этого. Затем носильщики заметили, что за ними следует лемур, тот самый маленький серебристый лемур, который запрыгнул ей на спину. Сначала ее попутчики в это не верили, но потом Паула однажды утром проснулась от шороха и увидела возле входа в палатку лемура; он стоял там, как стражник. Когда Паула зашевелилась, он убежал. Но и следующей ночью она его видела и так к нему привыкла, что начала разочаровываться, если не замечала его на деревьях или если он не навещал ее по вечерам в палатке.

И вот они стояли перед участком, о котором ее бабушка писала в письмах. Когда Паула их читала, она не думала, что ванильная плантация находится так близко к Индийскому океану. Она крепче прижала к себе Нирину, которого несла в платке перед грудью, будто хотела его защитить. Потому что, хотя море и сияло на солнце, но вид участка, лежащего перед ней, очень ее угнетал. Все усилия — ради этого? Она еще раз спросила Нориа, не перепутала ли что-нибудь староста деревни, госпожа Ракотовао, которая провела их сюда.

Паула осмотрела этот заброшенный участок земли размером в семь тысяч квадратных метров, который казался еще более безотрадным, потому что вокруг все было зеленым. С восточной стороны участок заканчивался перед рядом пальм равенала, которые, словно щит, прикрывали широкий песчаный пляж. За ними огромными волнами грохотало море, звук которого даже здесь напоминал отдаленные раскаты грома.

Все было зеленым и буйным, только на участке перед ней не было ничего. Коричневые засохшие кустарники покрывали сухую землю, которая выглядела так, будто ее годами не возделывали. Паула не понимала, с чем это связано: с невыясненным правом владения или с неплодородностью почвы. Она проклинала свой нос, который все еще был слеп и не мог дать ей никакого представления о том, какой здесь запах. Запах этой земли рассказал бы ей, в чем дело, но у нее было только зрительное представление. И это поле выглядело для нее так же, как пахнет испорченная вода в ржавой цинковой ванне.

Слева от нее находилась маленькая дощатая хижина, крыша и стены которой обвалились. Староста деревни Ракотовао, к которой они обратились с бумагами королевы, указала на хижину и объяснила Нориа, что это был дом Матильды.

Паула посмотрела на руины, а ее злой внутренний голос ликовал. Невыносимая хитрюга внутри нее всегда знала, что это просто безумие — отправляться в путь, ничего не зная наверняка. «Успокойся», — приказала Паула: что-то в этом обвалившемся доме задело ее до глубины души. Она подошла к нему ближе, проигнорировав предупреждения Нориа и старосты деревни, и с любопытством осмотрела его.

Через окно она заглянула внутрь. Пол был покрыт деревянным настилом, стены сделаны из продуваемых ветром циновок, которые изготавливают из высохших листьев пальмы равенала. Крыша в этой естественной среде казалась каким-то больным инородным телом, потому что она была сделана не из листьев пальмы, а из ржавой листовой стали, в которой уже виднелись дыры.

— Что здесь произошло? — спросила она у Нориа, которая начала на удивление оживленный разговор со старостой деревни.

— Староста сказала, что этой женщины здесь нет уже двадцать четыре года, и время все разрушило. Она спросила: так ли это происходит у них на родине?

Паула покачала головой. Ракотовао была права: это сумасшествие с ее стороны — надеяться, что спустя двадцать четыре года она найдет здесь сокровище Матильды. Но она все еще не ответила на вопрос.

Двадцать четыре года… Женщина выглядела раза в два старше.

— Уважаемая госпожа Ракотовао знала мою бабушку, может, она скажет мне, что произошло тогда, двадцать четыре года назад?

Нориа перевела вопрос Паулы и последовавший убедительный ответ старосты, сопровождавшийся энергичными кивками.

— Госпожа Ракотовао говорит, что эта женщина была сумасшедшей.

— Моя бабушка отнюдь не была сумасшедшей!

Староста, тощая старуха, закутанная в две бело-красные, уже изрядно изношенные ламбы, но при этом излучающая достоинство большее, чем Мортен и Вильнев вместе взятые, начала говорить значительно громче, оставаясь все же спокойной и невозмутимой.

— Mahery tsy maody tsymba ela velona, — повторяла она раз за разом.

Нориа перевела это и объяснила, что речь идет о малагасийской поговорке.

— Тот, кто обладает только силой, но не ведает осторожности, не проживет долго. Она говорит, что эта женщина была сумасшедшей, потому что она не ушла, когда было нужно. Сторонники королевы Ранавалуны I не хотели видеть христиан в этой местности. Христиане принесли холеру и проказу, и предки деревни требовали жертву.

— Ракотовао присутствовала при этом? — спросила Паула.

Нориа не перевела вопрос.

— Она была там? Что тогда произошло? — повторила Паула, ей хотелось потрясти их обеих.

Она тихо вздохнула, погладила Нирину по голове и напомнила себе: «Мора-мора. Терпение». Нужно попробовать иначе.

— Она хотя бы может мне сказать, где покоится прах моей бабушки?

Лицо Нориа исказилось, затем она сжалилась и задала вопрос старосте деревни, которая снова промолчала. Через несколько минут Нориа попыталась еще раз, теперь более настойчиво.

Наконец госпожа Ракотовао указала на открытое море.

— Что это значит?

— Ваша бабушка утонула.

Нориа смотрела ей прямо в глаза, что она делала крайне редко, и Паула была уверена, что она врет.

— Как это — утонула?

Паула посмотрела на прибой. Бабушка ходила туда купаться?

Нориа и староста деревни долго переглядывались. Никто ничего не говорил. Затем Ракотовао тяжело вздохнула и кивнула Нориа.

— Ее и еще троих христиан вынудили прыгнуть на утесы.

Нориа постаралась произнести это так, будто это абсолютно нормальное явление, но у нее не совсем получилось.

Паула отказывалась это понимать. Поэтому, глядя на плоский берег, она переспросила:

— Утесы? Какие утесы?

В ее голове поднялся ураган вопросов. Значит, ее бабушка ошиблась, оставаться было опасно — священник был прав. Ей во что бы то ни стало нужно узнать как можно больше. Что именно произошло, ее бабушка страдала?

Теперь староста без устали убеждала в чем-то Нориа, будто плотину прорвало.

Паула ждала, хотя уже теряла контроль над собой.

— У берега всегда есть высокие подводные скалы, она покажет вам, где это случилось.

Нориа и Ракотовао пошли вперед, дорога проходила мимо перечных и грейпфрутовых деревьев, на которые Паула смотрела с тоской, так как ее нос не улавливал ничего, к сожалению, абсолютно ничего из этого прекрасного аромата. Пока она шла за громко спорящими женщинами, у Паулы появилось странное чувство. Мортен остался в деревне, чтобы присмотреть там подходящее место для миссионерской станции, а Вильнев пошел с ним, потому что он лучше говорил по-французски, чем Мортен. Что-то здесь было не так, она это чувствовала, но не могла сказать, что именно. Теперь ей хотелось, чтобы ее попутчики были с ней. Она крепче прижала к себе Нирину. Или она постепенно становится немного странной? Новая королева была христианкой, никто сегодня не станет гнать иностранцев на утесы.

Что чувствовала тогда ее бабушка, когда взбиралась на эти скалы? Пауле было сложно представить Матильду в страхе, но она, должно быть, боялась — даже она. А как об этом узнал Эдмонд, он вообще об этом узнал? Что произошло после того, как он вышел из тюрьмы? Ей не приходил в голову этот вопрос, когда она читала письмо. Она все время думала только о своей бабушке. Что же с ним случилось? В 1856 году он был еще молодым парнем. И вдруг в голове пронеслась новая мысль: а может, он еще жив!

Ракотовао повернула налево, где очень узкая тропинка вела вверх по горе между кокосовыми пальмами, банановыми кустами и грейпфрутовыми деревьями, что на фоне сине-зеленого неба наконец-то выглядело так привлекательно, как Паула себе и представляла тропический лес.

Тропинка становилась все более крутой, они все задыхались, и с каждым шагом ребенок казался все тяжелее. Растения редели, все больше и больше проявлялась голая красноватая скала. Кроме шума волн, Паула слышала оглушительный грохот, и скала все время дрожала под ногами. Солнце так ярко светило на голубом безоблачном небе, что окружающие предметы казались Пауле вырезанными из бумаги, бестелесными.

Староста остановилась, переводя дух, у всех по лицу струился пот.

Последний отрезок пути был совершенно голым, только изредка Паула видела молочай, который сквозь расщелины в скале тянулся к солнцу.

Ничто не указывало на то, что здесь людей вели к смерти.

Они добрались до того места. Ракотовао подошла очень близко к обрыву и кивнула Пауле и Нориа, чтобы они тоже подошли сюда. Нориа побледнела и не пошевелилась, Паула преодолела неприятное ощущение и приблизилась к ней, посмотрела через голову Нирины вниз. Утес, на котором они стояли, представлял собой навес. Под ним лежала гора, выпотрошенная морем, и Паула представляла себе, как этот утес скоро обрушится в воду. Ей было сложно оценить высоту: может, триста, четыреста метров. Внизу над армией каменных глыб бушевал Индийский океан и забивал воду в полую гору. Непроизвольно она втянула носом воздух в надежде почувствовать запах водорослей и соли, но напрасно.

— Здесь? Значит, ее останки покоятся там, внизу?

Староста кивнула и улыбнулась, что Пауле показалось совершенно неуместным. Эта женщина вызывала у нее тревогу.

— Но почему? Насколько я знаю, моя бабушка никому ничего плохого не сделала.

Нориа отвела Паулу от края и начала переводить:

— Тогда было тяжелое время. В деревне разразилась холера, и дадарабе обвинил в этом Матильду. В ту ночь вся деревня пригнала сюда Матильду и двоих священников, которые направлялись в миссионерскую станцию. — Нориа сделала небольшую паузу. — И здесь их заставили прыгнуть в море.

Нориа еще что-то спросила у старосты, затем перевела ответ:

— Госпожа Ракотовао говорит, что ей очень жаль, сегодня ее переполняет стыд, что ее почтенный отец совершил такой поступок.

— Так она тоже при этом присутствовала?

Нориа кивнула.

— А почему ее отец это сделал?

— Он был дадарабе, и после долгой беседы с предками убедил деревню в том, что это единственный способ успокоить их.

— А что она думает сегодня по этому поводу?

— Этот вопрос я не могу перевести, Ракотовао никогда не станет критиковать своего покойного отца.

Паула тяжело вздохнула. Предки действительно полезны, на них можно переложить всю ответственность.

— Тогда спроси ее, пожалуйста, что сделала моя бабушка. Она что-нибудь сказала?

Нориа снова повернулась к Ракотовао, они говорили так тихо, что Паула ничего не могла разобрать. Когда Нориа к ней повернулась, у нее на глазах были слезы. Паула никогда не видела Нориа такой растроганной, даже после смерти Ласло. Что же здесь произошло?

— Тогда никто здесь не говорил на языке Матильды, но тот вечер так врезался в память Ракотовао, что она помнит три слова. Ваниль, потому что это слово она знает. Кукушка, потому что это красиво звучит и похоже на тсакитсаки. Последним словом вашей бабушки было… — Нориа сделала глубокий вдох и теперь говорила еле слышно: — Уже во время падения ваша бабушка прокричала имя — Эдмонд.

Нориа развернулась и пошла от голой скалы к лесу.

Паула и староста удивленно посмотрели на нее и молча последовали за ней.

Эдмонд. До самого конца он был у нее на уме. Не Флоренс, не Бог. В этот прекрасный солнечный день сложно было себе представить, что чувствовала тогда ее бабушка, в ту ночь в августе более двадцати лет назад, когда ее гнала вся деревня. Что она ощущала во время полета вплоть до безжалостного удара о воду? Паула сглотнула, она надеялась, что бабушка умерла сразу.

Она чувствовала некую скорбь, которую до этого момента еще не испытывала. До настоящего момента ее Матильда была просто интересным персонажем семейной истории, иконой в борьбе с матерью и мужем. Одно дело — бродить по ее ароматным тропам, а другое — находиться здесь, видеть ее обвалившийся дом и узнать, какой ужасной смертью она умерла. Еще при чтении писем бабушка из иконы превратилась в человека, а сейчас Паулу переполняла скорбь, что ее никогда не оплакивали. Вдруг ее замысел показался Пауле таким бессмысленным. План Матильды создать парфюм, который будет восхищать людей и принесет Эдмонду славу — ради чего? Никого это на сегодняшний день не интересовало, кроме нее. Может, ей стоило оставить мертвых в покое и наконец начать собственную жизнь, прежде чем она сама окажется мертвой в земле?

Паула осмотрелась в поисках Нориа, которой нигде не было видно, и споткнулась о расщелину, полную молочая. Розовые цветочки светились на солнце, и, пока она поднималась, она поняла, насколько глупыми были ее мысли. Книга рецептов бабушки давала ей силу и смысл жить дальше, когда она уже его не видела, и теперь она могла сама решать, как поступить. Она уважает желание бабушки и позаботится о том, чтобы оно исполнилось.

«А то, что у тебя нет обоняния, ты при этих громких словах уже и забыла, — насмехался ее внутренний голос. — Как ты собираешься это сделать без своего носа?» «Я пока не знаю, — подумала Паула, — но выход есть. Какой-то выход есть всегда».

Нориа дремала под гвоздичным деревом. Когда они подошли ближе, Нориа встала, и Паула заметила, что она плакала, но не могла понять, из-за чего. Три слова — «ваниль», «кукушка» и «Эдмонд» — так встревожили Нориа, но почему? Это касалось всех слов или только одного? Естественно, что Матильда думала о своей большой любви, которая была связана с ванилью. Что Паулу удивило, так это кукушка. Возможно, на малагасийском языке это означало что-то плохое, и именно поэтому Нориа плакала. Или Матильда сказала что-то вроде: «Что за кукушка ударила вам в голову?» Связано ли это с песней о кукушке в ее письме?

Когда они снова пришли к дому Матильды, они застали там Мортена и Вильнева, которые как раз расставляли палатки. Староста попрощалась, пожелала им удачи и здоровья, положила руку на голову Нирине и пробормотала несколько слов. Паула надеялась, что то было некое благословение.

После того как она ушла, Паула отвязала Нирину и попросила Нориа немного его подержать, потому что ей хотелось выпрямиться.

— Вы удивляете меня, — обратилась она к своим попутчикам. — Я думала, вы только и ждете, чтобы наконец продолжить путь.

— Мы пришли к мнению, что не можем бросить такую женщину, как вы, одну, бог знает что может случиться. — Мортен дружелюбно улыбнулся, но она не верила ни единому его слову. Паула посмотрела на Вильнева, он кивнул.

— Наш визит не вызвал особой радости в деревне. А когда они услышали, что речь идет об этом участке земли, от нас вообще отвернулись. Поэтому мы подумали, что нам стоит остаться поблизости.

— Мою бабушку убили, — вырвалось у Паулы.

— О, мне очень жаль, — прошепелявил Мортен, — это ужасно.

— Это не было что-то личное, — вмешалась Нориа, которая качала Нирину, что малышу очень нравилось, потому что он радостно пищал. — Они всех христиан заставляли прыгать на скалы.

Паула ожидала, что реакция миссионера будет более сильной ввиду такой жестокости, но Мортен не обратил на это особого внимания.

Вильнев подошел к ней ближе.

— Мне очень жаль. Но прошло столько лет. Госпожа Келлерманн, вам стоит меньше думать о прошлом и больше обращать внимание на то, что происходит здесь и сейчас.

— Я доведу начатое моей бабушкой дело до конца.

Паула была рада тому, что ощущала правильность своего решения.

Нориа с Нириной кружилась и отходила от них все дальше и дальше, так что Паула осталась наедине с Мортеном и Вильневом.

— И что это за планы? — спросил Вильнев.

— Вы же прочитали все письма Матильды, вы и сами все знаете.

— Вы ошибаетесь.

Вильнев надул губы, и Мортен тоже наморщил лоб и постарался принять обиженный вид.

Паула немного подумала о том, стоит ли ей на это реагировать, но зачем?

— Моя бабушка хотела создать особый парфюм в честь своей большой любви — человека по имени Эдмонд, которому все здесь обязаны тем, что могут выращивать ваниль.

Паула вошла в колею, потому что сама лучше стала понимать, как все взаимосвязано.

— Она хотела, чтобы все прониклись ее любовью, она хотела показать всему миру: «Да, это возможно, и для вас это возможно, окутайте себя этим ароматом и любите!»

— Это делает вам честь, госпожа Келлерманн, но парфюм… Я вас прошу. Разве нет в мире ничего более важного? — В голосе Вильнева прозвучало разочарование. — Разве вы не хотите потратить свою энергию на то, что может спасти человеческую жизнь?

— Этим можете заниматься вы, Вильнев, но у меня другие планы. Во что бы превратился мир без ароматов? Что осталось бы после дождя жарким летним днем, что осталось бы после поцелуя в пушистые волосы новорожденного, что осталось бы от запаха любви после страстной ночи?

Паула говорила бы и дальше, но Мортен прервал ее:

— Вильнев прав, моя дорогая, парфюм — это нечто до смешного недолговечное, такое же мимолетное, как взмах ресниц.

— Простите меня, Мортен, но это совершенно не верно. Да, аромат может быть таким же мимолетным, как дуновение ветра, но парфюм пытается сохранить как раз это специфическое чувство, реконструировать его и воссоздать.

— А как вы собираетесь создать парфюм, если у вас нет обоняния? — Мортен улыбнулся ей так, будто она была бедной школьницей.

— Бетховен был глухим, когда написал свою Девятую симфонию, — ответила Паула и сама удивилась своей находчивости, которая была ей несвойственна.

— Для всего этого нужны деньги, поэтому нам сначала нужно найти золото вашей бабушки. Потому что на самом деле речь идет об этом, не так ли? Болтовня об ароматах и парфюме — это же просто маскировка, правда?

Это лишило Паулу дара речи. Мортен что, не слышал, о чем она говорила, он что, ничего не понял?

Нирина начал плакать, и Нориа вернулась и передала его Пауле, что дало ей возможность подумать. Как Мортен мог притворяться, что он не читал письмо, а потом заговорить о золоте Матильды?

— Нам всем нужно наконец что-нибудь поесть, — сказала она и начала готовить вместе с Нориа обед, пока мужчины ставили палатки.

После того как они молча поели, Паула вместе с Нириной присела перед палаткой и снова принялась изучать письмо бабушки. К чему была эта песня о кукушке, и зачем она написала ноты, если все знают эту мелодию? Если песня была указанием на место, то она никогда его не найдет. Здесь такой большой лес! Возможно, на Мадагаскаре есть особое место, где водятся кукушки. Или это указание на место, где Х представлялся Y?

Паула смотрела на ноты, затем на небо. Отечность на лице между тем немного спала, но ее нос все еще не воспринимал ароматы. «Это пройдет, твой нос не был так уж сильно поврежден, — пыталась она себя утешить, — и, кроме того, он тебе сейчас и не нужен». Сейчас ей нужно было выяснить, что хотела сказать ее бабушка этой песней.

