Боргер & Штрауб

Кошачьи язычки

День первый

Додо

Конечно же я опаздывала, как всегда. Каждый раз я чуть-чуть опаздываю на поезд — вот бы где разгулялся психолог! Подсознательное нежелание и все такое…

Десять лет одно и то же. Столько исполнилось теперь Фионе, моей сладкой Булочке. Помню март 89-го, ее рождение. Кажется, прошла целая вечность. Холод тогда был собачий, но я знала, что должна часок прогуляться в больничном саду — чтобы разогнать тоску. Ма неустанно ковыляла вместе со мной, взад и вперед, обходя замерзшие лужи. В левой руке палка, правой поддерживала меня. И бормотала что-то утешительное, радовалась внучке, уже в полной мере предчувствуя, что это единственное, что останется. Сейчас мне не хватает ее гораздо больше, чем я когда-либо могла себе представить. Прошло уже четыре года, как ее не стало, а ведь могла бы дожить до девяноста, при ее конституции и самодисциплине. А эту сволочь, по вине которой все случилось, я достану в один прекрасный день — и пусть это будет последнее, что я сделаю.

Хорошо бы поезд тоже опоздал, иначе не представляю, что будет. Нора наверняка уже не знает, что и думать, хотя в принципе проблемы-то нет никакой, и я просто могла бы приехать на следующем поезде, нас же никто не ждет, целых четыре дня мы будем свободны от всех обязанностей и расписаний, но она относится к тому типу людей, у которых все должно идти по плану, иначе она сбивается с ритма. Должно произойти нечто действительно из ряда вон выходящее, чтобы ее непоколебимый пиннеберговский миропорядок дал трещину.

После того как я оплатила такси, у меня осталось еще три сотни — должно хватить. Билет и гостиницу Клер и на этот раз взяла на себя, в противном случае это все было бы мне не по карману. Никакие там дорогие рестораны конечно же не входят в расчеты, по крайней мере, в мои. В обозримом будущем это все равно последний раз, когда я обедаю вне дома, разве что мы с Фионой как-нибудь перехватим на ходу по колбаске с соусом карри или по пакетику картошки фри.

Надеюсь, у них с Ником все будет нормально. Чтобы он в конце концов согласился провести четыре дня с десятилетним ребенком, мне пришлось умасливать его целую неделю. Для него Фиона — просто обуза. Конечно, будь она в два раза старше, его и упрашивать бы не пришлось. Жаль все-таки, что те из них, кто лучше трахается, хуже всего ладят с детьми. Кажется, это несовместимые противоположности — горячий секс и отцовские чувства. Что бы я предпочла, если бы я выбирала между двумя этими мужскими типами? Ясно что. Я же не Нора.

Ладно, хватит постоянно о ней думать, тем более — плохое. Потому что тогда мне следовало бы остаться дома. В конце концов, у нее есть и хорошие стороны, я не должна об этом забывать. Мне надо крепко держать себя в руках эти четыре дня, быть с ней милой, насколько возможно. Не критиковать ее, не грузить собственным дерьмом. Быть просто нормальной подругой. У меня должно получиться, черт возьми!

Нора

Пять минут до отправления. Мы уже положили на полку багаж и ждем только Додо. Я ничуть не сомневаюсь в том, что она придет. Но, конечно, в самый последний момент. Мы привыкли, и меня это давно уже не трогает, сегодня тем более. И это при том, что специально ради нее мы начинаем путешествие практически возле ее дома, чтобы она могла за десять минут добраться на такси от своей квартиры до вокзала! А я, между прочим, уже битых пять часов в пути, да еще должна позаботиться о том, что бы прихватить с собой, — хлопоты о провизии, как всегда, лежат на мне, — мы всегда весело пируем в поезде! Клер конечно же прилетела самолетом. Спикировала, как выражается Додо.

Это путешествие с Клер и Додо для меня — счастливейшее время в году, неделя сплошной радости, которой потом я долго еще живу. Но этот раз особенный. И я не допущу, чтобы какая-то мелочь испортила мне эти драгоценные деньки.

И вот что удивительно: Ахим, который ничего не знает, на этот раз повел себя особенно внимательно. Не посадил, как обычно, в Пиннеберге на поезд, а доставил меня в Гамбург, прямо на вокзал, хотя в конторе у него куча работы. Меня действительно тронула его забота — на двадцать втором году семейной жизни это кое-что да значит. Напоследок он сказал, чтобы я ни о чем не думала и хорошенько оттянулась, — в общем, чтобы позволила себе что-нибудь этакое. Что мне это нужно. На секунду сердце мое остановилось, я подумала, что ему все известно, но это, конечно, бред, я головой ручаюсь, Биттерлинг в жизни ни о чем не проболтается.

Он даже постоял на перроне, пока поезд не отправился. Теперь он, конечно, давно в бюро. Он много работает, почти никогда не приходит домой раньше восьми, а раз или два в неделю даже позже, потому что может встретить клиентов на улице. Пара часов в неделю, которые я трачу на свою бухгалтерию, против этого ничто. Надеюсь, несмотря на свое плотное расписание, он найдет время присмотреть за Мириам и Даниелем, для него это хорошая возможность пообщаться с ними лишний раз. С каждым днем они становятся все взрослее и все меньше нуждаются в нем. Сколько еще ему осталось? И как много уже потеряно, навсегда и безвозвратно! Хорошо бы ему, к примеру, сблизиться с Даниелем — тот еще мастер создавать проблемы, и другим, и себе. Ладно, лучше сейчас не думать об этом.

Клер села напротив меня у окошка, это стало традицией, потому что Додо всегда приходит последней. Она достала сигареты из потрясной сумочки темной кожи, которую я раньше никогда у нее не видела, — по моим прикидкам, тянет на тысячу марок. Золотой зажигалкой она пользуется давно, и не раз уже случалось, что Додо ее совала в свой карман, по ошибке или нет, судить не берусь, — Додо как-то не очень умеет различать свое и чужое. Но я люблю ее в том числе и за такое вот легкомысленное отношение к жизни.

У Клер всегда все супер. Уже то, как она раскладывает сейчас на столе свои принадлежности — ну, чистый натюрморт, это надо видеть. Ее совершенство, конечно, давит на психику, потому что заставляет болезненно переживать собственную безалаберность: я, к примеру, не храню свои фото в папочке сложенными в хронологическом порядке, вот и сейчас мне приходится сортировать толстую кипу.

— Ну вот… — нетерпеливо начала я.

— У нас еще целая вечность, — отозвалась она и набросила на плечи огромный шелковый платок с бахромой. Тоже новый.

В общем, она опять выглядит фантастически, может быть, чуточку усталой, но как раз это и придает ей трудно описуемый шарм. Она всегда была самой красивой из нас троих, это я могу утверждать без зависти и злобы. Конечно, Додо тоже очень эффектная женщина и, возможно, некогда пользовалась у мужчин даже большим успехом, но у Клер — классическая красота. Папашка всегда повторял: она выглядит как полотно эпохи Ренессанса, и ее нужно разглядывать с надлежащего расстояния. Тогда я не понимала, но сейчас мне ясно, что он имел в виду. Клер в каком-то смысле не от мира сего.

Уже одно это пушистое пальто, которое она аккуратно сложила двумя изящными движениями и пристроила возле металлического чемодана на полке для багажа… Кашемир конечно, что же еще. И белый. У любого нормального человека уже через два часа на нем непременно появилось бы пятно от грязного снега или следы собачьих лап, но только не у Клер. Я ни разу не видела ее неряшливой или с каким-нибудь пятном на платье, за все эти многие годы — никогда. Додо однажды сказала, что даже крохотная частичка пыли не осмеливается приблизиться к Клер ближе чем на метр просто от страха, но тогда она была пьяна.

Я восхищаюсь Клер. Она не зря прожила свою жизнь, она пошла дальше всех нас, по крайней мере, так кажется со стороны. Уже то, с какой энергией и целеустремленностью она училась тогда… Не то что я. Но не в моих привычках оплакивать упущенные возможности, все равно ничего не изменишь, зачем же понапрасну биться головой о стену? И в жизни Клер есть свои темные места, свои рифы и пропасти. Я знаю это, и она знает, что я знаю, но мы никогда об этом не говорим. Есть вещи, которые лучше не трогать, иначе сойдешь с ума.

Клер

Как всегда, должно пройти некоторое время, прежде чем я настрою себя на их присутствие. Я отвыкла видеть людей так близко от себя, давно отвыкла. И так много говорить. На перроне она буквально набросилась на меня со своими бесчисленными вопросами, которые для нее гораздо важнее моих ответов. Год от года мне это стоит все больших усилий, в конце этой совместной поездки я устаю как от сильного физического напряжения, как будто бы пешком пересекла горный хребет. Пару дней после этого я провожу по большей части в постели, принимаю пару таблеток «вельдорма» и сплю едва ли не сутки напролет, такой убитой себя чувствую. И все потому, что рядом с ними на меня неизбежно обрушиваются всевозможные воспоминания.

Но, с другой стороны, их присутствие мне необходимо, потому что они обе, и Додо и Нора, всю мою сознательную жизнь оставались самыми близкими для меня людьми, и я всегда им доверяла. И сегодня ничего не изменилось. Никто не знает меня лучше, чем они. Я связана с ними слишком прочными нитями.

Ну вот и Додо, слава тебе господи! Полный комплект. Можно отправляться.

Додо

Когда я, высунув язык и волоча сумку, появляюсь в вагонном проходе, Нора радостно подскакивает, в ту же секунду поезд рывком трогается, жирная куриная нога из ее запасов шмякается на пол, мы с Норой вцепляемся друг в друга и вот так, в обнимку, падаем на Клер. Нора визжит и хохочет, Клер стонет, а куриная нога гибнет под моим каблуком. Пока куча мала из трех женщин пыхтит и копошится, я мгновенно переношусь на три десятилетия назад: Нора на занятиях по плаванию, на страховочном поводке у тренера прыгает с края бассейна, ремень рвется, она — буль-буль, а мы с Клер, не раздумывая, за ней. Нора, конечно, в панике, она уверена, что тонет, бьется как сумасшедшая, потом вцепляется в нас ногтями — я потом несколько дней ходила с синяками на руках, — но мы с Клер все же ее победили, мы подтащили ее к краю бассейна и помогли взобраться по лестнице, никогда не забуду, каково это на ощупь — три наши скользких и мокрых детских тела, — и не поймешь, где чья нога, чья рука, чей живот. В этом есть нечто сладострастное.

Мы встали на ноги. Клер стряхнула воображаемые пылинки со своей великолепной шали, я укладываю свой багаж, Нора сортирует свою перемешавшуюся жрачку и проглатывает все упреки насчет моего позднего появления, вместо этого она непременно хочет немедленно все знать, как будто через полчаса нам опять предстоит расстаться. «Как у тебя дела, ты все еще куришь, что на работе, как Фиона? А твой Аксель?» Слова льются неиссякаемым потоком… И почему-то она не может выговорить ни одного мужского имени без соответствующего притяжательного местоимения; если она упоминает Ахима, то это всегда «мой Ахим».

На последнем издыхании я плюхаюсь на сиденье напротив нее, мне жутко жарко, рубаха под теплой курткой прилипла к спине, как будто у меня уже климакс. Нора называет это «менопаузой», конечно, ее, боюсь, не минуешь, но у Ма она началась только в сорок пять, так что, думаю, время в запасе еще есть. Я вытряхиваю сигарету из пачки Клер и щелкаю ее крутым «дюпоном».

— Аксель? — переспрашиваю я. — Это ты о ком?

Нора салфеткой собирает с пола растоптанную в лепешку куриную ногу и озадаченно смотрит на меня. Она в самом деле верит, что я способна забыть имена своих любовников.

— Разве его звали не так? — спрашивает она меня, морща лоб. — Этого музыканта с лошадиным хвостом?

Как будто я могла забыть этого парня! Который, помимо всего прочего, остался должен мне восемьсот марок, но я отсекла его, как и всех мужиков такого типа.

— Маленькая joke. Шутка, — отвечаю я. — Нет его, еще с Рождества. Что он сейчас делает? Не знаю и знать не хочу.

— А твой новый? Ты наверняка уже нашла нового? Или как?..

Мои романы с мужчинами всегда горячо интересовали Нору, это понятно. Она рада-радешенька, когда я пристроена, как, вероятно, она называет это про себя, когда же я одна, она никак не может успокоиться, чувствует в этом и долю своей вины.

— Ник, — говорю я и добавляю, чтобы побыстрее закрыть тему: — Двадцать девять, учится, или, во всяком случае, делает вид, с мая живет у меня и… Нет, фото у меня нет. Достаточно?

Она с сожалением смотрит на куриную ногу: хочешь не хочешь, а придется выбросить. Теперь у нее наверняка появится пунктик — разница в возрасте между Ником и мной, как пить дать, воображение рисует ей наши бурные ночи с экзотическим сексом и прочее в том же роде. В то же время ей мерещится нечто подозрительное: женщина моих лет с мужиком на двенадцать лет моложе, тут же идет в ход тяжелая артиллерия психологии — и снаряды метят в мою неспособность завести партнера-ровесника.

— Значит, это он остался с Фионой? — спрашивает она.

— Конечно, — отвечаю я и, чтобы наконец сменить тему, хватаю фотографии, которые лежат на сиденье рядом с Норой. — Боже мой! — восклицаю я. — Это Даниель? Настоящий мужчина! Сколько ему сейчас, семнадцать?

Надеюсь, это отвлечет ее, у меня в самом деле нет желания рассказывать о Нике, в конце концов, он принадлежит к той куче хлама, о котором я хочу хоть на пару дней забыть. Но если Даниель будет продолжать в том же духе, через три года он будет как две капли воды похож на Ахима в том же возрасте. Эта проклятая линия от подбородка до уха — сочетание энергии и мягкости.

Она кивнула, счастливая, и сказала:

— Представь себе, он собирается отпустить бороду!

Прикроет опасную зону, думаю я, и правильно сделает. И говорю:

— Ну и прекрасно! Меньше платить за электричество.

Я пролистываю картинки, все — сплошь радостные сцены из жизни пиннебергской семьи: Нора, Ахим и плоды их любви, — и каждый раз эта жизнь, запечатленная в глянце форматом тринадцать на восемнадцать, больно колет меня, каждый раз, несмотря ни на что.

Слава Богу, она ничего не объясняет и не комментирует, вместо этого роется в своей сумочке. И, когда я снова поднимаю взгляд от фотографий, протягивает мне яблоко:

— Хочешь? Последний «принц», сегодня утром сорвала.

Я снова погружаюсь в прошлое, и она превращается в шестилетнюю Нору, в первый наш с нею школьный день. Мы совершенно случайно оказались рядом, она тихонько сидела возле меня и, чуточку робея, все время косилась на меня своими лучистыми серыми глазами. А потом вытащила из своего блестящего красного пакета — как минимум вдвое больше моего — яблоко и начала осторожно, сантиметр за сантиметром, пододвигать его мне.

— Это из нашего сада, — шепотом сказала она. — «Хазельдорфский принц». Когда они спелые, слышно, как в них семечки стучат.

Я взяла ее яблоко и потрясла его. Потом откусила — и с этого момента записала ее себе в подруги.

— А помнишь? — спрашиваю я. — Яблоко, которое ты дала мне? В первый школьный день?

Нора

Она все еще помнит об этом. А я чуть не разревелась — так это взволновало меня.

— Конечно, помню, — говорю я. — Ведь с того момента мы и подружились. Ты съела даже сердцевину.

Додо тогда была такой, какой я мечтала быть. Тоненькая, смелая, острая на язык, она уже прыгала с трехметровой вышки, а я не могла проплыть и метра. В классе ее сразу назначили старостой, и она так и оставалась на этом посту до конца учебы. И все потому, что могла без малейшего стеснения обращаться к учителям, а в случае надобности — и к директору. Уже тогда она не ведала страха перед авторитетом. С самого начала она стала неоспоримой звездой класса, все хотели с ней дружить, но она выбрала меня. Я заходила за ней утром по дороге в школу, у меня она списывала домашние задания, мои завтраки поедала, мои подсказки слушала. Она слепо положилась на меня и не ошиблась.

Все шло как всегда во время наших поездок: через полчаса я уже позабыла весь остальной мир, я только с Клер и Додо. Еще когда я покупала себе новый номер «Штерна», а Клер — три газеты, я знала, что не буду его читать. Что в мире может меня заинтересовать, если я вместе с подругами? А может, все как раз наоборот — мы с ними и есть мир. Все, что мы действительно знаем и умеем, все наши чувства и мысли, все это всегда затрагивает нашу личность, а все остальное — абстрактные рассуждения. Наша жизнь — это прежде всего наши отношения с другими людьми, и никто тут меня не переубедит. И только благодаря этому мы способны ощутить полноту жизни! Держу пари — Эйнштейн уделял своим женам и подругам гораздо больше времени, чем теории относительности.

Вот мы, мы знакомы уже больше трех десятилетий, и втайне я действительно горжусь этим: мы сберегли наши отношения вопреки всем жизненным трудностям. Много ли найдется таких людей, кто сохранил дружбу так надолго? Тем более пронес ее через критическую фазу, между двадцатью и тридцатью, когда появляются мужья, дети, жизненные приоритеты сдвигаются и неизбежно приобретают новое направление. Это касается и друзей, и просто знакомых.

Жаль только, что я не знакома с дочкой Додо, которую видела один-единственный раз, тогда ей как раз сравнялось две недели. При этом я часто предлагала Додо привезти ее на пару дней ко мне, я действительно была бы рада, я люблю возиться с девчонками, может быть, потому, что во мне самой осталось много девчоночьего. Надеюсь, Ахим не забудет, что Мириам должна ходить на уроки фортепиано, и проследит, чтобы по вечерам она не сидела слишком долго перед телевизором. А впрочем, ну их! Я свободна и не желаю забивать себе голову их проблемами, сами как-нибудь разберутся.

Додо откидывает спинку кресла. Намаялась, бедняга. Не выпуская из руки моего «принца», она прикрывает глаза. Она всегда это умела — засыпать в любой ситуации, даже под грузом забот.

Я поворачиваюсь к Клер. До сих пор мы едва обменялись парой слов. Опять роется в бумагах? Что это ей так срочно понадобилось? Нашла время… Спокойно, расслабься, будь умницей. У нее и правда полно хлопот с ее галереей, которая, судя по всему, процветает. Даже «Пиннебергер тагеблатт» время от времени пишет о ее вернисажах и художниках, которых раньше никто и знать не знал и которых она раскрутила. Она специализируется на американцах и, кажется, набила руку на открытии новых талантов. Надеюсь, хоть в эти дни она не собирается работать?!

Она, кажется, читает мои мысли.

— Извини, — говорит она. — Мне надо быстренько просмотреть отчет за третий квартал. Это максимум на час. Ты не обидишься?

Я качаю головой и улыбаюсь. И снова смотрю на Додо, которая, кажется, заснула. Сапоги у нее требуют починки, наверное, ей и в мастерскую заскочить некогда, еще бы, ребенок, работа, а теперь еще этот студентик. Я осторожно вынимаю у нее из руки свое яблоко, пока оно само не выскользнуло. Клер смотрит и улыбается мимоходом. В отношении Додо мы единодушны: иногда ее надо водить за ручку. Как в серьезных делах, так и в пустяках.

Интересно, даст мне Клер поносить свое элегантное пальто? Белый цвет мне идет, и пальто должно на меня налезть, фасон такой, довольно просторный. Она до сих пор носит тридцать восьмой размер, а мне и в сороковом уже тесновато. Да, признаю, пара-тройка килограммов у меня явно лишние. Конечно, стоит чуть поднапрячься, и я снова буду в норме. Но не сейчас же! А ну его, когда-нибудь сами рассосутся.

В памяти вдруг всплывает, как в школе мы иногда менялись шмотками. На перемене мчались в женский туалет, снимали через голову блузки и свитера и весь следующий урок сидели каждая в чужой одежде. И каждый раз я чувствовала себя немного Додо или Клер. И пахла так же. Их вещи я различила бы даже в темноте, по запаху. Клер пахла едва уловимо — водой и немного лимоном. Додо гораздо сильнее — чисто вымытой с мылом кожей, и спортивным залом, и совсем чуть-чуть — дальними странами. Обо мне обе в один голос утверждали: я пахла пудингом.

При этом мы трое, конечно, пользовались разными духами, особенно Додо. Но у Клер пальто и сегодня выглядит так, будто все еще пахнет водой и немного лимоном; оно такое воздушное и на вид почти невесомое, я с удовольствием бы его примерила. Ладно, попрошу попозже — вон как уставилась в окно, хотя ясно, что в упор не видит пейзажа за окном. Наверное, все что-то подсчитывает, приход-расход.

Клер

Какая бесконечно плоская местность: луга, поля, канавы, редко-редко мелькнет дерево или кустарник. И какое глубокое небо. Конечно, я мысленно вижу Данию, хотя никогда там не была. Я так часто собиралась туда поехать, однажды даже заглянула в турагентство, еще с Филиппом, в программе у нас стоял «рождественский Копенгаген», но потом, в самый канун Нового года, решили двинуть во Флоренцию. Филипп так захотел, он же не знал всей истории. Я не рассказывала ему, что в Тондере, как раз на датско-германской границе, семьдесят два года назад родился некий Эрик Серенсен, мой отец. От него у меня светлые волосы и высокий рост; на единственном фото, которое у меня есть, он возвышается над матерью на целую голову.

Зимний снимок. Может быть, его сделал мой датский дедушка, за полгода до катастрофы. Поблекшая подпись гласит: «Erik og Christine i januar 62».[1] Мои родители стоят, крепко обнявшись, повернув лица друг к другу, они смеются, и вокруг только снег, бесконечный снег до самого горизонта. Может быть, поэтому Дания в моих фантазиях связана с холодом, льдом да маленькими домиками, которые храбро противостоят снежным завалам. При этом я, конечно, знаю, я часто читала и слышала, что в Дании лето бывает таким же теплым, как и в Италии.

Больше я ничего не помню, хотя в то время, в январе 62-го, я, скорее всего, была там. Тогда мне было три с половиной года. И своих родителей я почти не помню — не помню, как они выглядели, как двигались, как смеялись. Странно, но я запомнила только обрывок сказки — должно быть, ее рассказывали мне на ночь, — про Ниса Пука, кобольда, который является по ночам и безобразничает, не давая детям спать. Он преследует меня до сих пор, хотя он давно уже не кобольд, а человек из плоти и крови.

Додо

Мне очень хочется подсмотреть за ними, но я держу глаза плотно закрытыми. Пускай думают, что я сплю. Мне надо набраться сил на эти дни. И вообще, в ближайшее время мне понадобится вся моя энергия.

Но пока все идет хорошо. Похоже, все мы, не сговариваясь, решили достойно провести это юбилейное путешествие. Последние полчаса обе вели себя тихо. Клер копалась в каких-то бумагах, а Нора, судя по звукам, читала журнал: шелестели страницы, перелистываемые нетерпеливой рукой. Да, раньше она тратила на свой любимый журнал «Браво» куда больше времени. Одновременно она ела мандарин, шоколадку, нугу — терпеть ее не могу! К сожалению, иногда мой нос работает слишком хорошо. Помнится, у Тидьенов в туалете висел ароматизатор с такой же отдушкой… Еще и сегодня при одной только мысли о том, как там воняло, меня начинает мутить.

Но вот Клер откладывает свою папку в сторону.

— Готово, — говорит она. — Извини еще раз. Нет, Додо — это феномен, скажи? Только глаза закрыла — и уже спит! И среди бела дня.

Я знаю, сейчас они разглядывают меня, но у меня и ресница не дрогнет.

— Как там твои? — Клер приглушенно начинает вежливую беседу. — Все в порядке? Что Ахим поделывает?

Я едва не приоткрыла глаза, чтобы увидеть лицо Норы, эту матерински-снисходительную мину, которую она корчит всякий раз, стоит произнести его имя. Ну, давай, Нора, рассказывай, что же такое все-таки делает Ахим.

Это я уговорила его тогда пойти со мной на выпускной бал. Наше первое, так сказать, публичное выступление. Я ужасно нервничала, боялась, и больше всего — Клер, я буквально дрожала, ожидая ее приговора. Но она была милостива. «Выглядит симпатично», — сказала она в туалете. В устах Клер — высшая похвала. «И где, ты говоришь, он учится?» «На юридическом, — отвечала я, гордо улыбаясь. — Немного осталось».

Я вообще была счастлива в тот момент, все шло как по маслу. Мне было девятнадцать, я была красивой и непобедимой, школьный аттестат лежал у меня в кармане, хотя еще год назад в это мало кто верил, и меньше всех — я сама. Я успела принять участие в своей первой демонстрации в Брокдорфе и собственными глазами видела, как эти свиньи-копы с водометами сгоняли демонстрантов на лужайку и швыряли в грязь лицом. Хартмут взял меня с собой, специально прибыл для этого с двумя друзьями из Берлина, и я была такая вся из себя up to date,[2] и жизнь расстилалась передо мной бесконечным красным ковром. Через пару дней я собиралась с Клер в путешествие по Европе, целую вечность зарабатывала себе на железнодорожный билет «Интеррейл», целый год два раза в неделю по вечерам вкалывала на кухне в кабачке, несмотря на экзаменационные стрессы, соскребала жирные объедки с тарелок, драила тяжеленные кастрюли и сковородки — бабло доставалось трудно. И у меня был Ахим. Он намеревался догнать нас четыре недели спустя, мы хотели встретиться в Италии, в курортном городке Портофино, словом, впереди меня ждало так много всего, вот только ему надо было сдать еще один экзамен. Мысль о том, что скоро я целых три недели буду вместе с ним, наполняла меня несказанной радостью.

Я была так молода, так доверчива, в общем, я действительно еще не сталкивалась с настоящим злом, даже Брокдорф я рассматривала скорее как приключение, и хотя действительно адски возмущалась, что я тогда понимала в политике? Да и вообще в жизни? Ну ладно, моего отца, когда мне было семь лет, увела церковная мышь, мать осталась с двумя детьми без гроша в кармане. Нам пришлось съехать из охотничьего домика… Но это было так давно — я немногое могу припомнить. Что еще? Я всегда себя обманывала, что была счастливым ребенком, и конечно же думала, что так оно и должно быть впредь и я проскочу жизнь без тяжелых ранений.

В счастье я умела быть великодушной. Мне было жаль девочек, у которых не было Ахима. Это я обратила его внимание на Нору. «Ты должен с ней станцевать, — сказала я. — Это вторая из моих лучших подруг, она просто прелесть». При этом я хотела сделать доброе дело, потому что Нору целый вечер доставал этот Лотар Кампе по прозвищу Хмырь, скользкий тип и проныра, который втрескался в нее еще в шестом классе и с тех пор не давал ей проходу. Поначалу Ахим не запал на Нору, Клер понравилась ему больше. Но, раз уж я так настойчиво его просила, он пригласил ее — на фокстрот, я точно помню. А потом она потащила его за стол к своим родителям, и старый Тидьен, Норин Папашка, долго беседовал с ним, наверное, о каких-нибудь законах. Тидьен слыл в Пиннеберге лучшим адвокатом и нотариусом. Так они впервые были, так сказать, сосватаны, Нора и Ахим. И сосватала их я. Ну разве не смешно? Просто обхохочешься.

Нора

Додо, когда спит, выглядит как-то трогательно. Будь я мужчиной, я, наверное, влюбилась бы в нее, а не в Клер, совершенство которой я, наверное, переоцениваю. Додо как-то человечнее. Так, без тени смущения, демонстрировать свои чувства! С трудом представляю себе, как она, с ее эмоциональностью, может что-нибудь утаить. Гнев, радость, желание, печаль — все выплескивается из нее сразу. Конечно, когда она узнала, что мы с Ахимом… Я до сих пор радуюсь, что не присутствовала при их объяснении, это было бы для меня крайне неприятно, кроме того, я знаю, что у меня нет никаких причин терзаться муками совести. В каком-то смысле она сама облегчила мне выход, во всяком случае, в тот момент. Просто порвала всякую связь со мной, вычеркнула меня из своей жизни, повела себя так, словно я больше для нее не существую. Нора? Не знаю, никогда о такой не слышала.

Двенадцать лет я мучилась, мечтая наладить с ней отношения. А потом подвернулся случай — все оказалось так просто.