Нирина начал беспокойно верещать, и, чтобы его отвлечь, Паула стала тихо напевать ему песенку. Он сразу успокоился, посмотрел на Паулу большими сияющими глазами и схватил ее за лицо своими маленькими ручками. Она наклонилась к нему поближе и немножко его пощекотала, что еще больше восхитило его, он принялся икать.

Она опять села и посмотрела на письмо, но это малышу не понравилось. В знак протеста он захныкал, и Паула снова завела песню о кукушке. На сей раз ее взгляд упал на ноты.

«Ку-ку, ку-ку», — звучит в лесу.

Невероятно! Это же ноты не к этой песне. Они должны выглядеть вот так:

«Ку-ку, ку-ку», — звучит в лесу.

Но здесь были ноты «до», «фа», «до», «соль», «фа», «соль», «ми», «до», «соль».

Может, это мелодия другой песни? Это было начало, Паула почувствовала, что она натолкнулась на что-то важное. Она ощутила беспокойство, взяла Нирину на руки, привязала его к себе и отправилась на прогулку вместе с письмом. Может, так ей будет лучше думаться.

Она шагала по сухой земле своей бабушки, к пальмам равенала, к морю.

Что это могли быть за ноты? К какой песне? И почему Матильда так поступила? У нее было недостаточно времени, чтобы выдумать нечто сложное. Наоборот, время поджимало, значит, это то, что близко ее бабушке.

Чем ближе она подходила к морю, тем громче становился прибой. Множество брызг, сверкающих на послеобеденном солнце, соединялись и недалеко от берега образовывали длинную ровную волну, которая, как по команде, ударялась о скалы.

Казалось, что Нирина нервничает от непривычного шума. Паула шептала ему успокаивающие слова, но шла дальше к водной границе. Там она наклонилась, чтобы снять обувь, что с Нириной на руках было непросто.

— Я могу вам помочь?

Она совершенно не заметила Вильнева, но затем по следам на мокром песке поняла, что он тоже шел вдоль берега. Он был босой, брюки подвернул по колено, так что Паула могла видеть его широкие сильные икры. Это зрелище на какое-то время даже отвлекло ее от загадки ее бабушки. Она дала ему Нирину, чтобы развязать шнурки.

Ноги Эдуарда были тоньше, чем ее ноги, что казалось ей очень странным, потому что на этих спичках держалось большое тело. И если бы он не ходил по дому постоянно полуголый, ей никогда не бросилось бы в глаза это недоразумение. Тогда вид тонких ног в сочетании с огромным круглым животом, свисающим на половые органы и прикрывающим их, то вызывал отвращение у Паулы, то пугал ее. Но сейчас взгляд на икры Вильнева вызвал у нее улыбку, потому что она поняла, каким жалким петухом был ее муж. Несмотря на то сколько горя он ей принес, он был не более чем старым смехотворным петухом. Он был одержим идеей в возрасте примерно шестидесяти лет произвести на свет наследника мужского пола, собственно, для этого он и женился на Пауле, он выбрал ее, девственницу, чтобы она стала матерью его детей. Ее хрупкость, которая так нравилась ему до женитьбы, стала настоящим проклятием во время ожидания наследника. И он четко давал понять это Пауле, расхаживая по утрам, едва прикрывшись халатом, демонстрируя, что с его телом якобы все в порядке.

Что за ирония судьбы: ей пришлось несколько раз увидеть чужие икры, чтобы наконец избавиться от этого ужаса в ее сердце! Вместо того чтобы развязывать шнурки и снимать обувь, она все смотрела на икры Вильнева и в конце концов упала на колени и рассмеялась.

«Самое время», — подумала она, хихикая, как маленькая девочка. Это давно следовало бы сделать: вот так просто посмеяться над своим бывшим старым мужем, вместо того чтобы проклинать его, прежде всего сейчас, когда он действительно не имел никакой власти над ней.

Вильнев присел рядом с ней вместе в Нириной на руках.

— Все в порядке?

Паула с трудом перевела дыхание и улыбнулась ему. Затем она снова посмотрела на его икры.

— О, у меня все прекрасно. Я как раз победила страшное привидение. Оно, разумеется, еще вернется, но, думаю, у него никогда больше не будет такой власти надо мной, как раньше.

Она сняла ботинки и чулки и посмотрела на медленно заживающие стопы.

— Тогда я вам завидую.

— Я тоже могла бы показать вам свои икры… — Паула осеклась и ощутила, как краска залила ей лицо.

Вильнев выглядел удивленным. Он посмотрел на свои икры и улыбнулся.

— Это очень великодушное предложение, которое я с удовольствием приму.

Пауле стало очень жарко.

— Вы меня неправильно поняли.

— Вы пошли на попятный?

Она сразу вспомнила Ласло и стала серьезной. Он тоже критиковал ее за это.

— Вы скучаете по Ласло?

— Его икры были идеальны. — Голос Вильнева прозвучал разочарованно.

Наверное, он решил, что она просто захотела сменить тему.

— Это правда, все в Ласло было идеальным, я видела, как он купался в реке. Я не понимаю, как такой богатырь мог умереть от пары укусов паука.

Паула вспомнила, как он лежал в гробу из золотой паутины.

— Я даже очень по нему скучаю.

Вильнев откашлялся.

— Ласло был братом моей жены. Он снова и снова умолял меня больше внимания уделять моей жене Мари и моему сыну Золтану, но я его не слушал. Я презирал его, потому что он жил так распутно, он любил женщин, игры, веселье и выпивку. Слушать советы такого бездельника — это было ниже моего достоинства, но затем стало слишком поздно.

— А с какого момента вы изменили мнение?

Вильнев рисовал что-то на песке. Паула с интересом наблюдала за ним, и у нее появилась мысль, что это романтическая ситуация. Если не брать во внимание Нирину, они сидели рядом на песке, на берегу. Что он рисовал — лицо, сердце, букву?

Термометр. Как романтично.

— Какая красивая картина, — сказала наконец Паула, потому что молчание было невыносимым для нее. — Почему вы это нарисовали?

Вильнев язвительно улыбнулся.

— Потому что это интересовало меня больше, чем моя жена.

— Вы были влюблены в термометр?

Вильнев злобно рассмеялся.

— На самом деле можно и так сказать. В Париже я познакомился с врачом Карлом Ренгольдом Августом Вундерлихом, и я был в восторге от него и от его работы. Я поехал за ним в Германию и трудился вместе с ним над клиническими исследованиями на тему лихорадки. Моя жена, венгерка из Зибенбюргера, не хотела переезжать со мной в Лейпциг, хотя она говорила на немецком лучше, чем на французском. Она привыкла к Парижу и не желала начинать все сначала. В конце концов, она уже переехала ради меня из Венгрии в Париж. Так я, недолго думая, оставил мою нежную Мари в Париже, что с моей стороны было не только безответственно, но и в высшей степени эгоистично. Но мысль о том, что я буду работать с гением, нравилась мне больше, чем что бы то ни было. Наша работа была важна для мира, для истории медицины! Я навещал свою жену и своего сына все реже, а когда мы виделись, мы только ссорились. Тот факт, что Мари сильно похудела, я, дипломированный врач, списывал на то, что она плохо питается, чтобы таким образом наказать меня за постоянное отсутствие. При этом я должен был понять, что она, помимо своего горя, болела чахоткой. Я был ей нужен больше, чем профессору Вундерлиху. Но я был слеп.

Он стер термометр и погладил Нирину.

— Однако рано или поздно вы заметили, что она больна?

Паула вспомнила, как он спрашивал, хорошо ли она питается.

— Да, но было уже слишком поздно. Она была не только больна, но и так ужасно одинока, что отвернулась от меня и обратилась к шарлатану. Ласло предупреждал меня, потому что каждый раз, когда у него были долги, он приходил к Мари, чтобы занять у нее денег. И однажды он взял ее с собой на сеанс, где она познакомилась с этим шарлатаном. И из-за своего одиночества она окончательно попала в цепи месмеризма.

— Месмер — это тот доктор, который лечил болезни прикосновением рук, таким образом запуская магнетические потоки в организме?

— Именно. Сам Месмер был мертв, но, к сожалению, в Париже один из его учеников, Арман Мари-Жак де Шастне де Пюисегюр, основал своего рода институт, и Мари стала жертвой ученика Пюисегюра. Я, наверное, мог бы спасти ее с помощью лечения постельным режимом в Давосе, но она полностью попала в плен к этому мерзкому шарлатану. И я должен был наблюдать, как они с Золтаном тают на глазах.

Он прилег на песок. По его животу было видно, как быстро он дышит, и Паула хотела положить руку ему на живот, чтобы успокоить его. Она выпрямила руку, опустила ее на его рубашку, лихорадочно думая о том, что ей сказать. Но все, что приходило ей в голову, звучало в ее ушах пошло и банально. Жест лучше всяких слов. Все ее тело дрожало, но затем она сделала это, она положила руку на его живот, который сразу же стал твердым, словно защищаясь.

— Но это не ваша вина, что Мари умерла.

Она постаралась, чтобы ее слова звучали убедительно.

— Нет, конечно же, это не моя вина. — Он передразнил ее, в гневе выпрямился, схватил ее руку, отбросил прочь. — Может быть, она в любом случае умерла бы.

Сердце Паулы начало учащенно биться: неправильно, неправильно, неправильно. Ей не следовало этого делать.

— Мне не нужны эти дешевые утешения. Ни от кого! — вскипел он. — Моя жена посвятила свою жизнь тому, чтобы быть со мной, — она ушла из дому, чтобы выйти за меня замуж. Ее родители больше не разговаривали с ней, только Ласло. И то, что я сделал, было просто безответственно.

Его голос снова звучал так же жестко, как и в начале их пути, и, хотя Паула чувствовала себя полной дурой, она понимала, почему он так реагировал: он сожалел о том, что все ей рассказал. Он встал и поднял Нирину.

— Если хотите, я возьму его искупаться. Я должен побыть какое-то время один и отдохнуть от болтовни.

— Может, ваша жена погибла из-за вашей нечеловеческой грубости, а не от чахотки. А от этого нет никаких лекарств. Нигде!

Паула вскочила, оставила свои ботинки там, где они стояли, и побежала прочь. Она проклинала себя, проклинала тот импульс, который заставил ее положить руку ему на живот. Она бежала вдоль одинокого берега, пока кокосовая пальма не преградила ей дорогу: ее ствол склонился до самого моря. Она присела и стала смотреть на бирюзовый Индийский океан, такой спокойный. Небольшие волны ласкали его берег.

«Почему ты ругаешь себя? — отозвался ее внутренний голос. — Тебе следовало бы обвинять этого грубияна, а ты была смелой и дружелюбной. Если он не знает, как на это реагировать, то это не унизительно для тебя, это ему должно быть стыдно». Она наклонилась за раковиной, которая была покрыта морскими желудями, а внутри светилась прекрасным голубым цветом.

Голубым, как лазурит.

Голубым, как бабочки в джунглях, как флаконы Матильды. Поэтому она была здесь, не из-за мужчин. Она расправила письмо, которое помялось, пока она бежала, чтобы еще раз его прочитать. Как же ее бабушка любила Эдмонда, как невероятно смело с ее стороны было сблизиться с ним! Возможно, Матильда не убежала бы сразу. «Я еще попробую, я еще попытаюсь». Она улыбнулась и углубилась в последнюю часть письма.

Значит, ноты были не для песни о кукушке. Этому существует объяснение, и она его найдет. Матильда всю жизнь занималась ароматами. Возможно, «Кукушка» просто была единственной песней, которую она умела петь, и ее содержание не имело никакого значения для поисков Паулы.

Тогда остаются ноты… О господи, это так просто!

Матильда написала не ноты, а ароматы-ноты. То, что она держала в руках, было рецептом «Ванильного золота».

Паула вскочила,

Она попыталась вспомнить, какой аромат каким нотам соответствует. Отыскав кусочек сплавной древесины, она начала рисовать нотный стан на песке.

Сначала она изобразила басовый ключ с перечеркнутой нотой «до», под чем, должно быть, подразумевалась роза. Затем, посреди строки, — скрипичный ключ с дважды перечеркнутой нотой «фа»: это, скорее всего, амбра. Далее «до» — камфора, перечеркнутая «соль» — орхидея, перечеркнутая «фа» — тубероза, перечеркнутая «соль» — орхидея, перечеркнутая «ми» — вербена, четырежды перечеркнутая «до» — ананас, и еще раз перечеркнутая «соль» — орхидея. Это были совсем не гармоничные аккорды, даже наоборот. Она написала ароматы на песке, как в рецепте, в столбик:

Роза

Амбра

Камфора

Орхидея

Тубероза

Орхидея

Вербена

Ананас

Орхидея

Но в этом не было смысла. А где же ваниль? Она ломала себе голову. Можно получать ароматы цветов, которые нельзя экстрагировать, как, например, лилию или левкой. Аромат этих цветов можно имитировать, если смешать померанцевые цветы, розу, экстракт ванили, фиалкового корня и экстракт цветов акации, добавив немного горького миндального масла. Но смесь ароматов-нот ее бабушки была слишком уж неподходящей для того, чтобы представить такой сложный аромат, как ваниль. Нет, это не может быть тот парфюм, о котором мечтала Матильда.

В отчаянии Паула все стерла ногой. Она должна попробовать как-то иначе, это был тупик. Она подошла к морю и по лодыжки окунула ноги в холодную воду, затем вернулась туда, где оставила свою обувь.

Вильнев уже стоял там и отряхивал песок.

— Мне очень жаль, — сказал он и попытался посмотреть ей в глаза, — я вел себя непростительно.

Паула не смотрела ему в глаза, и, так как она не могла найти хороший ответ, молча взяла ботинки и пошла обратно в лагерь. Ей хотелось поговорить с ним об этой нотной загадке, но она решила немного подумать о ней, прежде чем выставить себя на посмешище.

Когда она шла по пустынной земле к палаткам и смотрела на засохшие растения, она осознала, сколько сил потребуется, чтобы восстановить хижину и ванильную плантацию. Паула тяжело вздохнула. Зато как было бы хорошо, если бы ей удалось найти золото бабушки.

Мортен и Нориа сидели рядом у костра и беседовали. Они были так увлечены, что даже не заметили приближающуюся Паулу. Она никогда даже не подозревала, что у них так много тем для разговоров. Что будет, если Мортен уговорит Нориа работать на него? «Я срочно должна выучить малагасийский язык, только так я стану независимой», — подумала Паула.

Она присела к ним и взяла кружку померанцевого чая. Мортен и Нориа посмотрели на нее так, будто она им помешала.

— Нориа, чем вы планируете теперь заняться?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы хотели вернуться в столицу.

Мортен вмешался.

— Мы все заинтересовались золотом вашей бабушки.

«И как долго эти двое будут молчать? И Вильнев тоже, — подумала Паула. — Я должна что-то придумать, но что?»

— Мне тоже хотелось бы знать, где моя бабушка его нашла, но я ума не приложу, где это может быть.

— А если мы внимательнее изучим письмо? — Мортен посмотрел на нее невинными глазами. — Она же детально описывает место, не так ли?

— Река, зеленый собор, поваленное дерево… Мортен, это может быть где угодно.

— Но она же пишет, где она спрятала свою находку, а потом еще эта песня…

— Верно, но я не понимаю что это значит. И давайте договоримся, Мортен, что никто впредь не будет читать мои письма, кроме меня. Это ясно?

Паула подумала, что ей не помешала бы помощь. Но бабушка не могла все так всерьез зашифровать, потому что у нее для этого не было времени. Или она подготовилась заранее?

Возле костра стояла деревянная доска с маленькими рисовыми пирожками, высушенными бананами, фаршированным перцем и поджаренными речными раками. При виде этого аппетитного зрелища у нее слюнки потекли.

— Что это?

— Подарок от госпожи Ракотовао, специально для вас, в память о вашей бабушке, поэтому мы еще ни к чему не прикасались.

— Пожалуйста, угощайтесь.

Паула наклонилась, взяла рака и съела его с большим удовольствием. С тех пор как она ускользнула от крокодилов, ей постоянно хотелось есть, но их запасы так быстро таяли, что в последние дни у них были только рис с овощами на обед.

К ним присоединился Вильнев. Он молча присел и начал есть без приглашения.

Прямоугольное блюдо быстро опустошалось, и они увидели, как красиво оно украшено резьбой. Нориа объяснила им, что здесь идет речь о малагасийской легенде о Раноро, морской женщине, которая из любви к своему мужу стала настоящей женщиной. Это произошло при условии, что он никогда в ее присутствии не станет упоминать слово «соль». Но в порыве гнева он однажды произнес его и таким образом потерял ее навсегда. С внешней стороны справа деревянная доска была украшена вертикальными, написанными в столбик буквами: «Mamy ny aina», что, как объяснила Нориа, означает «Жизнь прекрасна»; слева было вырезано «Ракотовао» — фамилия старосты деревни.

Написанные в столбик буквы что-то напомнили Пауле. Наверное, ноты вовсе не представляли собой рецепт, может быть, бабушка, как и предполагал Мортен, просто указывала таким образом место.

Она встала, побежала в свою палатку, принесла записную книжку и карандаш и достала из сумки письмо Матильды, которое она, как и прежде, носила с собой.

Роза

Амбра

Камфора

Орхидея

Тубероза

Орхидея

Вербена

Ананас

Орхидея

Из начальных букв получалось имя старосты деревни, Ракотовао. Паула еще раз взялась за письмо:

Мой парфюм обеспечил бы Эдмонду всемирную славу и стал бы памятником нашей любви. Золото есть повсюду на земле, а наш парфюм будет уникальным. Кроме того, я боялась, что из-за золота у меня будут неприятности, поэтому я, воспользовавшись обычаями этой страны, спрятала свой рецепт, золото и описание месторождения там, где никто не будет искать, положив все это в банку из-под какао «Ван Хоутен».

Воспользоваться обычаями страны и спрятать там, где никто не будет искать. Ракотовао. Места, которые повсюду представляют собой фади, — это могилы. Так значит, она имела в виду семейную гробницу Ракотовао? Имя, которое Матильда прежде уже упоминала, — так звали дадарабе, который был зол на нее из-за того, что она помогала жителям деревни своими травами и маслами и таким образом подрывала его авторитет. На губах Паулы появилась улыбка: спрятать информацию именно там — это было похоже на справедливость в понимании ее бабушки.

Но как ей добраться туда? Последний раз, когда она нарушила фади, погиб Ласло, она не хотела больше никого подвергать опасности. Значит, она должна идти одна.

Необходимо выяснить, где находится могила, потому что на Мадагаскаре нет кладбищ: каждый может похоронить человека там, где ему нравится, и, если у него достаточно денег, он может возвести семейный каменный склеп. Кроме того, ей нужно было сделать это ночью, когда все спят, иначе она всю деревню настроит против себя.