Хорошо помню, как перед встречей с ней тряслась от страха. Я собралась к ней с бухты-барахты, как только узнала от Клер по телефону, что произошло. Опомнилась уже в поезде Гамбург-Кельн и стала прикидывать варианты. Как она себя поведет? Захлопнет дверь прямо у меня перед носом? Облает при этом? Будет держаться как чужая? Несмотря ни на что, я хотела хотя бы попытаться. Как я переживала наш разрыв! Никто об этом не знал, ни Клер, ни Ахим. Ему разговоры о Додо были неинтересны, а уж если Ахиму что-нибудь не интересно, он тебя и слушать не станет, как ни старайся.

В Кельне я взяла такси и подъехала к ее дому. Добрых пять минут стояла перед дверью, мерзла и одновременно потела от страха. Когда я наконец надавила кнопку звонка, палец у меня дрожал.

Я ждала чего угодно, только не того, что при виде меня она разразится слезами. Мы стояли в дверях, я взяла ее за руку, и на меня, на воротник куртки, обрушился целый водопад слез. Тогда я поняла, что все сделала правильно. И что между нами все опять будет хорошо.

Клер

Мы с Норой пошли в вагон-ресторан выпить кофе. Додо она оставила записку, а то еще испугается спросонья, что мы на полном ходу выпрыгнули из вагона. По пути я на минутку заглянула в туалет — глотнуть «Ленца-9» — так, на всякий случай, чувствовала я себя вполне сносно. Просто не хотела раскисать, а опасность велика. Сегодняшнее число все никак не шло из головы, как я ни старалась о нем не думать. Иногда мне кажется, что я всю жизнь проведу в судорожных попытках не думать о многих вещах. И всегда буду терпеть поражение.

Она дотронулась пальцами до букетика искусственных цветов, стоявшего между нашими чашками.

— Знаешь, а у меня до сих пор жива та зеленая ваза, которую сделала твоя мама. Такая изящная, — произнесла она. — Она подарила мне ее на конфирмацию. Вместе с букетом ландышей. Падала тысячу раз — и до сих пор цела.

— Прекрасно, — ответила я.

Кофе горячий, но пахнет, как сказала бы Додо, носками. Ничего не поделаешь, теперь Нора до следующей станции будет предаваться воспоминаниям о нашей совместной конфирмации. Она все еще помнит, какие платья на нас были и кто какой подарок получил, помнит наизусть, что мы тогда говорили, — она сама, я и Додо. И, сколько мы ни ездим вместе, она каждый раз цитирует те же места из Библии — ее обязательный репертуар. Она счастлива этим. Носится со своими воспоминаниями как курица с яйцом. Они у нее вроде наборной кассы — всегда можно вынуть нужную подробность, повернуть ее то так то эдак, чтобы зрители оценили. Удобный метод: позволяет не только пережевывать былое, но и одновременно его сортировать, отбрасывая все неприятное, так что в итоге все выглядит радужно. Послушать ее, так ее прошлое безоблачно. Уж она-то, конечно, не стала бы столько лет терзать себя, вновь и вновь переживая день, годовщина которого не дает мне покоя.

Тогда я представляла себе процедуру более томительной, даже драматической. На самом деле уже через пару минут мы освободились и покинули зал суда. Наш общий адвокат быстро с нами попрощалась — ни я, ни Филипп не возражали. Она торопилась на очередной бракоразводный процесс. Это для меня случившееся было концом света, а для нее — рутиной.

Но и Филипп спешил, я это ясно почувствовала. История давно закончилась, и в этот день мы просто поставили на ней точку. Официально поставили. Тем не менее он спросил меня, не желаю ли я выпить с ним эспрессо. На прощанье. Я кивнула, не в силах произнести ни звука — язык, шершавый, как промокашка, меня не слушался.

Потом мы сидели в маленьком кафе неподалеку от здания суда. Вокруг стоял гвалт голосов, соседний столик оккупировала большая индийская семья из семи человек, мать в оранжевом сари держала младшего ребенка на коленях, а он все время орал. Она нацедила из коричневой бутылки каких-то капель и смазала его беззубые десны.

Филипп пытался завязать беседу. Делился планами о будущем строительстве бизнес-центра, рассказывал какие-то истории про архитекторов, наверное смешные, потешался над процедурой утверждения проектов и назначением прорабов. Я наизусть знала эти его шуточки, и его манеру острить, и его привычку высмеивать начальство. Но слышала я только младенца, который орал рядом с нами, и улыбалась, и помешивала ложечкой в чашке. Я смотрела мимо Филиппа, на лопочущих что-то индийских ребятишек, а в мозгу вертелись три дурацких слова: «мал мала меньше», за которые я цеплялась, как тонущий за соломинку. Кажется, за эти полчаса я не раскрыла рта ни разу — да и что бы я ему сказала? Слишком поздно — мы развелись.

«Ленц-9» действует быстро. Ну вот, я уже могу без боли вспоминать тот десятилетней давности день, о котором не знает никто. Кроме Филиппа, конечно, но он-то вряд ли о нем думает. День развода — не та дата, какую отмечают в календаре вместе с днями рождений и свадеб. Все решено, все улажено, все позади — ну и слава богу — так он, должно быть, рассуждает. Только я почему-то до сих пор ничего не могу забыть. А пора. Давно пора сдать это дело в архив.

Додо

Когда они вернулись из вагона-ресторана, Клер уже полностью ей сдалась. Они обсуждали ее Даниеля, у которого, очевидно, наступил переходный возраст. Собственно, предполагалось, что Клер станет его крестной, Нора уговаривала ее недели напролет, это было в 82-м, как раз когда я валандалась с этими акциями на брошенные берлинские дома. На углу Грайнауэрштрассе мы наткнулись на ту замечательную телефонную будку: опускаешь одну монету — и можешь сколько хочешь говорить хоть с Японией, хоть с кем хочешь, и так продолжалось три дня, пока хмыри с почты не чухнулись. Я, конечно, звонила Клер, вытряхивала из нее новости, а потом прямо ей заявила: если она это сделает, если переметнется на сторону Норы, обо мне может забыть, но она сказала, что все равно не сможет к ней вырваться, потому что едет на экскурсию со своим семинаром — смотреть французские соборы, что ли, или еще какую-то чертовщину И вообще — не хочу ли я снова наладить отношения с Норой. Тут я в сердцах швырнула трубку и сразу же для конспирации, чтобы почтари не определили номер Клер, и правда позвонила в Японию, в службу точного времени — мы этот номер уже наизусть выучили, какое-то дикое число с тысячью семерок.

Через несколько лет, когда Норин кронпринц дорос до первого причастия, мы с ней давно уже были снова on good terms.[3] И она, разумеется, решила, что Клер и я должны присутствовать на событии. Клер фактически пожертвовала собой, я до последнего дня боялась, что она что-нибудь наплетет и не поедет, но нет, она явилась с кучей подарков, правда, потом довольно быстро слиняла. Ясное дело, с того дня Нора свято верит, что Клер питает к ее отпрыскам нежные чувства.

— Я вот все думаю, может, мне его к тебе в Мюнхен отправить, — шепотом сказала Нора. — Может, хоть ты на него повлияешь, поговоришь с ним? Он же тебя боготворит, сама знаешь.

Ну, Клер, ну влипла! На фиг ей сдался семнадцатилетний балбес, что она его, в галерее будет выставлять? Да и он сам… Вряд ли он горит желанием тащиться к какой-то старой грымзе. Чего он у нее не видел? А подарки можно и по почте получать. Спорю на что угодно: этот сопляк — хитрюга каких поискать.

Ладно, пора сделать вид, что я проснулась. Притворно потягиваюсь и зеваю:

— Я бы чего-нибудь съела.

Стоило только намекнуть!

— Сначала — витамины! — возглашает Нора и бросает мне «принца», а сама пока вытаскивает пакеты с едой. Последние десять лет она отвечает за наше пропитание и относится к этому со всей серьезностью. Она достает коробку и с сияющим видом протягивает ее мне:

— Сырные палочки! Твои любимые! Специально для тебя испекла.

В этом она вся. Вчера вечером как минимум два часа горбатилась на кухне, готовила для меня сырные палочки. И ведь, кроме нее, ни одна свинья обо мне не позаботится. Меня это немного растрогало. Я угощаюсь ее творением — действительно объедение, высший класс! — и она тоже принимается жевать. Яблоко я незаметно сунула в сумку.

— Сливочное масло, — поясняет она, наслаждаясь вкусом. — А помните, когда мы были маленькие, как его экономили?

— Только не у вас дома, — не соглашаюсь я. — У вас холодильник ломился от йогуртов и копченой лососины, когда я, например, даже не догадывалась, что такие вещи вообще существуют. — Я протягиваю коробку Клер, хотя наперед знаю, что она не станет и пробовать. Почему-то она терпеть не может есть на виду у всех. За всю свою жизнь она не проглотила на ходу ни бутерброда, ни куска пиццы, это точно. Это у нее еще с детства. Она никогда не отщипывала на улице от моей булочки — в отличие от Норы, а уж та-то в самом деле из такой семьи, где, наверное, только птичьего молока не было.

Но в поганой пиннебергской иерархии родители Клер все равно стояли выше нашей семьи, именуемой «неполной». Отец — руководитель городского строительного ведомства, мать — художник-любитель, по крайней мере, в нашем провинциальном городке она слыла человеком искусства. Занималась она тем, что лепила горшки в народном стиле. В подвальчике дома в Розенхофе, где они жили, — дом как дом, ничего особенного, — у нее стоял гончарный круг. Продавала она свои творения недешево, во всяком случае, Ма не могла себе позволить приобретать керамику от Сюзанны Баке, правда, одну плошку все-таки купила. Конечно, мать Клер хорошо зарабатывала, она еще вела курс в Высшей народной школе, «Искусство лепки из глины», или что-то в этом роде. Она с головой ушла в свое творчество, и дома, наверху, появлялась нечасто, дни напролет торчала у себя в подвале, в так называемой мастерской.

Насколько я ее помню, это была совершенно бесцветная женщина, хотя, честно сказать, я ее почти не знала. Как и старика. Я ночевала у них пару раз, что им не очень-то понравилось, и Клер у нас не бывала, кроме одного раза, моего дня рождения, она тогда только перешла к нам в класс. А потом — все, как отрезало, почему — понятия не имею. Только позже, когда нам исполнилось по пятнадцать-шестнадцать, мы повторили попытку. Я понимала, я — не лучшее знакомство для их сокровища — беспутная девчонка, отец которой слинял с двадцатилетней студенткой по классу органа, бросив ее вместе со странным братом на попечение матери. Голь перекатная, мы жили на Эбертштрассе — в убогом спальном районе, — не лучшее место, но на большее мы не тянули.

Напротив, дружбу с Норой Баке приветствовали со всем жаром: ну как же, Тидьены входили в «первую двадцатку». Да и жили оба семейства неподалеку друг от друга: Баке в Розенхофе, а Тидьены в Дростае, с видом на единственное красивое здание в Пиннеберге. «Это рокайль», — вещала старая Тидьениха, при этом сначала вытягивала губы в трубочку, а потом растягивала их, как лягушка, хотя, строго говоря, здание не принадлежало к эпохе рококо. Но она бахвалилась им, будто построила его собственноручно, и без конца доставала нас всякими историческими баснями насчет того, что Дания когда-то простиралась аж до самой Альтоны и что правили там так называемые дросты, то есть наместники, которые пользовались такой властью и уважением, что куда там иным царькам. И вот, значит, смотрит она на этот старинный дом и древние дубы перед ним и ощущает причастность к бесконечной цепочке предков, и бла-бла-бла, в том же духе. А Хартмут любил повторять: «Божией милостью семья Тидьен».

Норин Папашка и Вальтер Баке работали вместе и поддерживали свойские отношения. Добрые знакомые, так это именовалось в нашей дыре, но, могу поклясться, в первую очередь это знакомство помогало обоим снимать сливки со всего, до чего могли дотянуться. А Норина Мамуля была родом из Квикборна, мне Ма рассказывала. Типичная выскочка, возомнившая о себе невесть что. «Чувство причастности», скажите на милость. В общем, понятно, что за штучка.

И разумеется, родители Норы были в полном восторге от Клер Баке. Умненькая, красивая, благовоспитанная — ясное дело, о лучшей подружке для своей единственной дочурки они и мечтать не могли.

Им обеим, Клер и Норе, только что стукнуло по двенадцать, и я скорее умерла бы, чем согласилась бы разыгрывать перед их мамашами роль марионетки. Но здесь, конечно, поднапряглась Ма, она вообще была прогрессивной по части методов воспитания — тогда я этого не осознавала. Зато всегда знала другое: ни за что на свете я не хотела бы себе в отцы ни Нориного Папашку, ни Баке.

Баке тоже коснулась та печальная афера, иначе эту историю в Пиннеберге не называли. Но это случилось уже в конце 77-го, мы с Клер уже перебрались в Мюнхен, и она даже говорить об этом больше не хотела. С Норой я порвала, так что вообще не имела ни малейшего понятия о том, что произошло. Ма знала только то, о чем писала «Тагеблатт». Но меня это не особенно интересовало, я знать ничего не желала о нашей мерзкой деревне, ее обитателях-придурках и ее скандалах, для меня Пиннеберг умер, и его жители вместе с ним, кроме Ма, разумеется. Ей бы бросить его, когда мы с Хартмутом упорхнули из дома, начать бы все заново на новом месте, но она так и увязла в этом захолустье, где провела всю свою жизнь и где потом умерла, да и я тогда вовсе не рвалась жить с ней вместе. Как и Хартмут, который тогда как раз подался в Берлин вместе с Михелем.

— Ну, по-моему, ты преувеличиваешь, — сказала Нора и убрала коробку. — А, знаешь, у меня до сих пор картина перед глазами: лето, вечер, и вы с братом сидите на балконе — крохотный такой, а ваша мама куда-то собирается, в Гамбург, наверное, и жутко торопится, и оставляет вам бутерброды с редиской и йогурт. Мы были максимум во втором классе, Клер еще с нами не училась. Это еще до того, как вы переехали на Эбертштрассе. У вас дома полно было всяких коробок, штук тысяча, наверное…

Я предпочла промолчать. Как же, тысяча коробок! Она, как всегда, все знает лучше меня. Кроме одной вещи. Но уж о ней я ничего ей не скажу.

Нора

Поезд прибыл на станцию минута в минуту, мы со своими чемоданами и сумками стоим у двери вагона, зажатые между другими пассажирами, улыбаемся и понимаем друг друга без слов. Через каких-нибудь полчаса будем в отеле, перед нами — долгий вечер. Меня переполняет радость, я хотела бы растянуть до бесконечности каждую секунду этого путешествия, каждый его миг — сохранить, как драгоценность в шкатулке, чтобы потом время от времени доставать, рассматривать со всех сторон и наслаждаться чувством обладания. В последнее время я часто вспоминаю библейскую цитату, которую произнесла на своей конфирмации, и думаю, что все мои сомнения в справедливости ее смысла каким-то чудесным образом улетучились. Цитату подобрал для меня Папашка: «Кто сеет скудно, у того скудна будет и жатва: а кто сеет обильно, у того и жатва обильна будет».

Тут же мне приходит на память, как Додо во время занятий по подготовке к конфирмации вдруг подняла палец и с самой невинной миной спросила насчет стиха 10 из главы 1, а правда, это написано как будто специально для Норы. И прежде чем пастор Людерс успел ответить, поднялась, открыла свою Библию и, кротко опустив глаза долу, прочитала: «Дитя мое, если соблазняет тебя злой, не следуй ему». Конечно же все засмеялись, и затопали ногами, и стали смотреть на Лотара, а тому кровь прихлынула к лицу. Тогда мне хотелось поставить Додо на место, а сегодня я вспоминаю об этом со смехом. Моя Додо. Она всегда была дерзкой и насмешливой.

Такой уверенности в себе я давно не чувствовала. Мне хочется запеть во весь голос. Так же громко и радостно, как Додо распевала тогда на улице: «Ломается камень, и мрамор, и лед…», когда мы шли ко мне, в тот вечер хлеба с редиской, потому что ей разрешили у нас заночевать. Мы шли мимо двух валунов, где в языческие времена проходили тинги, возле Дростая, где ворам рубили руки, а неверным женам — головы.

И на этот раз, как всегда, Додо забралась наверх, выискивая, не осталось ли в каменных складках следов крови. Я помню это еще и потому, что в тот момент страшно мучилась. Прохожие глазели и смеялись, но она не переставала во все горло распевать: «Ломается камень, и мрамор, и лед…», а я не знала, восхищаться мне подругой или стыдиться ее.

Клер

Отель, к сожалению, третьего класса. Пластиковая мебель, искусственные растения, темные дешевые двери. Бронировала, как всегда, Нора, я предупредила ее, что мне цена безразлична, но, в конце концов, она платит за двоих.

С самого начала Нора взяла на себя все расходы Додо, которая едва ли могла тогда наскрести лишний пфенниг. Додо об этом, естественно, не сообщили, иначе она ни за что бы не согласилась. Для Норы это путешествие втроем тогда приобрело огромную важность как доказательство ее, так сказать, окончательного примирения с Додо. В общем, она попросила меня сказать Додо, что это я ее приглашаю. Так оно и повелось. Я делаю вид, что плачу за Додо, хотя на самом деле это делает Нора. Мне не нравится эта игра, и Нора в курсе этого, но она опять меня убедила. Все-таки я думаю, что по сравнению с враньем Додо ее обман все-таки довольно безобидный и даже добрый.

Нас запихнули на четвертый этаж, моя комната оказалась маленькой, меблированной самым необходимым и в самом что ни на есть мещанском вкусе. Но, по крайней мере, она теплая. Единственная проблема — постельное белье в крупную клетку, я не могу на таком спать. Позвоню на ресепшен, должно же в этом отеле найтись однотонное белье, я готова заплатить за это любые деньги. Потому что не хочу рисковать, не хочу, чтобы такая мелочь испортила мне настроение.

Когда мы ехали на такси от вокзала к отелю, тесно прижавшись друг к другу на заднем сиденье, мне снова вспомнился день рождения Додо, когда ей исполнилось одиннадцать лет, и я смягчилась и расслабилась. Может быть, я так люблю вспоминать о том празднике еще и потому, что до моего позора тогда оставалось всего несколько недель и тот день стал для меня символом беззаботности и добра, — я не знаю.

Ровно две недели, как мы жили в Пиннеберге, и моя дружба с Додо и Норой, естественно, только начиналась, мы еще побаивались друг дружку. Я помню, как обрадовалась, когда Додо меня пригласила, помню и их реакцию — Старика и Сюзанны — восторга они не выразили. «К маленькой Шульц? С ночевкой?» Это был первый и на долгие годы последний раз, когда я ночевала не дома, но тогда я об этом еще не догадывалась.

Приглашены были только я и Нора, больше девочек при всем желании в тесной комнате Додо не поместилось бы. Фрау Шульц положила для нас на пол матрацы, Додо тоже спала не в своей кровати, а легла рядом с нами. До этого я была на многих днях рождения, с тортами, битьем горшков, бегом в мешках, но вечеринка у Додо — это было нечто особенное.

После обеда мы поехали в Гамбург, в кино, вместе с мамой Додо. «Каникулы монсеньора Юло», глупость и дрянь, как сказал бы, возможно, Старик. Додо с большим удовольствием пошла бы на «Easy Rider»[4] он как раз шел тогда, и в классе много о нем говорили. Додо находила Питера Фонду улетным, его фото долго висело у нее над кроватью, наверное, из Нориного «Браво», но детей на этот фильм не пускали. Я была тогда в кино в третий раз, у Норы едва ли было больше опыта по этой части, зато она с родителями каждый год ездила в Гамбург на рождественские елки.

Нам было так весело в кино, мы могли до бесконечности гоготать над проделками потешного тощего человечка. На маму Додо на обратном пути напала икота. У них дома нас ждала самодельная пицца, у нас на севере по тем временам — экзотика, и еще сладкий лимонад, а на десерт — три разных сорта мороженого «Пища богов» — зеленое, красное и желтое, ничего из этого Сюзанна никогда мне не позволяла, а когда около половины одиннадцатого мы пошли спать, то утащили с собой еще тарелку арахиса и целую коробку кошачьих язычков, чтобы продолжить пиршество в постели, и не чистили зубы в тот вечер. На коробке были изображены три кошки с шарфиками на шеях — розовым, голубым и желтым. Две из них сидели, нежно прижавшись друг к другу, а третья пристроилась рядом и умывалась. И Нора сказала: «Это я, это ты, а это ты». И я была та, которая умывалась.

Додо получила в подарок от мамы транзистор, и он играл весь вечер, даже когда мы ели. Фрау Шульц подпевала, она знала все песни и совершенно ошеломила меня, потому что ни капли не походила на Сюзанну или фрау Тидьен. Когда она уронила стакан, то воскликнула: «Блин!» Нора и я переглянулись и испугались, но ни Додо, ни ее брат никак не прореагировали на это слово, очевидно, у них оно было в ходу.

Транзистор мы потом взяли в комнату Додо, и, когда зазвучал медленный шлягер, Додо устроила нам большое шоу. Массажная щетка служила ей микрофоном, она танцевала и пела, прижимая к груди подушку и покрывая ее поцелуями. Нора и я сидели на матрацах в ночных сорочках и так смеялись, что роняли изо рта кошачьи язычки.

Потом мы, топоча как слоны, кружились по матрацам, подбрасывали вверх арахис и ловили его ртом. Я чуть не подавилась, потому что не могла прекратить смеяться. Никогда еще в жизни мне не было так весело. Весь день получился таким беззаботным, таким классным, я хохотала и хохотала, не в силах остановиться и едва не задыхаясь от хохота. Они начали барабанить мне по спине, мы клубком повалились на ковер и завизжали, потому что рухнули прямо на арахисовую кожуру. И никто не пришел, и не стал нас ругать, и не ворчал, что уже поздно.

Позже мы улеглись рядком. Они положили меня в середину, и мы решили, что не станем спать до полуночи. Мы говорили о мальчиках из нашего класса, какой из них самый лучший. Нора обижалась, когда Додо кричала: «Ты выйдешь за Пикеллотти!» — а меня снова охватывал приступ хохота.

Мне было непривычно лежать так тесно зажатой между ними обеими, но я находила это восхитительным, и мне было комфортно и уютно. Наверное, я уснула первой, во всяком случае, так утверждала Додо наутро, когда мы в перемазанной шоколадом постели поедали хлеб с вареньем и делили последний арахис, а транзистор играл снова.

Когда Нора спросила, можно ли ей взять коробку из-под кошачьих язычков, потому что ей очень понравились кошечки, Додо ответила не сразу. Конечно, она охотно оставила бы коробку себе, я и сама бы от нее не отказалась, но никогда не осмелилась бы об этом попросить. Кроме того, там еще лежало последнее печенье, потому что вечером мы поделили все, а одно осталась. Нора заметила, что Додо медлит. Тогда она согнула руку, закрыла лицо локтем и притворно зарыдала: «Мяу, мяу…»

Додо взяла последний кошачий язычок, дала с одного конца откусить мне, с другого — Норе, а потом запихала оставшийся жалкий кусочек себе в рот. Потом протянула Норе пустую коробку, подмигнула мне и сказала: «Теперь ей будет где хранить любовные письма Пикеллотти. Понимаешь?» И меня снова охватил приступ хохота. Кусочек кошачьего язычка растаял у меня на языке, и я восхищалась Додо, ее щедростью и тем, как она держала себя. Собственно, она поставила меня в позу победительницы. Я почувствовала себя вознесенной на пьедестал, с высоты которого наблюдала и за попрошайничеством Норы, и за болезненной жертвой Додо, но, несмотря на это, оставалась причастной к их тайне.

Мы давно знаем друг друга, об этом я думала еще в такси, когда справа чувствовала Нору, а слева Додо, мы мчались по чужому городу и обменивались ничего не значащими фразами: «Гляди, гляди-ка!» или «Ты когда-нибудь видела нечто подобное?». Или: «Ха! Китаец!» — а на поворотах валились друг на друга и нарочно напирали и хихикали. Точно так мы вели себя в детстве, в машине, когда Норина мама или Сюзанна встречали нас после школьного вечера. Мы выросли в одной атмосфере, делили так много, так много пережили вместе. Мне спокойно в их обществе, всегда, и сегодня тоже. Я знаю, что нужна им. Что они интересуются мной и понимают меня, несмотря на все мои капризы и закидоны. Потому я неожиданно решила, что могу им все рассказать. Кому, если не им.

Додо

Этот город — неудачный набросок, я заметила это с первого взгляда. Холодно, мрачно, удручающе. И повсюду это чертово средневековье. А в Италии сейчас еще тепло, по крайней мере днем. Мы могли бы сидеть на улице в одних пуловерах и греться на солнышке. Но нет, если уж мы едем куда-нибудь путешествовать, то должны выбрать город с уникальными культурными ценностями, чем-нибудь знаменитым и познавательным, чтобы заодно пополнить свое образование, внести, так сказать, в реестр и подшить в папочку.

Вот и отель. Первые, на кого мы наткнулись в жалком, уставленном пыльными пластмассовыми пальмами коридоре, стала компания монашек. Мне уже одного этого хватило бы, чтобы тут же отчалить. Христовы невесты. Тошниловка.

А сейчас мы гуляем по старому городу, Нора с путеводителем впереди. Плетет что-то насчет всемирно известной церкви с позднеготическими хорами, которую мы должны осмотреть утром. Под промозглым ветром я совсем задубела. «Может, пойдем в тепло? — предлагаю я, пытаясь придать голосу ангельскую кротость. — Полагаю, здесь должен быть более-менее приличный камбуз?»

Зря я упомянула о камбузе. Она тут же принялась трындеть о своем первом и единственном турне под парусом вместе с Ахимом. Тогда они были помолвлены. Помолвка — о боже! Это то, что делают ради подарков. Впрочем, мне без разницы.

Шкипер — Нора любит это слово — приятель Ахима по учебе, заимел какие-то связи с яхтсменами на Боденском озере. При нем была подружка, и конечно же они беспрерывно делали все что хотели, и им было плевать, видит и слышит их Нора или нет. Мне, впрочем, на их месте тоже было бы плевать. Разумеется, Нора ждала, что и Ахим при первой возможности набросится на нее, ведь это было их первое совместное путешествие без Папашки и Мамули, и обстоятельства складывались лучше некуда — десять дней взаперти на двух квадратных метрах!

Но Норины эротические фантазии обернулись горьким разочарованием. Уже в первый день Ахим так обгорел на солнце, что только прятался в тени, а главное — и помыслить не мог о том, чтобы кто-нибудь его коснулся. Ночами его мучил озноб, и она твердо решила во что бы то ни стало доставить его к врачу, потому что с солнцем не шутят. Но Ахим был храбрец. Дни напролет он держал себя в руках и молча страдал. По ночам он линял от нее в камбуз, чтобы не шокировать Нору своим обожженным телом. Она до сих пор полна сострадания, и ей и в голову не приходит, что с солнечным ударом Ахима и его ночными что-то могло быть не так.

Зато эту историю она готова рассказывать бесконечно. Мы с Клер позволяем ей — пусть болтает, ей надо выговориться. Тем временем мы заруливаем в какой-то кабак и заказываем белое вино. В нашей традиции в первый вечер отмечать встречу шампусиком, но Клер сказала, что в этом шалмане нет ничего приличного, а уж она в этом разбирается, будь спок, они с Филиппом, когда еще вместе жили в Мюнхене, вино не просто подавали в бутылке, а декантировали, уссаться можно.

А Нора между тем все не затыкается, несет про свой круиз на Боденском озере — просто высший класс, крю (то еще словечко). Стоял штиль. Во всех отношениях, сказала бы я. На два дня они зависли на австрийской стороне, в дыре под названием Хард. Вечером Ахим в одиночку совершил вылазку на берег и, как видно, здорово заложил за воротник, так как вернулся на борт только утром. Нора его оправдывала. Ахим, мол, представлял себе это путешествие иначе и страшно терзался, что его ожидания не оправдались. Вот и пришлось ему топить свое разочарование в абрикосовой водке.

Только я хотела открыть ей глаза, как подоспел наш заказ. А я чуть не рассказала ей, как в ту самую ночь мне кто-то названивал из дыры под названием Хард. Кто бы это мог быть?..