Ее план начал принимать какие-то очертания. Она откроет склеп и осмотрит его, для этого ей понадобится свет, значит, нужно будет хорошенько закрыть вход. Для этого у большинства склепов есть тяжелые каменные плиты. «Мои поздравления, Паула, — торжественно произнес ее внутренний голос, — то, что у тебя все получится, так же вероятно, как и то, что верблюд пройдет через игольное ушко». Начнем с того, что на могилах не указаны имена. Значит, ей нужна помощь Нориа, чтобы выяснить, где расположена нужная могила. Кто-то должен стоять на часах, кто-то должен держать свет, кто-то должен двигать тяжелые камни. Кроме того, все хотят получить золото ее бабушки, поэтому попутчики не выпустят ее из виду ни на секунду. А значит, она спокойно могла посвятить в этот план своих попутчиков. Но если их поймают, они все окажутся в опасности. Даже когда королева на далеком плоскогорье пыталась ввести новые законы, здесь не многие из них исполнялись. Паула с ужасом вспоминала радостные напевы своих преследователей, которые вынудили ее и Ласло проложить ложный след. «Нам нужен план, хороший план. Я поговорю с ними и пообещаю каждому из них долю из того, что мы найдем», — подумала Паула.

42 Ваниль

Под этим названием в продажу поступают сорванные и высушенные до полного созревания стручкообразные капсульные плоды (ошибочно их называют стручками) Vanilla Planifolia Andrew.

Когда через две ночи взошел месяц, Паула отнесла ребенка к Нориа, потому что не хотела брать его с собой. Нориа осталась в лагере, не пожелав оскорблять своих предков разорением захоронений. Но все же она выяснила для Паулы, какая гробница ей необходима, и за это она должна была получить свою долю.

Мортен, хотя и мечтал узнать, где спрятано золото, все же с возмущением отказался осквернять могилы, даже принадлежащие язычникам.

А Вильнев, с которым она после того случая у моря общалась только по делу, пытался отговорить ее от этой затеи.

Напрасно.

Склеп Ракотовао показался Пауле удивительно маленьким для семьи, занимающей такое важное положение в деревне, он был прикрыт небольшой каменной плитой. Паула надеялась, что отодвинуть ее будет не очень сложно.

Паула поцеловала малыша.

— Вы ведь позаботитесь о нем, если со мной что-то случится, правда?

Нориа взяла Нирину на руки и кивнула. Этого было для Паулы слишком мало.

— Вы не бросите его, вы обещаете?

Нориа опять кивнула.

— Вам нужно идти, пока светит месяц, — сказала она, и Паула понимала, что она права.

Однако ей было нелегко оставлять Нирину. Ей было неприятно то, что она намеревалась сделать, она изо всех сил старалась игнорировать внутренний голос, который со вчерашнего дня только и повторял, что: «Нет, нет, нет. Нет, ты этого не сделаешь!»

Снаружи она столкнулась с Вильневом, который стоял прямо у входа в палатку.

— Дороги назад нет? — спросил он.

— Нет.

— Тогда я вас проведу.

«В этом нет необходимости», — хотела сказать Паула, но подавила свою гордость.

— Вы уверены?

— Пойдемте!

Вильнев повернулся и указал рукой в пустоту. Паула подошла к нему, и они отправились в путь. Она трижды ходила по этой дороге с Нориа днем и хорошо ее запомнила.

Они молча шли к склепу. Паула не переставала удивляться тому, что самый властный мужчина в деревне не построил для своей семьи мавзолей, но Нориа напомнила ей, что люди в здешнем регионе — не короли, у них было мало денег.

Паула думала о своей бабушке, которая должна была проделать этот путь в одиночку, и ей хотелось узнать, что же она найдет в банке из-под какао. Что за ароматы смешала бабушка?

Ей было не страшно идти с Вильневом в темноте, даже если они и избегали друг друга после того случая у моря. Грохот волн звучал здесь, в джунглях, как одобрительные аплодисменты, которые время от времени смешивались с криком ночных птиц. В остальном все было спокойно, Паула даже слышала дыхание Вильнева. Иногда доносился какой-то шелест, но Паула была уверена, что это был просто маленький лемур, который в последнее время постоянно ее преследовал.

Горка камней, служившая обозначением склепа, лежала на небольшом холме, который между лианами при свете луны сиял, как обнаженная кожа.

— Вы действительно собираетесь это сделать? — прошептал Вильнев.

Вместо ответа Паула вскарабкалась на холмик, и, оказавшись прямо перед ним, увидела, что в стороне кто-то оставил свечи. Там лежали остатки рисового пирога, ощущался запах рома. Это, наверное, была северо-восточная сторона, предназначенная для предков. Она осмотрелась в поисках входа в склеп. Паула задумалась, стоит ли зажечь лампу: изначально она собиралась использовать ее только для того, чтобы рассмотреть склеп изнутри. Если она зажжет ее снаружи, ее отовсюду будет видно.

За спиной она услышала шум крыльев, обернулась и вздрогнула. На нее летела целая стая огромных, угрожающего вида летучих мышей. Эти животные выделялись при свете луны благодаря большому размаху крыльев. Паула, жадно хватая ртом воздух, непроизвольно упала на колени, чтобы уклониться от них, но летучие мыши облетели ее и приземлились на грейпфрутовых деревьях, которые росли на окраине джунглей.

— Похожи на летучих мышей, но это летучие собаки, а красные летучие собаки не питаются кровью, они вегетарианцы, — прошептал ей Вильнев, однако это не замедлило ее сердцебиения.

— Нам следует поторопиться, — тихо сказала она и нашла наконец вход в склеп, который не могла как следует рассмотреть, когда они с Нориа прогуливались тут, потому что Нориа считала это довольно опасным.

— Это здесь, — прошептала она ему. Она попросила Вильнева помочь ей убрать камень.

Он взялся за валун и отодвинул его в сторону. Паула присела перед небольшим входным отверстием, зажгла лампу и поставила ее внутрь, осветив таким образом маленький каменный домик. Прямо перед ней лежал череп, затем она увидела истлевшую красную ламбу, обмотанную вокруг костей. Она рассмотрела проржавевший коуп-коуп, небольшие резные предметы, а также кости и остатки ткани, несколько серебряных монет, но не заметила никакой жестяной банки.

— Я что-то слышал! Поторопитесь!

Вильнев похлопал ее по плечу.

— Нам нужно уходить отсюда!

Паула не слушала его, светя лампой вглубь склепа, но там тоже ничего не было — ни следа жестяной банки. Не может быть, она зашла слишком далеко, она должна хоть что-нибудь найти!

Но затем она тоже что-то услышала, и не шелест лемура.

Она обернулась.

Их окружили малагасийцы. Они смотрели на них, и их лица напоминали каменные маски. Когда Паула увидела их копья, у нее перехватило дух, и она сразу вспомнила страшные рассказы об отравленном оружии. Прямо перед ней стояла староста деревни Ракотовао. Она покачала головой и, запинаясь, сказала на французском Пауле и Вильневу, как они ее разочаровали.

Пока Паула от страха не могла и слова вымолвить, Вильнев начал оправдываться, но одним движением руки Ракотовао заставила его замолчать.

— Ваши предки ничему вас не научили, это очень прискорбно, — сказала Ракотовао Пауле и снова покачала головой. — Крокодилы пощадили вас не для того, чтобы вы снова оскорбили наших предков!

— Он здесь не при чем! — Паула должна была сделать все, чтобы Вильнев выбрался отсюда. Он был против этой затеи, поэтому они должны его отпустить. Она попыталась успокоиться, подумать, вспомнить французские слова, но в ее голове царил переполох. — Этот мужчина просто провел меня, в склеп я заходила одна.

— Мы посмотрим.

Староста кивнула нескольким мужчинам, которые со знанием дела закрыли склеп. Затем она принялась обыскивать Паулу и Вильнева, забрала у нее кожаную сумку с книгой Матильды и флягой для воды. Вильневу же разрешили оставить флягу при себе.

— Что со мной будет? — спросила Паула. — Вы заставите меня броситься на утесы?

Ракотовао улыбнулась, так что можно было отчетливо разглядеть щербины между ее зубами.

— Нет, мы не такие варвары, как Ранавалуна I. Мы решили дать вам шанс.

— Да?

Паула вся дрожала.

— Мужчину мы отпустим, а как поступить с вами, мы спросим богов.

Паула услышала, как Вильнев с ужасом вздохнул.

— Что это значит? — спросила она его.

— Если я правильно понял их французский, то вы должны предстать перед божьим судом.

— Но Ранавалуна II запретила их.

— Кажется, здесь об этом никто не знает.

— Это что-то наподобие инквизиции в средние века?

Паула все еще дрожала, но по ее телу разлилось какое-то необъяснимое спокойствие, и одновременно с этим ей стало плохо. В голове пронеслись изображения невинных женщин, на шеи которых вешали камни, чтобы затем бросить их в колодец или в озеро. Если они тонули, то считались невиновными. Если они всплывали, то их считали ведьмами и сжигали. Нет, такое здесь не практикуется, она была уверена в этом. Однако затем она вспомнила, что Ида Пфайффер в своем отчете о путешествии упоминала о чем-то подобном. Но это же случилось во времена Ранавалуны Свирепой!

— Вильнев, ну скажите же…

— Не все, что рассказывают о Мадагаскаре, правда.

— Что, черт возьми, вы слышали?

Пятеро мужчин подошли к Вильневу, чтобы увести его.

Вильнев защищался, ударил одного из мужчин в живот, и, когда тот упал, взялся за другого. Ракотовао крикнула что-то мужчинам, после чего они подняли копья и направили их на Паулу. Вильнев сразу же перестал драться и пошел с мужчинами, которые повели его, как животное. Он крикнул Пауле, что ей нечего бояться, и получил за это несколько ударов по ребрам. Но он все же не унимался и пообещал вернуться, за что получил такой сильный удар по спине, что потерял равновесие и упал.

— Вильнев! — в панике выкрикнула Паула. — Что вы собираетесь с ним делать?

Ракотовао снова дружелюбно улыбнулась.

— Мы ничего ему не сделаем, мы знаем, что он не виноват, чего не скажешь о вас.

Ракотовао дала знак мужчинам, чтобы они подошли к Пауле. Они окружили ее и повели прочь. Паула задавалась вопросом, где ее собираются убить. Тюрьмы здесь не было, как и подходящих помещений, были только крошечные хижины с единственной комнатой.

Через десять минут она уже знала, куда ее ведут: обратно к ее палатке, что вселило в нее надежду. Возможно, ее там освободят, как и Вильнева.

Уже издалека она услышала, как плачет Нирина, и она не могла понять, почему Нориа не может его успокоить. Чем ближе они подходили, тем более отчаянный плач Нирины она слышала. Прежде чем они подошли к палаткам, их остановили вооруженные мужчины. Они ждали, что скажет староста. Та заглянула в каждую палатку, довольно кивнула, вынесла Нирину и передала его Пауле.

— Успокойте его.

Паула прижала его к себе и не знала, кто из них двоих больше дрожит.

— Ш-ш-ш, — прошептала она ему на ухо, — все будет хорошо, все будет хорошо.

Затем ей разрешили войти в свою палатку, чтобы ждать там, пока Ракотовао выяснит, какое время идеально подойдет для суда. У входа в палатку Паула обернулась и спросила, как будет проходить суд. После того как Ракотовао ей все объяснила, у Паулы судорожно сжался желудок, и она на ватных ногах вернулась в палатку, где села на свой матрас, не отпуская Нирину. «Я должна трезво мыслить, я должна думать, — говорила она себе. — До суда со мной наверняка ничего не случится. Я могла бы убежать с тобой», — прошептала она малышу на ухо. Паула приказала замолчать голосам в ее голове, которые язвительно комментировали ситуацию: «Как это на тебя похоже, как глупо и как предсказуемо». Она попыталась сосредоточиться.

Ракотовао ей все подробно описала. Ее как минимум два дня не будут кормить, содержа под стражей. А когда придет время, ей дадут ядовитые семена, растертые в порошок и завернутые в три кусочка куриной кожи. Ей засунут их в рот, и она должна будет их проглотить. И только если она их проглотит целыми и не наделает в штаны, и если у нее не начнутся судороги, только тогда это будет значить, что ее обвинили несправедливо. Но эти три кусочка куриной шкурки должны целыми же вернуться обратно.

То есть ее жизнь зависела от того, сможет ли она успешно вызвать рвоту. Если бы ей не было так жутко, она бы рассмеялась.

Нирина, которого она держала на руках, крепко прижав к себе, начал протестовать. Она посмотрела на него в полутьме палатки. Если она не выживет после этого жалкого суда, что будет с ним? Она погладила его по лицу. Где, черт возьми, Нориа, что она вздумала? Бросить Нирину одного? Может, люди из деревни заставили ее так поступить? И где Мортен?

Паула легла на матрас, но не могла спокойно лежать, она была слишком взволнована, чтобы сидеть на месте. С Нириной на руках она встала и вышла на улицу, где молодой человек с помощью копья сразу же заставил ее вернуться в палатку. Паула яростно возмущалась, но, увидев направленное на нее копье, подчинилась и села на матрас. Она хотела, чтобы рядом с ней были ее попутчики, особенно Нориа, которая могла поговорить со стражниками и выяснить, что здесь, собственно, происходит. К своему удивлению, она хотела видеть рядом с собой и Вильнева, чтобы он в свойственной ему манере заверил ее, что она наверняка отлично справится с тем, чтобы вызвать рвоту.

Она раскачивалась с Нириной взад-вперед, чтобы успокоиться. Но снова и снова у нее возникал вопрос: где же Мортен, Вильнев и Нориа? И откуда Ракотовао узнала об их ночном приключении? Как староста могла появиться так быстро со своими вооруженными людьми?

Что-то здесь было не так.

43 Слово — серебро, молчание — золото

Великолепная штука — эта жестяная банка, я мог бы даже сказать, что это самая прекрасная вещь из всех, какие я когда-либо видел. Хотя она была ржавой, ее можно было узнать без проблем. Какао «Ван Хоутен». А какая она тяжелая! Так заманчиво тяжелая. Больше всего мне хотелось сразу же снять крышку и посмотреть внутрь, но Нориа меня подгоняла. Позже, сказала она, и была права. Золото окрылило нас, мы шли, словно спартанцы в бой, и к рассвету мы справились. Или, точнее, я справился, потому что на Реюньон я отправлюсь, конечно же, один.

Как же это забавно! Нориа показала Келлерманн не тот склеп, так что мы смогли спокойно опустошить настоящий, пока ее не было. А я позаботился о том, чтобы Ракотовао застала Келлерманн при осквернении могилы.

Ракотовао — умная женщина, и она не могла понять, почему я выдаю ей европейку, но мне удалось ее убедить, что христианам тоже не подобает осквернять могилы. Это была роль, которую я смог сыграть с большим возмущением, потому что внутренне потешался над ней: я же в это время собирался ограбить склеп Ракотовао. Сложнее было удержать себя в руках, когда Ракотовао рассказала мне, что Келлерманн ждет суд с применением тангинского ореха, потому что в этот момент мой внутренний смех сменился необузданной радостью, и это чуть было не выдало меня. Мне пришлось сосредоточиться и вернуться к христианским постулатам, чтобы произвести впечатление ошеломленного человека. На лице появилась маска сочувствия и прощения, и мне очень повезло, что как раз в этот момент один мужчина, жена которого умирала от родов, срочно потребовал к себе Ракотовао.

Но затем у меня появились сомнения, что Ракотовао действительно отважится осуществить суд над иностранкой, и поэтому я потратил свои последние деньги — ожидая, что вскоре получу золото, — на посланника, который передаст от меня письмо лично королеве. Письмо, из которого следует, что собой представляет один из посланников кайзера и кто собирался лишь вывезти из страны золото. В качестве доказательства я приложил письмо Матильды Эдмонду. Я уже буду на пути в Реюньон, когда премьер-министр пришлет своих стражников. То, что он так отреагирует, было просто очевидно. Как правильно заметила госпожа Келлерманн, этот маленький мужчина очень тщеславен, и он не станет медлить с местью за такой позор.

Об этих действиях я Нориа не рассказывал, потому что она, хоть и хотела получить золото, но все же не желала подвергать опасности Келлерманн. И к тому же она действительно собиралась забрать ребенка, от чего мне удалось отговорить ее: ребенок — это балласт, к тому же это не ее дитя.

Конечно, эта дискуссия была нужна, чтобы как можно дольше поддерживать иллюзию, будто я собираюсь поделиться с Нориа и взять ее с собой. Она была нужна мне, как хорошая охотничья собака, но теперь моя охота закончилась, и у меня больше нет желания кормить собаку, которая запросто может прокормиться сама.

Золото мне понадобится, чтобы выкупить плантацию, и я не желаю видеть там никого, кто напоминал бы мне о том, что я хотел бы забыть. Для нее я выдумал кое-что прекрасное. Лучше всего было бы, конечно же, убить ее, но мне казалось, что это неуместно по отношению к Нориа, потому что она стала мне за это время хорошим товарищем.

После того как мы всю ночь провели в пути, на рассвете она оборудовала наш лагерь прямо у мангровой реки, которая впадает в море и от которой осуществляется переправа к острову Святой Марии. Там меня заберет рыбак. А с острова Святой Марии запросто можно добраться до Реюньона.

— Теперь я хочу наконец посмотреть на золото. — Нориа в ожидании взглянула на меня, и я подумал, что она заслужила увидеть плоды нашей работы. Прежде чем я заберу их у нее.

Мы присели у огня, где она уже приготовила нам завтрак: куриный суп с рисом, который я съел с аппетитом. Я чувствовал себя сильным, как буйвол. Ничто не сможет меня остановить.

— Очень вкусно, как всегда, Нориа.

Она посмотрела на меня и указала на жестяную банку перед нами.

Я вытер красноватую пыль с крышки и открыл ее. Крышка поржавела, застряла, но затем, после небольшого усилия, подалась. Она оказалась у меня в руке, и я наконец увидел, что лежало в банке.

Сначала мой разум отказывался верить в то, что я видел. Я поспешно извлекал оттуда эти предметы, один за другим, в надежде, что внизу будет золото.

При этом суп показался мне кислым уксусом.

— Это не золото. — Голос Нориа звучал так, будто она смеялась. — Это просто камни.

— Я сам это вижу. — Я посмотрел на нее и схватил за руку. — Ты обманула меня, мерзавка. Куда ты его спрятала?

Она возмущенно вырвалась, встала возле меня, уперев руки в бока, и выругалась, как жена рыбака.

— Как бы я это сделала? Банка из-под какао все время была у вас. Если здесь кто-то и обманут, так это я! Вы спрятали от меня золото!

— Ты же видела пыль, и ты всегда находилась возле меня. Я ведь не волшебник.

Гнев заставил меня перейти на «ты», что привело к нежелательной близости, с которой нужно было покончить.

— Если это были не вы, то кто?

Нориа присела возле меня, она не говорила ни слова, но я видел, что она думает. Наконец она взяла кружку супа и выпила его.

— Я, кажется, знаю, что произошло.

— И что же?

— Я очень устала, и мне нужно поразмыслить.

Она зевнула и легла на свой матрас, а я подумал, не выбить ли мне правду из нее. Но затем я понял, что это было бы ошибкой. Имея золото, я справился бы без нее, но без золота она — моя козырная карта.

Мой взгляд опять упал на жестяную банку, это пробудило во мне немалый гнев. Кто-то обманул меня, и этот кто-то заплатит за это. В целях предосторожности я подождал, пока Нориа крепко заснет, затем осмотрел ее вещи, но ничего там не нашел.

В конце концов я прилег вздремнуть. Этот поход, это разочарование выбили меня из сил.