Нора

Неужели я действительно так часто вспоминаю историю нашего путешествия на яхте? Почему Додо так ехидно ухмыляется? Мне надо следить за собой, чтобы не повторяться. Помнится, я терпеть не могла, когда отец Ахима без конца рассказывал одни и те же анекдоты из эпохи нацизма.

Но в глубине души я знаю, что думает Додо, да и Клер, возможно, тоже. Что Ахим нарочно обгорел так сильно, потому что его мучили сомнения и страхи. Это касалось и меня, и нашей предстоящей свадьбы, и его профессионального будущего, ведь он собирался поступить на работу к Папашке. Конечно, тогда мне это тоже приходило в голову, но я никогда с ним это не обсуждала. Я просто не торопила его, запаслась терпением, ни в коем случае не хотела давить на него, я ведь любила его сильнее всего на свете, хотя от нашего первого совместного путешествия ждала гораздо больше.

За исключением короткого промежутка, я всегда с удовольствием спала с Ахимом, с самого начала. Чего скрывать, перед первым разом я побаивалась, но, слава богу, все прошло совсем иначе, чем за год до этого, на школьной турбазе в Везерских горах, с неким Флорианом, или как там его звали, я даже фамилии его никогда не знала; он был наш ровесник и приехал со своим классом из Аугсбурга.

Не очень радостное событие, моя дефлорация, я выпила слишком много «Чинзано бьянко», модный тогда у нас напиток, иначе ни за что бы не позволила этому парню затащить себя под куст. От него исходил какой-то необычный запах, а его поцелуи были влажными и удивительно холодными, а потом все случилось как-то быстро и больно. Во всяком случае, я не испытала никакого удовольствия и потом думала, что же Додо находит в этом такого улетного, врет наверное. Кроме того, как мне тогда показалось, я, наконец, поняла, почему Папашка с Мамулей сделали только меня.

Я почувствовала большое облегчение, когда на следующий день этот тип уехал вместе со своим классом. К счастью, он не спросил моего адреса, я ни в коем случае не хотела видеть его снова, вся эта история казалась мне всего лишь неприятностью. Но он хотя бы использовал презерватив, хотя эта резиновая штука мне совершенно не понравилась. И все-таки я прошла через это, догнала Додо и могла некоторое время спокойно почивать на лаврах.

Пока не появился Ахим. Он был первым, с кем я действительно хотела, с первого момента. Между нами пробежала искра, как он говорил. И после той ночи в Харде, когда он пропадал до утра, все мои опасения быстро прошли и сменились блаженством. Он преодолел свой небольшой кризис, кожа его зажила удивительно быстро, потому что я лечила ее обезжиренным творогом.

Втайне я надеялась, что мы прервем путешествие и заночуем где-нибудь в отеле, и я представляла себе это — чуть-чуть — как нашу первую брачную ночь, но он об этом даже не заикнулся. Мы тронулись в путь с рассветом и мчались назад без остановок, у всех, кроме меня, были права, и поэтому за руль садились по очереди. Его приятель со своей подружкой были из Итцехоэ и торопились на чей-то девятнадцатый день рождения, кажется, и еще спорили, должны ли они ради Ахима заезжать в Гамбург, потом нас обоих высадили в Пиннеберге. Была среда, и Мамуля с Папашкой уже ушли на собрание Ротари-клуба в Штумпфен-эке, откуда никогда не возвращались раньше одиннадцати. Ахим затащил чемодан в дом, он выглядел ужасно усталым, и я сказала, что ему надо отдохнуть. Он лег в мою постель, я отправилась под душ, а потом я пришла к нему и горячо его поцеловала.

Когда потом он ушел, я была счастлива. До одиннадцати оставалось совсем немного, а он должен был ехать поездом в Альтону. Свои вещи он оставил у меня в комнате, потом он собирался за ними заехать на своем «фольксвагене». Мамуля лишь взглянула на них на следующий день и, конечно, все поняла. Но ни она, ни Папашка не сделали ни единого замечания, только спросили, все ли у меня в порядке. Я только рассмеялась, потому что была на седьмом небе. Каждый день я встречалась с Ахимом в его маленькой комнатке в Альтоне, вечером он привозил меня на последний поезд, а два месяца спустя мы поженились.

Все-таки жаль, что в наш первый вечер так и не нашлось приличного ресторана, кажется, здесь они закрываются слишком рано. Если бы мы поехали на юг, этой проблемы не возникло бы, Додо, ты была права. Еда — чуть теплая, сервис — убогий, кроме того, слишком жарко, но мы не позволим испортить себе настроение. Даже Клер выглядит веселой и раскованной, хотя почти ничего не ест — она невероятно дисциплинированна, когда дело касается фигуры. Додо, напротив, метет все подряд, включая десерт. Но она всегда ела много и с аппетитом, она вообще — человек чувственный, наделенный талантом испытывать любое наслаждение в полной мере, что достойно зависти. Но мне ли жаловаться? Жизнь обходилась со мной слишком хорошо. До сих пор, во всяком случае.

Сейчас мне так радостно, я так благодарна всем, что просто не могу молчать. Я беру свой бокал и смотрю на Додо и Клер. Лицо Додо кривится презрительной ухмылкой, она не выносит тостов, это я хорошо помню.

— Знаете, — начинаю я и внезапно запинаюсь. Как найти подходящие слова, чтобы выразить, что я чувствую? — Я благодарю вас обеих, — говорю я, — за тридцать лет доверия, любви и дружбы.

Они уставились на меня, вдруг стали серьезными, а мне весело. Но при этом и немного страшно. Почему они ничего не отвечают?

— Простите, если я снова впадаю в сентиментальность. Наверное, это все вино…

— Все в порядке, — говорит Клер.

Додо уже опрокинула содержимое своего бокала — одним залпом и подливает себе еще. Почему она не смотрит на меня? Я знаю, о чем она сейчас думает, о том долгом перерыве в наших отношениях. Но эту тему мы давно закрыли, мы же начали все с новой страницы тогда, когда стояли, крепко обнявшись, в дверях ее квартиры, пока младенец не заплакал. Маленькая Фиона. Собственно, это она соединила нас.

Додо тогда дошла до ручки. Я знала от Клер, что отец Фионы промелькнул лишь коротким эпизодом. Правда, он регулярно платил Додо алименты — но не более того. Место она потеряла: беременность протекала тяжело, и она неделями отсутствовала на работе. Жила на пособие по безработице, разумеется, едва сводила концы с концами. Квартирка крохотная. Ни денег, ни помощи — ничего. Брат, подозреваю, что-то подкидывал ей, да и мать тогда еще была жива, она прикрывала Додо, как могла, но она могла не много — видит Бог, фрау Шульц тоже не ела на золоте.

Я бы охотно помогла Додо, и деньгами в том числе, но она категорически не соглашалась. «Выкручусь как-нибудь», — скажет, как отрежет. И ведь действительно справилась. Нашла новую работу, няню для малышки, через год сняла просторную квартиру. Но тогда, два месяца спустя после рождения Фионы, она была в отчаянии. Она не плакалась, не жаловалась. Но это чувствовалось.

Тогда мне и пришла идея этих поездок. Только мы трое, и всего на пару дней. Устроить себе передышку, прежде всего для Додо. Я все организовала втайне и даже Клер поначалу ничего не сказала. Я пересилила себя и пошла к матери Додо, уговорила ее посидеть с малышкой, долго думала, куда бы нам двинуть, и остановилась на Барселоне, потому что знала, как Додо любит юг. Я забронировала отель и билеты на самолет, а потом огорошила их обеих. Что им оставалось? Только собрать чемоданы.

Клер сначала ломалась, только несколько месяцев спустя я узнала, что ей предстоял развод, да и Додо ни за что не хотела никуда ехать. Наверное, ей было неприятно, что это я ее пригласила. Уж как я ее уговаривала! И только когда Клер по моей просьбе заявила, что оплатит Додо дорогу, та дрогнула. Мы провели в Барселоне потрясающую неделю. Октябрь 89-го. Прекрасная погода, мы щеголяли в платьях с короткими рукавами. В газетах мы читали о событиях в ГДР, но все это казалось таким далеким, хотя не могло не волновать. Я вроде бы не имела отношения к этой стране, ее вообще не существовало в моем мире, в лучшем случае я воспринимала ее как некое фантомное образование, на которое политики тратят свое время, Берлин для меня лежал в каком-то безвоздушном пространстве, а Европа кончалась минным полем. И вдруг я вдохновилась идеей воссоединения со своими братьями и сестрами, и Клер с Додо тоже следили за событиями с большим интересом. Никто из нас тогда и не думал, что воссоединение и в самом деле произойдет. Потому что, хотя — видит Бог — нас упорно пичкали этим словом, до сих пор оно для нас ничего не значило. Короче, наша первая совместная поездка стала выдающейся во всех смыслах.

Потом я постаралась, чтобы они повторялись снова и снова. Годом позже мы отправились в Милан, который кишмя кишел восточными немцами; после падения стены они рассеялись по всему миру. На каждом углу я слышала саксонскую речь. Год спустя мы съездили в Лондон, потом — в Прагу, в Веймар и Иен, потом — в Амстердам. Жалко только, что наши путешествия становились все короче и неделя ужалась до четырех дней. Но мы все-таки выбирались, хотя в остальные месяцы виделись друг с другом редко, от случая к случаю.

С Клер мы, по крайней мере, регулярно перезваниваемся. Она, конечно, объявляется на Рождество и в мой день рождения. С Додо все гораздо сложней. Вечером ее невозможно застать дома. Чаще всего я попадаю на очередную няню Фионы, прошу передать, что звонила, но это ни к чему не приводит. Возможно, эти вечно недовольные девицы-неумехи просто забывают это делать. Впрочем, это не имеет никакого значения, после тридцати лет ничто не сокрушит нашу дружбу. И у Додо нет никаких причин испытывать неловкость из-за той старой истории. Почему все-таки она избегает смотреть мне в глаза?

— Додо!

— Что? — отозвалась она.

— Не хочешь чокнуться со мной? — спросила я. — Всего один раз. Я торжественно клянусь, что это будет первый и последний тост за все путешествие. — Я поднимаю бокал.

Она медлит, а потом глядит на меня в упор.

— Ну ладно, — говорит она. — Выпьем за сегодняшний вечер. Никто не против? А вообще говоря, что-то я устала. Может, двинем потихоньку?

Клер

Постель действительно свежая, абсолютно белая, мне, пожалуй, удастся поспать. Я — никакая, слишком много выпила, как, впрочем, и остальные.

Не в пример еде вино оказалось хорошее. Я тщательно его выбирала, хотела, чтобы в этот первый вечер мы пили нечто совершенно особенное. Додо все равно, она пьет все что нальют, а Нора предпочитает вина позднего урожая, самые лучшие и дорогие, как учил ее отец. Старик Тидьен, конечно, сам ничего другого в рот не брал, истинный консерватор — во всех отношениях.

В сущности, я не питала к нему неприязни, меня он никогда не доставал. «А, это малышка Баке — ну, играйте, девочки», — говаривал он. Но однажды, в разгар занятий, вдруг позвонил мне, не поставив Нору в известность. Уговаривал стать крестной матерью его первого внука, Даниеля. Нора будет тяжело переживать мой отказ, сказал он. Неужели экскурсия во Францию важней для меня, чем многолетняя дружба с его дочерью?.. Он задействовал все риторические приемы, даже предложил на три дня прервать поездку и быстренько смотаться из Франции в Гамбург и обратно, все расходы, он, разумеется, брал на себя, для Норы ему ничего не жалко. Мне едва дурно не стало, я же выдумала эту экскурсия ради отговорки. Одного слова «Пиннеберг» мне хватало, чтобы понять: я скорее умру, чем вернусь туда за чем бы то ни было. Заботу Нориного отца о счастье дочери я понимала и одобряла, но помочь ему ничем не могла.

Лишь спустя много лет, когда ни госпожи Тидьен, ни господина Тидьена уже не было в живых, я почувствовала себя в силах снова посетить пресловутое место событий. Нора прожужжала мне все уши, на сей раз — о предстоящей конфирмации Даниеля, теперь мы встречались во время наших путешествий, и я догадывалась, с каким удовольствием она познакомила бы меня и Додо со своей образцовой семьей. Что ж, теперь могу, сказала я себе, теперь я достаточно сильная. Прошедшее казалось мне далеким, даже развод уже не пугал, я пять лет в одиночку тянула галерею Давида и чувствовала себя вполне уверенно. Я тщательно подготовилась, голову себе сломала, подбирая подарки, даже придумала отговорку, чтобы не идти на мессу: ближайшая церковь находилась на Розенхоф, где все еще жила Сюзанна.

Когда я по телефону рассказала Додо о своем плане, она пришла в ярость. Она решила, что я ее предаю, но я попыталась все разумно ей объяснить. Не насторожится ли Нора, если мы будем постоянно отклонять ее приглашения? «Я еду к ней в первую очередь для того, чтобы у нее не возникло никаких подозрений. Я для нее то же, что и ты. Понимаешь, что я имею в виду?»

Додо не понимала. Ладно, ты знаешь, что делаешь, сказала она наконец. Что до нее, то у Фионы немедленно разыграется очередное воспаление среднего уха. На том мы и расстались.

Я поехала в Пиннеберг и горько пожалела об этом. Это место надо обходить стороной, как чумное.

При этом Нора приложила все усилия, чтобы мне было хорошо и я не слышала ее жалоб: непросто организовать семейное торжество за три дня, да так, чтобы красивый фасад как-нибудь не рухнул. С сыном они вечно о чем-то спорили, а дочка, эта Мириам, оказалась избалованной до предела, между собой дети тоже вечно ссорились — как кошка с собакой, а Нора поселила их в одной комнате, откуда без конца доносились крики и рев, но, наверное, это нормально для семьи, где есть дети.

Ахима я всячески избегала. Мой визит не мог его обрадовать. В понедельник утром я сидела в столовой с его старым отцом, и тут он вошел попрощаться. Мы даже не подали друг другу руки, и он сказал: «Ты — воплощенная благопристойность, Клер. Рад был повидаться». Он лгал, он боялся меня. Нора, впрочем, до самого вечера того понедельника все надеялась, что среднее ухо Фионы придет в норму и Додо появится. Она запланировала провести с нами еще два дня, и я не спешила ее разочаровывать.

Больше двадцати лет между ними двумя я находилась в положении канатоходца. Прежде чем открыть рот, приходилось десять раз подумать. Я приучила себя говорить по возможности на нейтральные темы и далеко обходить опасные зоны. И я очень рада, что сегодняшний вечер не омрачен никакими недоразумениями, хотя Додо изрядно набралась, и я побаивалась, как бы чего не вышло. Она бывает агрессивной, и тогда непросто привести ее в чувство, но все обошлось.

Только бы удалось заснуть. Или просто отключиться, чтобы в голове остались только приятные мысли. Первое время мне это удавалось с Филиппом, я обнимала его, прижимала голову к его спине и успокаивалась. Когда мне снился страшный сон и я просыпалась разбитой, он утешал меня, гладил, пока я снова не засыпала. Наша спальня была моей крепостью, твердыней, я была уверена, что уж здесь-то со мной ничего не случится. Так я когда-то думала. Как же я была близорука!

День второй

Додо

Ну конечно, я снова проснулась с тяжелой головой, обычное дело в последние два месяца. Ненавижу это состояние, из которого выбираюсь ценой большого напряжения. Сизифов труд, каждое проклятое утро — заново, и я спрашиваю себя, почему со мной это происходит — почему вот так разом все трещит по швам. И как это другие идут по жизни без проблем, все преодолевают шутя, пальцем не пошевелят, а квартира оплачена, и счета за отопление тоже, и еда в доме всегда есть. Взять хотя бы Нору. Трудно представить себе, чтобы она каждый раз заливала только жалкие десять литров, а ведь бывает, цена на бензин подскакивает за ночь. И вот стоишь на заправке, а в кармане у тебя ровно сотня, а тебе позарез надо в город, потому что ребенку требуются новые джинсы. Он растет, черт побери! Охотнее всего я осталась бы в постели, и натянула бы одеяло на лоб, и заснула бы, чтобы проснуться годика через три, и — оп-па! — у меня прибыльная работа, и домик с садиком, и богатенький парень на крючке. Он носит меня на руках, и в постели — first class, и забрасывает Фиону шикарными шмотками… Эти дешевые жестяные джинсы от «Альди» — такая дрянь, но что я могу поделать.

Итак, подъем. Чистка зубов. Душ. Нора не любит, когда опаздывают к завтраку. Она стоит на страже порядка во всех сферах жизни. Вчера вечером, после своего так называемого тоста, она опять завела эту песенку. Наши путешествия структурируют ее год, сказала она. Структурируют. Но я-то знаю, что она имела в виду совсем другое и пыталась скрыть свою сентиментальность. Она любит нас. Это то, что она чувствует, но не решается сказать. Может быть, потому, что это слово слишком святое, чтобы применять его к нам. Наверное, она бережет его для своего Ахима и детей. Мне без разницы.

Может мне кто-нибудь сказать, почему вода в этом заведении никогда не бывает по-настоящему горячей? Может быть, ее расходуют Христовы невесты, если им вообще дозволено мыться, заниматься своим телом, трогать грудь и все прочее. Или они моются как кошки. Между прочим, у Норы грудь до сих пор достойна внимания, во всяком случае, когда она появляется вечером в своей блузке. На ее месте я расстегивала бы больше пуговиц, и еще у нее прекрасная шея, и вообще она выглядит лучше, чем хотелось бы мне.

Она как-то изменилась со времени нашего последнего путешествия, внешне, я имею в виду. Стала стройнее. И ее глаза сияют еще ярче, чем раньше. Удивительно, как серые глаза могут иметь такой блеск. «Блеск — Нора», — всегда говорила Ма, а Хартмут каждый раз бормотал свое идиотское: «Что за сияние в нашей хижине!» — когда Нора приходила ко мне, и я готова была его задушить. Ма как-то позже поделилась со мной: она надеялась, что Нора заинтересует его, но эти надежды очень скоро рухнули.

Что мне — черт побери — надеть? Снова свою лучшую вещь, старый добрый кашемировый блейзер, которому уже восемь лет? Клер купила его мне в Лондоне, в «Акваскутуме» на Риджент-стрит, во время нашего первого путешествия, отстегнула больше четырехсот фунтов. И я потом еще целый год ходила с эксклюзивным пакетом из-под него — для понта. Как много забегаловок и ресторанов пережили мы с ним! Не говоря уже о катастрофах, вплоть до самой последней.

Ну почему я не могу держать язык за зубами! Снимала бы сейчас с карточки приличную зарплату и рано или поздно перешла бы в отдел Каннеманна, и уж тогда бы все заткнулись. Но нет, разумеется, Додо Шульц должна дать сдачи, когда Бодо К. Рюкер, этот тупой старый козел, обвиняет ее в ошибочных решениях в коммерческой сфере. С самой серьезной миной он лакомился практикантками, потому что взрослые женщины были не для него. При этом вся его рекламная стратегия для «Сирты» была полный отстой, это признавали все. Но конечно же прикусывали языки, если идея исходила от самого Бодо, хотя от него редко исходило что-то стоящее. А, ладно, что толку все это пережевывать, только желчью исходить. Много всего я бы выплеснула тогда на его лысую башку. Раз уж тебя выгоняют с работы, можешь закусить удила и высказать правду-матку. Но я только злобно взглянула на него и вылетела из его бюро, хлопнув дверью. Все стояли как громом пораженные, глядели как бараны, и никто не думал остановить меня, когда я собирала свои пожитки и, задрав нос, навсегда покидала В&R. Потому что я думала, что покажу ему, старому козлу. И всей его раболепной свите. То, что это я вынудила его заявить о расторжении контракта, дошло до меня только на улице. Сейчас на руках у меня квитанция на последнюю зарплату. Ни работы, ни рекомендаций, ни пособия. И никаких перспектив впереди.

Не пристать ли мне, в самом деле, к Клер? У нее, конечно, обширные связи, но при одной мысли о том, что придется ей исповедаться, мне делается плохо. Но разве у меня есть другой выход?

Нора

Как же я устала… Полежу еще пять минут, на улице еще темно. Как хорошо в теплой постели, когда закрываешь глаза, все является снова, каждое движение, каждое слово, пушистые волоски, ночь, которая слишком коротка… Откуда такая жуткая тоска? До сих пор. Через столько лет.

Клер

Сразу после пробуждения и перед тем, как начнет действовать «Ленц-9», возникает забытое чувство уверенности в том, что день будет легким. Или это потому, что я решила рассказать им всю правду?

Додо

Зал набит монашками. «Прошу прощения! Вы позволите?» И запах пота. Тьфу — дьявол!

Комната для завтраков — в подвальчике. Ненавижу — это всегда что-то вроде второсортной столовой или тюрьмы — со всеми вытекающими. Ах! И кого здесь только нет!

Клер сидит за йогуртом и апельсиновым соком и снова выглядит, как будто только что вылупилась из скорлупы: скромная блузка, длинная юбка, конечно же итальянские туфли. Я сажусь рядом с ней, так что мне не придется смотреть ей в глаза, если я, воспользовавшись отсутствием Норы, соберусь исповедаться ей в своих несчастьях.

— Ну, выспалась? — спрашиваю я бодро-весело.

— Все нормально, — говорит она. — Неужели Нора проспала? Может, нам разбудить ее?

Ее взгляд ненадолго задерживается на парочке в двух столиках от нас, несомненно американцах, моложе двадцати. Те молча уплетают за обе щеки и непрерывно щупают друг друга, даже между ног. Вокруг монахини — сколько поднятых в изумлении бровей!

— Спишь — меньше грешишь, — говорю я и сержусь на себя за банальность. — Кроме того, я хотела бы тебя кое о чем спросить. Без нее, если можно.

Так. Это начало. Если бы я только знала, почему мои дела так чертовски плохи. Безработных, в конце концов, как песка на морском берегу. Потерять работу сегодня — почти дело чести. Но с ней этого никогда не случалось, у нее всегда все шло гладко, о’кей, учеба, магистратура — дело, быть может, нервное, так что ж? Она унаследовала свою галерею, ела, как говорится, на серебре, никогда не вкалывала как проклятая, так почему же я должна стыдиться? Но все равно стыжусь. Пытаюсь сосредоточиться на круассане, никогда еще не видела, чтобы слоеное тесто было так аккуратно сложено. Норина Мамуля согласилась бы со мной. И все-таки я кожей чувствую на себе близорукий взгляд Клер, я слишком хорошо знаю этот взгляд: только синь и чуточку недоверия. Лед, в общем.

— Тебе деньги нужны? — спрашивает она.

Я готова скинуть со стола все. Вот так, одним словом, оборвать последнюю ниточку надежды — такие, как она, это умеют. Что я должна сказать, «да»? И она вытащит свою проклятую чековую книжку? А я скажу «спасибо» — и дело сделано. И она снова будет крутой и богатой, а я — неудачницей-овцой.

— С чего ты взяла? — возмущаюсь я. — С финансами у меня полный ажур.

Ну почему я не прикусила себе язык? Какого черта! Историю о том, как я сцепилась со свиньей Рюкером, можно было преподнести как высокую трагедию. Что я не могла поступить иначе, что женщине на такой работе всегда выпадает плохая карта, что она всегда существо второго сорта, а я этого не терплю. Но она со своей галереей всегда жила на другой планете — искусство, и какие-то типы, целующие ее в щечку, и всякая постмодернистская мазня стоимостью в тысячи долларов, — так что для нее все это ерунда. У нее реноме, деньги, она сама хозяйничает в своей лавочке. Она понятия не имеет о том, что приходится терпеть другим.

— Ну? — спрашивает она.

— Забудь, — говорю я и бегу к буфету, чтобы положить на половинку круассана побольше ветчины и сыра.

Когда я возвращаюсь к столу, она листает своими ухоженными руками путеводитель. Уставилась в него, как будто меня нет. Этого мне уже не вынести! Она принадлежит к тому типу женщин, которые красуются на рекламных фото или катаются по всяким семинарам для менеджеров: красивая, крутая, официальная, обдающая холодом — просто фригидная шлюшка. Она всегда дает мне почувствовать, что ей наплевать на меня. Или ей успех вскружил голову? Раньше она была другой. Это произошло неожиданно, весной, четыре года назад. Она поперлась на эту хренову конфирмацию, с которой потом сразу же смоталась. Я тоже приехала в Пиннеберг — мать хоронить. На квартиру и прочее плюнула — то-то Хартмут обрадовался. А через две недели пришло письмо из Калифорнии. Четыре слова: «Прими мои соболезнования. Клер».

Да все я понимаю. Выражать соболезнования чертовски трудно и неприятно. Всегда звучит как-то фальшиво. Но отделываться от меня общими фразами! Что это, если не равнодушие? Я решила никак не реагировать, просто выждать. Придет еще, думала я, куда она денется. Вот вернется из Штатов, спросит, как дела, пришлет цветы или что-то в этом роде. Ага, как же.

В том году Нора хотела в конце августа поехать с нами в Прагу, но Клер не могла. Ни в сентябре, ни в октябре. И мы с Норой в виде исключения решили двинуть без нее. Мои дорожные расходы она, как всегда, взяла на себя. До сих пор не знаю, как Норе это удалось, только в ноябре мы втроем встретились в Праге.

Клер прилетела самолетом. Слепому было ясно, что она меня избегает. Ну да, я опять сидела без гроша, но разве это основание? Уже в первый вечер, на Карловом мосту, когда мы пробирались через толпу туристов к себе в отель, я не выдержала. А она на голубом глазу мне отвечает, дескать, не понимаю, чего ты так нервничаешь. Да ничего она меня не забыла, боже упаси, работала весь год как безумная, моталась по всему миру. Продавать современное искусство — это тебе не штаны в конторе протирать, и бла-бла-бла и бла-бла-бла.

Я готова была броситься в драку, но тут вмешалась Нора — наша миротворица. Если мы не сохраним нашу дружбу, заливалась она, сверкая глазами, человечество может распрощаться со своими надеждами. Мы должны доверять друг другу! Каждая из нас имеет право на пару месяцев исчезнуть с горизонта. Но позволить нашей проверенной дружбе расстроиться из-за пустяка — это безумие. Когда ей нужно, она любит выражаться высокопарно. Наверное, научилась у своего Папашки.

Думаю, она специально это все затеяла, чтобы помирить нас с Клер, по крайней мере пока мы будем в Праге. Мы приземлились в баре отеля, и через час я уже сама не понимала, чего я, собственно, раскипятилась; выпивка там была что надо, к тому же дешево.

Про себя я давно уже называю Клер Ледяной принцессой, и былой непринужденности между нами больше нет. Я и теперь это замечаю. Иногда мне кажется, ей стоит безумных усилий терпеть меня эту пару дней в году. И ей это удается благодаря ее хваленой дисциплине — этому ледяному корсету, который не дает ей ни шагу сделать без оглядки, не позволяет ни радоваться, ни разозлиться по-настоящему. Депрессия для нее — непростительная ошибка, возвращение к своей природе. Иногда смотрю на нее, и мне кажется, что это не она, а ее клон с искусственными тормозами. Всегда какая-то не такая, какой должна быть.

Да и я тоже хороша. Вот интересно, что обо мне думают другие? Представляю — мужчины, алкоголь, да еще моя чертова несдержанность — букет что надо. На самом деле каждая из нас троих одурманивает себя как может. Взять хоть Нору — она же живет иллюзиями. Как же, семья — это святое. Только это и держит ее на плаву, это ее наркотик, — впрочем, дозволенный обществом и безвредный для здоровья.

Нора

Мы стали пленницами средневековой крепости со стенами шестиметровой толщины. Голое помещение, куда мы забрались, представляло собой нечто вроде комнатки в башне с узкими бойницами, забранными пуленепробиваемым стеклом, через которые далеко просматривалась плоская местность. Додо заковала себя в железные цепи и надела оковы. Запястья ободрала до крови. Клер улеглась прямо на землю и заснула. Может, умерла? А я встала у окна и любовалась пейзажем — просторным, красивым и таким умиротворяющим, чуть подернутым на горизонте синеватой дымкой, как на картинах старых мастеров. Помнится, Папашка любил рассуждать о синих далях — по воскресеньям, когда пил вино, разумеется, позднего урожая, Мамуля озабоченно смотрела на него, а меня выставляли вон, стоило ему в третий раз наполнить бокал. На следующее утро на кухне всегда стояла пустая бутылка. Лишь когда я привела в семью Ахима, вино в доме появилось и в будни, и даже Мамуля постепенно привыкла, выпивала после обеда бокал шампанского — для кровообращения, как она говорила. Советовала и мне, а то у меня шея трещит, как щебенка под ногами. Но мне нельзя, Биттерлинг категорически запретил алкоголь. Вчера я все же выпила, пришлось, иначе моментально возникли бы подозрения. Что со мной будет? Лучше сейчас об этом не думать.

Мы сидели в темнице, и, хотя я понимала, что мы никогда отсюда не выйдем, мне это было безразлично. Стоны Додо меня не трогали. Почему бы ей не встать и не выглянуть наружу, думала я. Цепи-то — из папье-маше, а кровь и содранная кожа нарисованы. Она снова разыгрывает спектакль — хочет меня напугать, она это любит, обожает заставлять меня мучиться муками совести. Еще в школе натренировалась. Однажды засунула мне в карман пальто дохлую мышь, я завизжала как резаная, и все засмеялись. Кроме Лотара.

И тут я заметила у горизонта маленькое темное облачко, оно быстро приближалось и росло, и я поняла, что это птицы, скворцы или дрозды, целая туча, и они галдели и летели прямо на меня, как у Хичкока, но, что удивительно, я не испугалась. Потом — без задержки — они пролетели через бронированное окно, и не задели стекла, и не поранились сами. Покружили надо мной — с ветром и громким хлопаньем крыльев. На некоторое время от бесчисленного множества птичьих тел потемнело, но вот они пронеслись через комнату и исчезли за противоположной каменной стеной. От изумления и счастья я остолбенела. Я чувствовала себя такой же свободной, как эти птицы. Мне захотелось поделиться этим упоительным чувством свободы с Додо. Но тут я увидела, как она, несмотря на свои цепи, пробирается к Клер и целует ее в губы. Как Принц Спящую красавицу. А Клер сомкнула руки на шее Додо и неожиданно ответила на ее поцелуй так, как сама я никогда бы не решилась.

Клер

Как это вышло — буквально только что я была так уверена в себе? Почти счастлива. Как это у меня получилось? И как опять достичь того же состояния? Дело не только в бессоннице, это у меня уже много лет. Дело в Додо, конечно. В том, как она с вымученно беззаботным видом сидит рядом и набивает утробу углеводами, жирами и кофеином. Почему она так и не задала свой вопрос? Что хотела у меня узнать?

Мне надо к себе в номер. Всего одну таблетку. Надо придумать благовидный предлог, нельзя же вот ее здесь бросить. Но мне срочно надо идти, срочно, пока не заявилась Нора. Поздно, она уже здесь. Еще на пару минут придется задержаться. Завязать беседу, казаться озабоченной и деловой. Как я это умею.

Додо

Без одной минуты десять она появляется в зале для завтраков, сверкающая чистотой и розовая, как будто целый час играла в теннис, а потом приняла контрастный душ. Сама жизнь. Смеется — не завела будильник, извиняется перед нами, посылает официанта за чистой чашкой. Мимоходом приветствует просиявших монашек, обещает пересказать нам свой сон — все одновременно.

Если уж я проспала, мне требуется добрых три часа, чтобы привести себя в норму. У Норы все по-другому, с легкостью подниматься над жизненными неурядицами — вот ее метод, и он действует блестяще. Маленький пример: если ее раздражает вонючая пепельница рядом с тарелкой, она не станет брюзжать, а просто уберет ее с глаз подальше на подоконник. Все — пепельницы нет. Для нее. Точно так же между делом снимает с моего кашемирового жакета пушинку, которая мешает не мне, а ей. И попутно что-то несет о птицах, которые якобы пролетали сквозь ее тело.

Наверное, она каждое утро чистит Ахима щеткой с головы до пят, желает ему удачного рабочего дня и с любовью спрашивает, что приготовить на ужин… Просто представить себе невозможно, чтобы она когда-нибудь проваливалась в такие черные дыры, как я. Чтобы не знала, что делать, а неприятности сыпались на нее как из худого мешка. Нет, у нее всегда все ладится. Она даже как будто не замечает, что мы сидим, и ждем, и не позволяем себе закурить, пока она за обе щеки уплетает яичницу. Смеется, тараторит и втирает нам, что каждое утро за завтраком пересказывает Ахиму свои сны.

— А он тебе? — невинным тоном спрашиваю я.

— Представь себе, — салфеткой она смахивает с уголка рта крошки яичницы, — ему никогда ничего не снится.

— Так не бывает, — возражаю я. — Всем людям снятся сны.

— А он говорит, что ему никогда не снятся, — настаивает Нора. — Папашке, кстати, тоже. Так бывает. У мужчин, мне кажется.

Мне лучше знать, но спорить с ней я не рискую. С другой стороны, может, Ахиму и правда ничего не снится и он мне врал. Я вообще готова приписать ему слишком многое.

— Ну, хорошо, — говорю я, — тебе снились птицы. — Что бы это значило?

Она хмыкает, но между бровей вдруг появляется крохотная морщинка.

— Иногда меня охватывает чувство свободы. Представляете? Не могу описать, но это так… Ну, как будто я совсем ничего не вешу. Я была… — Она замолкла, подбирая слова.

— Так что с тобой было?

Она снова смеется. У нее две несимметрично расположенные ямочки, которые раздражали меня с первого дня нашего знакомства, потому что все остальное у нее упорядоченно. Ямочка возле одного уголка рта — того, что она обтирала салфеткой, — чуть выше, чем вторая. А еще я заметила на ее лице грим. Никаких излишеств, но меня не проведешь. До сих пор она в этом не нуждалась, во всяком случае, по утрам.

— … счастлива, — закончила она.

— Во сне, — подкалываю я. — Или наяву?

— Разумеется! — выпалила она как из пистолета.

Слишком быстро выпалила, мелькнуло у меня. Или это предчувствие? Неужели до нее что-то дошло? Мне сделалось дурно. Я все спланировала совсем не так. Довольно с меня ее милостей, в последний раз терплю. Она явно что-то затевает, но ей больше не удастся разыгрывать передо мной героиню. Может, мне ее испытать? С другой стороны, а хочу ли я знать, что ей известно?

— Если желаете затеять диспут о счастье и несчастье — в добрый час, — бросает Клер и поднимается. — Встречаемся в вестибюле через четверть часа. — И, уходя, оставляет мне свою пачку сигарет. Там как раз осталась последняя.

Нора смотрит ей вслед. Все смотрят ей вслед. «Красивая юбка», — говорит Нора с набитым ртом, но тут же замирает и даже жевать перестает. Официант уже в дверях, распахивает перед Клер дверь, сгибается в поклоне. Лица ее мы не видим, но я точно знаю, какое у него сейчас выражение: любую услугу она всегда принимает с мраморной улыбкой. Ей не требуется улыбаться по-настоящему. В отличие от нас с Норой Ледяная принцесса относится к тем женщинам, перед которыми распахиваются все двери. Во всем мире. Подобная любезность со стороны таксистов, полицейских, кондукторов, продавцов, банковских служащих или официантов не настолько забавна, как может показаться, в том числе с точки зрения Норы. Держу пари, сейчас она скажет: «Мда-а».

— М-да-а, — говорит Нора, подвигает к себе корзинку с булками и берет сразу две.

«Мда…» — это Пиннеберг. «Мда…» — это фирменная тидьеновская примочка, позволяющая выразить сложный комплекс чувств одним звуком и легким щелчком пальцами. Ахим, ставший истинным Тидьеном, теперь, случись ему наткнуться на несокрушимое препятствие, говорит только: «Мда…» При мне, по крайней мере. И Норин Папашка тоже. Гарантирую, что он кормил Ма своим чертовым «мда», когда она просила у него помощи при разводе, а денег, чтобы заплатить гонорар адвокату, сразу наскрести не смогла. Она рассказала мне это в 89-м, в Кельне, когда я вернулась из Барселоны, из своей первой поездки с Норой и Клер, она нянчила Фиону и пожила со мной еще пару дней, а потом отправилась в Берлин, к Хартмуту и Мишель, очень уж ей хотелось взглянуть на дыры в Стене.

Все-таки с ней мне было невероятно хорошо. В тот раз мы никуда не спешили и хоть пообщались по-человечески. Когда Булочка засыпала, а я наконец слезала с телефона (я пыталась устроиться на работу), она садилась, укладывала ноги повыше и начинала рассказывать. Как однажды вернулась от молодого Бургдорфа, парикмахера с Банхофштрассе с лошадиным прикусом, и прямо перед охотничьим домиком, где мы тогда жили, увидела «фольксваген» с открытым багажником, а на сиденье рядом с водителем — Мариту Бетхер, которая уже пару недель обучалась у моего отца игре на органе. Совершенно невзрачная, вспоминала Ма, настоящая Церковная мышь. Ма тогда ничего такого не подумала, но Церковная мышь сидела в нашем «фольксвагене». Ма остановилась и спросила, как успехи в учебе, как и полагалось законной жене пиннебергского органиста при встрече с ученицей мужа. Церковная мышь отвечала вполне пристойно, продолжала Ма, сказала, что счастлива попасть к такому внимательному педагогу. А потом из дома вышел отец, он нес два чемодана, которые положил в «фольксваген», и сказал Ма: «Я не могу по-другому, Альмут». И больше ничего. Сел рядом с Церковной мышью, завел машину и пропал навсегда. Ни разу не побеспокоился о детях, ни разу не прислал ни пфеннига. Слинял с концами. Десять лет мать не могла переступить через свою гордость, чтобы начать его искать. Только в 71-м напала на его след и подала заявление на развод в напрасной надежде выколотить из него хоть немного бабла.

Не знаю, видела ли она его еще хоть раз, но на ее месте я бы обязательно с ним встретилась, хотя бы для того, чтобы плюнуть в лицо этому мерзавцу. Кроме того, мне было бы просто любопытно. Но он не шел ни на какие контакты: ни звонка, ни письма — ничего. Ответил через адвоката, который и разъяснил нам его финансовое положение, оказавшееся настолько жалким, что нечего было и думать вытрясти из него хоть пару пиастров. Ма следовало бы предъявить иск, в крайнем случае потребовать наложить арест на его имущество или что-нибудь в этом духе. Уж как только я ни уговаривала ее, но она осталась непреклонна. Снять с него последнюю рубашку — да как же можно. Я бы на ее месте дошла до высших инстанций, этот говнюк так просто от меня бы не отделался. А вот поди ж ты, когда Ма предложила нам с Хартмутом съездить к нему, я отказалась. Струсила, должно быть. Не хотела испытывать на прочность свою ненависть. Он стал бы ныть и канючить, выпрашивая прощение. Этого мне еще не хватало.

— Клер мне тоже снилась, — говорит Нора. — И ты. Банан хочешь?

— Не сейчас, — отвечаю я. — Ну и? Надеюсь, мы вели себя прилично?

Она запихивает один банан в себя, другой — в сумочку. На лице — то же обезоруживающее выражение, какое она принимала еще в школе, когда на уроке просилась выйти. Она не говорила: «Мне надо в туалет», она говорила: «Можно мне выйти?» За всю свою жизнь я один-единственный раз попросила разрешения выйти, и то из церкви. Забавно.

— Вы были со мной в той темнице, но деталей я, к сожалению, не помню, — говорит она и одновременно протягивает соль и перец за соседний столик, где одна из монашек сидит над разрезанным пополам помидором. Изрекает в ее адрес какую-то безобидную банальность, вскакивает из-за стола, задвигает стул и хватает свою сумочку.

Держу пари — она знает все. Я помню, какой у нее голос, когда она врет. Но что мне до ее снов, в конце концов? «Ладно, встречаемся внизу», — говорю я и, обгоняя ее, несусь к выходу. Должна же я хоть раз оказаться первой, хотя бы у этой чертовой двери!

Нора

Конечно же, она посмотрела на меня так, что я мгновенно все вспомнила. Но черта с два я стану рассказывать ей, как она прижималась к Клер, как они, точно две кошки, терлись друг об друга и совсем обо мне забыли. Как будто меня здесь нет. Что ж, забвение ждет всех, даже самых выдающихся людей, проживших самую яркую жизнь. В лучшем случае остается имя — слово или два. Но это всего лишь слова — Александр Великий, Моцарт… Обо мне, Додо или Клер через пару десятилетий не будет помнить ни одна живая душа. Ничего не останется. Как будто бы нас никогда не существовало. Разве что камни на могилах, но и они в наше время стоят недолго.

Какая нелепость! Вот торчу я возле открытого окна, истязаю себя бессмысленными гимнастическими упражнениями и при этом с ужасом думаю, что во время нашей прогулки по городу на пути может не оказаться ни одного приличного туалета. А это для меня сейчас — самое важное на свете. Но и это — суета сует, пустое хлопанье крыльями, как сказал бы Папашка. С тех пор как я бросила теннис, я порядком заржавела и, как минимум, должна регулярно делать зарядку.

Я часто ловлю себя на том, что мечтаю хотя бы пару минут оказаться в теле Додо, чтобы узнать, каково это — быть такой шустрой и оборотистой. И всегда первой. Как ловко она обогнала меня на выходе из ресторана. В общем-то, это выглядело вполне естественно, но вот взгляд, каким она меня одарила… Я все поняла. Точно так же она смотрела, когда прыгнула в длину на добрых восемьдесят сантиметров дальше меня и грациозно приземлилась, пока я отряхивала песок. Насколько помню, она нарочно всегда прыгала после меня — не желала упускать ни одной возможности для своего маленького триумфа. Или я ошибаюсь? Может, это случилось всего раз или два, но засело у меня в голове так прочно, что я воспринимаю это как fait accompli.[5] Во всяком случае, именно из-за Додо я так старалась преуспеть в самых разных занятиях — и в тех, которые давались мне хуже, чем ей, и в тех, которые у меня шли лучше. Она была для меня своего рода планкой. Кто знает, если бы не она, я, может, стала бы совсем другим человеком.

На улице, на дереве возле кирпичной стены дрожат на ветках последние жалкие листочки. Все-таки умирание природы удручает. Хотя я знаю, что зима — не более чем одна из природных фаз, очевидное затишье. Лотар рассказывал мне, что в отдельно взятой клетке живого человека протекает сорок тысяч химических реакций в секунду. Об этом лучше не думать, потому что каждая из них — шаг к смерти, это тоже говорил Лотар. Долго я еще буду его вспоминать, опять он мне сегодня снился… Когда же это кончится?

Столкнись я с ним на улице, вполне возможно, не узнала бы. Он, как и Додо, и Клер, никогда не ходил на встречи выпускников, и только через знакомых до меня доходили вести о том, куда он уехал, где учится. Я никогда не предпринимала попыток с ним связаться. Зачем? Он меня не интересует, считала я, да и никогда не интересовал.

Когда Шраде, наш зубной врач, пригласил нас к себе на пятидесятилетие, я не хотела идти. Опять целый вечер скуки, думала я. Но Ахим меня заставил, он всегда следил за тем, чтобы поддерживать светские знакомства, а Шраде заседал в городском совете. Я позволила себя уговорить, однако взяла с Ахима обещание, что мы вырвемся оттуда в одиннадцать, не позже.

Стоял ужасно душный вечер жаркого лета 96-го. Я надела легкое шелковое платье без рукавов, которое сразу же облепило все тело, и я чувствовала себя липкой и потной. Шраде распахнули в доме все окна и двустворчатую дверь в сад. Уже издалека были слышны голоса гостей и чудесная веселая музыка, — когда мы с Ахимом вошли в комнату, кажется, играли Гершвина.

Сначала я ничего не заметила. Я протянула Шраде подарок, Ахим вручил фрау Шраде цветы, большой бело-розовый букет живокости из нашего сада, мы выпили по бокалу шампанского. Потом Шраде взял меня под руку. «Хочу представить вам своего молодого коллегу, — сказал он и повел меня к роялю. — Впрочем, полагаю, вы уже знакомы».

Молодым коллегой оказался Лотар. Он не перестал играть, когда я встала с ним рядом.

— Вы ведь вместе учились в школе? — спросил Шраде.

Я недоверчиво уставилась на Лотара. Он коротко кивнул, взглянул мне в глаза, улыбнулся и сказал: «Нора». Ни возгласа радости, ни удивления, ни вопросов. При этом он продолжал играть — фантастически, потрясающе. Стоявшие рядом гости интересовались, не пианист ли он, а он улыбался.

Конечно, я помнила, что в школе он занимался музыкой и одно время даже был одержим мыслью и дальше учиться фортепиано. Но я никогда не слышала, как он играет. У Шраде он играл без нот, почти не глядя на клавиатуру. Его взор был устремлен наружу, в темный сад, руки танцевали по клавишам, а лицо оставалось невозмутимо приветливым.

Я весь вечер смотрела на него и не могла насмотреться. Я заставляла себя приветствовать других гостей, отвечать на вопросы и весело болтать, но глаза сами поворачивались к нему, словно притягиваемые магнитом, и я испугалась, потому что это могли заметить. Не только другие, но и он.

Если бы тридцать лет назад кто-нибудь сказал мне, что Лотар произведет на меня такое впечатление, я бы только рассмеялась. В моем мире он просто существовал, не играя в нем никакой роли. Я считала его довольно милым, он всегда ко мне хорошо относился, но открытые проявления его симпатии мне не нравились и порядком докучали, как и его прыщи, и неуклюжие попытки сблизиться со мной.

Он был очень высокий, верных метр девяносто, широкоплечий, с большими ногами. Волосы густые, аккуратно подстрижены и без намека на седину. Темный костюм, дорогие ботинки. Лицо загорелое, и только пара шрамов напоминала о старых проблемах, но теперь даже эти изъяны показались мне эротичными. Он первоклассно играет в теннис, бормотала фрау Шраде, а жена у него — просто очарование.

Его жена. Он женат, конечно. И счастлив, об этом тоже не раз упоминалось. Ее звали Натали, на десять лет моложе его, а значит, и меня, работает фотографом, мила, charmante, Ахим был очарован ею с первого взгляда. Я наблюдала за ними около часа, они стояли в дверях, ведущих в сад, и оживленно беседовали, пока я застыла возле рояля, рядом с Лотаром. Меня окружало хорошее общество — большинство женщин сгрудились там, не одну меня он притягивал как магнитом. В свете, падающем прямо на него, я разглядела у него на шее пушистые волоски, выгоревшие на солнце, и почувствовала непреодолимое желание погладить их рукой, у меня прямо-таки пальцы зачесались, я отвернулась и отошла на несколько шагов.

Уже позже, во время десерта, мы вместе сидели за столом, и он со мной заговорил. Не помню точно, о чем он рассказывал. Наверное, о своей практике в Эппендорфе и о том, как две недели назад на конгрессе случайно столкнулся со Шраде. Я смотрела на него и старалась придать своему лицу невозмутимое выражение, а сама все время думала: «О Боже…»

За все время брака мне до этого ни разу не приходила в голову мысль о другом мужчине. Я была счастлива с Ахимом. Все у нас ладилось, и в постели тоже. А теперь я сидела с человеком, которого знала с детства, и страстно желала одного — чтобы он коснулся меня. Никогда раньше я не переживала ничего похожего на плотское влечение подобной силы, никогда — со дня первой встречи с Ахимом. Я смотрела на рот Лотара и думала, какая у него нижняя губа — одновременно мягкая и твердая, разглядывала кончик его языка, который он слегка высовывал, наливая мне вино.

В половине первого Ахим засобирался домой, ему предстоял напряженный день в конторе. Прощаясь, я все надеялась, что Лотар предложит нам встретиться вчетвером, пригласит нас в гости, но он ничего не сказал. Конечно, я могла взять инициативу на себя, Ахим обрадовался бы новой встрече с красивой женой Лотара, но меня остановила одна мысль. Наверное, в глубине души я боялась его, его неотразимого обаяния. Меня неудержимо тянуло к этому мужчине, и это меня пугало.

И хотя мы оба устали, и Ахим, и я, в ту ночь мы спали вместе. Но в моем одурманенном алкоголем сознании не он, а Лотар ласкал меня. Я обняла Ахима и прикоснулась к его затылку, чтобы погладить нежный пух, неотступно стоявший у меня перед глазами. Но мои пальцы ничего не ощутили.

Клер

Каждый раз поражаюсь, как быстро действует «Ленц-9», и про себя восхищаюсь химиками, сотворившими это маленькое чудо. Мы с Додо сидим в вестибюле под искусственными пальмами и ждем Нору — вот уже шестнадцать минут. Я чувствую, что готова одним махом разнести в клочья эту проклятую дешевку. Я должна держаться. На сегодня — максимум две штуки. Нельзя впадать в зависимость, ни в коем случае нельзя. Сколько я приняла вчера? Но вчера был особенный день, сегодня будет легче. Моя душа надежно защищена бронежилетом.

Не могу больше ждать. Надо выйти на улицу, прогуляться по этому чужому городу. Чтобы почувствовать, будто я сижу в кинотеатре и вижу себя на экране. Может быть, все люди только и делают, что смотрят кино про себя, а настоящей реальности никто не знает.

— Пошли! — говорю я, хватаю Додо под руку и тащу ее к двери.

Она надувает щеки:

— А Нора?

Я для проформы бросаю взгляд на часы.

— Кто не успел, тот опоздал, — отвечаю я. — Признайся, ты тоже не в восторге от ее культурной программы, разве нет? Лучше пробежимся по магазинам.

Этот аргумент действует на нее безотказно.

Она чмокает меня в щечку, мы ускоряем шаг и выскакиваем на улицу.

Додо

В этом городе шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на Божий храм, аж дурно делается. Нора непременно протащит нас по всем церквушкам, ни одной не пропустит, Библия — ее путеводитель. Мы прождали ее двадцать минут, но она так и не явилась, чихать она на нас хотела, небось, час болтала с Ахимом по телефону, а сейчас приткнулась в ближайшем кафе и составляет интенсивную культурную программу. Лучше бы пользовалась моментом — успела бы, пока нас нет, посетить пару кошмарных часовен или замшелых склепов. И возблагодарить Господа за своего ненаглядного Ахима.

В последние годы она стала жутко религиозной, понятия не имею, что с ней случилось. Когда нам было по тринадцать и нас заставляли ходить на эти занудные подготовительные занятия перед конфирмацией — раз в неделю целых два года, — она вместе с нами с удовольствием их прогуливала. Если Тидьены и Баке нас уличали, я всегда могла придумать отмазку — и никто к нам не вязался. А когда мы придумали бросить в церковную сумку для сбора денег что-нибудь смешное — и уж конечно не пуговицу, — она стащила у Папашки визитку одного клиента, бургомистра из Реллингена, подделала на ней подпись и накарябала: «Взял взаймы 3 марки до шестого воскресенья после Троицы». Как же мы хохотали над этой шуткой.

Не спрашивая Ледяную принцессу, я повторяю заказ — надо набраться сил для вечера. У них тут пятьдесят сортов можжевелового джина — пятьдесят! — подумать только. Кроме того, на террасе перед кафе стоит электрокамин, можно посидеть, несмотря на собачью погоду. У Клер в глазах это ее специфическое мне-все-фиолетово-выражение, взгляды проходящих мимо типов стекают с нее, как капли уксуса со сваренного вкрутую и только что очищенного яйца. Поглядывая на свои драгоценные пакеты с покупками, я размышляю, что бы такое написать в открытке для Фионы — тепло и в то же время оригинально, она ведь ждет от меня весточки, хотя, пока открытка дойдет до Кельна, я сама успею вернуться, впрочем, это не важно.

Она начала задавать вопросы о своем отце: где живет, чем занимается? Я ни в коем случае не должна допустить, чтобы она учинила собственный розыск, потому что знаю, чем это кончится: в один прекрасный день она без моего ведома напишет ему письмо, с указанием адреса и имени отправителя, как я ее учила. И тогда разразится катастрофа.

Я непременно должна исхитриться, чтобы она довольствовалась его случайными визитами. Есть дети, у которых нет отцов, у некоторых отцов уводят церковные мыши, а у других отцы вешаются, как, например, Вальтер Баке, окончательно запутавшийся в своих строительных делах. Если уж распоряжаешься колбасой, изволь ловко нарезать кружочки потолще, бери себе и щедро делись с другими, — тут отведи площадку под строительство промышленного поселка, там разреши провести Tangente,[6] как они, маскируя неприглядную суть, это называли, через старинный квартал. Ма всегда безумно этим возмущалась. Город скоро не узнаешь, говорила она. Останутся одни торговые монстры вроде «Карштадта» и «Йос-Шмидта» да закусочные быстрого обслуживания. В восьмидесятые, когда пришла мода на этот чертов псевдоуют, и вовсе началось нечто несусветное, принялись лепить — здесь эркер, там фронтон, — и все не к месту, все невпопад. Я никогда не была так уж повернута на архитектуре, но Ма, которая выросла в этом городе, все вспоминала времена, когда он еще имел собственное лицо. Раньше он согревал сердце, повторяла она, а теперь Пиннебергом правит мафия. Она никогда не называла имен, но я готова поклясться, что и старик Тидьен, и Баке, они оба приложили к этому руку, оба участвовали в большой распродаже и всегда действовали заодно.

— Скажи, Клер, а твой отец тогда…

— Ты имеешь в виду моего отчима? — Она вздрогнула, потому что мой вопрос вырвал ее из мыслей, в которые она была погружена.

— Ну да, отчима. Что такого он все-таки тогда натворил?

Она бросает на меня свой знаменитый фиолетовый взгляд, а потом переводит его на фронтон старинного купеческого дома. Или, может, в никуда.

— Ну тогда, перед тем как повесился? Ты же не сделала этого, когда ради меня стянула дважды по восемьдесят из розничной кассы? Должно быть, он строил настоящее дерьмо.

Она медлит. Потом — бесстрастным тоном:

— Тебе правда интересно?

— Правда, — говорю я. — Я всегда удивлялась, почему…

— Он был свиньей, — перебивает она. — Я ничего не могла с ним поделать. — Дрожащими пальцами она нащупывает в пачке сигарету. — Отчимов не выбирают, понимаешь? В особенности когда тебе всего четыре года. Но, когда начинаешь кое-что понимать, всегда есть возможность порвать с ним отношения. Живой или мертвый — этот человек для меня больше не существует. По крайней мере, я так решила. Но…

— Он напоминает о себе, хочешь ты того или нет, — перебила я ее. Дерьмо. Опять ты слишком торопишься, Додо Шульц, и когда же ты, наконец, научишься…

Она прикуривает. Пальцы ее заметно дрожат. Гитарная лихорадка — так называл это Аксель, подразумевая под этим, что слишком много выпито, слишком много травки выкурено, слишком много дерьма в этом мире. Проклятье! С чего это я вдруг вспомнила Акселя?

— Так уж заигрался с серьезным Нориным Папашкой? — спрашиваю я. — Это правда? Толкали земельные участки и все такое…

Она выпустила дым в сторону огненных змеек камина.

— Ма на что-то такое намекала, — продолжаю я. — Но отцы, к сожалению, все равно никуда от нас не деваются, даже если теперь они просто amigos или смылись с какими-нибудь girls.

Она плющит в пепельнице сигарету. После двух затяжек — Боже! — но ведь имеет право. И продолжает все тем же бесстрастным тоном:

— Баке не был мне отцом, заметь, пожалуйста. Пойду посмотрю, может, появилась свежая «Цайт».

Встает, поворачивается и медленным шагом направляется через площадь к киоску. Укуси себя за задницу, Додо Шульц! Вместо того чтобы воспользоваться Нориным отсутствием и насладиться гармонией дружеских отношений, ты достаешь из ящика дело ее сумасшедшей семейки.

Приемной семьи, пардон. Разве ты не знаешь, что это запретная тема, глупая корова! Почему Клер ни с того ни с сего должна рассказывать тебе о Баке? Она и тогда уже мечтала об одном: доучиться и свалить из города. Выбрала Мюнхен, чтобы уехать как можно дальше от Пиннеберга. А Пиннеберг для Клер — это в первую очередь Баке, ежу понятно. Захолустье умерло для нее, как и для меня. Но откуда у нее все-таки такая ненависть к своим добропорядочным родителям? Приемным то есть.

Тогда — только из-за того, что я так захотела, — из Амстердама мы отправились прямиком в Мюнхен, где она совершила чудо — за четыре дня нашла комнату. До этого нам пришлось кантоваться на молодежной турбазе, где можно было только ночевать. С утра до вечера я шаталась по Английскому саду и ревела. А когда реветь больше не могла, клялась в вечной мести.