Когда я снова проснулся после обеда, Нориа не было, она исчезла вместе с моим оборудованием, моим ножом, оружием и даже жалкой ржавой банкой, только горка камней оставалась на месте. Мне было сложно сохранять спокойствие. Я вышвырнул камни в воду и выпустил таким образом негодование, при этом я громил все, что попадалось у меня на пути, и только мысль о том, что она недолго будет радоваться золоту благодаря моему письму королеве, смогла меня успокоить.

Плеск воды напомнил мне о том, что рыбак должен забрать меня перед заходом солнца, но я не видел лодки. Странно.

Я снова услышал шум. Подойдя ближе к реке, я посмотрел на воду сквозь траву, но в этот момент на землю выпрыгнуло страшилище и раскрыло свою ужасную пасть. Я попытался вспомнить, что Вильнев говорил об их уязвимых глазах.

44 Фиалковый корень

Высушенное корневище Iris Florentina. Эти корни собирают на третью осень, в свежем виде они имеют неприятный запах, только когда они высыхают, они приобретают слабый аромат фиалки. Фиалковый корень очень ценится в парфюмерии.

Паулу уже десять дней держали в палатке, откуда она могла выходить — только под стражей, — чтобы справить нужду. Три раза в день у нее забирали Нирину, чтобы покормить, Паула же последние три дня получала только традиционную рисовую воду, которую Ракотовао приносила ей лично. Она ничего не слышала ни о Нориа, ни о Мортене или Вильневе: Ракотовао не отвечала на ее вопросы.

«Мне нужно выйти отсюда, мне нужно бежать», — подумала Паула в тысячный раз. Но выхода не было. Вокруг стояли люди с копьями, которые проявляли беспокойство, стоило ей высунуть голову из палатки.

От ужасного голода у нее очень болела голова. Шрам на животе снова воспалился, кожа вокруг стала твердой, и каждое движение порождало колющую боль. Но все это было несравнимо с яростью, которая разъедала ее изнутри. Иногда она чувствовала сильный гнев в отношении своей бабушки. Участок земли ей не принадлежал, ванильная плантация оказалась фантазией, а поиски рецепта Матильды подвергли ее жизнь смертельной опасности. Она попыталась унять свою ярость, попыталась быть сильной, запрещая себе думать о том, ради чего она хочет быть сильной.

Паула все время напевала песенку о кукушке из смешного упрямства, пока не охрипла, и тогда стала вспомнить любимые стихи своего брата: «Кто взглянул на красоту однажды…» К счастью, ей оставили бумагу и карандаш, и она записывала все, что приходило ей в голову. Иногда она просыпалась ночью от тихого шороха и каждый раз надеялась, что это один из ее попутчиков, который пришел, чтобы помочь ей, но это был только маленький лемур, который смотрел на нее своими большими глазами, будто хотел что-то сказать, а затем исчезал. Она удивлялась, что никто из охранников не реагирует на животное. Наконец она пришла к выводу, что тот ей просто мерещится.

Она часто вспоминала Ласло в золотом гробу и спрашивала себя, что он сделал бы в такой ситуации.

И тогда она подумала, что может попытаться создать парфюм с помощью бумаги и карандаша, она же знала, какие компоненты сочетаются, а какие нет. Но, к сожалению, она не была Бетховеном, который, будучи глухим, сочинял музыку. Потому что, если нота или симфония где-то переходят в эфир, то ароматные ноты остаются на коже, изменяются, обогащаются теплом, и, чтобы все это узнать, нужно уметь нюхать. «Если бы мой нос не был слепым, — думала Паула, — то я создала бы парфюм из отбросов, засохшей крови и протухшей рыбы. Я заполнила бы им маленькую капсулу и незаметно открыла крышечку. И куриная шкурка сразу же вышла бы обратно». Она поежилась. Это были очень неаппетитные мысли, но она хотела выжить.

Затем однажды утром Ракотовао неожиданно зашла к ней в палатку. Когда Паула поняла, что значит праздничный наряд старосты, ей стало нехорошо. На Ракотовао была золотисто-алая ламба, ее седые волосы были искусно заплетены и украшены красным гибискусом.

— Пора.

Паула задрожала. Хотя она все это время думала только о том, чтобы все осталось позади, ее тело сковал страх, ей стало плохо при мысли о том, что с ней должно произойти. И, как в случае с ее бабушкой, рядом не было никого, кого волновал бы вопрос, выживет она или нет. «Меня это волнует, — попыталась она успокоиться. — Я сейчас выйду и переживу все это безумие. Надо думать о том, что я — мать Нирины. — Она сделала глубокий вдох. — Я должна собраться».

Ракотовао позвала нескольких женщин, которые принялись заплетать Пауле волосы и украшать их белыми орхидеями. Затем она надела чистую белую ламбу.

Когда женщины закончили, они показали ее Ракотовао, которая одобрительно кивнула, взяла Паулу под локоть и вывела из палатки на сверкающее полуденное солнце.

— Нам нужен свет, нам нужно солнце, чтобы понять, что хочет сказать нам бог, — объяснила она на ломаном французском.

У Паулы на лбу выступил пот, от солнца и от страха. Она заслонила рукой глаза, потому что яркий свет слепил ее после длительного пребывания в сумраке палатки. Охрана сопровождала ее по пути от пустынного участка ее бабушки по направлению к морю. Но местом назначения был не берег, потому что они свернули направо и молча двинулись через рощу пальм и фруктовых деревьев. Они шли туда так спокойно, что со стороны это могло показаться прогулкой подруг, если бы только их не окружали охранники с копьями.

Вдруг роща поредела, и они оказались на большой круглой площадке с чистой утрамбованной землей, на которой сидели кружком празднично одетые жители деревни. В центре росло широкое вековое дерево манго, на котором гроздьями висели еще не созревшие плоды, похожие на зеленые елочные шары. Рядом с деревом стояли деревянная скамейка и столик с различной утварью. Хотя людей собралось много, Паула не слышала ни единого звука — ни кашля, ни шепота, только биение своего сердца. Она часто дышала.

«Нет, — подумала она, — нет, я не умру, отравившись куриной шкуркой». Ее внимание привлек шорох на манговом дереве, и она с надеждой посмотрела на роскошную крону из темно-зеленых листьев. Может быть, ее попутчики где-то спрятались, чтобы спасти ее? Затем она снова услышала шелест. На этот раз он был громче, и Паула увидела дронго, который клевал неспелый плод манго. Дронго. «Как кстати», — подумала она, по ее спине пробежали мурашки. Все казалось ей таким ненастоящим, но она была здесь. Паула Келлерманн проделала путь из Мюнхена на Мадагаскар, чтобы исполнить свой смертный приговор. Эти люди действительно сидели тут и хотели увидеть, как боги рассудят тот факт, что она нарушила священное табу их страны. «Я должна была это сделать! — хотела она закричать. — Вы, которые так почитаете своих предков, должны меня понять, я была обязана это сделать — исполнить последнюю волю моей бабушки, которую вы убили». Но она молчала, потому что ничего не могла изменить. «Нет, это не плохой сон, после которого я проснусь. Пыль под моими ногами — это настоящая красная пыль, — заверила она себя, — и я дышу этим влажным, горячим, липким воздухом и чувствую мощь солнца на своей коже. Это, наверное, последнее, что я чувствую в своей жизни».

«Матильда, — пробормотала она, — Матильда, я попыталась, я посмела обмануть королеву, нарушила фади и таким образом погубила человека, потеряла свое обоняние, но спасла жизнь ребенку. Я не знаю, что мне еще сделать, но я молю о том, чтобы этот яд не причинил мне ужасные мучения, а убил меня быстро и привел туда, где сейчас находишься ты».

Ракотовао велела Пауле стоять и смотрела ей в глаза, пока не сдвинула брови, придав своему лицу мрачное выражение. Паула не чувствовала свой пульс. Вот и пришел этот момент.

— Есть мужчина, который пошел на многие жертвы, чтобы в последний раз вас увидеть. — Ракотовао сказала это без особой радости в голосе.

Паула не была уверена, что правильно поняла французский язык старосты. Кто это мог быть? В ее голове гудели вопросы: кто пошел на эти жертвы? Мортен, руководствуясь христианским состраданием, или Вильнев, руководствуясь покаянием?

— Вам не разрешается к нему прикасаться, ваши руки должны быть все время на виду. Его руки мы тоже должны видеть. Мы не хотим рисковать и обманывать богов манипуляциями!

Ракотовао перевела свой взгляд на то, что находилось у Паулы за спиной.

Паула медленно обернулась и увидела, как к ней подходит Вильнев. Он, как и она, был одет в белую ламбу, повязанную у него на талии. Он шел, широко расставив в стороны свои мускулистые голые руки, что в любом другом месте выглядело бы смешно. «Я же мечтала об этом, — подумала она, — это прекрасный и жестокий подарок моей фантазии, которая хочет подсластить мне смерть видом его обнаженного торса, только потому, что он мне так понравился под проливным дождем. Тогда, когда мы ждали, чтобы нам открыли ворота Амбохиманги».

Ее мечта с своим мускулистым гладким животом шаг за шагом приближалась к ней. Его лицо исхудало, и он прикусил губы, из-за чего казался мрачным. Он был выбрит, но его волосы непослушно лежали вокруг лица, глаза глубоко запали. Все это вместе с голым торсом придавало ему вид пирата в поисках добычи. Ее дыхание участилось, искра надежды зажгла ее сердце. Он действительно выглядел как опасный пират.

Глазами он искал ее глаза, они встретились взглядами, и он очень настойчиво пытался ей что-то сказать, но она не могла взять в толк, что именно. Непроизвольно она опустила голову и посмотрела на его грудь, густо покрытую волосами, которая быстро опускалась и поднималась, что не соответствовало его медленным шагам. Там не было тяжелого серебряного креста, который он все время носил на груди, но, возможно, он снял его, чтобы никого не провоцировать.

Его губы дрогнули, они были бледнее, чем обычно. Он остановился возле нее. Какой запах исходил от него сегодня? Паула протянула руку, чтобы прикоснуться к этому миражу, но тут же последовал зловещий рокот из толпы, и она опустила руки.

— Я брежу, или вы действительно пришли посмотреть, как я буду умирать? — прошептала она. — Где вы были, пока меня держали под стражей? Почему, черт побери, вы не пришли раньше? Теперь уже поздно!

— Не шумите и послушайте меня. У нас не так много времени.

Его голос звучал необычно, он словно бормотал. Может, они дали ему наркотики?

— Хотя мне нельзя прикасаться к вам, чтобы я не мог передать вам необработанные куриные шкурки, но мне разрешили вас поцеловать.

Он не улыбался. Скорее он выглядел таким бледным и жалким, будто сам должен был умереть.

— Я спрятал пять зерен черимойи под языком. Вы должны их сразу же разжевать, когда я уйду. Это заставит ваш организм тут же отрыгнуть отравленные шкурки.

Паула попыталась ущипнуть себя руку, чтобы проснуться от этого кошмара. Она должна его поцеловать, здесь и сейчас? Но его взгляд не отпускал ее.

— Нам нужно поторопиться, и не глотайте зерна, иначе они не подействуют. Вы должны их раскусить, но кусаться вы умеете. — И вдруг на его губах появилась робкая улыбка. — Я несколько иначе представлял себе наш первый поцелуй, но у меня нет выбора. Мне очень жаль, что иного пути нет.

Он посмотрел на Ракотовао, которая им кивнула.

— Давайте!

Вильнев нежно дотронулся своими губами до губ Паулы, и, когда они соприкоснулись, по спине Паулы пробежала дрожь. Она жадно хватала ртом воздух; она не была готова к этому. Его рот был мягким, но он так электризовал Паулу, что у нее закружилась голова. Она закрыла глаза, отстранилась от остальных и осталась с ним наедине. Паула ответила на его поцелуй, полный отчаяния, не потому, что это мог быть ее последний поцелуй, а потому что это был первый настоящий поцелуй в ее жизни.

Кончиком языка он коснулся ее губ, он искал путь к ее рту. Пауле пришлось шире расставить ноги, чтобы не упасть, ей хотелось, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался. Сколько времени они потратили в спорах! Она открыла рот, почувствовала его язык, что пробудило в ней желание обнять его, подойти ближе, но, когда она сделала шаг к нему, сразу же раздался возмущенный возглас. Она открыла глаза и увидела всех этих людей вокруг себя. Она не могла не помнить о реальности. Ее открытые глаза смотрели прямо в его глаза, которые были так близко, такие огромные, они смотрели с такой любовью, что у нее на глазах выступили слезы.

Она снова отошла немного назад, не отрывая губ от него. Вдруг она ощутила зерна у себя под языком и отодвинула их в сторону.

— Хватит! — скомандовала Ракотовао и подошла к ним ближе.

— Сразу же хорошо разжевать, чтобы никто не заметил, — пробормотал он быстро, глядя ей в лицо. Она раскусила зерна. — Все будет хорошо, — сказал он и улыбнулся намного более обнадеживающе, чем прежде. — Наверняка, если мы это переживем.

Ракотовао встала между ними и велела двум охранникам с копьями увести Вильнева.

«Увижу ли я его еще когда-нибудь?» — спросила себя Паула и вытерла слезы, пока у нее во рту распространялся горький привкус.

Горький? Впервые с тех пор, как ее нос был травмирован, она почувствовала вкус. Ракотовао привела Паулу к столу под манговым деревом, где уже лежали три обработанные ядом шкурки и стоял сосуд из тыквы. Снова наступила гробовая тишина, только под манговым деревом слышен был тихий шелест. На какое-то мгновение Паула снова вообразила, что там, наверху, ее спасители держат канат, собираясь вытащить ее, прежде чем она проглотит смертельный яд. «Ерунда, — сказала она себе. — Вильнев был здесь, он поцеловал тебя, ты снова начинаешь грезить. Теперь все зависит только от тебя».

Горечь у нее во рту стала вязкой, хоть бы это был хороший знак. У Паулы дрожали колени в такт биению ее сердца. Она почувствовала, как начало бурлить у нее в желудке. Глазами она искала Вильнева, но нигде его не видела.

Ракотовао расставила ее руки и крикнула что-то, чего Паула не поняла, но от чего у нее по спине побежали мурашки. Зрители встали и начали ритмично хлопать в ладоши и что-то при этом напевать.

Затем пение перешло в оглушительный рев, из-за чего пульс Паулы еще больше участился, все мысли исчезли у нее из головы, сменившись громкой пульсацией.

После мощного заключительного аккорда все снова замолчали, и Ракотовао протянула Пауле первый кусочек куриной шкурки. Она должна была запивать кусочки рисовой водой; Паула с большой радостью ощущала, что с каждым глотком воды ее тошнит все сильнее.

После того как она проглотила последний кусок, ей стало по-настоящему плохо и все вокруг нее начало кружиться. Она покачнулась, на что последовал тихий возглас толпы, и затем, как раз когда она наклонилась вперед, чтобы ее вырвало, что-то прыгнуло ей на плечи. Несмотря на свое ужасное состояние, она узнала этот вес и острые когти. Это был маленький лемур, который следовал за ней от реки с крокодилами. И хотя она прежде радовалась его появлению, но на этот раз он только усилил ее страдания. Она попыталась его стряхнуть, но у нее не получилось, и ей ничего не оставалось, как с лемуром на спине, с ужасными спазмами в животе извергнуть из себя куриные шкурки.

В это время началась невероятная суматоха, которую Паула едва заметила, потому что ее внимание было приковано к собственному телу, которое корчилось в судорогах. И только когда она, вывернувшись наизнанку, обессиленная упала на землю, лемур спрыгнул с ее спины и исчез на манговом дереве, к стволу которого она как раз прислонилась. Она жадно хватала воздух ртом и закрывала себе нос, чтобы не вдыхать больше запах вонючего содержимого своего желудка, и ей было абсолютно все равно, если вдруг шкурки окажутся не целыми. С нее было достаточно. Все, что здесь произошло, было вершиной всех тех унижений, которые ей пришлось испытать. Хватит. Ей хотелось просто умереть.

«Сказки, — раздался ее внутренний голос, — слово на С. Сказки и еще к тому же сверхъестественно зловонный сор».

На лице Паулы появилась широкая улыбка. Она выпрямилась и сделала глубокий вдох. И правда, ощущалась не только кислота желудочного сока, но и пыльная земля, на которой она сидела, кора мангового дерева с легким запахом корицы, запах свежего пота на ее одежде и аромат несозревших плодов манго, которые висели над ней, — они напомнили ей запах ежевики. Все в мире встало на свои места.

Ракотовао наклонилась к ней, помогла ей встать и повела ее к столу, где лежали три извергнутые отравленные шкурки. Паула не могла на них смотреть, ей все еще было плохо. Несмотря на это, она заметила, как все взволнованы. Все показывали на нее и разговаривали друг с другом.

Ракотовао подняла руки, и все замолчали, но такой тишины, как прежде, не было, небольшое волнение осталось.

Староста тихо сказала Пауле, что боги сочли ее невиновной и она теперь свободна. Затем она повысила голос и произнесла речь, в конце которой все ликовали, будто это было начало большого праздника.

Ракотовао улыбнулась ей и сказала, что она будет почетным гостем у них на празднике.

Но все произошло слишком быстро для Паулы: ее днями держали взаперти, считая отъявленной преступницей, ей давали смертельный яд, а теперь она должна с ними праздновать?

— Это большая честь, но я чувствую некую слабость, — сказала она. — Где мой ребенок? Я хотела бы прилечь, и мне нужно что-нибудь выпить.

Ракотовао кивнула одному из охранников, и тот по ее указанию принес сосуд из тыквы с водой для Паулы, которую она так жадно выпила, что подавилась и закашлялась. Ракотовао велела снова наполнить сосуд и позвала одну из молодых женщин, которая отдала Пауле Нирину. Его тоже запеленали в свежие пеленки, и он радостно на нее смотрел. Непроизвольно Паула улыбнулась ему в ответ, но, уже собравшись уходить с ним, она поняла, насколько слаба. В конце концов она несколько дней ничего не ела.

— Я еще немного посижу здесь с ребенком, — пробормотала она и присела у мангового дерева. Ракотовао пожала плечами и оставила Паулу одну.

Она жадно вдыхала аромат Нирины и пришла в восторг, когда сразу же его узнала и классифицировала. Она снова его ощущала, этот свежий аромат, который сначала напоминал запах табака, однако затем его кожа источала сладость, которая вытесняла из нее всю горечь, делала ее мягкой и нежной. Уд. Она прижала его к себе.

На нее упала тень. Еще прежде, чем она подняла голову вверх, она узнала аромат можжевеловых ягод, корицы и кипариса. На нем теперь была рубашка, но он пришел не один, а с Нориа. Они сели слева и справа от нее. И хотя у Паулы было так много вопросов к ним, они сидели молча и смотрели, как солнце клонится к вечеру.

Наконец Вильнев откашлялся и настоял на том, чтобы все поели. Они отправились к своим палаткам, Нориа и Вильнев шли по бокам от Паулы и поддерживали ее, Вильнев нес Нирину. Палатки без караульных казались инородными телами на опустошенной земле. Они помогли Пауле присесть и начали готовить еду. У Паулы закрылись глаза, она заснула и проснулась только тогда, когда еда была готова. Они молча поели, будто уже и не могли разговаривать.