Комната была под самой крышей, которая протекала, а туалет располагался этажом ниже, и если тебе звонили из дома, надо было идти в спальню хозяйки, где стоял гарнитур — береза с термообработкой. Пока ты разговаривала, она запихивала свои короткие, приталенные пальто и прочие шмотки в пятнистый шкаф. А уж если кого заставала в слезах, через десять минут являлась и дрожащей рукой протягивала стакан со смесью портвейна и взбитого яйца и стояла над душой, пока объект милосердия давился мерзким пойлом. Я его нахлебалась досыта.

Но для Клер это был настоящий рай. Она говорила, что я могу жить у нее сколько хочу. Только я ничего не хотела, и жить в том числе. Она же уговорила меня еще разок вместе съездить домой. Потом мы опять сложили чемоданы — она у Баке в Розенхофе, я — у Ма на Эбертштрассе — и через три дня вернулись в Мюнхен. Она изучала историю искусств, германистику и археологию и уже в первом семестре написала два реферата. Ну а я шаталась без дела и кормилась за ее счет, пока однажды утром она не устроила мне головомойку: мол, она уже видеть не может, как я попусту трачу свое время, ей больно, что я так пренебрегаю собой. И если я собираюсь стать законченной дармоедкой, лучше, если это будет происходить вне поля ее зрения.

По правде, мне как-то полегчало, когда она наконец взорвалась, хотя я и сделала вид, что меня тошнит от ее занудства. Я для виду позлилась дня два, потом нашла себе работу в кабаке — кое-какой опыт у меня имелся, — а к летнему семестру попала в списки студентов. В учебе я, мягко говоря, не блистала, но придумала себе отмазку, что весь этот университет мне на фиг сдался. Научные исследования и учеба! Не смешите меня…

С «Цайт» под мышкой она пересекает площадь в обратном направлении. Два парня, разинув варежку, таращатся на нее. При случае обязательно скажу ей, как помог мне тогда ее нагоняй. Если бы она и дальше позволила мне бездельничать — кто знает? — может, я покатилась бы по наклонной. Дурь тогда в Швабинге можно было достать на каждом углу. И сейчас мне уже трудно задним числом понять, что бы привело меня в чувство. Если разобраться, Клер меня всегда поддерживала, и здорово поддерживала. А в том, что после смерти Ма она поскупилась на соболезнования, нет ничего удивительного: ведь она не знает, что значит потерять мать. Она не может этого знать.

Она садится рядом со мной, оба типа отворачиваются, разочарованные. Она жестом подзывает официанта.

— Хочешь чего-нибудь еще? — предлагает она. — А то пора расплачиваться. Надо поискать, где там Нора.

— Лимонный джин, — отвечаю я. — И спасибо тебе за все, — я смотрю на свой пакет. — И вообще…

— Не стоит, — отмахивается она.

Сказала бы она так, если бы имела представление о масштабах моего финансового кризиса? Если бы она знала, что я понятия не имею, чем в следующем месяце буду платить за квартиру.

Шелковая нижняя юбка — последнее, в чем я нуждаюсь. Это она остановилась перед витриной одного из бесчисленных бутиков с шикарным дамским бельем — я волочилась за ней по инерции — и потратила в нем кучу денег. А потом затащила меня еще и в обувной, где, как всегда, расплатилась своей Golden Card. От зависти меня прямо-таки колотило: еще бы, заправляет целой галереей, которая упала на нее, как манна небесная, потому что один старый ami голову от нее потерял — ясное дело. Все гомики впадают от Клер в экстаз, причем надолго. Зато мужчины с нормальной ориентацией рано или поздно ее бросают, как это сделал, например, Филипп Пиларди. Я никогда не забуду, как он во всех подробностях изливал передо мной душу, и задолго до их развода.

Она платит. Я глотаю лимонный джин. Приятное тепло растекается по животу. Я пишу: «Дорогая Булочка, шлю тебе тысячу приветов и поцелуев из этого чудесного города».

Но потом, как будто бес дернул меня за язык, я спросила:

— Как ты думаешь, передать ей привет от Норы? Фионе?

Она отпустила официанта, удивительно мало оставив ему на чай. Потом подняла брови:

— Запомни. Мы с тобой ни о чем не договаривались. Я тебе не сообщница.

— Свернула свою «Цайт», поднялась и ушла.

Что с ней вдруг произошло? Она мне угрожала? Какого черта? Я бросилась за ней.

— Эй, Клер, что случилось?

— Может случиться, что в ближайшее время я отбуду.

Отбудет? Вот проклятье. Все было на мази.

— Опять в Нью-Йорк? — спросила я. — Как прошлой зимой? Помнишь, твой ami отбыл в мир иной, и ты не смогла с этим справиться.

— Летом, — ответила она. — Давид умер летом. Двадцать седьмого июля.

— Пусть летом. Ты не справилась, потому что ты не из тех, чьи раны лечит время, сама говорила. И эти наши вечные поездки — обуза тебе, да они не имеют ни малейшего отношения к «культурной программе».

Закрапал дождь. Она отвернулась и зашагала быстрее. Я семенила рядом и несла всякую чушь — потоком, без знаков препинания. Я боялась ее потерять. Она — мой поверенный. Она — единственный человек, способный оправдать мою месть. И единственная, у кого я могу брать деньги.

Нора

Когда же я в последний раз одна гуляла в парке под дождем? Не помню. Ребенком, когда мне было грустно, я всегда бегала от церкви к спортплощадке через лес, а назад возвращалась через Розенгартен. Когда я думала, что Додо и Клер не хотят со мной дружить. Иногда они мне казались ужасно зацикленными друг на дружке, и я чувствовала себя навеки отверженной. И вместо того чтобы набраться духу и поговорить с ними начистоту, я убегала, потому что боялась получить отворот. Собственно, до сегодняшнего дня ничего не изменилось.

И они никогда не бывали у меня дома. Конечно, кроме того случая, когда приехала одна Клер, — и лучше бы не приезжала. Они обе, должно быть, ненавидят Пиннеберг всеми фибрами души и презирают меня за то, что я осталась, так сказать, в родном гнезде. Но ведь жить в Пиннеберге не в пример лучше, чем в Кельне или Мюнхене, иначе зачем бы к нам ехало все больше народу из Гамбурга? Как думает Ахим, они тут жир нагуливают. Ну да, и у нас есть проблемы — и с иностранцами, и с наркотиками, и с бездельной молодежью. Но все-таки это не глобальные катастрофы, когда напряжение зашкаливает. Ни за какие деньги я не стала бы, как Додо, жить в Кельне. Сумасшедшее движение, полный город ряженых идиотов… По словам Ахима, они там до сих пор уверены, что ведут происхождение от каких-то захудалых римских легионеров, у которых, как он говорит, на уме было одно — трахаться.

Я уже много раз пыталась объяснить им, почему так привязана к родным местам. Почему меня здесь все устраивает. Мой интерес к миру вполне удовлетворяют путешествия с семьей и с ними обеими, и каждый раз, когда, потрясенная увиденным, я возвращаюсь домой, с удивлением убеждаюсь, как мне здесь хорошо. Потому что смотрю на старое окружение по-новому. Клер и Додо в таких случаях терпеливо выслушивают меня, а потом говорят: «Ну вот и здорово!» — но я-то вижу, они держат меня за неисправимую провинциалку.

И то, что сегодня утром они не дождались меня, все еще не дает мне покоя. Здесь есть и моя оплошность: следовало позвонить портье, передать, что мне нужна еще пара минут, а потом объяснить, что я не очень хорошо себя чувствую — не надо было вчера пить. Но это встревожило бы их, и потом конца не было бы расспросам. Уж лучше так. Ведь они оставили мне записку, так что мне не на что жаловаться, мы же взрослые, самостоятельные женщины. Ладно, если я хочу осмотреть Иерусалемкерк, надо шевелиться. Вот он, памятник — пожилой мужчина на пьедестале.

Гвидо Гезелль, 1830–1899, поэт и священник.

Выглядит исключительно мрачно, видно, был недоволен миром, который за сто лет, конечно, еще дальше ушел от замысла Творца. Когда я была маленькой, одно время мне хотелось стать монахиней. Сначала — танцевать на канате, потом — работать в кондитерской, а потом — стать монахиней. Наверное, все маленькие девочки мечтают повзрослеть, чтобы творить добро.

Даже Додо хотела когда-то уехать в Африку, спасать черных ребятишек. Это было в шестом, я точно помню. Еще раньше она без конца ходила на какие-то политзанятия и постоянно твердила о революциях в странах третьего мира. Незадолго до выпускных экзаменов она даже ездила в Брокдорф, помню, Папашка с Мамулей страшно возмущались, мы бы не удивились, говорили они, если бы Додо вступила в RAF.[7] Они ждали от нее чего угодно, да и все тогда летело кувырком, каждую минуту ждали новых убийств, повсюду бушевали студенческие волнения… Однажды утром Папашка, швырнув на пол газету, заявил, что перестал понимать этот мир, а когда я вернулась из школы, под его руководством вовсю шла установка нового цветного телевизора, и потом даже Мамуля регулярно смотрела новости. Что касается Додо, то в школе она была своего рода чемпионом по политической активности, вызывая всеобщее восхищение. Ее били в полиции — ей еще повезло, что она вообще осталась в живых, она сама это признавала, — но на занятия неизменно надевала разодранные брокдорфские джинсы в пятнах грязи — память о канаве, в которой она валялась, сбитая с ног водометом. При виде полицейского она привычно шипела: «Бык вонючий», даже если он всего лишь регулировал движение, потому что в Пиннеберге стоял всего один светофор, между Банхофштрассе и Фальтскампом.

Сейчас она далека от политических баталий. События международного масштаба волнуют ее так же мало, как и меня или Клер, и теперь нам всем очевидно, что мы интересуемся только собой и своим ближайшим окружением. Ни одна из нас больше не способна деятельно сострадать человечеству.

Смотри-ка, опять мои монашки, вот уж поистине, не поминай черта… Раскрыв черные зонты, зловещей змеей скользят они по узкой дорожке между мокрыми голыми кустарниками. Я охотно бы побеседовала с ними, спросила бы их, как они решились на такой шаг, ведь многие из них еще так молоды. Как они переносят целибат? Конечно, если не знать, что теряешь, в конце концов можно прожить и без секса. Но человек не может обходиться совсем без телесных контактов. Без того, чтобы просто взять кого-то под руку. Без того, чтобы, проснувшись ночью, обнаружить, что кто-то лежит рядом с тобой, просто лежит. Такие моменты утешают, я не представляю, как от этого отказаться. Хоть и мечтаю, чтобы рядом со мной лежал не Ахим, а Лотар.

После нашей встречи у Шраде я втайне надеялась, что он даст о себе знать, но он не объявлялся. Осенью в нашем клубе проходил теннисный турнир, и я ждала, что он примет в нем участие. От Шраде я слышала, что на корт выйдут две семейные пары, но его среди них не оказалось. Я уже подумывала о том, чтобы под невинным предлогом навестить его кабинет в Гамбурге: например, Даниелю срочно надо провести полную санацию полости рта. Но я опасалась, что Лотар сразу раскусит мои уловки: он знал, что Шраде очень хороший врач и мне нет необходимости искать другого. Кроме того, я боялась, что Шраде оскорбится, если я отведу сына к другому дантисту.

Всю ту осень я паршиво себя чувствовала, вдруг навалилась мучительная усталость, какой пораньше я никогда не ведала. Даже Ахим заметил, что я стала раздражительной и беспокойной, но он объяснял это вечными ссорами с Даниелем, успехи которого в школе в последнее время оставляли желать много лучшего и с которым мы без конца ругались.

Наконец в ноябре я набралась смелости и пригласила Лотара, разумеется вместе с Натали, на домашний ужин в тесном семейном кругу. Я так боялась ему звонить, что вместо этого послала официальное приглашение по почте — родители часто так делали.

Через три дня он позвонил, в одиннадцать утра, как раз когда я разбирала посудомоечную машину. Когда я услышала его голос, у меня задрожали ноги и я уселась на кухонный стол. Он вежливо поблагодарил за приглашение и сказал, что, к сожалению, не может его принять. Неделю назад они уже договорились о другой встрече — и как раз на тот же вечер.

— Жалко, — сказала я. — Но ничего не поделаешь. — Я старалась не выдать себя интонацией, хотя больше всего на свете мне хотелось зареветь.

— Может, в другой раз, — обнадежил он меня. — Лучше всего на Рождество, тогда я буду посвободнее.

До Рождества оставалось еще шесть недель.

— А раньше никак? Хотя бы просто в кафе? — Я чувствовала в своем голосе назойливость, от которой мне самой стало противно.

Мы договорились на 18 ноября, в полдень, неподалеку от его кабинета. Я как раз буду в Гамбурге, солгала я, — рождественские покупки.

За три дня до встречи он опять позвонил, сразу после обеда. Была пятница, я была одна с детьми: Ахим до понедельника уехал в Дюссельдорф, на юридическую конференцию. Первый раз я обрадовалась, что его нет рядом, я все чаще чувствовала потребность в одиночестве.

Он звонит отменить нашу встречу, первым делом мелькнуло у меня. Я внутренне собралась, готовясь к жестокому разочарованию. Но я ошиблась. Дело в том, сказал он, что его жена получила задание написать большой репортаж о новых федеральных землях и буквально только что уехала, а у него два билета на концерт в консерваторию. Одному идти не хочется, но будет обидно, если билеты пропадут, и если я ничего не планирую на сегодняшний вечер…

Тогда, 15 ноября, симфонический оркестр играл Брамса и Малера. Я сидела возле Лотара, в пятом ряду, мои руки были холодны как лед, я дрожала так, что он заметил и после Брамса снял с себя фрак и накинул мне на плечи, фрак еще хранил его тепло, и я поплотнее натянула его на себя, но так и не смогла унять дрожь.

После концерта он предложил выпить по стаканчику, но мысль, что мы будем сидеть с ним в кабаке, среди шума и гама, была мне невыносима. Я попросила его показать мне свою квартиру. Уже не помню, откуда во мне взялась такая смелость. Я ждала, что он мне откажет, это бы меня не удивило, я бы обиделась и раз и навсегда прекратила всякие попытки сблизиться с ним. Но он согласился не раздумывая. Наверное, он все прекрасно понимал, ведь он не был наивным юношей, в нем слишком явно сквозил богатый опыт общения с женщинами.

Первый шаг сделала я. Попросила сыграть мне. Зазвучали первые такты квартета Малера… Он сидел за роялем, я подошла сзади, протянула руку и наконец тронула его затылок. Своими окоченевшими пальцами я гладила мягкие, как бархат, волоски. Сначала он не реагировал, продолжал играть, как будто ничего не происходит, и я уже испугалась, как буду выпутываться из неловкого положения, но вдруг, в середине такта, он убрал руки с клавиатуры, повернулся и взял меня на колени, его лицо было так близко от моего, что расплывалось, то я, то он задевали за клавиши, и смеялись, и снова целовались.

Позже мы перебрались на софу, и я удивлялась, как незаметно для себя утратила всякое чувство морали, я боялась одного — он не может больше находить меня привлекательной, все прошло, я на десять лет старше его жены. Я не могу дать ему ничего, кроме своего желания, и я отдала ему всю себя, до кончиков волос, я замкнула ноги вокруг его бедер, прижалась к нему так тесно, как могла, я готова была всю жизнь чувствовать его в себе.

Он точно знал, чего я хочу, что мне нравится. Когда я закричала, он положил свою ладонь мне на лицо, и я взяла его пальцы в рот, все разом, и крепко сжала их зубами.

В полпятого утра он сварил мне кофе эспрессо и вызвал такси, ночь была — глаз выколи, первый раз я ехала домой не электричкой и не на своей машине. Поездка обошлась в целое состояние, но мне было все равно. В салоне я прислонила голову к окну, закрыла глаза и отдалась мечтам. Губы еще горели от его поцелуев, болела грудь, ныли бедра, и целый день потом я чувствовала в мышцах боль, которая постоянно напоминала мне о нашей ночи.

Когда такси остановилось возле нашего дома, еще не рассвело, и я вдруг вспомнила о детях — в первый раз за последние несколько часов. Впервые я оставила их одних на целую ночь, бог знает что могло произойти в мое отсутствие, но они крепко спали, а у Даниеля все еще играло радио. Я легла в кровать голая, накрылась одеялом и совершенно успокоилась, хотя вся кожа у меня пылала, будто в жару, и я представляла себе: мои руки — руки Лотара, язык Лотара, губы Лотара.

В эту ночь, верней, уже утром, я решила, что начну с ним новую жизнь. Мысленно я уже говорила с Ахимом, прикидывала, как отнесутся к этому дети, размышляла, как это воспримет Натали. Я не испытывала угрызений совести — ни малейших. Любовь захватила меня как лавина, я не могла остановиться и ощущала себя безгрешной. И ни секунды не сомневалась, что Лотар чувствует то же, что и я. Он ведь уже давно меня любил, еще с детства, меня одну, и он оказался умнее меня, он с самого начала знал, что мы созданы друг для друга.

Мимо меня все еще тянулись змейкой монашки. Последняя, не старше двадцати лет, остановила на мне долгий серьезный взгляд, будто осуждая мои мысли. В этот момент я горячо завидовала ей, ее непоколебимой вере. Она недосягаема для искушений и сомнений, подтачивающих душу, — всего того, что я пережила. И свою жизнь, и ответственность за нее она, как и ее подруги, просто вложила в руку Господа. Что бы с ними ни случилось, они знают, что на то воля Всевышнего, и относятся к испытаниям как к проверке на стойкость. Все к лучшему, ничто не свершается без высшего умысла. А я вот не могу заставить себя верить в это, хотя считаю себя религиозной. Конечно, я верю, что Бог есть, только, я думаю, распределяя свои кары, часто бывает несправедлив.

Почему на одних удары судьбы сыплются как из мешка, а других даже неприятности минуют, и умирают они легко, без мук. Папашка, к примеру. Ну да, он еще не был таким уж старым, всего шестьдесят семь, и до последнего дня был здоров и полон жизни. Сидел себе перед телевизором, в одной руке стакан с вином, в другой — zigarillo, и хохотал над старым фильмом — «Пунш „Огненные щипцы“» с Хайнцем Рюманном, он всегда смотрел его с удовольствием, — а потом вдруг обмяк в кресле и умер. Буквально за секунду. «Был вырван из жизни», — так мы написали, извещая о его смерти. Мамуля так захотела, хотя мне слово «вырван» казалось слишком грубым, «взят» подошло бы больше. И в моей скорби меня утешало, что смерть его была легкой. И то, что Мамуля быстро ушла вслед за ним, едва ли через полгода, ну разве не трогательно? Во всяком случае, сегодня я воспринимаю это так.

А этот Гезелль был на целых два года старше Папашки, вполне преклонный возраст. Женщины живут, как известно, дольше, по статистике, кажется, на семь лет. Как часто я думаю о том, что переживу Ахима, он ведь на пять лет старше меня. Утекает и время, и силы.

Пожалуй, не пойду сегодня осматривать Иерусалемкерк, лучше направлюсь прямо в отель. Додо права, церкви наводят меланхолию. Мне нужно общество повеселее. Наверное, они меня уже дожидаются.

Клер

Она стоит перед зеркалом босая, в комбинации персикового цвета — а под ней ничего. Какая она красавица! Как сияет! Кожа еще бронзовая от загара, Греция, наверное. С кем она там была, со своим Ником? Или с тем, предыдущим? Где она только знакомится со своими мужчинами? И как это у нее получается, каждый раз заново влюбляться? Каждый раз новый мужчина, новое тело, я так не смогла бы. Но у нее есть способность просто забывать. Она умеет расслабляться, просто отключает неприятные мысли. Даже в самые тяжелые периоды она спит, как бревно. Что бы я только не отдала за то, чтобы уметь вот так обретать покой, забываться хотя бы на пару часов…

Сейчас она красит губы. Кроваво-красный цвет. Она первой из нас начала пользоваться помадой, такой коричневатой с блеском, что была тогда в моде. Ей подарили ее в аптеке Шуппенхауэра, ей повсюду что-то дарили, людям она нравилась, и я ей завидовала. Сейчас она начинает тихонько жужжать, совершенно непроизвольно. Прекрасно. Так я представляю себе колыбельную, которую родители напевают ребенку, чтобы его не мучили кошмарные сны, Эрик и Кристина, мои отец и мать, пели мне одну песню, из которой у меня в голове сохранился только обрывок мелодии, я часто пыталась вспомнить слова, но так и не смогла.

Голос у Додо низкий и мягкий и в то же время немного хриплый, и, хотя я смертельно устала, у меня сразу потеплело на душе. Если я закрою глаза, может, мне удастся вернуть то чувство защищенности, которое я испытала тогда, на одиннадцатом дне рождения Додо. Только бы она не прекращала жужжать — если она заговорит, все разрушится. А я хочу покоя, еще хотя бы минутку.

Додо

Этот кусочек шелка — моя мечта, я не могу себе такого позволить, особенно теперь. Клер ужасно щедрая, но она всегда была такой. С деньгами, я имею в виду. Ничего другого она дать не может, но и это уже немало. Теперь мне только надо дождаться удобного момента и все ей рассказать. Закрыть глаза и — вперед.

Она уснула у себя на кровати, но и во сне она выглядит бесподобно. Вот только руки… Сжаты в кулаки, как будто, даже спящая, она старается себя сдерживать.

В приглушенном свете на моем теле не видно ни прыщей, ни пятен, ни целлюлитных ямок на бедрах, и комбинация удачно скрывает живот. Надо сфотографироваться на память, никогда уже я не буду смотреться так же классно, грудь, черт бы ее побрал, начинает отвисать, а от морщин вокруг глаз не помогают уже самые дорогие кремы. И все-таки, несмотря на распутную жизнь, алкоголь и миллионы сигарет, я неплохо сохранилась. Посмотрел бы на меня мой отец. Проклятье, с какой стати мне снова думать об этом мерзком бездельнике! Много лет я о нем даже не вспоминала, а тут так и крутится в башке, трусливый подонок.

Фиона последнее время начала вякать, что жаждет познакомиться со своим дедушкой, — сдуру я рассказала ей, что он еще жив, но черта с два я стану звонить этому кобелю в Хольцминден, или где он там теперь обитает со своей третьей женой, — с Церковной мышью, как я слышала, он прожил недолго. К моменту развода с Ма этой шлюхи уже духу рядом с ним не было, чтоб ей провалиться, хотя я совсем ее не знаю.

Неужели у Клер фотоаппарат без автоспуска? У нее ведь все высший класс, а то! Хорошо, что она заснула, ни к чему ей видеть, как я тут позирую, неловко, как будто онанизмом занимаешься.

Если фотки выйдут что надо, обязательно подарю одну Нику на прощанье, увеличенную, разумеется. На Рождество, в крайнем случае, на Пасху, я уж выберу момент, чтобы сделать ему больно. Он должен получить свою долю страданий, вот уж чего я точно не перенесу — это видеть облегчение на его смазливой роже, когда я укажу ему на дверь. Конечно, он всегда знал, что надолго между нами не затянется, представляю, как он с дружками в кабаке прохаживался на мой счет, конечно, для них я дама в возрасте, хотя то один, то другой из них нет-нет да и поглядывал на меня маслеными глазками — все они кобели!

Раньше я думала, что для серьезных отношений время у меня еще есть. Позже. А потом вдруг поняла, что как-то упустила этот момент. Да и то сказать, после Ахима приличных мужиков мне не попадалось. Да и сама я тоже хороша. Все-таки психологи не всегда несут чушь, иногда они правы, и я, видимо, всю жизнь жила с подсознательным страхом, что мне попадется такое же дерьмо, как мой папаша-органист. Который бросит меня, если я решусь на серьезный шаг. Как тогда бросил Ахим.

Ну а сейчас я женщина в цвете лет. Старая, если по-немецки. И что будет, когда с Ником все кончится? Известно что: one-night-stands, короткие связи, оставляющие после себя одну горечь. Или я отброшу свои капризы и сойдусь наконец с мужчиной своих лет, который обеспечит мне финансовую состоятельность. Которого я не обязательно буду любить, но чье присутствие должна буду терпеть день и ночь. И это, конечно, проблема.

По крайней мере, у меня есть Булочка. Представить страшно, если бы ее не было! Моя жизнь просто рухнула бы, это точно. Если и существует какая-то почва, которая тебя питает, то это ребенок, и какое счастье, что у меня он есть! Ребенок меняет всю твою жизнь, действительно меняет, и вдруг выясняется, что на самом деле значение имеют вещи, о важности которых ты и не догадывалась, и ты сама не замечаешь, как становишься другим человеком. Бывает, на нее нападает неуемное веселье, она хохочет как безумная и не может остановиться, пока я, не выдержав, не шлепну ее по попе. Но уж если она чем-то огорчена, то первым делом забирается ко мне в постель, и никто, кроме меня, не способен ее утешить. Абсолютно никто. Иногда от такой безграничной любви я слопать ее готова.

Думаю, что, не будь рядом Булочки, я бы воспринимала подступающее увядание куда болезненнее. Автоматически получается, что ты видишь мир глазами своего ребенка, еще раз открываешь его для себя, и это невероятно увлекательно. Да что этот несчастный Рюкер может против моей монополии на Булочку, если задуматься? Да ничего! С одной стороны. А с другой — какого черта не придумали никакого специального пособия для матерей? О «детских», которые мне платят, лучше вообще не упоминать, видно, те, кто там, наверху, понятия не имеют, во сколько обходится ребенок. На одну еду уходит прорва деньжищ. А ведь днем ее надо с кем-то оставлять. Хорошо, если есть более-менее приличная работа, это хотя бы решает проблему, на что жить. Но если ты работаешь целый день, значит, ребенок у тебя брошен. В общем, вся эта система — дерьмо. И никто больше не выходит на баррикады…

Черт, кто-то стучит. Клер конечно же сразу проснулась. Горничная, наверное. Упорно меняет белье в конце рабочего дня. Но нет. Это Нора. Промокла до нитки, а в глазах — вся скорбь человечества. В руке коробка. «Кошачьи язычки», — говорит она. Как будто нашла Грааль.

Нора

Они так и не поняли, зачем я притащила эти «кошачьи язычки». Конечно, они давно забыли одиннадцатый день рождения Додо. Боже мой, в каком мы были восторге от картонной коробки с тремя кошками, которую фрау Шульц разрешила нам взять в постель! Помню, мне было жутко неудобно перед Клер, которая тогда только-только переехала в Пиннеберг, когда наутро Додо буквально навязала мне эту коробку. Лучше бы мы ее тогда разыграли, это было бы справедливо, но Додо торопилась во что бы то ни стало продемонстрировать Клер, что она — босс, а я — ее раб. Что она дает, а я только принимаю подачки. Она сказала, что коробка понадобится мне, чтобы хранить любовные письма Лотара. Как мне тогда хотелось выцарапать ей глаза! По дороге домой я разорвала коробку, и незаметно, кусочек за кусочком, выбросила. Впервые в жизни я мучилась ревностью. Я все на свете тогда отдала бы, лишь бы Клер никогда не переезжала из Плена в Пиннеберг.

Сегодня все это мне смешно. Так же смешно мне стало, когда в шикарной витрине старомодной кондитерской я вдруг углядела эту коробку. Там высились ярусы трюфелей, лежали серебряные подносы с имбирными палочками, красовались обернутые в фольгу сказочные фигурки, марципановые булочки, колбаски нуги с цукатами, ракушки, коричневые и белые, и посреди всего этого великолепия царили кошки. Жаль, что коробка не совсем такая, как тогда, но эффект она на меня произвела тот же, заставив почувствовать то же вожделение в пальцах и на языке. Дорогие воспоминания! Вот ты осторожно снимаешь целлофан, не в силах оторвать взгляд от кошек, вот поднимаешь крышку и кладешь ее подле себя картинкой кверху, ведь лицезрение кошек — существенная часть наслаждения. От вида ровно уложенных в коробку румяных язычков захватывает дух, и ты стоишь перед мучительным выбором — какой взять первым. В сравнении со всем этим даже вкус шоколада теряет значение, да и не о вкусе речь. А о том, чтобы снова почувствовать себя ребенком. Снова ощутить то вожделение, пробудить взаимную симпатию и разделить общую радость. А вы помните? — вот что означает эта коробка, ни больше ни меньше.

Додо купила себе белье, комбинацию, очень элегантную. Она демонстрирует ее мне, гордая, как ребенок, крутится передо мной, одновременно засовывая в рот сразу два кошачьих язычка, как будто это обыкновенные трюфели. Ее радость раздражает меня, разжигает во мне тихую злобу — за то, что не дождались меня сегодня утром, за то, что, словно сговорившись, не реагируют на мои восторги по поводу памятных воспоминаний о начале нашей дружбы. Но я и это проглочу. Я же знаю, до чего Додо обожает новые вещи.

Сама я последний раз покупала такое безбожно дорогое белье два года назад, в Вене, Клер и Додо уговорили меня, а я легко поддалась на уговоры, про себя думая об Ахиме и его faible[8] к красивому dessous.[9] Меня мучили угрызения совести, и имя им было — Лотар. То, что произошло между нами, произошло по моей вине. И я пыталась с помощью этого белья получить прощение. Н-да, иногда я действительно веду себя как последняя дура.

Я купила черный кружевной комплект, какого не носила никогда, — все что угодно, только не это. Мамуля твердо верила: черное белье — это вульгарно, и во мне ее предубеждение крепко засело; от внушенного в детстве избавиться трудно.

Я так его ни разу и не надела. Приехала домой из Вены, распаковала пакет и внезапно устыдилась и своей покупки, и того, с чем я ее связывала. Спрятала от греха подальше в ящик с колготками, там он и валяется до сих пор. В тот день я твердо решила вычеркнуть Лотара из своей памяти, никогда не сравнивать его с Ахимом и жить нормальной семейной жизнью, насколько это в моих силах. Так я и сделала. И думаю, могу сказать, что мы — счастливая пара, такая же, как Мамуля с Папашкой, они по-прежнему образец для меня.

— Может, пробежимся еще разок по магазинам? — предложила мне Додо. — Тебе тоже что-нибудь подберем.

— Мне ничего не надо, — отказалась я и снова подсунула коробку Клер под нос.

Та поднялась с кровати и расправила юбку.

— Спасибо, но я не хочу, — сказала она. Это правда, она почти не ест сладкого. — И потом, что значит «ничего не надо»? Забудь ты в кои веки про свое протестантское воспитание. Вы с Ахимом вполне можете себе это позволить. К тому же это ведь и твои деньги, разве нет?

Конечно, она ничего не понимает, да и где ей понять. Мне все равно, что я, строго говоря, отдыхаю на деньги Ахима, я прекрасно знаю, что много делаю для семьи и дома, не говоря уже о работе в офисе, пусть и на половину ставки. И дело совсем не в том, что шелковое белье — непозволительное для меня расточительство. Я часто и охотно покупаю себе красивые вещи, я всегда имела эту возможность. Собственно, финансовых затруднений я не испытывала никогда: у Папашки с Мамулей деньги водились всегда. И позже, с Ахимом, мы жили хорошо, не экономили на всем, как другие молодые пары. После свадьбы мы поселились у моих родителей, они отдали нам весь второй этаж и роскошно там все обставили. Ахим, я думаю, чувствовал некоторую неловкость, но Папашка быстро навел ясность в этом вопросе. «У меня только один ребенок, — сказал он, как отрезал, — и мне доставляет радость создавать вам уют».

Тогда Ахим уже работал у Папашки за очень приличное жалованье, львиную долю которого мы откладывали, потому что нам не надо было платить за квартиру, да и за питание Мамуля не брала с нас ни пфеннига. Мы собирались за столом три раза в день внизу, в столовой, тогда мы еще держали экономку, фрау Бистерфельд, она стряпала, а частенько и прибиралась у нас наверху. Но только не в спальне, нет, этого я никогда не допускала. Иногда мне хотелось самой готовить для Ахима и быть с ним наедине весь вечер, но я не решалась огорчить родителей. Они так много для нас сделали. Через два года, когда мы купили себе дом на Линденштрассе, совсем близко от них, Папашка торжественно вручил мне конверт с чеком на две тысячи марок — «это малая часть Нориного наследства, чтобы вы не слишком экономили».

Теоретически, если бы я захотела, я могла бы скупить в дорогом бутике все белье, но речь не об этом. И если я этого не делаю, значит, мне это не нужно. Но попробуй объяснить это Клер и Додо…

Клер

Чтобы компенсировать Норе наш утренний shopping-tour без нее, после обеда мы отправились на экскурсию по ее программе. Она выбрала Бегиненхоф: «Прогуляемся немного, вон погода какая чудесная». Действительно, дождь закончился, из-за облаков выглянуло солнце, в воздухе веяло свежестью, а свет струился рассеянный, как на полотнах импрессионистов.

Минуя сторожку, мы прошли в сквер и в молчании остановились. Белые фронтоны домов с красной чешуей черепичных крыш образовывали сплошной круг, в центре которого располагалась маленькая церквушка. Вдоль фасадов, искрящихся на солнце, как снег, выстроились высокие деревья со светлыми стволами. В каком-нибудь другом столетии я могла бы жить здесь, в этом покое, среди этой тишины. Интересно, как к этому отнеслись бы Нора и Додо?

Додо первая шагнула вперед, а мы с Норой поплелись за ней через широкий двор. С каждым шагом во мне крепла уверенность, что здесь хорошее место, я это чувствовала. Время от времени легкий ветерок срывал с дерева пару листов, и они, словно танцуя, кружились в воздухе, пока не падали на траву. Вот в чем дело — в этом месте нет принуждения, нет насилия.

Нора разложила на стертой гранитной ступени одного из домов карту города, и мы тесным рядком, Додо в середине, уселись ее рассмотреть. Где-то над нами ворковал голубь. Из маленькой церкви вышли две женщины — из тех самых, лишенных возраста, в каких-то серых хламидах до пят и белых платках, покрывающих плечи, — они молча прошествовали мимо нас, держа сложенные над животом руки и скользнув по нашим лицам равнодушным взглядом, как будто нас не существует. Я трижды глубоко вдохнула и решилась:

— Кто-нибудь из вас хотел стать монашкой? Когда-нибудь?

Нора, которая как раз доставала из сумки неаппетитный коричневый банан, усмехнулась и кивнула. Додо скосила на меня глаза и сморщилась:

— Еще чего! А ты что, правда?!

Да, правда. Я хотела. Сбросить балласт. Жить в определенных границах.

— Ты — и вдруг Христова невеста? — недоуменно спросила она. — С чего это вдруг?

Стоит ли объяснять? Тем более сейчас? Но если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю уже никогда. И во всем этом городке места лучше не найдешь, как ни ищи.

— Мне казалось, что это хорошо, — сказала я. — Жить в покое.

Нора старательно чистила свой банан, Додо царапала каблуком по мостовой. Обе внимательно слушали меня.

— Ну и потому, конечно, — я прокашлялась, — что тогда все плотское уже не играло бы никакой роли.

Додо передернула плечами, как будто ей стало холодно. Не любит она таких разговоров, я знаю. Но она промолчала — и за это спасибо. Я хотела продолжить, мне надо выговориться, хоть раз в жизни:

— И больше никто не стал бы ничего от меня требовать.

Нора разломила банан на три части и протянула мне кусок: — И сколько же тебе тогда было?

— Одиннадцать, — ответила я, не отводя глаз.

Она нахмурилась. Сейчас, ясное дело, последует еще один вопрос.

Но прежде чем Нора успела раскрыть рот, Додо нетерпеливо вскочила на ноги.

— Ты всегда была такая! — выкрикнула она, и в ее голосе прозвучала агрессия. — Как же, благородная барышня, недотрога! Не тронь меня, а то завяну! К тебе близко и подходить-то страшно, дергаешься, как будто тебя сейчас грязью перемажут! Что мы тебе — уличная шпана, да? И отстань от меня со своим гнилым бананом, Нора!

— Неправда! — мой пронзительный голос зазвенел у меня в ушах.

— Правда! — не сдавалась Додо. — Помнишь, тогда, на физкультуре? Старушка Оппенковски всего-то хотела тебя подстраховать, когда ты прыгала через козла. А ты как вдаришь ей по руке! Это ее-то, которая любила тебя больше всех! Да все учителя тебя обожали. Все на тебя молились.

Зачем она это сказала? Зачем вообще завела этот разговор? Я не желала вспоминать об учителях, но попыталась объяснить.

— Да, я не хотела, чтобы меня касались, — пробормотала я, сама понимая, как беспомощно это прозвучало. — Но только потому, что…

— Засранец проклятый! И всегда на меня! — Додо гневно затопала ногами. Ей на плечо шлепнулась лужица птичьего помета. Голубь, громко хлопая крыльями, взлетел на дерево.

Нора вздрогнула, как домохозяйка от звонка в дверь, и забыла обо мне:

— Дай высохнуть, ни в коем случае не трогай сейчас, все почистим после, в отеле.

— Надеюсь, — засопела Додо, — моя лучшая вещь. Помимо всего прочего, пятно точно останется. Ну, пошли потихоньку. У тебя есть сигарета, Клер?

Подходящий момент упущен. Опять.

Додо

Ну конечно же нам надо осмотреть и эту церковь, ведь гулять по улицам просто в свое удовольствие — расточительство, непременно нужно поставить галочку в программе, даже если в ворота вкатились три автобуса с туристами. Чего же удивляться, что всякое желание путешествовать пропадает без следа, во всяком случае, у меня точно.

Раньше я не знала развлечения лучше, чем приехать вот так куда-нибудь, где я никогда не была, дух приключений так и ударял в голову. Бог мой, как я любила вокзал в Базеле, его громадные серые залы! Впервые я попала сюда одна, когда мне было пятнадцать; дома думали, что мы с Норой гостим у ее родственников в Леррахе. Все тогда выглядело иначе, пахло иначе, звучало иначе, все казалось таким многообещающим, а я — перелетная птица с рюкзаком и в солнечных очках — с сумасшедшим интересом вглядывалась во все неизвестное, прежде всего в людей. В поезде я познакомилась с парнем из Швеции, то ли Уле, то ли Свен, а может, Йенс, не помню, он ехал в Италию, мы опустошили двухлитровую бутылку «Ламбруско», и целовались как сумасшедшие, и обо всем друг другу рассказали, я наплела ему с три короба — а он поверил! — сказала, что меня зовут Клер Баке, что я собираюсь изучать искусствоведение и ездила в Базель, чтобы побывать в известном музее. Что я сирота, и мне житья нет от приемных родителей — стоит начать врать, уже не остановишься. На Йенса, или Свена, или Уле это произвело впечатление, и он дал мне свой адрес в Стокгольме — пожалуйста, в любое время, его родители будут рады. И я, глупая гусыня, написала ему две недели спустя, потому что подумала, почему бы не съездить в Стокгольм, если там есть где приткнуться. Письмо Уле, Йенсу или Свену вернулось назад с пометкой «Адресат не найден», по-шведски, конечно. Он надул меня, как и я его. Может, на самом деле его звали Ингульфур или что-то в этом роде.

Если бы сейчас я могла вернуть свои пятнадцать лет, я села бы на поезд в Базеле и уехала бы со Свеном или Уле в Италию. Или с Йенсом — один черт! И мы бы не стали вешать друг другу лапшу на уши — потому что поняли бы, что это ни к чему, что мы созданы друг для друга. Навсегда. Мы — одного поля ягоды. С одинаковыми желаниями. Мы бы вместе старились, мой мистер Икс и я, и ему было бы плевать, как выглядят мои бедра при дневном свете.

Как тогда с Ахимом… Я на тысячу процентов была уверена, что мы останемся вместе, я даже представила его Ма, хотя до того ни с кем ее не знакомила, но Ахим — другое дело, я хотела получить ее одобрение. Хотела, чтобы она с первого взгляда поняла, что он — то, что надо, что это навсегда. Она нашла его симпатичным, и я увидела в этом хороший знак. Но во всем, что касается отношений, я всегда была ненормальной. Не умею я оставаться в глубине души холодной, как Клер, например, ничего не принимать близко к сердцу, не умею заставлять мужчин плясать под свою дудку. Я всегда ждала сказочного принца, который увез бы меня на белом коне. Пусть даже конь будет дребезжащим серым «жуком», как у Ахима, секонд-хенд с ржавой выхлопной трубой. Сегодня у него, конечно, «бенц», круче не бывает.

Мне следовало бы тогда сделать, как Нора, — хватать и бежать. Мы много об этом говорили, Ахим и я, когда сломя голову мчались, удрав от всех, сквозь туман и ночь в Гретна-Грин. На рассвете мы лежали с ним на его жалкой расшатанной кровати, с которой у него свешивались ноги, потому что она была коротка для него, в этой затхлой конуре, где он жил тогда, возле вокзала в Альтоне, мы занимались любовью целый час, пока за окнами не запел дрозд, мы с ума сошли от счастья. Я, по крайней мере. Он просунул мне руку между ног, по которым текла его сперма, а я положила голову на его горячий живот, и мы представляли себе в красках, как это — вернуться домой супружеской парой. Мне ничего не стоило окрутить его, но я не мыслила в таких категориях, замужество представлялось мне пошлостью и мещанством, демонстрировать наши отношения всему городу — фи! Такой подарок судьба припасла для Норы.

Они поженились в мае — ну, разумеется, как же иначе. Меня она благоразумно не пригласила. Правда, Клер она сказала, что будет рада видеть меня. Дураку ясно, боялась, что я и в самом деле приду и устрою дикий скандал. Клер, естественно, получила приглашение — когда в марте я приезжала к ней в Мюнхен, видела карточку у нее на письменном столе, не сверху, конечно, а где-то посреди кипы писем, но я его унюхала и вытащила посмотреть. Разумеется, отпечатано на дорогущей бумаге ручной выделки с золотой рамочкой, с оттиснутым веночком. «Элеонора и Карл-Август Тидьен имеют честь пригласить Вас на бракосочетание своей дочери Норы с господином Иоахимом Клюге, доктором юриспруденции…» и так далее и тому подобное, как в прошлом веке, притом что на дворе стоял 78-й год и мир кишел хиппи. Венчание в церкви, само собой, потом — торжество в «Кап Полонио», самой нехилой хибаре в нашей дыре.

Клер конечно же не пошла, что с ее стороны было очень любезно, накатала супервежливый отказ, оправдалась какими-то делами, она точно знала, что я никогда не прощу ей, если она туда заявится, да еще чего доброго в качестве свидетельницы.

Почему поехала я — до сих пор не знаю, в этом, наверное, проявилось что-то мазохистское. Я никому никогда об этом не рассказывала, даже Клер. Ма тоже не знала, что я сорвалась в Пиннеберг, и счастье, что никто не видел, как в вечерних сумерках я стояла возле «Капа» и наблюдала за ними через окно. Там как раз играли вальс, эти мерзкие хлыщи в жакетах цвета красного вина, и Ахим, как добропорядочный зять, танцевал с Мамулей. Я глазам своим не верила, но у него из нагрудного кармана выглядывала мерзкая вечнозеленая веточка — черт его знает, как называется этот материал, наверное, все-таки синтетика. Папашка сидел рядом с толстухой в коротких чулках, немилосердно втиснутой в блестящее лиловое платье, такое узкое, что ей явно не хватало воздуха, понятия не имею, кто такая она была, но как же он старался поддерживать с ней вежливую беседу. Нору я сначала не видела, но потом она вышла, видимо, из туалета, — в длинном белом платье, в фате и с венком. Фата — а то как же! И венок. Какой-то трясущийся старичок перехватил ее у самой двери и потащил танцевать, может, деловой партнер ее отца, во всяком случае, она позволила старикашке покрутить себя и, довольная, как слон, снова приткнулась к Ахиму. Танец еще не кончился, когда я сделала ноги, через лес обратно к вокзалу и ближайшим поездом — прочь из этого дерьмового города. Я узнала то, что хотела узнать: Ахим действительно сделал это. Как мой отец когда-то променял меня на Церковную мышь, так Ахим променял меня на Нору. В фате, с венком и с благословением Божиим. Ныне, и присно, и во веки веков.

Нора

Возле Бегиненкирхе я их сфотографировала. Конечно, сначала пришлось их уговаривать, как все нормальные туристы, они находят скучным позировать перед камерой. Японцы вокруг нас лишены подобных предубеждений, они, радостно гогоча, щелкали снимок за снимком, в конце концов, будет что предъявить дома после двух недель пребывания в Европе.

Я настойчиво просила их не упрямиться, их фото важны для меня. В наших поездках я всегда выполняю обязанности фотографа. Клер тоже берет с собой аппарат, но никогда не использует его для личных снимков, только для объектов, которые так или иначе имеют отношение к ее работе. «Мне не нужны фото, чтобы вспоминать вас», — однажды сказала она. Мне же, напротив, доставляет большое удовольствие рассматривать потом наши фотографии, с каждым годом мы все старше, новые платья, новые прически, и каждый снимок напоминает о том, что иначе я давно забыла бы.

— Ах да, Клер, — вдруг сказала Додо. — Я воспользовалась твоим фотоаппаратом в номере, так что заряди новую пленку, а то старую я вынула.

Клер приподняла брови.

— Что же ты фотографировала? — непривычно строгим голосом спросила она.

Додо смущенно ухмыльнулась:

— Себя! Без паники. Автоспуск. Сама не щелкала.

— Эй! — не выдержала я. — Можете вы, наконец, посмотреть на меня?

Они повернулись и замерли друг возле друга, но не так близко, как мне хотелось бы. Между ними оставалось как минимум десять сантиметров.

Правду сказала Додо: к Клер не следует слишком приближаться. Наверное, во всем виноваты переживания ее раннего детства. Кто в четыре года потерял в одночасье обоих родителей, должно быть, автоматически отшатывается от окружающего мира. Тем не менее от нее самой я почти не слышала жалоб, она вообще редко говорит о себе. Мы с Додо, к примеру, всегда охотно предаемся воспоминаниям о детстве и юности, но Клер предпочитает помалкивать. Неужели она действительно была так несчастна со своими приемными родителями? Насколько я помню, фрау Баке была довольно симпатичная женщина — приятная, скромная и незаметная, немного отстраненная, вся в своем гончарном искусстве. Он был совсем не такой. Время от времени он появлялся в нашем доме — у них с Папашкой были какие-то дела по работе, вроде как он улаживал всякие юридические тонкости с городскими властями и вел себя очень солидно. Но с детьми он прямо преображался, как будто бы оживал, шутил, смеялся — какая трагедия, что они с женой не могли иметь детей, я так и видела их в окружении бесчисленной толпы сорванцов.

Иногда он приносил подарки. Однажды пришел, когда Папашки не было дома, а Мамуля прилегла, сказала, что у нее жутко болит голова и я должна занять господина Баке беседой, пока не придет Папашка, предложить ему хересу из голубого графина. Я пригласила его в гостиную, достала бокал и наполнила его. Мне это доставляло удовольствие, потому что я представляла себя взрослой, как будто бы он ко мне пришел в гости.

Я понятия не имела, о чем с ним говорить, когда он возьмет свой херес, охотнее всего я ушла бы в свою комнату, но делать этого ни в коем случае было нельзя, он принял бы это за невежливость. Должно быть, он заметил мое смущение и сам начал милую непринужденную беседу, минуя такие скучные темы, как учеба и школа, и каким-то образом сумел дать мне почувствовать, что ему приятно со мной разговаривать.

Он спросил, есть ли у меня настоящий друг, ведь мальчики, наверное, так и крутятся возле меня, Додо и Клер. Ведь так? Мы конечно же уже получаем кучу любовных писем, а может быть, даже уже и целовались? Он кокетливо подмигнул мне и еще больше развеселился, а потом попросил у меня еще хереса. Когда я налила ему, он сделал резкое движение возле моего носа, я дернулась, а он рассмеялся и протянул мне конфету в полосатой красно-желтой обертке. «У тебя на носу выросла капля, маленькая Нора», — сказал он. Шутка показалась мне глупой, ведь мне тогда, если не ошибаюсь, было уже лет тринадцать, но, несмотря на это, я подумала: «Вот повезло Клер с отцом, такой остроумный, не то что остальные взрослые. Папашка совсем другой — он строгий и никогда не делает таких фокусов с конфетой».

Мне казалось, Баке считали Клер своей родной дочерью, они бы душу за нее заложили, она училась фортепиано, ходила на балет, ей постоянно покупали новые платья, и велосипеды, и школьные принадлежности, я ей даже завидовала. Конечно, у них были свои принципы. Например, им не нравилось, когда она не ночевала дома. Может быть, они слишком ее опекали, но, без сомнения, желали ей только добра.

Я до сих пор не знаю, почему Вальтер Баке покончил с собой. Папашка не желал это со мной обсуждать, и Мамуля тоже. В городе говорили, что он присвоил чужие деньги, но я не могла в это поверить: он хорошо зарабатывал, да и она имела доход от своих горшков. Клер тоже не видела причины для самоубийства, а догадки строить отказывалась, но мне кажется, она кривила душой. Родной отец — еще туда-сюда, но если повесился твой отчим, у людей возникают вопросы. Наверняка ведь она тоже его по-своему любила, и его смерть не могла оставить ее равнодушной, в этом я убеждена. На похороны она, к своему сожалению, не успела. За два дня до этого, на Рождество, она приезжала домой, но, едва вернувшись в Мюнхен, попала в больницу с аппендицитом, где и валялась, пока Вальтера Баке хоронили на кладбище Вальдфридхоф.

Я думаю, самоубийство Баке потрясло ее гораздо больше, чем она показывала, и именно поэтому она бросила Сюзанну Баке. Клер такая — бежит от того, что принимает слишком близко к сердцу. Но все-таки я считаю, что она не права. Проявлять такую неблагодарность к фрау Баке… Та доживает свои дни в доме престарелых на Тангштедтерштрассе и, говорят, тронулась умом.

Я часто думала, что надо бы навестить ее, сделать доброе дело, но все откладывала и откладывала. Мне ведь пришлось ухаживать за родителями мужа до самой их смерти, и с тех пор у меня появились страх и отвращение к больным и старикам, и я стараюсь обходить их за версту. Во всяком случае, старалась до сегодняшнего дня. Но уже завтра все может измениться.

Клер

Мы покинули Бегиненхоф вместе с толпой гогочущих и толкающихся туристов. Сзади напирала какая-то парочка, я слышала их тихий смех, и вдруг, совсем близко, ухо резанул свистящий акцент, от которого я вздрогнула. Это датский, значит, рядом со мной датчане. Я оглянулась: веселые лица, шляпки, кепи, солнечные очки, снова смех — и по спине пробежал холодок. Я снова увидела снег и на нем — Эрика Серенсена, моего отца. Мне срочно нужен «Ленц». Я пошатнулась и едва не упала прямо на Нору, которая испуганно схватила меня.

— Что с тобой?

— Н-нет, ничего, просто споткнулась.

Фото своих родителей я показывала только Давиду, в 1995-м, пару недель спустя после той страшной ночи в Пиннеберге. Я долго избегала его, но он сам приехал в Мюнхен и сразу заметил, что мне чертовски паршиво, однако, по своему обыкновению, не стал мучить меня расспросами, чтобы не бередить раны. Зато не оставлял меня без внимания, день и ночь нянчился со мной, мы тогда невероятно сблизились, потому что общение наше протекало в той плоскости, где мы могли не ждать опасности друг от друга.

Как-то вечером я достала фотографию, и он долго ее рассматривал. Потом сказал: «Хочешь, съездим туда вдвоем? Взглянуть на родину твоих предков, Клери. Будущей зимой, например?»

С ним я бы отважилась. Раньше я не могла об этом говорить, даже плакать не могла, и только с Давидом у меня это получилось. Но потом у него начались проблемы со здоровьем, мы без конца откладывали поездку, пока не грянула эта болезнь, и всякие мысли о путешествии, тем более на север, пришлось оставить. В те долгие ночи в клинике он пару раз заговаривал об этом. «Ты должна ехать одна, Клери, sorry».

А еще через пару дней его не стало. Он завещал мне все, чем владел: галерею, свою квартиру на площади Вашингтона, собрание картин, книги — все. Но сам ушел. Со своей любовью, юмором, сочувствием, терпением — мое прибежище в этом мире.

Почему близкие люди всегда оставляли меня? Начиная с Эрика и Кристины Серенсен. Они должны были защищать меня от Ниса Пука и всех опасностей на земле. Вместо этого они бросили меня среди диких зверей.

Додо

Ну, разумеется, просто вернуться в отель мы никак не могли. Ну и что, что мы устали и проголодались как собаки? Норе непременно понадобилось затащить нас на эту историческую колокольню с часами — как будто нельзя посмотреть на нее издали и успокоиться. И вдобавок ко всему — эта жуткая механическая кукла, для забавы туристов посаженная на первом этаже какого-то дома на Воллестраат, которая плетет кружева. Ее программа включает два движения: сначала она крутит головой, потом разводит руками, потом опять крутит головой, и так далее. Дебилка. Неужели никто не видит, как это мерзко? Настоящие кружевницы портили себе глаза. И пальцы. И спину. Становились старухами в сорок. Они рожали детей — что ни год, то ребенок, — а в промежутках плели кружева. Потому что так было принято, девочек чуть ли не с младенчества обучали плетению кружев и приставляли к делу. А теперь это демонстрируют как аттракцион. Сволочи.

Ясное дело, у меня перед глазами сейчас же возникла Ма, как по вечерам она сидела и латала наши с Хартмутом одежки, отпускала подлинней — если было куда. Новые вещи стоили слишком дорого. Только сейчас я начала понимать, как она на всем экономила — с двумя детьми и крошечной зарплатой. И никаких алиментов. Нам ни на что не хватало денег, кроме самого необходимого. Себе на одежду она отсчитывала сто пятьдесят марок. В год, разумеется. Все шила сама, обувь покупала только на распродажах, каждая набойка производила дыру в семейном бюджете, а в последние дни месяца мы жили на картошке в мундире и твороге — с тех пор я в рот не беру ни картошки, ни творога. Она вкалывала по восемь часов в конторе Вуппермана и хватала столько сверхурочных, сколько могла выдержать. И работала хорошо.

При этом дома у нас было весело. Во всяком случае, веселее, чем у Клер и ее Баке. Или у Тидьенов, где запрещалось громко смеяться и разговаривать. Я всегда подозревала, что она тяжело переживала свои романы, все ее мужчины приносили ей только огорчения, в этом я пошла по ее стопам. Но она вела себя сдержанно, насколько это было возможно, и мы никогда не видели, чтобы кто-то оставался у нее на ночь, хотя точно знали, что у нее кто-то есть. Здесь между нами не было недоразумений.

Как бы мне хотелось, чтобы под конец ее печальной жизни у нее появилось бы что-нибудь хорошее. Дружба или любовь, например. Кто-нибудь, кого она любила бы и о ком заботилась бы. Немного денег, может быть, возможность путешествовать. И уж во всяком случае, не быть сбитой на дороге дождливой ночью. Умереть вот так, на улице, как раздавленный ежик, ни от кого не дождавшись помощи. Но, хоть это видение до сих пор терзает меня, я считаю, что ее смерть стала логичным завершением всей ее жизни. Она умерла, как жила. Как заводная кукла-кружевница в стеклянной витрине. Потому что в конце концов это нам приходится платить по всем счетам. Нам, женщинам.

Нора

Это я предложила подняться на городскую колокольню Белфрид. Как-никак символ города, к тому же мне так хотелось взглянуть на окрестности сверху, а если повезет, даже увидеть побережье.

Одолев первые двадцать ступеней, я поняла, что мне это не под силу. Зря я посмотрела вниз. У меня засосало под ложечкой. Я боюсь высоты. Я должна остановиться, ухватиться за что-нибудь. Клер, не оборачиваясь, шла дальше, шаг за шагом. Зато Додо — о чудо! — проявила сочувствие:

— Что, голова закружилась? Может, вернемся назад?

Я старалась восстановить дыхание: вдох-выдох. Слова выталкивались с трудом:

— Да, наверное… Но ты догоняй Клер, брось меня.

— Чушь! — Она подхватила меня и медленно повела по ступеням вниз, осторожно протискиваясь мимо туристов, спешивших навстречу. — Я не брошу тебя одну под дождем.

— Правда, Додо, — лопотала я, — иди, поднимись наверх. Вид, должно быть, восхитительный.