— Вам нужно еще что-то съесть!

Вильнев протянул Пауле еще один жареный рисовый пирожок, которые Нориа приготовила специально для нее.

— Я больше не могу.

Паула посмотрела на Нориа, к которой у нее было столько вопросов, но та словно онемела. Она покормила Нирину молочной кашей, вытерла ему рот, встала и положила его в гамак из москитной сетки, который соорудила Паула.

Паула и Вильнев остались наедине. Паула посмотрела на него. Тот поцелуй все изменил, и она не знала, как быть дальше. Между ними возникло необычайное напряжение, которое, наверное, даже Нориа заметила, потому что она не вернулась.

Вильнев протянул Пауле блюдо с бананами во фритюре. Она покачала головой, но затем он пригрозил, что будет кормить ее, как Нирину. Поэтому она взяла один и начала его есть без особого желания. Тем временем возникло неуютное молчание.

— Что случилось с вашим серебряным крестом? — наконец спросила она, нарушив неприятную тишину.

— Я обменял его на нечто более ценное — на поцелуй.

Паула залилась румянцем. Наконец он это произнес.

— Это было очень мило, — скупо сказала она. Ей не хотелось чувствовать себя такой скованной.

— Мило? — Вильнев подвинулся ближе. — Мило?

Невероятно! Паула пережила с его помощью смертный приговор и не знала, как его благодарить.

Вильнев взял у нее из рук банан и как бы случайно коснулся ее щеки.

«Уму непостижимо, — подумала Паула, — ни один человек еще не касался так моей кожи».

Он подвинулся еще ближе, взял ее голову двумя руками и внимательно посмотрел ей в лицо.

Паула еще никогда не была к нему так близко, даже тогда, при их поцелуе. Его зеленовато-карие глаза казались ей просто огромными, под ними лежали круги, от носа пролегали вертикальные складки к его полному, уже не такому бледному рту, щетина снова нарисовала на его щеках темную тень. Какой восхитительный от него исходил запах, как от покрытой мхом лесной почвы на солнце! Вильнев подвинулся еще ближе и улыбнулся. Он отпустил ее лицо и погладил ее волосы, расплел косички, которые заплели утром, разложил волнистые волосы на плечах, задержался там, осмотрел царапины, которые на ее коже оставил лемур, что вызвало у него возмущение. Затем он провел рукой по ее шее; каждое его прикосновение рождало в ее теле небольшие электрические импульсы. Непроизвольно Паула опустила голову, чтобы задержать его руку между шеей и лицом. Она тяжело вздохнула, придвинулась ближе к нему и положила руки на его широкие плечи. Они смотрели друг на друга так, как никогда прежде. Не отводя взгляда от его глаз, Паула подобрала ламбу, под которой она была абсолютно голой, и села к нему на колени. Своими ногами она обхватила его бедра и положила голову ему на грудь. Он обнял ее.

— Паула.

Его голос звучал хрипло.

Паула чувствовала странную слабость, словно она недавно плакала, но в ней был и смех, она думала о ванильном аромате, о лазуритовых бабочках, о том, как она впервые плавала в холодном озере, но то, что происходило здесь, было намного прекраснее. Потому что она слышала его пульс как эхо своего и чувствовала, как с каждым ударом их сердец что-то тает в ее животе под огромным твердым шрамом, и она знала, что теперь уже не одна.

45 Вербена

Речь идет об освежающем запахе, которым обладают листья произрастающего в Перу Aloysia Citriodora Orteg. и который очень похож на запах померанцевой травы, из-за чего это эфирное масло часто называют вербеновым маслом.

Паула спала недолго, но на следующее утро она чувствовала себя прекрасно, полной сил и готовой задавать вопросы, как быть дальше. Она поднялась, оставив Вильнева, который крепко спал, погладила его колючую щеку и вышла из палатки к костру, где Нориа уже кормила Нирину.

— Нориа, дайте мне, пожалуйста, малыша, — сказала Паула и продолжила кормить Нирину. — У меня к вам столько вопросов, и я совсем не знаю, с чего начать. Вам известно, где сейчас Мортен?

Нориа молчала, пока Паула не закончила кормить ребенка. И только когда она положила малыша себе на плечо и начала ходить с ним взад-вперед, Нориа откашлялась.

— Я хотела бы вам кое-что показать, — сказала она и ушла за одну из палаток.

Когда она вернулась, она что-то держала в руках. Нориа присела на матрас перед палаткой Паулы и попросила ее присесть рядом ней. Когда Паула подошла ближе, она поняла, что это.

Ржавая жестяная банка. Паула ошеломленно смотрела на буквы, которые еще частично можно было прочитать. «Ван Хоутен». Банка из-под какао. Банка ее бабушки.

Она была не в состоянии говорить, пока все это осознавала. Нориа обманула ее, она отправила ее не к той могиле, просто так. Хотя она знала, какое значение это имело для Паулы.

Она несколько раз сглотнула, не издав ни звука. Поэтому Нориа ни разу и не появилась, пока она сидела под стражей. Паула думала: все идет к тому, что они станут подругами, но она очень сильно заблуждалась.

Нориа показала на банку и закашлялась.

— Это длинная история. Вы хотите ее выслушать?

Паула кивнула, все еще не говоря ни слова.

— Миссионеры всегда мне рассказывали, что спасли меня из крокодиловой реки, но это была бессовестная ложь, клевета на мою страну и ее обычаи. А правда в том, что моя мать отказалась от меня, потому что я была одной из близнецов, к тому же родилась в несчастливый день. Мой отец решил меня спасти, вероятно, потому что чувствовал себя виноватым или потому что причинил моей матери уже достаточно зла. Она была просто дешевым утешением после его большой, настоящей любви к одной старой ведьме. — Нориа язвительно посмотрела Пауле в лицо. — Ваша бабушка была уже старой, и зря она вскружила голову такому молодому человеку, как мой отец, околдовала его.

Значит, Эдмонд был отцом Нориа. Паула начала считать. Ее бабушка была в два раза старше Эдмонда, так что он запросто мог быть отцом Нориа. Очевидно, Эдмонд надолго пережил Матильду. Но почему он был не здесь, на Мадагаскаре, и почему не осуществил свою мечту о собственной ванильной плантации?

— А где ваш отец? Я могу с ним поговорить?

Нориа покачала головой.

— Он мертв. Я его никогда не знала, у меня есть только письмо, которое он мне написал. Кроме того, он был настолько бестактен, что оставил мне письмо, которое ему написала ваша бабушка. Я думаю, это было ее последнее письмо, то, в котором она рассказала о своей золотой находке.

— А как эти письма попали к вам?

— Когда появился Мортен. Он приехал на плантацию своих родителей — это была та плантация, которая и на жизнь моего отца повлияла таким решающим образом, — потому что хотел вернуть ее в собственность семьи. Там он встретил моего отца, смертельно больного. Эдмонд дал ему письма с поручением найти меня.

Нориа злобно улыбнулась.

— Мортен?

Паула задумалась. Мортен хотел выкупить плантацию… и вдруг все стало ясно. Мортен был тем маленьким мальчиком, которого не любила ее бабушка и который застал ее за кражей украшений.

— Моего отца нельзя было назвать умным человеком, с тем же успехом он мог отдать письма самому дьяволу.

— Что вы имеете в виду?

— Мортен сначала сам искал то место, на котором ваша бабушка нашла золото. Только когда он понял, что в одиночку не сможет даже выяснить, где находится плантация вашей бабушки, он разыскал меня. Таким образом, было зря потрачено время, когда мой отец был еще жив, время, которое я могла провести с ним. Вскоре после того, как я узнала, что он мертв, вы появились на Нуси-Бе и спрашивали всех и каждого о старой ведьме. Тогда-то мы за вас и взялись. — Она безрадостно улыбнулась. — Это было просто, вы так же доверчивы, как и мой отец.

В голове Паулы все перевернулось.

— Но почему Мортен — норвежец, если он вырос на плантации на Реюньоне?

— После того как ваша бабушка украла украшения, а мой отец оказался в тюрьме, дела на плантации шли все хуже. В конце концов отец Мортена повесился, и семье пришлось покинуть плантацию. Мортен вынужден был жить у одной из своих сестер недалеко от Христиании, и он всегда ненавидел снег, холод и темноту.

Паула представила себе Мортена маленьким мальчиком, которому пришлось оставить свою родину, и ей стало жаль его, хотя он и обманул ее. «Возможно, — пронеслось у нее в голове, — в этом косолапом медведе, который сначала меня так очаровал, было что-то настоящее, что Мортен скрывал где-то глубоко после того, как ему пришлось покинуть родину».

— Потом еще было письмо, которое я нашла у Ласло, письмо Матильды вашему отцу, но как оно оказалось у Ласло?

— Когда мы бросили свои вещи в лесу, мы подложили ему письмо и медальон с фотографией матери Мортена, на тот случай, если вы снова будете рыться в наших вещах.

Паула только хотела возмущенно возразить, как ей вдруг вспомнился тот день, когда она спасла Нирину. Ласло пропал, и ей пришлось самой следить за огнем. Ее щеки налились румянцем, когда она вспоминала, как обыскивала их палатки.

— А где сейчас Мортен?

— Я не знаю.

Нориа хотела еще что-то сказать, но прикусила губы.

— Если у вас была эта банка, почему вы вернулись?

— Потому что это было неправильно. — Нориа искала взглядом глаза Паулы. — Мортен отравил мою душу. — Она покачала головой. — Нет, нет, все еще хуже. Сначала это было словно игра. Мортен утверждал, что вы точно знаете, где золото, а все остальное — вранье. Он сказал, что смерть наших родителей на совести вашей бабушки, и будет справедливо, если мы получим компенсацию от вас.

Паула поразилась тому, как можно иначе посмотреть на то, что она считала абсолютной правдой. И хотя она была уверена, что ее бабушка никому не хотела причинить зло, факт остается фактом: ее решения многим людям принесли страдания. Мысль, которая сбивала с толку и которой она противилась. Она напряженно ждала, что еще Нориа ей поведает.

— Ласло дал мне понять, что Мортен меня просто использует. Я все ему рассказала, и он считал, что глупо гоняться за золотом. Вы ему нравились, и он был убежден, что мы должны быть друзьями ради наших предков. Я ему поверила и мирилась с вами, пока вы его не убили и не разрушили все. Потом я вас просто возненавидела.

Паулу потряс тот факт, что она этого не замечала, потому что была слишком занята собой.

Нориа наклонилась к Пауле и погладила Нирину.

— Но это сложнее, чем я думала. Так много всего произошло, после чего я убедилась в том, что Ласло был прав. Дронго, крокодилы, лемур.

Она встала, и казалось, что она словно освободилась от чего-то.

— И сегодня утром я еще кое-что нашла. Пойдемте.

Паула прошла за Нориа до края плантации, туда, где росли пальмы.

— Смотрите внимательно, — сказала она и наклонилась к засохшему растению ванили.

Паула наклонилась к земле и увидела крошечную вершину листа, робко тянувшегося к солнцу.

— Совпадение! — сказала она. Но Нориа водила ее от растения к растению, и повсюду она находила крошечные зеленые листья.

— Нет, это не случайность. — Нориа посмотрела Пауле в лицо. — Это поле ждало вас.

Паула почувствовала желание обнять Нориа, но была не уверена, что той это понравится, и ограничилась тем, что просто улыбнулась ей.

— И вы поэтому вернулись?

— Я должна была заставить Мортена поверить в то, что я на его стороне, только так я могла наблюдать за ним и видеть, какую игру он ведет.

Вместе они снова прошли к палаткам и присели на матрасы, где все еще стояла нетронутой ржавая банка из-под какао.

— Откройте же ее, — попросила Нориа.

Паула посмотрела на жестяную банку, которая вдруг показалась ей сундуком Пандоры.

Подняв банку, она почувствовала, насколько та легкая. Она нашла взглядом Нориа, которая внимательно за ней наблюдала. Там не было золота. Крышку заклинило, и Пауле пришлось сильно дергать ее, чтобы открыть.

Из банки донесся едва уловимый аромат маслянистого какао и высушенной ванили, но внутри были только красная пыль и несколько камней. От золота не осталось и следа. Паула вопросительно взглянула на Нориа.

— Посмотрите внимательно внутрь, — сказала Нориа. — Я специально ничего не трогала.

— Нам давно пора перейти на «ты», — предложила Паула. Нориа, в конце концов, принесла ей завещанное имущество ее бабушки.

Нориа кивнула, и затем Паула заметила то, что чуть было не ускользнуло от нее. Земля на дне квадратной банки покрывала листок бумаги. Он был весь в пыли, без единого отпечатка пальцев. Никто не прикасался к листку, даже Нориа.

Паула достала его и раскрыла, преисполнившись надеждой. Наконец она узнает, из чего состоит уникальный парфюм Матильды и где та нашла золото.

Но буквы на пожелтевшем листке невозможно было прочесть.

Разочарование обожгло ее желудок, как крепкая водка. Паула склонилась над листком, ей так хотелось исполнить последнее желание бабушки! Кроме того, ей было любопытно, как Матильда скомпоновала свой аромат, что она сделала не так, как в других комбинациях из ее книги.

Паула посмотрела через край листка прямо в лицо Нориа.

— Ничего, — сказала она, — ничего.

В этот момент поднялась невероятная суматоха. Нирина начал громко кричать, Паула и Нориа смотрели друг на друга широко открытыми от ужаса глазами.

Отовсюду к ним подходили солдаты королевы. Паула спрятала лист в своем декольте. Даже если она не сможет его прочесть, он все равно принадлежит ей.

Через несколько секунд появилась Ракотовао в окружении солдат.

Паула ликовала. Видимо, распространилась весть о том, что Ракотовао осуществляет смертную казнь, хотя это запрещено. Очевидно, на Мадагаскаре все-таки была законность, и ее хотели допросить как свидетеля. Несмотря на это, все казалось ей очень жутким.

Ракотовао указала на Паулу и Нориа, и к ним ринулись солдаты и схватили их. Вильнев, напуганный шумом, выскочил из палатки Паулы, и его тоже сразу же схватили и отвели к Пауле и Нориа. Им связали руки за спиной, как злостным преступникам. Нирину без лишних вопросов по поводу того, чей это ребенок, привязали к спине Нориа.

— Что здесь происходит? — спросила Паула.

Нориа что-то крикнула коменданту, который подошел к ним и начал с ней словесную перебранку, в ходе которой Нориа все больше понижала голос. В конце концов она опустила голову и упала как подкошенная.

Солдаты снесли все вещи из палаток в большую кучу.

— Что происходит, Нориа, черт возьми, скажи нам?!

У Вильнева на лбу выступили вены, и Паула увидела, как работают его жевательные мышцы. Ей казалось, что ночь была несколько лет назад.

— Солдаты говорят, что мы обманули королеву. Мы не посланники немецкого кайзера, а охотники за золотом, которые с самого начала просто хотели разграбить Мадагаскар. Это считается государственной изменой, а после того, как мы добились аудиенции с королевой, — и личной изменой ее величеству. А какое наказание это за собой влечет, вы уже знаете.

— Как, черт возьми, они об этом узнали? — прошипел Вильнев сквозь зубы. — Может быть, из Берлина прибыл настоящий посланник? Есть только два человека, которые знали об этом обмане, один из них мертв, второй исчез. Абсолютно очевидно, что, пока мы ночью открывали могилу, он бросился бежать.

Паула и Нориа переглянулись. И затем Паула объяснила ему, что в действительности произошло ночью. Вильнев просто кипел от ярости. Паула думала о том, что золото из банки исчезло, и Нориа еще не нашла этому объяснения.

— Золото у Мортена?

Нориа покачала головой.

— Кто же тогда?

После того как Паула нашла записку, она была уверена, что в банке было и золото.

— Вы, Нориа?

Нориа улыбнулась и покосилась на старосту деревни.

— Я не понимаю! — сказал Вильнев. — Она же ничего не знала об этом.

— Нет, знала. — Нориа улыбнулась еще шире. — Вы помните большой праздник перезахоронения усопших, фамадихана, который мы наблюдали по дороге в Амбохимангу? В этой деревне тоже почитают этот обычай, и я думаю, что когда Ракотовао спустя примерно десять лет собралась омыть и перезахоронить прах своего отца, она нашла жестяную банку и ее содержимое присвоила себе. Тайно, потому что она не имела права присваивать золото, которое ее отец получил в подарок от предков, самое большее, что она могла сделать — это построить для отца красивый надгробный памятник. И она не хотела, чтобы это каким-то образом выяснилось, поэтому всячески пыталась избавиться от нас.

— Но она не могла выдать нас, потому что до вчерашнего дня она думала, что я умру, все остальные уедут отсюда, и к ним вернется покой, — сказала Паула.

— В конце концов, не имеет значения, как это выяснилось, нам нужен план, который нас оправдает.

Вильнев посмотрел на кучу, которую солдаты соорудили из их пожитков.

— Сейчас они это подожгут, — объяснила Нориа. — У нас больше нет права на собственность, потому что мы так или иначе умрем.

«Я пережила смертный приговор не для того, чтобы умереть, — подумала Паула, — только не после этой ночи с Вильневом. Я должна поговорить с королевой и объяснить ей, что в действительности произошло, чтобы привлечь ее на нашу сторону. Но для этого мне нужны мои масла, их нельзя жечь, я должна этому помешать!»

Вильнев будто прочитал ее мысли, он подошел к куче и сел на нее.

— Тогда вам придется сначала сжечь меня!

Четыре солдата ринулись к нему, оттащили его от кучи, повалили на землю, ударили его так, что из его правой брови потекла кровь.

Паула вскрикнула и подбежала к нему, ей так хотелось к нему прикоснуться, но со связанными руками это было невозможно.

— Ничего страшного, — пробормотал Вильнев.

— Сколько можно! — заорала она. — Я сыта по горло этой страной! — завопила она еще громче. — Нориа, пожалуйста, переведи! Я проплыла через реку с крокодилами и пережила смертный приговор, а сейчас с меня довольно. Я прокляну каждого, кто причинит вред мне или кому-то из нас. Скажи им, это может повлечь за собой страшные последствия для них и их потомков, если они сожгут мои вещи, потому что это подарки моих предков! — Тяжело дыша, Паула остановилась. — И это мой ребенок! — Она указала на Нирину.

Солдаты посмотрели на нее.

— Нориа, скажи им, что ты сама видела.

Нориа покачала головой, но в ее глазах промелькнула искра.

— Это не понадобится.

Нориа указала ей на кучу, от которой только что оттащили Вильнева. Паула обернулась.

Она озадаченно смотрела на ту картину, которая предстала перед ними, и, несмотря на то что происходило, она не могла не улыбнуться, потому что на куче сидел лемур, который вчера прыгнул ей на плечи, он сидел и смотрел на нее своими большими глазами так, будто вся эта театральная пьеса была затеяна только для него. Солдаты шушукались друг с другом, затем Нориа сказала, что они ничего не будут сжигать и что им развяжут руки, если они поклянутся, что не сбегут.

Спустя несколько часов они уже направлялись в Амбохимангу, но на этот раз они были пленниками королевы, а не ее гостями.