— Вид, вид, — пробурчала она. — Не нужны мне никакие виды. Я и отсюда вижу столько — дай бог каждому.

Да, она бывает и такой — заботливой и внимательной. Моя Додо. А я испортила ей всю прогулку.

Клер

Слабость собиралась между лопаток и оттуда цепкими щупальцами растекалась по телу. Сколько метров в этой башне? Нора наверняка знает. И, зная цифры, уверена, что постигла суть вещей. Ей никогда не понять, с какой радостью я сейчас спрыгнула бы вниз. Откуда только она черпает эту колоссальную волю к жизни, которая освобождает ее от всех проблем? И почему у меня ее нет? Она всегда приземляется на четыре лапы, а я — лечу в бездну.

Если там не будет заграждения, я это сделаю. Увы, они понаставили заграждений везде, откуда можно сигануть вниз. Видимо, накопили печальный опыт. Я люблю высокие здания. Их любит каждый, кто не в ладах с жизнью. Это наше утешение, обещание свободы. Я упала бы на рыночную площадь, прямо между фиакрами, битком набитыми туристами. Зашоренные лошади услышали бы глухой стук, может, учуяли бы запах крови и забеспокоились бы, а туристы подняли бы визг. Потом, вернувшись домой, с горящими глазами рассказывали бы о кульминационном пункте своего путешествия, о том, как своими глазами, средь бела дня, видели настоящее самоубийство. А я превратилась бы в кашу. Неузнаваемая, изломанная, стертая из жизни.

Додо

По крайней мере, я слиняла с этой башни. Спасибо Норе. И она еще меня благодарит. Так что прошвырнемся по площади, дожидаясь Клер.

Я уже давно заметила, как легко она покупается на любую любезность, самую пустяковую. Подари ей начатую пачку бумажных платков, когда у нее течет из носа, и она век этого не забудет. Просияет и даст тебе почувствовать себя хорошим человеком. Плохо только, что она, в свою очередь, надеется на ответную благодарность. Взять хоть эти сырные палочки в поезде. Поди, ждет не дождется, когда я еще разок вспомню про них и скажу ей спасибо. Да, мне ничего не стоит лишний раз сказать спасибо, но я ненавижу, когда на меня давят. Никогда не забуду тот завтрак у нее дома, когда я осталась у них ночевать. Спасибо-пожалуйста-спасибо-пожалуйста-спасибо-пожалуйста — поесть некогда, да еще надо было все время рассыпаться в благодарностях перед ее Мамулей, хотя та пальцем о палец не ударила, на стол накрывали мы с Норой. Полный отстой!

— А помнишь, как мы у нас дома играли в пох? — спросила я ее. — На деньги?

Она оторвала взгляд от пары тощих кляч в шорах, запряженных в громыхающий по площади фиакр. Они выглядели так, будто они вот-вот свалятся замертво.

— Боже, пох! — она просияла. — И под конец у твоей матери оказывалось больше всех денег, помнишь? Она никогда не проигрывала. И всегда получала сумасшедшее удовольствие.

— Деньги… — повторила я. — Мы всегда играли на деньги. Я очень хорошо помню, как ты во время наших баталий выходила из себя. Но почему? Ты что, теряла над собой контроль, или как? Понимаешь, о чем я?

Она сморщила лоб:

— Что же тут удивительного? Почему я не могла расслабиться и немного побушевать? Ты сама всегда говорила, что я слишком зажата.

— Вот именно, — поддакнула я. — Не знаю, но мне казалось, у вас дома все было так строго, чопорно… А у нас ты становилась совсем другой. Особенно во время игры. Однажды ударила по ноге Хартмута под столом. Разозлилась, потому что подумала…

— Но он жульничал! — засверкала она на меня глазами. — Забрал себе моего червового туза!

Проклятье! Она до сих пор помнит все детали, это невозможно! Говорить с ней в принципе бесполезно. Вот бы понять, почему мы такие, какие есть, а не другие.

— Хорошо, — смирилась я. — Вопрос снимается.

— Ничего не снимается, — не согласилась она. — Я сама много думала о том случае. Мне нравился Хартмут, ты же знаешь, я не хотела причинять ему боль, просто я почувствовала себя обманутой и…

— Ты пнула его, — перебила я, — потому что терпеть не могла проигрывать.

Она бросила на меня быстрый взгляд, а потом принялась быстро застегивать пальто.

— К чему это ты?

— Да так, — бросила я. — Но готова спорить, дома, когда ты играла с родителями, всегда выигрывала.

— Не помню, — буркнула она.

— Ну конечно, — хмыкнула я и тут увидела Клер, которая выходила из ворот. Я сунула в рот два пальца и издала пронзительный свист. Нора вздрогнула.

Нора

По дороге в отель Додо заметила китайский ресторан и, разумеется, захотела непременно опробовать его на нас. В этом она вся — готова польститься на любую яркую вывеску. «De lange Muur»…[10] Смесь культур — это ее заводит, и она ни за что не пройдет мимо, даже если дальше названия на вывеске дело не идет.

Днем мы позволили себе небольшую сиесту, после чего она явилась ко мне в номер и огласила наши планы на вечер. С Клер она уже все обсудила. Я знаю, это, наверное, глупо, но разве не следовало посоветоваться и со мной? Но я проглотила это замечание. Все это не важно, не важно…

— После ужина идем на дискотеку, о’кей?

— О боже! — не сдержалась я. — Без меня. Я для этого слишком стара. — Хотя всегда любила танцевать — страстно любила. Особенно с хорошим партнером, Папашкой, например, или Ахимом. Когда я танцевала последний раз? На летнем празднике в теннисном клубе, кажется, в июне 97-го, помню еще, я боялась и одновременно надеялась, что Лотар тоже туда придет.

Додо принялась меня уговаривать.

— Ну пойдем, Нора, — завелась она, — растрясемся немного, получим удовольствие. Вспомни игру в пох. Плевать, что о нас подумают, нас здесь никто не знает. Кроме того, никакие мы не старухи! Мы — дамы в самом соку! — Она обняла меня за талию и пару шагов провела по комнате.

В первый раз за долгое время она стояла ко мне так близко, я даже почувствовала запах Додо, экзотический и уютный одновременно, этот запах, в который я могу завернуться, как в одеяло, потому что он будит во мне чудесные воспоминания: к примеру, как мы в знак дружбы обменивались цепочками или как вместе спали в палатке у нас в саду, под «Хасельдорфским принцем», и ночью я страшно перетрусила, потому что снаружи доносились какие-то непонятные шорохи, так что в конце концов я, чуть не воя от страха, забралась к ней в спальный мешок.

И тут же вспомнилось другое, то, о чем я всегда вспоминаю со смятением, — наш выпускной бал, на котором я познакомилась с Ахимом. Ведь он ухаживал за Додо. А я его у нее увела, по крайней мере, она так думает. В первый раз в жизни мне досталось то, на что положила глаз Додо. Представляю, как это ранило ее самолюбие. И ведь Ахим был для нее одним из многих, она постоянно крутила шуры-муры, да еще ухитрялась завести по нескольку романов одновременно. Большой любви между ней и Ахимом быть не могло, иначе он так легко не оставил бы ее ради меня.

Тогда Додо порвала со мной всякие отношения. Она уехала к Клер и после этого всего раз наведалась в Пиннеберг — уладить семейные дела, но мне ничего не сообщила. Я-то думала, что она заявится ко мне, чтобы устроить скандал, она всегда была склонна к приступам гнева, которые, как говорил Папашка, принимали библейский размах, но она так и не пришла. Я напрасно боялась встречи с ней, напрасно придумывала себе слова оправдания — она сгинула, как будто умерла. Ну и хорошо, вздохнула я с облегчением, значит, ее это не особенно задело. В глубине души я, конечно, понимала, как глубоко заблуждаюсь: если уж Додо молчит, значит, жди бури — такой, что мало не покажется.

Как-то раз, за пару дней до нашей свадьбы, я зашла к мяснику Глойеру купить что-нибудь к ужину. Фрау Бистерфельд болела, а Мамуля ушла в «Кап Полонио» обсудить последние детали предстоящего торжества. У Глойера толпилось полно народу, я стояла, поглощенная своими мыслями, — на следующее утро собиралась в Гамбург, на последнюю примерку платья, — и не замечала, что происходит вокруг. Когда фрау Глойер обратилась ко мне, помню, я ответила: «Четверть телячьей печеночной колбасы». Но прежде чем я успела произнести: «Пожалуйста», кто-то сказал у меня прямо над ухом: «Одну минуточку, сейчас моя очередь».

Я сразу узнала этот голос, голос фрау Шульц. Я покраснела до ушей и стала бормотать извинения, а потом, окончательно смутившись, пролепетала:

— Я вас просто не видела.

— Еще бы, — жестко произнесла она и поглядела на меня испытующе, будто хотела что-то спросить.

Я понятия не имела, что ей наговорила Додо, но она знала Ахима как друга своей дочери и наверняка видела сообщение в «Пиннебергер тагеблатт», сначала о нашей помолвке, затем о свадьбе, так что она прекрасно все понимала.

Она потребовала свиной печенки, и фрау Глойер пришлось принести ее из холодильника. Мы стояли рядом, возле мясной витрины, и ждали. Как часто я бывала у них в гостях! Меня всегда радушно принимали, она меня обнимала, и смешила, и не смотрела сверху вниз, как мои собственные родители, она меня серьезно воспринимала, с самого начала. Но и к себе ждала такого же уважения.

Я стояла как громом пораженная, не находя слов, с совершенно пустой головой.

— Как поживаете? — наконец выдавила я из себя. «Куда же запропастилась фрау Глойер? Это невыносимо.»

Она обратила на меня тот же взыскательный взгляд, в котором читалась печаль, хотя, может быть, это мне показалось.

— Спасибо, — ответила она.

Не «Спасибо, хорошо» или «Спасибо, плохо», а просто: «Спасибо». Что означало: «Не твое дело. Тебя это больше не касается». Я и сегодня считаю, что она тогда имела в виду именно это.

Наконец подоспела печенка. Фрау Глойер, взвешивая и упаковывая кровавую плоть, решила завязать со мной разговор. Она выпытывала, как дела у моих родителей и у господина Клюге и не боюсь ли я выходить замуж, — дескать, она сама накануне свадьбы неделю от волнения не спала. Я отвечала односложно, изо всех сил стараясь дать ей понять, что мне неприятны ее расспросы, но она трещала не переставая. А рядом стояла фрау Шульц.

Когда она достала кошелек, чтобы расплатиться, я увидела, что она носит с собой фото Додо в возрасте лет тринадцати-четырнадцати: она сидит верхом на дереве, между цветущих веток, и вся сияет, улыбаясь в объектив. Мне стало больно, потому что я точно знала, где был сделан снимок: у нас в саду. Она забралась на Хазельдорфского принца, я потом подарила ей фотографию.

Фрау Шульц направилась наконец к выходу, кивнув мне еще раз, но не сказав на прощанье ни слова. Ее безмолвное неодобрение еще долго преследовало меня. Мне хотелось получить ее прощенье, но я не отваживалась об этом заговорить, даже когда после рождения Фионы пришла к ней с просьбой присмотреть за ребенком. Этот шаг дался мне чертовски тяжело, но я сделала его ради Додо.

Фрау Шульц вела себя очень любезно, но обращалась ко мне на «вы» и говорила деловым тоном, как будто обсуждала детали с сотрудником городского хозяйства, явившимся снимать показания счетчика воды. В глазах ее стояло то же выражение, что и тогда, у мясника Глойера, и оно давило на меня. К тому же меня смущало, что она вышла ко мне, опираясь на палку, — это она-то, в которой всегда горел молодой задор. За несколько недель до того она сломала ногу, я слышала об этом от секретарши Ахима, теннисистки, которая наблюдалась у того же врача, что лечил фрау Шульц. Очевидно, нога срослась неправильно, потому что с тех пор я никогда не видела мать Додо без палки. И никогда с ней больше не разговаривала. Встречаясь на улице, мы просто вежливо раскланивались. Я убедила себя, что мне, как младшей, не следует первой затрагивать эту щекотливую тему. Сегодня мне бы хватило на это мужества, но поздно, с фрау Шульц уже не поговоришь. Разве что с Додо.

— Ну, хорошо, — согласилась я. И быстро, пока кураж не прошел, добавила: — Скажи, Додо…

Она выпустила меня и улыбнулась. Вокруг глаз сразу же образовалась тысяча мелких морщинок. Но ей идет.

— Что тебе сказать?

— Скажи, ты простила мне Ахима? Только честно.

Ее улыбка улетучилась. Она уставилась на меня долгим взглядом, точь-в-точь как ее мать когда-то. Мне стало гадко, но все-таки я рада, что спросила. Вот только почему она не отвечает?

— Додо, — осторожно начала я, — я понимаю, это дело давнее, но, может, стоит еще раз…

— Зачем ворошить старое дерьмо? — махнула она рукой. — Прошлогодний снег. — Она повернулась и шагнула к двери.

Этого мне недостаточно.

— Ты мне не ответила, — не сдавалась я. — Я хочу, чтобы ты мне прямо сказала…

Она замерла, сжимая дверную ручку.

— Боже мой, Нора, — нетерпеливо проговорила она, — мне нечего прощать тебе, давно уже нечего. В восемь в вестибюле, о’кей? — И ушла.

Мне полегчало. С одной стороны. Несмотря на то, что меня что-то грызет изнутри. Почему она меня так резко отшила? Обернулась мимоходом, стоя в дверях? Почему у меня такое чувство, как будто она не сказала мне правду?

Клер

Китайский ресторан оказался дешевым кабаком для туристов. Возле входа посетителей встречал пузатый будда из папье-маше с вмонтированным в него истрепанным «смеховым мешком»: постучишь по золоченому брюху и услышишь подобие хриплого смеха. Естественно, нам стоило немалого труда оторвать от него Додо, у которой всегда была слабость к безвкусице. Внутри обязательные драконы на стенах, пыльные красные фонари и меню в засаленной обложке. Почему мы не пошли во французский ресторан? Или в любой другой, все равно, только не в китайский.

И вот оно опять. Хенли-на-Темзе, август 84-го, тот дорогой ресторан, изыски кантонской кухни. Мы знали друг друга лишь пару месяцев и впервые вместе отправились в путешествие, совершенно спонтанно, он это умел. Вечером в пятницу побросали в чемодан кое-какие шмотки, сели в машину и покатили на северо-запад, просто так, куда глаза глядят. Идея махнуть в Англию пришла нам уже в Кале, в четыре утра. Первым же паромом мы прибыли в Дувр, где завтракали fish and chips.[11] Еще через три дня, в том самом китайском ресторане в Хенли, он сделал мне предложение. Когда он это сказал, у меня был полный рот crispy duck,[12] и я совершенно оторопела, хотя, разумеется, я в жизни ничего так не хотела. Как жаль, что я не помню, какие именно слова он тогда говорил, Филипп не умел красиво объясняться в любви. Все, что осталось у меня в памяти от его предложения, — это вкус жареной утки, который с тех пор прочно ассоциируется у меня с мгновениями переполнявшего меня счастья. И в то же время — с моим провалом.

Наконец-то, думала я тогда, для меня наступает настоящая жизнь. Мне казалось, я только начинаю жить, потому что до сих пор не жила, а словно брела по бескрайней пустыне в надежде припасть к источнику. Мое существование у Баке, состоявшее из ужаса и лжи, существование, из которого я так мечтала вырваться; потом бесконечная учеба, инфантильные сокурсники, долгие бессонные ночи в сырой комнате под крышей и беспредельное одиночество — за все годы студенчества мне так и не удалось ни с кем подружиться по-настоящему, и я знала, что сама в этом виновата: виноваты моя пугливая молчаливость, мои страхи.

Получив диплом, я хотела уехать в Западный Берлин, где Додо получила работу на киностудии. У нее дела шли блестяще, и я надеялась некоторое время пожить у нее, поискать работу. Я понимала, что должна как можно скорее начать зарабатывать, чтобы положить конец ежемесячным переводам из Пиннеберга. Сюзанна еще трижды присылала мне деньги — без комментариев, и трижды я так же, без комментариев, возвращала их обратно. Потом переводы прекратились. Без комментариев.

Всего за несколько недель моя жизнь совершенно изменилась, и все произошло сразу: я познакомилась с Давидом, который предложил мне работу в своей галерее и заработок, о котором я не могла и мечтать, я нашла небольшую квартиру с балконом — при тогдашнем дефиците жилья! — и на вернисаже встретила Филиппа. Дипломированный архитектор, респектабельный, интеллигентный, он происходил из большой, во всяком случае по моим представлениям, семьи, его отец был детский врач, и Филипп рос вместе с братьями и сестрами на просторной вилле в Богенхаузене — фешенебельный район, дом с парком, спускающимся к Изару, — за ним ухаживал садовник. И вот Филиппу понравилась я.

Сначала я ему не поверила. Он ухаживал за мной несколько недель, прежде чем я согласилась куда-нибудь с ним пойти. Чего он от меня хочет, недоумевала я, что я могу ему предложить? Ну, внешность, ну, степень магистра искусствоведения, но это все. Ни остроумия, ни общительности, ни веселого нрава. Филиппу приходилось со мной нелегко, но он был терпелив, внимателен и никогда на меня не давил. Особенно ему нравились мои волосы, иногда он укрывал ими лицо, как платком, когда мы спали рядом.

На нашу свадьбу осенью 85-го я пригласила только Додо, Нору и Ахима, хотя Филипп, разумеется, хотел позвать и Сюзанну Баке, с которой не был знаком. Он не понимал, почему я ей ничего не сообщила, да и как он мог понять, ведь тогда пришлось бы рассказать ему все. Я не могла. Я очень боялась, что он меня бросит. Я до сих пор думаю, что он не смог бы с этим жить.

Додо, конечно, не пришла, когда услышала, что Нора тоже будет. А я так надеялась, что моя свадьба их примирит, мне недоставало нашего тройственного союза, я мечтала поделиться с ними своим счастьем. Но Додо наотрез отказалась встречаться с Норой.

Впервые она увидела Филиппа два года спустя, когда навестила нас в Мюнхене. Он произвел на нее впечатление. «Неплохо, — сказала она. — Такого стоило ждать». Ее жизнь опять летела кувырком, сплошной хаос, из-за какой-то запутанной истории с мужчиной ей пришлось срочно сорваться с насиженного места в Берлине и перебраться в Кельн. Она настояла, чтобы я показала ей наши свадебные фотографии и рассказала, где и как познакомилась с Филиппом. «Может, и мне чего присоветуешь», — сказала она. Когда я поведала ей, как в Хенли-на-Темзе Филипп неожиданно сделал мне предложение, глаза ее затуманила печаль. Потом она рассмеялась: «Черт всегда гадит в одном и том же месте». Я не нашлась, что ей возразить; уже целый год, как я купалась в счастье.

Какая наивность! Я и вправду думала, что с Филиппом я в безопасности. Ведь мы поженились вполне официально, узаконив свой союз перед Богом и людьми. В мечтах я рисовала себе, какой будет наша семья, — двое детей, все равно, мальчики или девочки, но обязательно белокурые, в меня, — так хотел Филипп. Сейчас у него два сына и дочь, все темноволосые, как Верена, его жена. Я встречала ее всего раз, она изысканна и энергична, дипломированный психолог. Она уж точно знает, как сделать брак счастливым. Во всяком случае, ее он не бросил через три года. Она может ходить в китайский ресторан и есть, что хочет.

Нора, конечно, заказала утку, как обычно. Наколов на вилку кусочек грудки, она поднесла ее к моему рту: «Попробуй».

От одного запаха мне стало дурно. Я прижала ко рту салфетку, закашлялась, скрывая подступившую тошноту. Додо принялась хлопать меня по спине.

— Ты дымишь не переставая, — сказала Нора. — Женщине за сорок не следует так много курить. Гормональная система организма реагирует на табак не так, как раньше.

Я чуть не заорала. Будь я одна, я не сдержала бы вопля. — Не обижайтесь, что-то пропал аппетит, — дрожащим голосом выдавила я. Отодвинула тарелку с индонезийским рисовым супом «бихун». Отключила слух, отгораживаясь от шквала вопросов, и сосредоточилась на одном: как бы принять «Ленц-9», чтобы они не заметили.

Додо

После ужина Клер конечно же высказала пожелание вернуться обратно в отель. Нора ее поддержала, но я не сдалась. Мне позарез требовалось хоть чуточку оттянуться, но я не собиралась таскаться одна и отбиваться от приставаний всяких козлов, мужики — последнее, в чем я в данный момент нуждалась.

Над нами плыли клочья облаков и виднелся осколок луны.

— Интересно, луна убывает или растет? — ляпнула я, чтобы разогнать общее уныние.

Это один из любимых Нориных сюжетов. Она верит, что дети рождаются при полной луне, как и телята, и прочая живность, потому что она неудержимо притягивает к себе. Потом она непременно начинает что-то молоть насчет приливов и отливов. В общем, это проверенный способ подкинуть тему для разговора и избежать опасности, что они все же сорвутся с крючка. Если Нора возьмет наживку.

— Растет, — заявила она, бросив быстрый взгляд вверх. — Нарисуй мысленно немецкую «2» и сама увидишь. А вы бы полетели на Луну, если бы вам дали такую возможность?

— Зачем? — пожала плечами я. — Насладиться видами? Все, что оттуда можно увидеть, это De lange Muur. Стоит, как ты думаешь?

— Во-первых, ты сама захотела пойти к этому китайцу, — ответила она. — А во-вторых, моя милая Додо, оттуда охватить взглядом весь космос. — Ей следовало бы стать училкой.

— А как там насчет приливов и отливов? — не сдержалась я.

— Ах, перестань, пожалуйста, — не поддалась на уловку она и вдруг икнула. — Пардон. — Она быстро похлопала ладонью по губам. — Мы же договорились, что идем с тобой. Так что брось, пожалуйста, свои хитрости. Почему бы нам и в самом деле не попрыгать? Ты как, Клер?

— Конечно, — согласилась Клер, не отрывая взгляда от луны. Любой другой на ее месте давно бы навернулся на этой дурацкой мостовой на таких высоченных каблуках.

Мы причалили к диско-клубу рядом с вокзалом. Злачное местечко, в основном заполненное туристами — молодящимися, вроде нас. В Кельне, хоть убей, я ни за что не поперлась бы в такое заведение — это полный отстой, но здесь мне все равно. Музыка как раз для меня: не медленная фигня, а энергичный хард-рок — как раз то, что нужно. Мне надо набеситься, наскакаться под музыку, измотать свое тело до полной потери сил — только так я смогу все забыть.

Нора и Клер, разумеется, не одобряют такого поведения. Уселись, как прикованные, в баре, покрепче вцепившись в свои стаканы, — ну и ладно. В конце концов, один раз потерпят, таскалась же я с ними по их замшелым храмам!

Разумеется, все мужики, как по команде, пялили глаза на Клер, но она ни одного не удостоила ни взглядом, ни улыбкой. Ледяная принцесса сидела, как замороженная, — на лице ноль эмоций. Здесь, среди этих пролетариев, она, наверное, ощущала себя инородным телом и тряслась от страха — еще пригласят чего доброго! А то и — о ужас! — прикоснутся!

Иногда она меня все-таки безумно раздражает. Ну неужели эта женщина не может хотя бы раз позволить себе получить удовольствие, расслабиться? Что заставляет ее в любой жизненной ситуации изображать из себя совершенство? Есть ли на свете хотя бы один человек, который сейчас думает о ней, которому ее не хватает? Сомневаюсь. Женщина, которой можно только восхищаться, на которую можно только молиться — такие не очень-то удобны для обыденной жизни. В конце концов и Филипп это заметил. А, плевать! Они все равно не испортят мне кайф своим кислым видом! Оторвусь по полной и рухну без сил — теперь меня надолго не хватает.

Нора

Музыка такая громкая, что у меня заложило уши. Додо тут же исчезла на танцплощадке, откуда выныривала только для того, чтобы опрокинуть очередную порцию джин-тоника, — кажется, она проделала эту операцию уже по крайней мере четыре раза, — но выглядела вполне трезвой, наверное, алкоголь моментально выходит из нее вместе с потом. Я еще не совсем отошла от китайского вина и заставляла себя сдерживаться, но во всем отказывать себе не собиралась. Только не в этой поездке.

Мы с Клер сидели у барной стойки и смотрели на Додо. На мой взгляд, она ведет себя чересчур экзальтированно, хотя, может быть, мне недостает как раз того, чего у нее в избытке. Я спросила у Клер, не хочет ли она потанцевать, в конце концов, что со мной сделается, если я на минуточку останусь одна. Но она лишь покачала головой, вглядываясь в беснующуюся толпу. Мне вдруг подумалось, что она нездорова, может быть, что-то с желудком, ей бы сейчас в постель, и лучше всего грелку. Но она, как всегда, отказалась от помощи. Я не знаю более дисциплинированного человека, чем она. Подумать только, сейчас она терпит весь этот ад лишь ради Додо. Я сама охотнее всего вернулась бы в отель и легла спать, пристроив ноги повыше, но идти одной, в это время, в такой темноте…

— Пардон.

Я наклонилась в сторону, пропуская малосимпатичного субъекта, который подошел к бару. Брюнет, похож на уроженца Северной Африки, по моим прикидкам, как минимум на десять лет моложе меня. Он повернулся ко мне и бесцеремонно на меня вылупился: золотая цепь на шее, рубаха с кричащим узором, распахнутая до самого пупка и открывающая волосатую грудь. Из-за шума я не расслышала, что он сказал, но это определенно касалось меня. Он втиснулся между Клер и мною и подошел так близко, что мне в нос ударил острый запах пота.

— You like to dance?[13]

Справа у него не хватало верхнего зуба, да и в остальном рот производил удручающее впечатление — крайне запущенный, и я сразу вспомнила Лотара: с такой челюстью работы ему хватило бы на целый месяц.

— No, thank you, — ответила я и выдавила из себя вежливую улыбку: не приведи бог еще подумает, что я что-то имею против иностранцев, хотя весь его вид мне в высшей степени неприятен. И сбежать ведь некуда: за спиной — стойка бара, по сторонам — плотная людская толпа.

Он не понял. Взял из моей руки стакан, поставил на стойку, схватил меня за руку… Я инстинктивно выдернула ее и еще раз повторила: «No!» — громко и отчетливо. И еще раз: «No!» Слово, понятное в любом уголке земного шара.

Он сделал какое-то короткое, стремительное движение и вдруг прижался ко мне бедрами, отвратительно ухмыляясь в лицо:

— Deutsch, hä? Tourist, hä? — И снова сжал пальцами мою руку.

У меня перехватило дыхание. От ужаса я заледенела. Откуда мне знать, на что способен подобный тип? Клер, которую щербатый приставала почти от меня загородил, откинулась на стойку и самозабвенно наблюдала за танцующими. Она что, не видит, что мне нужна помощь? Подруга она мне или нет? Тип просунул ногу мне между коленей. Я вырвалась и ударила его по пальцам, хлестко и сильно. Он ошеломленно отшатнулся и агрессивно оскалился. Неужели собирается дать сдачи? Но тут же по его лицу расплылась омерзительная ухмылка, обнажив дырку на месте недостающего зуба. Он похлопал себя по причинному месту, нагло и недвусмысленно. А потом громко и отчетливо произнес: «Ficki-ficki?»

В моем сознании тут же всплыли картинки, виденные давным-давно; порнографические сцены во всех подробностях: половые органы, снятые крупным планом, сплетенные друг с другом в экстазе тела, жесткий секс…

Два года назад, летом, Ахим уехал на две недели на юридический конгресс на Тенерифе, а Даниель с классом путешествовал на байдарках по Франции, и у меня наконец появилось время привести дом в порядок — видит бог, необходимость в этом назрела. Начала я с чердака. Мне помогала Мириам, мы скоблили и скребли, получая истинное наслаждение от наведения чистоты. Потом я отправилась в гараж, где поднакопилось изрядно хлама. Ахим все собирался там убраться, но каждый раз ему что-то мешало. Слава богу, Мириам была в школе. Я начала сортировать разбросанные инструменты и обнаружила черный пластиковый пакет без надписи, втиснутый между чемоданчиком с дрелью и машинкой для стрижки газонов. В пакете оказалось с дюжину глянцевых порнографических журналов, которые вряд ли купишь в газетном киоске, даже у Беате Узе, чьи каталоги мы втихомолку рассматривали с Додо, когда нам было по четырнадцать. Додо таскала их у Хартмута, а тот, в свою очередь, у своего дружка. Так говорила Додо.