46 Ветивер

Ветивер — так называют корень двухметровой травы Andropogon Muricatus Retz. Путем дистилляции корней ветивера получают эфирное ветиверовое масло. Оно довольно вязкое, темно-коричневого цвета и имеет интенсивный, приятный, напоминающий запах фиалкового корня аромат.

Дорога назад в Амбохимангу показалась Пауле намного более короткой, чем путь оттуда в деревню ее бабушки, что было связано не только с тем, что у солдат были пони, на которых пленных везли, когда они уже не могли идти дальше. По большей части это объяснялось тем, что Паула очень боялась того, что ее там ждет.

Вчера вечером они подошли к главным воротам, и там они, как обычно, поставили палатку Паулы, в которой с момента их плена жили все вместе: она, Нирина, Вильнев и Нориа.

Паула уже проснулась. Она, как и прежде, мало спала, и ее беспокойство передалось Нирине. Ребенок чувствовал, что происходит что-то ужасное.

Паула обратилась к страже возле ее палатки и попросила дать ей чай и молоко, но ей дали только горячую рисовую воду и разбавленное водой молоко для Нирины. После того как Нирина поел, проснулись Вильнев и Нориа.

— Я, должно быть, совсем сошла с ума. Что за дерзость — выдавать себя за посланников кайзера, — сказала она Вильневу.

— Мы все в этом участвовали, — сухо сказала Нориа.

Вильнев недоверчиво на нее посмотрел.

— Ты обо всем знала?

Как и Паула, он перешел с ней на «ты».

Паула вспомнила, как правдоподобно Нориа тогда отреагировала, она действительно искусно притворялась.

Нориа кивнула Вильневу.

— Я же рассказывала вам, что мы с Мортеном были заодно. Разумеется, мы не планировали такой масштабный обман. Это была идея Паулы, но я вас предупреждала о последствиях. Для нашего правительства это большое унижение — быть так обманутым иностранцами.

— Как и в любой другой стране, — сказал Вильнев. — Это действительно была невиданная дерзость с нашей стороны. Но, несмотря на это, мне очень хотелось бы знать, кто нас предал.

— Это совершенно не важно, нам стоит подумать, как выпутаться из этой ситуации, чтобы не пролилась кровь.

Паула умоляюще посмотрела на них, после чего Вильнев обнял ее, что даже в такой ситуации возбудило ее. Но Паула подавила в себе это приятное чувство, потому что речь шла только о том, чтобы люди не пострадали из-за нее.

— Ты понравилась королеве, — размышляла Нориа. — Мы должны это использовать.

— А если она вообще не захочет с нами говорить? Если нами будет заниматься премьер-министр?

— У нас должно все получиться. Придумай что-нибудь.

Они выпили немного рисовой воды, которую Паула никогда не любила, а за это время просто возненавидела.

Солдат заглянул в палатку и промычал какой-то приказ.

— Пора, — перевела Нориа, и ее лицо помрачнело. — Именно сегодня алацинаини, понедельник, а это черный день. День забот и споров. Пусть будет проклят тот, кто назначил для нас этот день.

Их протолкнули через главные ворота Амбохиманги, и Паула, у которой на спине был Нирина, с трудом поднималась ко дворцу в том темпе, который задали солдаты.

Было намного жарче, чем четыре недели назад, у нее дрожали ноги от напряжения, она потела, хотя здесь, наверху, веял легкий бриз, в котором ее нос улавливал сочетание гвоздики, померанцевых цветов и стиракса. Она снова почувствовала волшебство, свойственное этому месту, и вспомнила их разговор с Ласло. Хоть он и не верил в Бога, но говорил, что ощущал Его присутствие здесь. При этом он смотрел на нее со своей юношеской улыбкой. А теперь он был мертв.

Она остановилась, чтобы перевести дух, обернулась и посмотрела на находящийся внизу, дрожащий в лучах солнечного света пейзаж с пальмами и рисовыми террасами. Может быть, она действительно так обидела эту страну, что ее следует казнить и только кровь может смыть этот гнусный обман? «Нет, — подумала она, — должен быть способ спастись».

Когда они наконец подошли к священному инжирному дереву, их уже ждали. В отличие от прошлого раза, большая площадка не пустовала, в дальнем углу, который немного восходил вверх, стояли столы и десять стульев, и на этих стульях сидели справа и слева по четверо мужчин. Только два центральных места были еще свободны. Паула дрожала, несмотря на жару. Здесь заседал трибунал, который собирался казнить их за государственную измену. Пауле очень хотелось, чтобы в центре сидела королева и никто иной, а премьер-министра чтобы там не было.

Вильнев встал рядом с ней и взял ее за руку. Прежде чем он успел что-то сказать, к ним подошла Нориа и взяла Паулу за другую руку.

— Выглядит как настоящее судебное заседание, — удивленно прошептал Вильнев.

Нориа фыркнула.

— А что вы думали? Здесь, у народа мерина, цивилизация.

Паула и Вильнев переглянулись, но ничего не ответили.

— Нам тоже дадут возможность высказаться.

— Это поможет?

Нориа пожала плечами.

— Думаю, нет. Посмотрим.

— Нам можно присесть? — спросила Паула, на что Нориа только покачала головой.

Вдруг все встали, вышел премьер-министр в белом костюме, снова со слишком большим мечом на боку, из-за которого он казался еще более низкого роста, чем был. Когда он сел, все последовали его примеру, и взгляды всех мужчин были направлены на троих обвиняемых.

Премьер-министр объявил, что заседание будет проходить на английском языке, чтобы все понимали происходящее. На его зарождающейся лысине выступил пот, из-за чего его кожа орехового цвета казалась отполированной. Он говорил длинными обстоятельными предложениями, что осложняло ситуацию.

Кроме того, он прочитал их мнимое письмо посланников, которое казалось Пауле невероятно бесстыдным. С каждой минутой она чувствовала себя все хуже и все крепче сжимала руку Вильнева. Она очень сосредоточенно слушала, потому что боялась что-либо упустить.

Было прочитано еще одно письмо, то, которое Матильда написала Эдмонду и в котором она сообщала ему о золотой находке. Это письмо служило доказательством той теории, что они не только выдали себя за других, но и приехали лишь для того, чтобы разграбить страну. Потому что, как им было известно, мудрая королева к началу нового года, то есть как раз перед их появлением, издала суровый закон, запрещающий иностранцам добычу золота и драгоценных металлов.

— Вот свинья! — прошептал Вильнев. — Теперь однозначно получается, что нас предал именно Мортен.

— Он наверняка решил, что будет уже за пределами страны, когда нас схватят.

— Но я не думаю, что ему это удалось.

Паула и Вильнев посмотрели на Нориа. На ее лице появилась коварная улыбка.

— Есть такая вероятность, что он повернулся к нам спиной[12], но все в руках Занахари.

Паула хотела уточнить, что она имеет в виду, но она уже и так многое упустила из речи премьер-министра, ей нужно было внимательно следить за его словами, потому что от этого, в конце концов, зависела их жизнь. Она уже не могла стоять, Нирина прилип к ее спине, как мешок риса, ей очень хотелось пить.

Вдруг посреди речи премьер-министра все мужчины вскочили и склонили головы. Появилась королева и заняла свободное место возле премьер-министра, затем движением руки распорядилась, чтобы все присаживались и продолжали.

Паула ощущала на себе строгий взгляд королевы, и, когда она решилась посмотреть ей в лицо, она пришла в ужас от той скорби, которую там увидела. Скорбь оттого, что Паула должна умереть, или оттого, что она ее обманула?

Ранавалуна II была в шелковой красной ламбохиани с графическим рисунком, а на ее плечах лежала белоснежная ламба. Хотя королева велела премьер-министру продолжать, мужчины молчали.

Паула подумала, имеет ли она право нарушить тишину, но не решилась.

— Я разочарована, особенно вами, — сказала королева после долгой напряженной тишины, и ее взгляд не оставил сомнений в том, что она имеет в виду именно Паулу. — Очень жаль, что мой премьер-министр Раинилаиаривуни оказался прав относительно своих предостережений. Нам не следовало позволять иностранцам путешествовать по нашей стране, потому что они всегда имеют темные намерения — разрушить нашу страну или использовать ее.

Пауле очень хотелось возразить.

— Но… — начала она со страстью, однако Нориа и Вильнев толкнули ее в бока и призвали сохранять спокойствие.

— Меня очень огорчает тот факт, что за наше гостеприимство в такой священный день, как алахамади, наш купальный праздник в честь Нового года, отплатили таким обманом. В Библии сказано: «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам!» Но нас обманули, и мы пропустили друзей сатаны.

Мужчины начали что-то бормотать в знак одобрения.

Паула больше не могла этого выносить. Это было уже слишком. Никто из них не заслуживал, чтобы его называли сатаной, даже Мортен, предатель.

— Почтенная королева, — начала она, не обращая внимания на то, что Нориа и Вильнев схватили ее за руки и делали ей знаки молчать. — С позволения сказать, это не так. Да, мы не ангелы, но у нас не было тех темных помыслов, в которых нас обвиняют. Я все могу объяснить, если вы позволите.

За этим последовали возмущенные протесты мужчин, и премьер дал указание солдатам, которые сразу же отвели Паулу в сторону и поставили между двумя охранниками в форме.

Королева наморщила лоб и тяжело вздохнула. Она поднялась и собралась покинуть заседание.

Паула все поставила на карту и, хотя по всему ее телу прошла дрожь, крикнула:

— Меня уже приговаривали к смертной казни зернами тангина, разве это не достаточное наказание? Вы не хотите меня просто выслушать?

Мужчины начали перешептываться, и Ранавалуна II остановилась.

— Смертная казнь? Это правда? — спросила она собравшихся. — Как это возможно? Я же строжайшим образом запретила ее. Единственные, кто может вершить суд в королевстве, это мы. — Она снова присела. — Хорошо, говорите, и на этот раз я хочу слышать только правду и ничего, кроме правды.

Паула дрожала так сильно, что ей стоило больших усилий совладать со своей челюстью. Королева велела принести ей чай, и ей разрешили присесть. Нирину сняли у нее со спины и положили на руки.

Паула рассказала все, что произошло, не забыла и о Нирине, о смерти Ласло, она даже рассказала, как ей удалось выстоять перед ядом зерен тангина. И она отчетливо дала понять, что не интересовалась золотом, для нее на первом плане были ее бабушка, ваниль и парфюм, а для Вильнева — исключительно лекарственные растения. Она объяснила, что они в принципе узнали о золотой находке ее бабушки только в пути. Но она все же умолчала о том, что Нориа знала о намерениях Мортена, и настояла на том, что они все держали Нориа в неведении. В конце концов, это была идея Паулы, из-за которой они оказались в таком положении.

— Ну, это красивая история, которую можно купить на любой ярмарке, — отозвался премьер-министр и почесал свою бороду. — У вас есть доказательства?

Вильнев попросил слово и указал на Нирину, который лежал у Паулы на руках и спал. «Умный ход», — подумала Паула, потому что вспомнила, почему у премьера не хватает пальца на левой руке.

Затем взяла слово Нориа, но Паула понимала только отдельные слова, потому что Нориа говорила не на английском языке, а на языке народа мерина. Она понимала такие слова, как фади, дронго, вуаи, то есть «крокодил», и снова и снова разана — «предки», Занахари — бог и, наконец, «ваниль».

— Ny vava soa sakafo. — Королева улыбнулась Нориа и перевела для всех: — Хорошая речь может даже утолить голод!

Государственные деятели, премьер и даже солдаты громко рассмеялись, будто это был деревенский праздник. У Паулы ком встал в горле. Это был хороший знак или это значило, что они радуются продолжению праздника — красивой торжественной казни?

Королева хлопнула в ладоши, все встали, чтобы собраться на совещание, а Паула и ее друзья тем временем должны были терпеливо ждать на солнце. Им не разрешили разговаривать друг с другом, но принесли фрукты черимойя. Паула не могла понять, что это было, намерение или просто случай. Она переглянулась с Вильневом. Он ободряюще ей улыбнулся, поцеловал черимойю и демонстративно приложил ее к груди.

И только когда начало темнеть, королева с государственными деятелями вернулись. Паула попыталась что-то прочитать на неподвижных лицах, которые казались ей резными масками скорби. Она не смогла распознать, что они решили.

— Мы долго совещались с представителями юстиции и пришли к единогласному мнению, что вы все должны понести наказание в виде смертной казни, — начал премьер-министр. — Потому что неоспоримым остается тот факт, что вы опустились до обмана, чтобы добиться расположения ее величества, вы осквернили могилы, чтобы добраться до золота, которое принадлежит только жителям острова. Это золото бесследно исчезло, как и рецепт парфюма, ради которого вы все это затеяли. Но в доказательство этого мы имеем лишь ваше слово и слово ваших соучастников. Вы могли сами украсть золото и спрятать его, прежде чем пришли наши солдаты, и вы можете знать, где находится то место, на котором ваша бабушка нашла золото, вы можете тайно вернуться туда и дальше обворовывать нашу страну. Это не оставляет нам другого выбора.

Паула прижала к себе Нирину, будто он мог стать ей опорой, и искала глазами глаза своих попутчиков, которые в своей растерянности были отражением ее собственных.

Королева откашлялась. У Паулы появилась надежда.

Раинилаиаривуни положил руку на плечо супруги, но она уклонилась и начала говорить:

— Премьер-министр указал причины такого решения — мудро, правдиво и обстоятельно.

На этом все закончится. Паула была как в тумане. Глупо было надеяться, что эта женщина будет противоречить такому интригану, как премьер.

— Но я наложила вето, потому что, во-первых, я не терплю предателей. Мы отправили людей на поиски Мортена, и, если мы его найдем, он получит справедливое наказание за свой поступок. Во-вторых, я не потерплю, чтобы люди в моем королевстве поступали несправедливо, а с вами и вашей бабушкой Ранавалуна I и семья Ракотовао поступили очень несправедливо.

«Как? Что это? Я не выдержу больше ни секунды, — подумала Паула, сердце которой билось так же, как и тогда, когда ей нужно было проглотить ядовитые зерна. — Хватит уже».

— Только по этой причине вы, Паула Келлерманн, получаете возможность доказать, что все, вами сказанное, — правда. И если вам это удастся, то вы и ваши друзья будете свободны. Я дам вам возможность вернуть этому острову часть того, что вы у него украли.

Паула ничего не могла понять, у нее кружилась голова. Что все это значит? Она же не может наколдовать золото! Она же не алхимик! Нирина почувствовал ее напряжение и начал тихо плакать.

— Вы изготовите парфюм, достойный королевы Мадагаскара, который будет заключать в себе богатство этой страны. Для этого у вас есть время до завтра, до момента, когда солнце будет стоять так же высоко, как сейчас.

Безумие, это не что иное, как издевательство. Как ей удастся создать что-то стоящее без материалов за такое короткое время?

— Но мне не хватит времени.

— Мы считаем, что хватит, — сказал премьер-министр таким тоном, что стало ясно, насколько дерзким с ее стороны было это замечание.

Паула подумала о том, чтобы сделать подобие того одеколона, который она подарила королеве. Ранавалуна хотела нечто подобное? Но для этого ей не хватало масла тимьяна, которое она не взяла в путешествие. К тому же у аромата того одеколона было так же много общего с этим островом, как и у жаркого из свинины с шоколадным суфле. Эти два блюда сами по себе вкусные, но так же, как жаркое из свинины не сочетается с десертом, одеколон не подходит для Мадагаскара.

— А если вашему величеству не понравится то, что я создам?

Премьеру было приятно ответить на этот вопрос. Он почесал свою бороду.

— Ну, если результат вашей работы не убедит ее величество, вас сразу же казнят.

Паула еще крепче обняла Нирину, чтобы не упасть в обморок, она в отчаянии посмотрела на Нориа и Вильнева. «Я должна вытащить нас из этой ситуации, — подумала Паула, — поэтому нет никакого смысла причитать относительно того, что мне чего-то не хватает, наоборот, я должна немедленно приниматься за работу».

— Мне понадобится помощь моих друзей, — сказала она решительным тоном, — а также чистое, прохладное и сухое место для работы.

Премьер-министр покачал головой, а государственные деятели начали перешептываться, шокированные такой невиданной наглостью, однако королева на ближайшие двадцать четыре часа обеспечила ей любую помощь и разрешила передвигаться по всей территории. Только деревянный дворец Андрианампуинимерина оставался для нее под запретом.

Солдаты провели их мимо собравшихся малагасийцев вверх по лестнице, к дворцам, в комнату, где они ночевали во время своего первого визита сюда. Они вынесли из нее кровать с балдахином, чтобы освободить место, и поставили ее на улице, где бегали дети, пытаясь прилечь на нее, пока их не прогнали солдаты.

Затем их вещи занесли в комнату, и солдаты ушли, остались только три охранника, вооруженные копьями и ножами.

— Нам нужны свечи или лампы, нам нужны…

Паула замолчала. Это просто смешно — такая спешка, это абсолютно невозможно. За такой короткий промежуток времени… «Ну да, — отозвался после долгого молчания ее внутренний голос, — значит, лучше умереть? Тебе и твоим друзьям?»

Вильнев двинулся к ней, но его остановили охранники. Когда он наконец прорвался и оказался возле нее, он взял у нее Нирину, поцеловал его в лоб, положил себе на плечи и прижал к себе Паулу.

— Любимая, ты вся дрожишь, не нужно. Мы справимся. Говори, что нам делать? Я верю в тебя.

«Он верит в тебя, — повторил ее внутренний голос, — ты должна попытаться сделать это».

— Но как? У меня же только масла, эссенции и бальзамы, которые я взяла с собой. Мы же не можем сейчас проводить дистилляцию и мацерацию малагасийских растений.

— Значит, достаточно будет твоих масел.

— Но как мне с их помощью передать невероятную вселенную этого острова?

В этот момент она вспомнила, что аромат лилии, ландыша или магнолии можно выразить с помощью других компонентов.

— Ты справишься. — Нориа взяла ребенка у Вильнева. — Что тебе нужно?

— Стол, много сосудов, чистая вода и чистый алкоголь. И если вы сможете достать, то пипетка.

Нориа с непониманием посмотрела на нее.

— Думаю, я смогу помочь. У меня в сумке есть шприц, — сказал Вильнев.

— Да, он подойдет.

Паула посмотрела на Вильнева. Он действительно сказал, что верит в нее? Мужчина, которому не нравится сладость и который считает ее увлечение парфюмами пустой тратой времени?

Нориа передала пожелания Паулы солдатам и потребовала принести им всем еду, которую подали уже через минуту. Большое блюдо тсакитсаки, а для Нирины — жидкая молочная каша.

Постепенно им приносили все необходимые предметы: украшенный резьбой, но неустойчивый стол из темного дерева, различные стаканы и вазы, пробки, таз с чистой водой, а также ром и пальмовое вино.

Паула достала из кожаной сумки масла, выставила их один за другим на стол и проверила, не испортились ли они от жары и не изменили ли свой запах.

— Я спрашиваю себя, почему королева не попросила меня презентовать ей несколько целебных растений острова. — Вильнев протянул ей шприц.

— Целебное свойство сложнее доказать, аромат можно быстрее оценить. Кроме того, мне кажется, что нам просто хотели дать невыполнимое задание, чтобы премьер и министры проголосовали «за». Ему вообще не понравилось, что королева решила дать нам шанс. Я не имею права ее разочаровать.

— Нет, ты не имеешь права разочаровать нас. — Вильнев улыбнулся. — У нас еще столько всего впереди.

Он снова обнял ее, чтобы поцеловать, но Паула была слишком взволнована, в конце концов, осталось не так много времени.

— Извини, но я не могу ни о чем думать, кроме как о парфюме. В книге рецептов моей бабушки есть парфюм, который Матильда создала для императрицы Евгении. Он состоит из мускуса, диптерикса, ванили, нероли, герани и сандала. Он нравился не только императрице Евгении, это был парфюм целой эпохи.

— Однако, зная тебя, любимая, я слышу в этом одно громкое «но».

— Этот аромат явно французский, помпезный и доминирующий, как Наполеон. Я боюсь, он не понравится Ранавалуне.

Паула внимательно осмотрела все предметы, которые стояли на столе в отблесках мерцающего пламени свечи.

— Было бы неплохо раздобыть подходящий флакон. Даже жалкий парфюм будет казаться более изысканным в красивом флаконе.

Нориа и Вильнев переглянулись.

— Мы сделаем все возможное. Что-то да отыщется в шкафах дворца.

Паула поблагодарила их. Она знала, что ей какое-то время нужно побыть одной, чтобы собраться и настроить обоняние на новое задание.

Ей хотелось выйти на улицу, почувствовать малагасийскую ночь и подумать. Паула вышла из комнаты, охранник шагал за ней по пятам. Она спустилась к инжирному дереву на большой пустынной площадке, прислонилась к нему спиной и посмотрела на месяц, который постоянно закрывали быстро надвигающиеся облака, а затем он снова появлялся, похожий на перевернутую букву С.

Слово на С. Паула вспомнила свое купание в реке с Ласло. «Ты еще не мертва, — пронеслось у нее в голове, — и есть еще много слов на С, кроме “странная”». С как стойкий ультиматум, как сказочный бескрайний лес, как совершенный универсум, как сверхъестественный источник. Парфюм для лунного острова. Она закрыла глаза и сосредоточилась на запахе ночи.

47 Иланг-иланг

Cananga odorata — масло иланг-иланга, светло-желтое, достаточно жидкое, обладающее бесподобным, изысканным пряным ароматом, в тоже время напоминающим запах нарцисса и гиацинта. Поэтому его используют для приготовления самых утонченных ароматов.

Свечи уже практически догорели, когда Паула в последний раз изменила состав. После того как она провела время на улице, она точно представляла, каким будет парфюм для королевы.

Нота головы должна быть свежей, это должна быть цветочная нота, которую можно создать с помощью масел грейпфрута и иланг-иланга, но это казалось ей слишком простым. Поэтому она хотела добавить еще и эссенцию малагасийского перца, которой у нее не было. Она попросила Нориа размять черные и розовые зерна перца в ступке, затем смешала этот порошок с ромом, взболтала его и оставила на несколько часов в надежде, что ром успеет что-то перенять от него.

Ноту сердца Паула представляла себе такой же дымной, как и вездесущие здесь костры, с легким горьковатым привкусом, пряной, как гвоздика, которая здесь повсюду растет, и бальзамической, как Нирина, как уд. Для основной ноты совершенно точно нужно было использовать оставшееся у нее ванильное масло, и в завершение она добавила еще несколько капель кедрового масла.

Закончив, она протянула Нориа и Вильневу бутылочку со своей композицией. Ее глаза горели, а руки дрожали от усталости.

— Скажите, пожалуйста, только честно, что вы думаете? Мы еще можем что-то изменить.

Паула беспокойно наблюдала за ними.

Нориа сначала понюхала очень осторожно, будто могла обжечь нос, если сделает глубокий вдох. Она протянула бутылочку Вильневу, но ничего не сказала, что очень обеспокоило Паулу, она едва сдерживала себя.

Затем Вильнев наклонился над ее композицией и сделал глубокий вдох.

Они молча посмотрели на нее.

— Ну и? — спросила Паула, которая с трудом могла говорить от волнения.

— Великолепно. — Вильнев успокаивающе улыбнулся ей. — Насколько я могу судить об этом.

— Нориа, что ты скажешь?

— Тсара! Я еще никогда не пользовалась парфюмом, но мне очень нравится.

— А как вы думаете, этот аромат достоин королевы, он напоминает этот остров?

— Конечно! — ответили хором Нориа и Вильнев.

Паула с помощью шприца нанесла парфюм на руку Нориа и растерла его.

Затем она подождала несколько минут и понюхала. Теперь она четко его ощущала: да, это были цветы, это был перец, но тепло кожи Нориа показывало недостаток парфюма. Не хватало чего-то важного в ноте сердца, Паула была в этом уверена.

Нориа и Вильнев возражали, они считали аромат превосходным и замечательным, но Паула знала, что они просто хотят ее подбодрить.

— Нет, что-то не так. Я испортила состав. Может, я положила слишком много гвоздики или недостаточно ванили.

У Паулы было такое чувство, что у нее в глазах песок.

— Я должна еще раз попробовать в другом соотношении.

— Но у нас больше нет ванильного масла. — Нориа указала на пустую пробирку.

— Кроме того, солнце скоро взойдет, — поддержал ее Вильнев. — Нам нужно несколько часов поспать, а потом еще раз понюхать. Я уверен, ты просто устала от работы. Тебе пора отдохнуть. Как врач я настоятельно рекомендую тебе немного прогуляться, чтобы освежить свое обоняние, а мы с Нориа тем временем уберем здесь, затем мы несколько часов поспим.

— Звучит разумно. — Паула протерла глаза. — Но я не могу сейчас сдаваться.

Вильнев настоятельно провел ее к двери, что обеспокоило их охранников.

— Я доверяю тебе относительно парфюма, но поверь и ты мне: ты перевозбуждена, тебе нужно остыть. — Поскольку Паула не собиралась уходить, он тяжело вздохнул. — Хорошо, тогда я пойду с тобой. Нориа, ты справишься одна?

Нориа кивнула, и Паула и Вильнев вышли из комнаты, за ними последовали и охранники. Вильнев взял Паулу за руку и крепко ее сжал, но Паула была слишком утомлена, чтобы ответить на это.

— Как ты думаешь, где мы проведем этот год? — спросил он мимоходом, будто они говорили о приглашении на обед.

— Или наши останки истлеют где-нибудь здесь, или мы будем жить как в сказке до конца своих дней.

У Паулы по спине пробежали мурашки, потому что она вдруг вспомнила, как Мортен рассказывал, что он любил сказки братьев Гримм, потому что у них был счастливый конец. И пусть он их и предал, она хотела, чтобы его запланированный побег удался.

— Ты не ответила на мой вопрос. Итак, где мы будем жить?

— Ты уверен, что хочешь жить со мной? — спросила Паула, что сразу же вызвало его недовольство. Она остановилась и прикоснулась указательным пальцем к его губам.

— Ш-ш-ш, подожди, не сердись, я должна тебе еще кое-что сказать.

Паула старалась контролировать себя и не нервничать. Она несколько раз глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, прежде чем продолжить.

— Дело в том, что… В общем, мне сложно об этом говорить, но я не могу иметь детей. Понимаешь, никогда.

Она непроизвольно провела рукой по шраму на животе.

— Дорогая, я же врач, я понял это сразу, как только увидел тебя без одежды. — Он помолчал, откашлялся и добавил: — Я еще никогда не видел человека, который пережил бы такую халтурную работу.

Паула чувствовала себя обманутой. Никто не должен был знать о ней то, что она не хотела рассказывать, даже ее возлюбленный.

— Значит, ты сразу понял, что у нас никогда не будет детей?

— Что за глупости ты говоришь! — Он обнял Паулу. — Любимая, у нас уже есть сын.

Напряжение Паулы превратилось в улыбку, когда она подумала о Нирине, но затем она вернулась к реальности.

— Наш сын завтра может стать круглым сиротой, если я не пойму, чего не хватает в этом парфюме.

— Нам нужно возвращаться, скоро взойдет солнце. Любимая, тебе следует немного поспать, прежде чем ты продолжишь. Поверь мне, я знаю это по опыту моей работы в исследовательской лаборатории. Начинаешь видеть призраков, если не выспишься, и допускать ошибки.

— Это звучит здраво, но сначала я хочу пойти туда, где келималаза вызывал дух моей бабушки. Это удивительное место, чтобы встретить рассвет, возможно… — она несколько раз сглотнула, — мы последний раз увидим его вместе.

— Ты думаешь, стражники позволят нам?

Вместо ответа Паула прошла через ворота, которые были предназначены для семидесяти девиц, и попыталась вспомнить, какая лестница куда ведет, пока солдаты, не говоря ни слова, следовали за ними.

Она была удивлена тем, что все так хорошо помнит. Нужно было пройти по узкой тропинке, которая вела через лестницу к холму, где находились две овальные, высеченные в скале купальни королевской семьи. Они молча прошли мимо них, затем поднялись еще по одной лестнице и еще по одной, затем повернули налево и оказались на пустой скале. Тяжело дыша, они повернулись к солнцу, которое уже выходило из-за облаков. Паула присела на скалу и постучала по камню возле себя.

— Давай посидим здесь, пока не взойдет солнце.

— Какое странное место… Я бы лучше отправился спать в комнату.

— Ну хотя бы недолго.

Он нашел камень, к которому они могли прислониться спиной, и повел туда Паулу. Охранники обменялись парой слов и тоже присели на скалу.

Паула прижалась к Вильневу и зевнула.

— Может, мне приснится разумное решение.

Они несколько минут смотрели на восходящее солнце, затем их глаза сомкнулись, и Паула проснулась лишь спустя два часа от палящего зноя. Она не могла понять, где находится. Затем она все же вспомнила и почувствовала желание вернуться к парфюму и продолжить работу.

Она осторожно отодвинулась от Вильнева, который крепко спал, провела рукой по его щеке, поцеловала его руку и встала.

На ватных ногах она поднялась и зевнула. Какой чудесный день! Солнце сияло на безоблачном небе, голубом, как флаконы ее бабушки. Легкий бриз помогал выносить жару. Она отвела взгляд от неба и посмотрела вниз, на то, что лежало под скалой.

С одной стороны переливались светло-зеленые рисовые террасы, стебли растений танцевали от ветра. С другой стороны раскинулась широкая долина с серебристой, вьющейся вдаль рекой, а когда она обернулась, то увидела густой лес, который с этого места казался стеной темно-оливкового цвета.

Эта страна была настоящим вызовом. Неудивительно, что в парфюме чего-то не хватало. «Оно не может происходить из того мира, откуда я родом», — отчетливо понимала Паула. Это должно быть что-то, что есть только здесь, что-то типичное, как запах сваренного риса, цветов грейпфрута и иланг-иланга.

Она воспользовалась тем, что ее охранники еще спали, и проскользнула мимо них, отправившись назад.

Она все быстрее шла вниз по большим неровным ступенькам, чтобы наконец снова почувствовать аромат своей композиции и выяснить, что она сделала не так и чего же не хватает.

Сразу за королевскими купальнями она остановилась. Краем глаза она увидела то, что привлекло ее внимание, и это вывело ее из задумчивости. Она вернулась.

Ей припомнилась вода в ванной, такая же светло-зеленая, как молодые листья березы, но теперь в ванной отражалось небо. Отражение. Оптический обман. Затем отражение начало двигаться. Она прищурила глаза и осторожно подошла ближе.

Это небо было таким голубым, как летним днем в Альпах, таким же сиренево-голубым, как лавандовое поле, лазурно-голубым. У Паулы в горле появился комок.

Вся поверхность воды в огромной каменной купальне была покрыта голубыми бабочками, которые собрались на восходе солнца, чтобы попить священной новогодней воды королевы.

Она осторожно подошла еще ближе и почувствовала, как ее пульс бьется в ритме крыльев бабочек. Ей нужно было подойти ближе.

И когда она сделала еще шаг вперед, одна из бабочек подлетела к ней, а все остальные последовали за ней. Они обвевали Паулу, окутали ее на какое-то мгновение в вуаль из прозрачного голубого шелка.

Затем они поднялись и полетели вверх, к небу.

Паула стояла как вкопанная и смотрела на золотисто-зеленую воду, в которой теперь отражалось лишь солнце, и в этот момент она уже знала, что ей нужно добавить в парфюм.

48 Вода Мадагаскара

Когда солнце снова окрасилось в медный цвет, Паулу, Вильнева, Нориа и Нирину привели к королеве.

Паула несла свой парфюм во флаконе, который Нориа нашла в одном из комодов. Когда она показала ей флакон, Паула чуть не упала в обморок: сначала бабочки, теперь еще и это. Потому что это совершенно определенно был флакон ее бабушки с серебряной колбой.

После того как она успокоилась, и Вильнев уверил ее в том, что этому есть естественное объяснение, она вспомнила о письме Матильды и прочитала его еще раз.

Матильда дала этому душегубу Лабору флакон «Парфюма императрицы Евгении» для Ранавалуны I.

После того как она встретила этих бабочек, она потратила остаток дня, чтобы отчистить флакон. И, пока она его чистила, Нориа радостно уверила ее в том, что все будет хорошо, потому что сегодня талата, вторник, сияющий день. Хороший день для легких и приятных дел.

На этот раз им не пришлось стоять перед трибуналом, они находились в застекленной комнате на первом этаже, где королева сидела за красивым письменным столом в стиле рококо с большими каминными часами, а сбоку от нее стоял премьер-министр.

Когда Паула заметила, что роскошные часы все еще не идут, она подумала о том, что ей пришлось пережить с того момента, когда она стояла здесь в прошлый раз, а также о том, что эти мертвые часы не имеют ничего общего с ее жизнью.

Премьер-министр молча протянул руку за флаконом, но Паула передала его королеве, которая недоверчиво на него посмотрела. Она взяла флакон и переглянулась с премьером, который одобрительно кивнул. Королева надавила на распылитель.

Помещение заполнил прекрасный дурманящий аромат, наполненный запахами острова. Нориа и Вильнев с удивлением начали хватать воздух ртом, премьер взял флакон и еще раз распылил парфюм, с тем же эффектом.

Королева улыбнулась.

— С вашего позволения, ваше величество, я бы назвала этот аромат «Вода Мадагаскара», — предложила Паула.

— Пусть так и будет.

Королева нанесла парфюм себе на запястье и с приятной улыбкой вдохнула его аромат.

— Это действительно невероятно. Я даже не думала, что можно создать эссенцию этого острова. Это запах леса, наполненного цветами и ду́хами, наполненного радостью и тенями. Вы говорили правду. Вы и ваши друзья свободны. Все же я бы сделала вам деловое предложение.

— Только не сегодня, — сказал премьер и постарался изобразить приветливое выражение лица. — Нам еще нужно устроить большой праздник, чтобы показать всем, что мы решили наш спор. Я распоряжусь, чтобы сейчас же забили зебу.

Премьер хлопнул в ладоши и велел принести алкогольные напитки. Они чокались друг с другом, и спустя некоторое время появились музыканты с флейтами и цитрами в сопровождении танцовщиков и прислуги с блюдами. Затем праздник переместился во двор, где с молниеносной быстротой накрывались длинные столы.

После того как напряжение спало, Паула почувствовала смертельную усталость и не могла радоваться победе. Но с поддержкой Вильнева она пила вместе с другими и танцевала до ночи.

Потом они наконец смогли лечь спать. Предоставленная им кровать все еще стояла во дворе, и когда они раздвинули занавески, то услышали детский смех.

В прошлый раз Паула не заметила, каким дырявым был балдахин. Но на улице через ткань можно было видеть сияющие звезды.

Паула откашлялась.

— Ты вчера спрашивал меня, где мы будем жить в этом году.

— Да?

— Я не знаю, где мы будем жить, но я хочу быть с тобой.

Вильнев испуганно выпрямился.

— Ради бога, любимая, пожалуйста, не говори так. Мари погибла именно по этой причине. Она думала, что ей все равно, где мы будем жить, пока я — ее универсум.

Паула крепко обняла его.

— Ты меня не понял, Генри, — прошептала она и указала на сверкающие звезды. — Ты для меня не универсум, такой как солнце или звезды там, наверху. Нет, есть только одна-единственная причина, по которой я хочу быть с тобой.

Вильнев оперся на локти и посмотрел ей в глаза.

— Да?

— Ты невероятно хорошо пахнешь.

Он тихо засмеялся и сомкнул ей уста длинным поцелуем.

Вымысел и правда… Вместо эпилога

Разумеется, «Затерянный остров» — это художественное произведение, однако многие вещи, которые в нем описаны, продиктованы действительностью.

Мадагаскар имеет невероятное количество граней, которые могут дать материал для множества романов. Поэтому нелегко было расставить акценты. Но, после долгих размышлений, в «Затерянном острове» я сосредоточила свое внимание на центральном плоскогорье и северо-востоке страны. Так как королевство Мадагаскар развивалось в основном на плоскогорье, где обитает народ мерина, там всегда находилась резиденция королей. На северо-востоке, с одной стороны, расположены тропические леса с уникальными и частично неисследованными богатствами из мира флоры и фауны, с другой стороны, там, на побережье, находится Анталаха, мировая столица ванили. Когда человек приближается к этому месту издалека, он не может не почувствовать сильный, преобладающий над всем запах ванили.

Ваниль на Мадагаскаре и сегодня выращивается именно так, как описывала в своих письмах Матильда. Каждый цветок необходимо опылять вручную, и вырастающий в результате этого стручок срывается также вручную.

Эдмонд Альбиус — это реальная личность, он был первым, кто сделал возможным выращивание ванили на острове Реюньон и на Мадагаскаре, и он действительно попал в тюрьму. Но история любви с Матильдой, а также его дочь Нориа выдуманы.

Художник Копаль — также реальный персонаж, он создал единственный портрет Радамы I, однако все остальное — вымысел.

Ле Томас, имя пирата, у которого жили Матильда и Флоренс, взято с полуразрушенного надгробного камня на пиратском кладбище, что на острове Святой Марии.

Хотя большинство малагасийцев считаются христианами, многие обычаи и традиции и сегодня соблюдаются так, как они описаны в романе, например, праздник перезахоронения. Традиционный новогодний купальный праздник отменен с упразднением королевства, но большие, высеченные из камня ванны можно и сегодня увидеть в Амбохиманге.

Старинные описания ароматических масел, предваряющие каждую главу, даны с точки зрения Паулы; я взяла их из информативной и очень полезной книги «Химия туалетов» доктора Генриха Гирцеля, Лейпциг, 1892, издание 4. И изображения ароматических нот в романе взяты именно из этой книги.

Также наряду с другими книгами об ароматах и парфюмах полезной оказалась книга «Школа современного парфюмера», изданная Г. Манном, Аугсбург, 1919.

Золотые пауки, которые погубили Ласло, действительно существуют на Мадагаскаре, и неким дизайнерам удалось сплести золотисто-желтую накидку из их нитей, которая в январе 2012 года была выставлена в Лондоне, в музее Виктории и Альберта, что рассердило защитников животных. Если вы хотите взглянуть на накидку, вот ссылка: http://de.lifestyle.yahoo.com/blogs/mode/goldumhang-aus-spinnenseide-empört-peta-114813333.html

Даже дронго с его удивительной способностью имитировать звуки до сих пор встречается повсюду. Так, на острове Святой Марии мы очень удивлялись тому, что наш мобильный продолжает звонить, хотя он как раз был выключен.

Мои поиски на Мадагаскаре прошли так эффективно и без проблем, потому что меня поддерживало туристическое агентство www.PRIORI.ch, которое является чем-то намного большим, чем просто туристическое агентство, скорее, это культурный посредник. Особенную благодарность я выражаю госпоже Бодо Андриантефиаринеси в Антананариву за ее безграничное терпение ко всем моим вопросам и пожеланиям, нашему водителю Лалаина, Ольге из АПАМ (Ассоциация Проект Аналалаву Мадагаскар) и Роджеру за незабываемые впечатления в тропическом лесу, и переводчице Шанталь за сопровождение по острову.

Моя особая благодарность Нирине, главному гиду в национальном парке Андасибе. Он не только показал нам лемуров, растения и места жертвоприношений вокруг Андасибе, но и познакомил нас с целительницей Денис Танамбово.

Очень информативным был также экологический проект «Мой холм» Мари Хелен Камио в Анталахе, который оказал нам всяческого рода поддержку.

Кроме того, я очень благодарна исследовательскому центру целебных растений IMBRA в Антананариву и господину Бене Ракотонирина за множество интересных деталей об эндемических растениях Мадагаскара и их лечебном действии. Ему я обязана историей о рыбаках, которую Вильнев рассказал за обедом у королевы.

Писать свой роман нужно и хочется в абсолютном одиночестве, но, к моему большому счастью, я живу не одна в башне из слоновой кости.

Я благодарю и моих агентов Петру Германнс и Кристине Дюринг, без которых эта книга не появилась бы на свет.

Далее мне хотелось бы поблагодарить Аню Францен, которая первой поверила в мою идею о Мадагаскаре, и моему редактору Кароле Фишер из издательства «Диана», которая с большим интересом занималась этим романом, а также Лизе Шайбер, которая своей тщательной и чуткой рукой навела последний лоск на эту рукопись.

Я очень рада, что во время написания романа я всегда могла рассчитывать на компетентную поддержку моих подруг — писательниц Лили Бек, Беттины Бремме, Сильвии Энглерт, Юлии Подешва и Гайди Рен.

И моя особая благодарность Анне Айхлингер, без терпения и любопытства которой я сдалась бы после восьмидесятой страницы.

Но больше всего я благодарна своему мужу, Эролу Гуриану, который с особым восторгом вместе со мной принялся докапываться до тайн «Затерянного острова».

Еще больше информации, изображений, интервью и аудиофайлов Вы найдете на www.dieinseldesmondes.de

Глоссарий

Алахамади — большой новогодний праздник.

Амбохиманга. Королевский холм Амбохиманга недалеко от Антананариву до 1794 года был постоянной резиденцией королей, затем они оставались там только в летний период. До сегодняшнего дня Амбохиманга считается священным местом, в 2001 году он был объявлен объектом всемирного наследия ЮНЕСКО.

Амбра — серая воскообразная субстанция из пищеварительного тракта кашалота, которая в свежем виде имеет неприятный запах и только после высушивания и под влиянием соленой воды приобретает приятную ноту — древесную, напоминающую табак, бальзамическую. Прежде черная амбра играла важную роль в производстве парфюмов, на сегодняшний день из-за охраны данного вида кашалотов используются синтетические заменители. Долгое время было неизвестно, откуда именно произошла амбра, что способствовало возникновению многих мифов.

Андрианампуинимерина (1745–1810) — король народа мерина, создатель Амбохиманги и основатель королевства Мадагаскар.

Аносмия — потеря обоняния.

Антананариву — столица Мадагаскара в центральной части плоскогорья.

Афинтса — маленькие, высушенные на солнце бананы.

Варанга — старинное традиционное блюдо из целого быка, который варится в подземных печах. Затем мясо разрезают и консервируют в собственном жиру. К новогодним праздникам куски мяса разрывают вдоль волокон на тонкие полоски вручную, а потом поджаривают на том же жире.

Военина — маленькое растение с розовыми цветками, родиной которого является Мадагаскар. Оно относится к семейству кутровых, научное название — катарантус розовый.

Воздушный корень — корень, который не уходит в землю, а висит в воздухе или обвивает стволы деревьев или другие растения, чтобы в тенистом тропическом лесу получать достаточно солнечного света.

Вуаи или мамба — крокодил.

Гриффит Дэвид (1792–1863) — английский миссионер, который перевел Библию на малагасийский язык, что считается первым переводом на африканский язык.

«Грозовой перевал» — опубликованный в 1847 году роман Эмили Бронте, в котором действие разворачивается вокруг драматичных любовных отношений между отчаявшейся Кэтрин и романтично-жестоким Хитклиффом.

Дадарабе — малагасийский священник или целитель, который может вступать в контакт с предками и проводить священные церемонии. Я часто слышала это слово на Мадагаскаре и встречала различные способы написания, поэтому решила оставить его фонетическую транскрипцию.

Дронго — распространенная в тропиках певчая птица, чаще всего с черным оперением, с двумя длинными красивыми перьями. Дронго очень хорошо умеют имитировать звуки.

Занахари — бог.

Икопа — река, которая течет на плоскогорье народа мерина.

Индри — относятся к семейству лемуров, которые встречаются исключительно на Мадагаскаре. Ранее их ошибочно относили к полуобезьянам, однако затем классифицировали как мокроносых приматов. Индри являются крупнейшими из ныне живущих лемуров и обитают на северо-востоке Мадагаскара.

Кабари — речь.

Келималаза — так называли хранителей тотемов на Мадагаскаре. С ними в течение веков обращались как с членами королевских семей, они занимали влиятельное положение, дающее власть при дворе, и имели право носить королевский красный цвет.

Кесарево сечение — до 1880 года кесарево сечение делали с вертикальным разрезом, и, так как при этом более 80 % матерей умирали, делали его, как правило, только тогда, когда мать уже была мертва. Горизонтальный разрез, такой, как практикуется и сегодня, ввели только в 1881 году.

Копаль Андре — французский художник, который в период с 1825 по 1826 год написал портрет короля Рамады I в украшенной золотом форме, с саблей и шлемом.

Коуп-коуп — большой нож для расчистки кустарников с широким, немного загнутым в форме серпа клинком и деревянной рукояткой.

Красная летучая собака — самая большая летучая собака на Мадагаскаре с размахом крыльев до 125 см. Летучая собака, активность которой приходится на ночное время, встречается на всей территории Мадагаскара, живет в группах до тысячи экземпляров и питается преимущественно фруктами.

Кринолин — нижняя юбка, изначально жесткая, с основой из конских волос. Примерно с 1866 года ее стали делать из стальных обручей, и их диаметр книзу значительно увеличивался.

Лабор Жан (1805–1878) — французский путешественник, который имел хорошие связи с Ранавалуной I. По слухам, он относился к числу ее любовников. Хотя он благодаря ее поддержке быстро разбогател, но в 1857 году принял участие в заговоре против жестокой королевы в пользу ее сына Радамы II и был изгнан с острова. В 1861 году он вернулся и оставался на Мадагаскаре генеральным консулом, пока не скончался в 1878 году.

Ламба — традиционная одежда на Мадагаскаре. Она представляет собой прямоугольное полотно из тяжелого шелка ламбамены для «праздника переворачивания усопших» или, для повседневного использования, из льна или хлопка (ламбахоани). Рисунок отличается в зависимости от региона и может быть как однотонным, так и красочным. Ламбу носят как накидку, палантин, платье или юбку, ее также часто используют для того, чтобы переносить детей и товары.

Мерина. Народ мерина изначально был производителем риса. Мерина живут в центральной части плоскогорья вокруг Антананариву. Насчитывая 26 % от общего количества населения Мадагаскара, они образуют наибольшую этническую группу из восемнадцати основных племен Мадагаскара, с различными подгруппами. В XIX веке короли народа мерина завоевали практически весь остров и властвовали там. Только лишь под их руководством королевство Мадагаскар стало значительным государством в Индийском океане.

Месмер Франц Антон (1734–1815) — немецкий врач и целитель, который развивал спорное, как тогда, так и сейчас, учение о «животном магнетизме», которое исходило из того, что по телу протекает своего рода жидкость. Остановки течения этой жидкости приводят к возникновению болезней, которые он, по его мнению, мог лечить с помощью магнитов и своей целебной силы.

Мора-мора — медленно.

Нуси-Бе — остров у северо-западного побережья Мадагаскара.

Остров Святой Марии — остров близ северо-восточного берега Мадагаскара.

Паланкин — стул, покрытый навесом, некий вид носилок, которые несут четыре человека.

Платен Август фон (1796–1835) — немецкий поэт. Строка из стихотворения «Кто взглянул на красоту однажды» взята из следующей книги: Август фон Платен, произведения в двух томах. Том I. Лирика. Изд. Куртом Вельфелем и Юргеном Линком; на основе последнего прижизненного издания и историко-критического издания. Издательство «Винклер». Мюнхен, 1982. А для тех, кто хотел бы прочитать стихотворение полностью, привожу его здесь:

Тристан

Кто взглянул на красоту однажды,

Предан смерти тайно и всецело;

Будет изнывать от вечной жажды,

Но страшиться смертного удела —

Кто взглянул на красоту однажды.

Боль любви в нем вечно будет длиться,

Ибо лишь глупца надежда манит,

Что желанье это утолится.

Тот, кто красоты стрелою ранен —

Боль любви в нем вечно будет длиться.

Как родник — по капле иссякает,

Пьет отраву в дуновенье каждом,

Смерть из каждого цветка вдыхает:

Кто взглянул на красоту однажды —

Как родник — по капле иссякает[13].

Повернуться спиной — почтительное малагасийское описание ситуации, когда человек умер.

Пфайффер Ида (1797–1858) — австрийская путешественница, которая в тринадцати томах рассказывает о своих странствиях по четырем континентам. В период с 1856 по 1858 год она посетила Маврикий и Мадагаскар, где познакомилась с Ранавалуной I. Тем не менее ее вместе с пятью другими путешественниками чуть было не выслали с острова по подозрению в шпионаже. Свои приключения она описала в книге «Путешествие на Мадагаскар», которая и сегодня есть в продаже.

Пюисегюр Арман Мари-Жакде Шастне, маркиз де (1751–1825) — французский аристократ, ученик Франца Антона Месмера, один из основателей месмеризма и собственного института «Общество сторонников гармоничного соединения».

Равенала — «дорожная пальма», «дерево путешественников», названо так, потому что в его стволе собирается дождевая вода, которую можно выпить в экстренном случае.

Радама I (1783–1828) — король Мадагаскара с 1810 по 1828 год. Он открыл страну для миссионеров, после чего был отмечен наплыв аглосаксонских, а также норвежских священнослужителей, которые начали с изучения языка Мадагаскара. Кроме того, он основал кабинет по образцу английского парламента, но остался безраздельным правителем своей страны. Радама I умер внезапно, и по сей день ходят слухи, что его супруга Ранавалуна I ускорила его кончину, чтобы самой прийти к власти.

Разана — предки.

Разохерина (1814–1868) — королева Мадагаскара, предшественница Ранавалуны II, правила страной с 1863 по 1868 год после смерти своего супруга Радамы II. Во время ее правления была разработана конституция, которая предоставляла вождям и знатным представителям отдельных племен право участвовать в совместных решениях, давала больше прав христианам и иностранцам.

Раинилаиаривуни (1828–1896) — премьер-министр Мадагаскара с 1864 по 1895 год. Достичь практически библейского срока нахождения в должности, составляющего 31 год, ему удалось не благодаря дипломатическому мастерству, а скорее благодаря бракам с малагасийскими королевами. Он женился подряд на Разохерине, Ранавалуне II и, наконец, на Ранавалуне III, последней королеве Мадагаскара, за которой он последовал в ссылку в Алжир.

Ранавалуна I (1782–1861) — королева Мадагаскара с 1828 по 1861 год, которая пришла к власти после подозрительно скоропостижной смерти своего супруга Радамы I и управляла государством сурово и жестоко. Она преследовала христиан и изгоняла иностранцев. Во время ее правления было приведено в исполнение особенно много смертных приговоров с помощью тангинского ореха. Согласно подсчетам, более двух процентов населения умерли в результате этих судов.

Ранавалуна II (1829–1883) — королева Мадагаскара с 1868 по 1883 год, она приняла христианство, сделала протестантство государственной религией и открыла остров для иностранных гостей и идей. Она вышла замуж за премьер-министра Раинилаиаривуни, который, как предполагается, управлял государством из-за кулис руками своих трех венценосных жен Разохерины, Ранавалуны II и Ранавалуны III.

Реюньон — остров на востоке от Мадагаскара, раньше носил название остров Бурбона, откуда и появилось понятие «ваниль Бурбон».

Рисовая вода, ранувула — и сегодня очень популярный напиток на Мадагаскаре. Подгоревший осадок от варки риса, ампанго, кипятят заново в большом количестве воды и теплым подают к еде.

Самбуси — треугольные маленькие пирожки из рисового теста. В качестве начинки используются мясо и травы, они выпекаются в жиру и подаются с острым зеленым соусом (сакай).

Сантал — сандаловое дерево.

Слоновье ухо (алоказия) — народное название растения с огромными листьями, которое может достигать в высоту до четырех метров. Это растение имеет самые большие несложные листья. Побеги можно варить и есть, как картофель. Растение распространено в тропиках, любит влажный климат.

Таматаве / Туамасина — портовый город на восточном берегу Мадагаскара.

Тангинский орех — речь идет о семенах церберы, которую еще называют деревом самоубийц или понг-понг. Семена зеленого фрукта величиной с манго очень токсичны и приводят к остановке сердца.

Тартюф — персонаж пьесы Мольера, который получил известность благодаря своей лицемерной набожности.

Татау — сваренный в молоке рис, в который добавляют мед, употреблялся в рамках ритуалов новогоднего праздника.

Тсакитсаки — понятие, основанное на звукоподражании, происходит от слова «митсако», что на малагасийском означает «жевать».

Тсара — хорошо.

Тсара мандри — спокойной ночи!

Турнюр — полукруглая конструкция из стальных палочек или палочек из китового уса, часто с использованием конского волоса. Его подкладывали сзади под платье и закрепляли ниже талии для придания пышности фигуре.

Уд — редкое и дорогое древесное топливо для копчения, которое получают из алойного дерева, произрастающего в Юго-Восточной Азии. Древесно-животный, бальзамически-сладкий, пряно-горький запах в зависимости от сорта источает не само дерево, а смола, которая образуется при повреждении дерева или поражении его грибком. Так как очень сложно получить масло из этой редкой смолы, масло уда является одним из самых дорогостоящих. Его стоимость в полтора раза превышает стоимость золота, поэтому уд еще называют жидким золотом. Алойное дерево попадает под действие Вашингтонского соглашения о защите находящихся под угрозой исчезновения видов животных и растений.

Фади — табу, которых на Мадагаскаре очень много.

Фамадихана — «праздник переворачивания костей», который и сегодня отмечается народом мерина на плоскогорье. При этом примерно каждые десять лет останки умершего достают из могилы, оборачивают в новый саван из домотканого шелка (ламбамены) и циновку. В ходе радостного шествия усопших проносят по деревне, устраивается угощение, затем их возвращают в склеп.

Фандроана — священный купальный праздник в честь Нового года.

Фанкалазана — праздник, торжество.

Флакур Этьен де (1607–1660) — французский естествоиспытатель, географ и историк, который с 1648 по 1655 год занимал должность французского генерального консула на Мадагаскаре.

Французская болезнь — сифилис.

Цибет — выделения из анальных желез некоторых видов цивет, которые имеют очень неприятный запах, но после обработки путем разрежения дают приятный мускусный запах, который стал важным элементом в парфюмерии.

Эллис Уильям (1794–1872) — английский миссионер, который в период с 1852 по 1854 год был на Мадагаскаре и написал об этом три книги.

Примечания

1

Княжна Элиза Радзивилл (1803–1834) — первая любовь кайзера Вильгельма I (1797–1888). Брак между ними не состоялся, несмотря на все усилия ее родни, поскольку Элиза была недостаточно родовитой. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Быть одетым небрежно, не для выхода, по-домашнему (фр.) (Примеч. авт.)

3

День святого Сильвестра — в католических странах отмечается 31 декабря, в православных — 2 (15) января.

4

Здравствуйте, добро пожаловать. Какое счастливое совпадение, что мы празднуем этот Новый год с новоприбывшими гостями. Мне кажется, что это знак от предков. Пожалуйста, угощайтесь. (англ.)

5

«Летний домик» (нем. «Gartenlaube») — немецкий журнал, издававшийся с 1871 года. С 1880 года — семейный иллюстрированный журнал с самым большим тиражом в XIX веке, в котором печатались романы, публикующиеся по частям. (Примеч. авт.)

6

Джекфрут, или индийское хлебное дерево, — растение семейства тутовых с большими, очень питательными плодами.

7

Слоновье ухо — народное название алоказии, растения семейства ароидных.

8

Пер. И. Эбаноидзе. См. также глоссарий в конце книги.

9

«Белая страсть» (фр.).

10

«Ванильное золото» (фр.)

11

Крысолов из Гамельна — герой старинной немецкой легенды. Он помог жителям Гамельна избавиться от крыс, играя на своей флейте, заставлявшей грызунов следовать за ним. Но когда горожане отказались заплатить ему за это, он, также играя на флейте, увел прочь их детей.

12

«Повернуться спиной» — иносказательное выражение, означающее, что человек умер (см. глоссарий в конце книги).

13

Пер. И. Эбаноидзе.

Content

Маннель Беатрикс
Затерянный остров

1 Дягиль

2 Не все то золото, что блестит

3 Анис

4 Письмо Матильды

5 Бергамот

6 Камфора

7 Письмо Матильды

8 Каскаролла

9 Цитронелла

10 Даже если свинью одеть в золото, она все равно вываляется в грязи

11 Элеми

12 Письмо Матильды

13 Сирень

14 Что толку в золотой виселице, если на ней придется висеть?

15 Герань

16 Жасмин

17 Письмо Матильды

18 Куромзи

19 Танцы вокруг золотого теленка

20 Лаванда

21 Письмо Матильды

22 Линалое

23 Зерна мускуса

24 Письмо Матильды

25 Мирра

26 Письмо Матильды

27 Гвоздика

28 Золото очищается в огне, а человек в страдании

29 Опопанакс

30 Письмо Матильды

31 Померанцевые цветы

32 Перуанский бальзам

33 Ослу милее солома, чем золото

34 Роза

35 Ускользающему врагу построй золотые мосты

36 Сантал

37 Письмо Матильды

38 Стиракс

39 Толуанский бальзам

40 Это дороже золота

41 Тубероза

42 Ваниль

43 Слово — серебро, молчание — золото

44 Фиалковый корень

45 Вербена

46 Ветивер

47 Иланг-иланг

48 Вода Мадагаскара

Вымысел и правда… Вместо эпилога

Глоссарий

Тристан

Примечания