Очнувшись от ужаса, я поставила пакет на место, выбежала из гаража, захлопнула дверь и заперла ее за собой, потом пошла в сад и стала выискивать сорняки. Мне хотелось рвать их с корнем, как будто это помогло бы мне привести мысли в порядок. Меня прямо трясло, и в сексуальном плане тоже, чего греха таить, и это меня особенно ужасало, но тогда у меня Лотар еще не шел из головы, я неслась с потоком, и потому подобные вещи действовали на меня с ужасающей силой. Лишь с большим трудом я заставила себя задуматься над главным вопросом: а чей же это пакет?

Первой мелькнула мысль — Даниель. Ему тогда исполнилось пятнадцать, а в этом возрасте все мальчики интересуются такими темами. Но я понимала, что журналов слишком много, а ведь они дорого стоят. Он не смог бы купить их на свои карманные деньги, ему и так едва хватало на какие-то прибамбасы к компьютеру и диски с играми. С другой стороны, он мог взять журналы у какого-нибудь приятеля, откуда мне знать, как другие родители смотрят на подобные вещи. Это мне кажется диким, что мой сын станет смотреть такую гадость.

Может, это покойный отец Ахима? Он часто бывал у нас, особенно в последние месяцы перед тем, как его хватил удар. Но он был старик, и все, что его еще занимало в жизни, — это еда, проблемы пищеварения да потеря его крольчатника. Чтобы он тайком рассматривал порнографические журналы? Невероятно! И еще более невероятно, чтобы он привез их к нам и спрятал у нас в гараже. К концу он совсем одряхлел, я ухаживала за ним, как за малым ребенком. Его вылазки в гараж ни за что не прошли бы мимо моего внимания.

Гости? Рабочие? Друзья детей? Кто-то чужой, использовавший наш гараж под тайник? Напрасно я ломала голову. Ни одного удовлетворительного объяснения так и не нашлось.

Наконец, осталась последняя возможность. Ахим. Но об этом я даже думать не хотела. Чтобы мой собственный муж прятал порнографические журналы — эта мысль была для меня совершенно невыносимой. Потому что это означало бы, что Ахим неудовлетворен. Сексуально. Что у него есть фантазии и желания, которыми он не хочет или не может со мной делиться. И что они достаточно сильны.

Я решила в тот же вечер рассказать ему о своей находке, которая лишила меня покоя. Я хотела получить от него объяснение, которое оправдало бы в моих глазах и его, и Даниеля. Сама я была не в состоянии придумать ни одной мало-мальски правдоподобной версии. Впрочем, не уверена, что и ему я бы поверила. Не уверена, что ему удалось бы развеять мои сомнения.

Когда в тот же вечер он позвонил из какого-то бара, в трубке слышались шум и звуки чужих голосов, и я не решилась с ним заговорить о том, что меня тревожило. Потом, когда он вернулся, я опять не сказала ему ни слова. Я вообще никому об этом не рассказывала. Вместо этого однажды, когда Мириам уехала кататься на роликах, я собралась с духом, вытащила пакет и сожгла его содержимое в камине, а пепел отнесла в компост. И приказала себе выбросить из головы эту дикую находку, забыть о ней.

В мире существуют вещи, в которых не стоит копаться. Иначе они обретают такой вес, что выносить их становится слишком трудно. После этого случая я стараюсь не заходить в гараж. Я до сих пор там не прибралась. И мне все равно. Вот только как избавиться от этого парня?!

Клер

Как прекрасно двигается Додо! Я могу любоваться ею часами. Она такая живая. Такая страстная. И в постели, наверное, тоже. Она умеет полностью раскрепоститься, не имеет привычки постоянно смотреть на себя со стороны и мучиться тем, что думают про нее другие. Я никогда так не умела. Всегда помнила, что на меня глазеют, меня оценивают. Я и Филиппа боялась, боялась, что он заметит, какая я грязная, затраханная, опозоренная. В минуты нашей близости я сдерживалась изо всех сил, не позволяла себе издать ни единого звука, боялась сама себя. Если я закричу, то не смогу остановиться, думала я. Так оно и вышло.

В 87-м, на Троицу мы поехали во Флоренцию, это уже вошло у нас в традицию. Наш город. Наш отель. Наши любимые кафе и рестораны. Но на этот раз все с самого начала пошло не так. Я всю неделю работала в галерее как проклятая, возвращалась домой поздно вечером. У Филиппа тоже настроение было не самое лучшее; застройщик затеял против него тяжбу. Если я пыталась его утешить, он раздражался и злился. Мы оба созрели для отпуска.

Уже в дороге мы повздорили. Из-за пустяка. Заговорили о строительстве моей любимой церкви Сан-Миниато аль Монте, я сказала что-то, что ему не понравилось. Лучше бы я промолчала! Филипп обиделся: дескать, я постоянно гляжу на него свысока и отчитываю его, как ребенка, — что за чушь! Последние часы перед Флоренцией мы оба не проронили ни слова. Он вел машину слишком быстро, с ожесточенной миной на лице, а я судорожно придумывала, что бы такое ему сказать, что-нибудь простое и ласковое, но ничего не приходило в голову.

Так же молча мы вошли в отель, где нас, как всегда, радушно встретили, и поднялись в номер с видом на купол собора. В комнате стояли свежие цветы, в ведерке нас дожидалась бутылка шампанского, кровать была застелена прекрасным покрывалом в стиле пейсли,[14] в теплых красноватых тонах. Как только мы вошли к себе, мне полегчало. И я снова обрела дар речи.

— Давай сразу поедим, — предложила я. — Я только быстренько приму душ.

Филипп кивнул мне, улыбнулся и сказал:

— А я пока открою шампанское.

Когда я вышла из душа, он лежал на кровати и смотрел на меня. Он разулся и сдернул покрывало. Я увидела постельное белье в клетку.

— Извини, — сказал он. — Сначала это. Иди сюда. — И протянул ко мне руки.

Я прижала полотенце к груди и старалась не смотреть на постель.

— Что такое? — Он сел.

— Постель, — сказала я. — Не мог бы ты позвонить и попросить, чтобы они перестелили белье? Белым. Или любым другим цветом.

— Зачем? Белье свежее.

— Оно в клетку. Я не выношу белья в клетку.

Он поднял брови:

— Я прошу тебя, Клер.

Я пошла к телефону:

— Если ты не можешь, я сама позвоню.

В его голосе послышались нетерпеливые нотки:

— Прекрати истерику. Не все ли равно, на чем спать? — Он взял меня за руку и потащил к себе.

Внезапно я оказалась на кровати. Клетчатое вокруг, подо мной, надо мной, рядом со мной, что-то красное поодаль, а я голая, руки на моем теле, повсюду, я съежилась в комок, меня обуял смертельный страх, я сжала кулаки и закричала. Я кричала, кричала, кричала. Я выплескивала наружу весь свой страх, весь ужас, все отвращение. Пока Филипп не ударил меня по лицу и я не потеряла сознание.

Постояльцы из номера ниже этажом позвонили портье. Они решили, что наверху убивают женщину. Это потом мне Филипп рассказал. И еще он рассказал, что именно я кричала. «Не трогай меня, или я тебя убью!»

Филипп вызвал врача, тот сделал мне укол, и я проспала до следующего утра. На белом постельном белье. Филипп провел бессонную ночь на кушетке и весь день не мог оправиться от шока. Именно тогда мне надо было все ему рассказать. Может, он сумел бы преодолеть отвращение.

Но я не сделала этого. Прошли недели, прежде чем он снова прикоснулся ко мне, но это были безрадостные, мимолетные прикосновения, без страсти, без ответного желания. Он боялся снова разбудить во мне фурию. Никогда уже между нами не было прежней близости. Все ушло. Он ждал год, целый год.

Что там Нора меня дергает? Чего ей от меня надо?

Додо

Я бы еще танцевала и танцевала, но Нора потребовала, чтобы мы возвращались в отель. Для нее вечер кончился эпизодом с этим средиземноморским хлыщом. Клер пальцем не пошевелила, чтобы помочь ей, хотя она эксперт по части отшивания парней, но она как будто пребывала на другой планете. Я некоторое время наблюдала с другого конца танцплощадки, как этот тип клеится к Норе, он действительно выглядел на редкость омерзительно — из тех, кто ни за что сам не отвалит. Когда дело зашло достаточно далеко, я сказала себе: ну ладно, сейчас я тебе покажу, а то кое-кто, как видно, не знает, как отгоняют навозных мух. Не прошло и трех секунд, как парень сделал ноги. Держу пари: он не скоро меня забудет.

Нора убеждена, что я спасла ее от самого страшного бедствия. Подумать только, что у нее за жизнь, какой-то тепличный режим, с ума сойти.

— Обрати внимание, — сказала я, — ты по-прежнему имеешь успех у мужчин. Даже у сопляков до тридцати.

Она сделала жалкую попытку улыбнуться, но ей все это вовсе не показалось таким уж веселым. Клер вообще никак не отреагировала на происшествие. Молча топала за нами в своем шикарном белом пальто, на расстоянии, разумеется. Невозмутимая, как всегда. Интересно, она вообще-то врубилась в то, что случилось? Или Ледяная принцесса снова парит в высших сферах?

Для поддержания тонуса мне не помешало бы пропустить еще стаканчик, можно в баре отеля, но Нора торопится в постель. Сопляк основательно испортил ей настроение, но и отключиться от этой темы она не в состоянии, еще бы, такой опыт! Боже мой, в каком мире живет эта женщина!

— Как ты его ловко отшила, Додо, — повторила она в десятый раз. — Я бы так ни за что не смогла.

Ну, с меня хватит.

— М-да, — буркнула я. — Все-таки иногда полезно иметь подругу из низов?

Она замерла.

— Из низов? — переспросила она, как будто и слова такого никогда раньше не слышала. — Но я никогда так о тебе не думала! Правда, нет!

Ах нет? Пускай не рассказывает мне сказки! А то она не замечала, как ее чопорные родители, Папашка с Мамулей, смотрели на меня, и на Ма с Хартмутом, конечно, тоже, — как на сброд. Ма с ее разводом, дети целый день без присмотра, брошенные — ни воспитания, ни манер, предпоследняя ступень социальной лестницы, ниже только алкаши и преступники. А вдобавок ко всему вскоре выяснилось, что Хартмут — гомосексуалист, ах, какой скандал! Норина мать, конечно, никогда не питала восторгов от того, что ее единственная и горячо любимая дочка выбрала в подруги меня, но раз уж изменить она все равно ничего не могла, то пришлось ей махнуть рукой на свои социальные предрассудки. Каждую пятницу они кормили меня обедом, питательным и полезным, благотворительность, так сказать.

Чаще всего после этого я оставалась у них ночевать и спала в Нориной комнате на розовой кушетке в оборках. Ма, конечно, радовалась, что я так славно устроилась, да еще под присмотром, потому что это означало, что по пятницам она могла работать на час дольше обычного. Хартмут был парень самостоятельный, его она не боялась оставлять одного. Она действительно испытывала благодарность к Тидьенам за их христианское милосердие. Ну а я, разумеется, держала хвост пистолетом и никогда не рассказывала ей, как мне противно — вечно ловить на себе взгляды, которыми обменивались Норины старики, когда я роняла еду или говорила с набитым ртом: нет-нет-только-не-делай-пожалуйста-замечаний-это-ребенок-она-еще-ничего-не-понимает.

И эти чертовы подарки, которые мне преподносила Мамуля, в основном Норины обноски, она ведь крупнее и ростом выше, с важностью изрекала фрау Тидьен. Я брала это старье и говорила спасибо, а дома запихивала в шкаф, с глаз долой, скорее я вышла бы на улицу голой, чем напялила бы на себя эти тряпки, в которых Нору видела вся школа. Гораздо охотнее я рылась на чердаке в старых платьях матери, чтобы сварганить из них что-нибудь для себя. У нас была швейная машинка, с которой я прекрасно управлялась, может, порой я выглядела нелепо, зато чувствовала себя вполне комфортно, по крайней мере, у меня был стиль, чего, вот ей-богу, нельзя было сказать больше ни о ком из девчонок, кроме Клер, конечно.

Но самым мерзким в ночевках у Норы были не придирки ее матери. Больше всего я ненавидела этот якобы приветливый и терпеливый тидьеновский тон. Все их бесконечные «спасибо-пожалуйста». Помню, как-то среди ночи я пошла в туалет и оттуда услышала, как старая Тидьениха впаривает своему мужу, что, дескать, у меня потертая зубная щетка и что она должна приучить меня чаще принимать душ. «Ты бы видел ее нижнее белье, Карл-Август, это нечто ужасное». Я проскользнула в Норину комнату, снова легла на кушетку, но сначала натянула под ночную сорочку свои застиранные трусы. Потому что боялась, а вдруг они и правда припрутся осматривать мои вещи. Я чувствовала себя грязной, хотя белье, как и Нора, меняла каждый день, разве что мое было кое-где заштопано да резинка подрастянулась.

На следующий день за завтраком я не могла смотреть им в лицо. Я попрощалась, вежливо поблагодарила их и больше никогда не оставалась в этом доме на ночь. Ma этого, конечно, не поняла, ведь Тидьены так хорошо относились ко мне. Тогда я сказала, что просто скучаю по дому, и она успокоилась. Нора, конечно, тоже ничего не уразумела, для нее пятницы всегда были Highlights[15] недели, и она все пыталась меня уговаривать, но я не поддавалась. «Ты можешь переночевать у меня», — сказала я ей как-то, но, ясное дело, никто бы ей не позволил, старики Тидьены наверняка думали, что мы живем в какой-нибудь убогой, замызганной конуре, посещение которой может повредить их ненаглядной доченьке. Старуха Тидьениха ни разу не снизошла до того, чтобы к нам зайти, хотя разве это не нормально, познакомиться с матерью лучшей подруги дочери? Но куда там. Ma не была для них comme il faut[16] — и этим все сказано.

Сколько я себя помню, мне всегда казалось, что у меня все сложится лучше, чем у Ma. На меня никто не посмеет смотреть свысока. Но сегодня я пришла к тому же, что и она: мужа нет, зато есть ребенок, ни приличного образования, ни денег. Наследственное это, что ли? Одно я знаю твердо: у Фионы должно быть хорошее нижнее белье. Чего бы это мне ни стоило.

Нора все никак не успокоится.

— Ты не можешь всерьез думать, что мы когда-нибудь смотрели на тебя свысока только потому, что у вас было меньше денег, — горячо проговорила она и скривилась, как шимпанзе, у которого сперли ананас. — Ты ведь так не думаешь?

Не желает знать правду, ну и не надо.

— Конечно нет! — слащаво воскликнула я. — И вообще, не бери в голову!

Нора

Мы обе несли околесицу, я тоже лукавила и оттого чувствовала боль. Как раз сейчас, когда у меня назрела неотложная потребность кое-что наладить в своей жизни. Этому учил меня еще Папашка. «Надо вовремя наводить порядок в своем хозяйство, девочка моя, — говаривал он. — Всегда вовремя убирай за собой. Потом может оказаться поздно».

Конечно, Додо права насчет своих подозрений, и сегодня я готова ей все объяснить. Но тогда нам неизбежно придется вспомнить о ее матери, а это не та тема, которую так просто затронуть. Вот оно, то самое хозяйство, которое я никак не могу привести в порядок и даже ворошить его не хочу. Оно давит на меня тяжким грузом, хотя себя мне не в чем упрекнуть. Просто я понятия не имею, куда все это заведет. Может, когда-нибудь вся эта история и выйдет на свет…

Если бы она только узнала правду, между нами все было бы кончено. Навсегда. Не осталось бы никакой возможности помириться еще раз — я же знаю Додо. Я не могу рисковать. Сейчас мне, как никогда, нужна ее дружба.

Клер

Почему я не предложила Додо выпить со мной еще по стаканчику? Почему сижу одна в этом плюшевом баре? Зачем я вообще с ними поехала? Неужели во мне так сильна иллюзия, что на всем свете у меня остались только эти двое и больше никого и ничего нет? Почему все всегда проходит мимо меня?

Никак не получается сообразить, что же мы делали сегодня вечером, тем более что говорили. Еда у этого китайца, это я помню. De lange Muur. Звучит, как моя жизнь. Потом я едва не потеряла контроль над собой. Потом какая-то музыка, Троица во Флоренции, Додо, танцы, возвращение домой, холод, лед, снег, Дания. Или это таблетки устроили в моей голове такую карусель? Я чувствую себя, как недавно на башне: в голове ни одной ясной мысли, я не понимаю, что происходит здесь и сейчас. И будет происходить завтра.

Еще бокал, последний, все равно я уже пьяна. Осталось еще два дня. За это время всякое может случиться. Все должно быть хорошо.

День третий

Додо

Я явилась к завтраку последней, но они ничего мне не сказали. Попробовали бы — мне и без того безумно трудно вставать в такую рань, с огромным удовольствием покемарила бы еще пару часиков. Башка раскалывается, дерьмово себя чувствую и наверняка выгляжу так же. Действительно, пора бросать курить, нужно больше спать, заниматься спортом и лучше питаться.

— Доброе утро, Додо! Как спала? — Это Нора, кто же еще. Сидит вся из себя свежая и красивая, поглядывает на сидящую напротив Клер и уплетает гигантскую порцию мюсли. С черносливом. Меня чуть не вырвало.

— Хорошо, но мало, — буркнула я, бросила ключ на стол и пошла за соком. Два стакана, больше мне пока ничего в себя не впихнуть. Надеюсь, они не начнут с ходу грузить меня болтовней, Клер неопасна, по утрам она тоже — вареная курица, но Нора — другое дело, она никого, кроме себя, не видит и не слышит, надо думать, уже вынашивает планы насчет какого-нибудь музея, — и ведь не слиняешь.

— Господи боже, — не сдержалась я, — долго еще ты будешь нас гонять?

— Почему я? — остолбенела она. — Я никуда вас не гоняла. Если вы против, только скажите…

Злоба растекалась по мне вместе с апельсиновым соком.

— Слушай, — сказала я, — до сих пор мы делали все, что ты хотела. Ты самостоятельно распланировала наше путешествие, а нам оставила только одно: кивать и произносить «да» и «аминь».

Она, конечно, уязвлена, это понятно. Но мне уже все равно. В поисках поддержки она обратила взгляд на Клер:

— Ты что, тоже так считаешь?

Клер быстро нащупала в пачке сигарету:

— По мне, так все нормально.

Вот змея. Опять я в дерьме.

Нора отложила приборы в сторону и аккуратно поднесла ко рту салфетку, как, наверное, Мамуля выучила. Я испортила ей аппетит. Но она не сдается:

— Давай все-таки уточним. Вчера мы потащились к этому китайцу только потому, что ты так захотела. Я уже не говорю про эту чертову дискотеку! Но я согласна, пусть и сегодня все будет по-твоему. Что ты предлагаешь?

Что я предлагаю? Обратно в постель, спать, а главное — подальше от нее. Но этого я, конечно, не скажу.

— Мне все равно, — пробормотала я и выудила сигарету из пачки Клер. Хотя точно знала, что от курения мне сейчас станет только хуже.

Нора сделала возмущенное лицо, став ужасно похожей на свою мать.

— Я тебя не понимаю, — сказала она. — Если тебе не нравится то, что предлагаю я, ты можешь не соглашаться. Но только объясни по возможности четко, чего ты сама хочешь.

Ни дать ни взять, заговорила старуха Тидьен. Тот же самоуверенный тон, способный довести меня до бешенства. С каким наслаждением я сейчас бросила бы ей правду в лицо, только чтобы увидеть, как с него сползет это выражение оскорбленной невинности. Да, получилась бы классная сцена! Возмездие за двадцать лет молчания, фейерверк, блистательный спектакль, мировая премьера! Но нет, Додо, держи язык за зубами, наслаждайся своим триумфом про себя, хватит с тебя и того, что ты знаешь — он твой.

— Может, нам просто пройтись? Хочешь? — Она — само понимание. — Или, может, тебе надо просто побыть одной? Я это пойму. Тебе не нужно притворяться, ты знаешь.

Ха-ха! «Ты знаешь». Я знаю больше, чем ты думаешь. Например, знаю, почему Ахим переметнулся к тебе. Из-за денег, естественно. Ну хорошо, не только из-за денег, но в первую очередь все-таки из-за них. В этом отношении ты оказалась прекрасной партией. У тебя же был Папашка, а у него — ну надо же, какое совпадение! — собственные конторы плюс умение вытрясать бабки из клиентов, в том числе из моей Ма. Он отлично знал ситуацию, что она годами откладывала гроши, чтобы накопить нужную сумму, но ничем ей не помог — с какой стати! А ты не могла замолвить за нее словечко? Или ты не видела, как она вкалывает, чтобы оплатить развод? Но для Норы Тидьен это слишком презренная тема — деньги! Ладно, не будем об этом. Но все же какова штучка! Крадет у лучшей подруги парня, а через двадцать лет тычет ей в глаза свое притворное: «Ты знаешь»!

Надо набраться выдержки, иначе весь день полетит коту под хвост. «Take it easy,[17] Нора», — бросила я и принялась мять сигарету, пока от одного запаха табака мне не сделалось совсем плохо.

— Я не думала ничего такого, — сказала я. — Наверное, вчера слишком много выпила. Голова болит. Мне надо на свежий воздух — и все будет о’кей.

Нора

Маленькое недоразумение за завтраком — слава богу — уладилось. Я винила в нем себя — мне ведь известно, что Додо по утрам всегда такая, надо было просто оставить ее в покое. Клянусь, завтра буду вести себя иначе.

Под мягким осенним солнцем мы пошли по Минневатер. Додо взяла меня под руку, ей опять хорошо и весело, смена настроения всегда происходит у нее неожиданно. Я наслаждалась прогулкой всеми пятью чувствами. Как красиво устлали дорожку опавшие листья, как славно они шелестят под ногами! Может быть, в следующей жизни я приду на землю растением и каждую осень буду сбрасывать платье… Или стану деревом, и влюбленные пары будут вырезать на моей коре сердца со своими инициалами, а потом, когда состарятся и поседеют, опять придут ко мне и будут с тоской вспоминать весну своей любви, когда все казалось новым и сулило так много и они не знали и не хотели знать, что впереди их ждут трудности, ссоры, унижения и болезни.

Клер сегодня выглядела намного свежее и обращала гораздо больше внимания на то, что происходит вокруг. Она остановилась посмотреть на уток, которые садились на пруд, как маленькие гидросамолеты, — не помню, чтобы раньше она так интересовалась утками.

Додо принялась вслух читать путеводитель, изображая иностранный акцент. Она устроила нам настоящее маленькое представление. Она всегда умела нас рассмешить, еще в школе была кем-то вроде клоуна, а мы ловили каждое ее слово. У нее куча талантов, жалко, что ни один из них она не реализовала. Я часто думаю о том, что она могла бы стать актрисой, с ее обаянием и темпераментом она с легкостью заткнула бы за пояс саму Ирис Бербен, но ей не хватает целеустремленности и у нее плохо с дисциплиной.

Что вышло бы, если бы Ахим женился на ней, а не на мне? Жизнь, которой мы с ним живем вот уже двадцать лет, ей наверняка не понравилась бы — слишком скучно, вокруг нее все непременно должны танцевать. А как она отнеслась бы к родителям Ахима? Нет, ей ни в коем случае нельзя было знакомиться со старыми Клюге. Они никогда не смогли бы найти общий язык.

«Их зовут так же, как Хонекеров, — предупредил Ахим, когда в первый раз привел меня к себе на воскресный обед, — Марго и Эрих». Я, конечно, рассмеялась, и он подхватил мой смех, хотя понимал, что ему предстоит чертовски тяжелое испытание. Он ведь уже познакомился с моими родителями, убедился в их гостеприимстве и боялся, что разница между его и моей семьей произведет на меня впечатление шока.

Он долго откладывал встречу. Мы уже много недель были обручены (скромно отпраздновали помолвку у нас дома, в узком кругу, совершенно entre nous[18]), когда он наконец решился представить меня отцу с матерью, и то лишь потому, что Папашка начал беспокоиться и постоянно об этом спрашивал. Моих родителей удивляло, почему Ахим не торопится нас познакомить.

Сразу после окончания школы он ушел из дома и снял комнатушку в Альтоне. Дома он заниматься не мог, говорил, ему не хватало места и тишины. Но только в то воскресенье я поняла, что он имел в виду. Они жили по другую сторону Эльбы, в Вильгельсмбурге, в той части города, где я никогда раньше не бывала. Наш собственный дом — так его мать называла это маленькое нелепое строение, похожее на крольчатник. Она унаследовала его от отца, и внутри нашего дома оно уместилось бы раз пять. Участок — узкая полоска земли с парой растрепанных ягодных кустов и чучелом из старых занавесок — отпугивать птиц. Фасад цвета засохшей горчицы, хоть и только что покрашенный, темно-коричневые рамы, криво висящие на ржавых петлях. Я постаралась не подать виду, в каком я ужасе. Скажи мне тогда Ахим, что он подкидыш, я бы ему поверила. И мне бы полегчало.

И внутри оказалось не лучше. Здесь явно ничего не менялось с 50-х годов: старый камин, рассохшиеся подоконники, правда, занавески легкие, воздушные. И повсюду пластик. Зеленый и коричневый. И вязанные крючком салфетки. Марго, моя будущая свекровь, встретила нас в коридоре. Мы еще и позвонить не успели, как она распахнула дверь, и я про себя воскликнула: «О боже!»

Она уже тогда была страшно толстой, страдала одышкой и по лестнице поднималась как паровой локомотив. Она повела нас на кухню, где был накрыт стол. Она расстаралась с сервировкой: белая скатерть, бумажные салфетки, цветы, даже свечка, Ахим, конечно, ее заранее предупредил. Они оба тщательно принарядились, мой свекор in spe[19] нацепил на желтую канареечную рубашку галстук цвета красного вина. И оба жутко нервничали. Еще бы, я была завидной партией — девушка из хорошего дома, для их единственного сына — шанс, о котором можно только мечтать, путь в мир богатства, наверняка они рассуждали именно так и стремились произвести благоприятное впечатление. Но в то же время они не могли не видеть, что Ахим стесняется их и чувствует себя неловко. Марго принесла суп и села за стол, Ахим резко прошипел ей: «Фартук!» Она вздрогнула, быстро встала, сдернула с себя фартук и тут же запачкала блузку, после чего полчаса сгорала от смущения.

С самого начала за столом повисла натянутая атмосфера. Я с трудом выдавила из себя похвалу супу, свиным биточкам и плавающим в густом мучном соусе овощам. Ахим налил вина, которое мы принесли с собой. Эрих попытался прочитать этикетку и сказал: «Шианти». Ахим поправил его, перебив на полуслове. Он сидел как на горячих углях.

За тортом-мороженым они спросили, как поживают мои родители. Я ответила, что Мамуля сейчас в Аббано, лечит позвоночник, и Марго вдруг оживилась. Ахим несколько раз намекал ей, что пора сменить тему, но она снова и снова переводила разговор на свое расшатанное здоровье, на проблемы с сердцем, удушье по ночам и отечность в ногах. После двух бокалов вина она принялась жаловаться на свои женские болезни, из-за которых якобы смогла иметь только одного ребенка, хотя очень хотела еще, но во время родов что-то случилось с маткой. Она не успела перейти к подробностям, потому что Ахим резко оборвал ее и сказал, что нам пора.

Прощаясь, они предложили мне называть их просто по именам — Марго и Эрих. Я растерялась. Неужели потом они захотят, чтобы я обращалась к ним так же, как Ахим к моим родителям? Мама и папа?

Мои родители познакомились с Эрихом и Марго только на свадьбе; я их тщательно подготовила, и все-таки они были шокированы, я это видела, хотя ни Мамуля, ни Папашка ничем не выдали своего недовольства. Ни словом. Несмотря на то, что за столом Эрих из-за волнения так и не смог договорить до конца ни одной фразы, а меня по ошибке назвал Дорой — и Ахиму пришлось его поправить.

Когда начались танцы, Папашка подсел к Марго и говорил с ней около часа, ведь она не могла танцевать. Я все время держала их в поле зрения, опасаясь каких-нибудь неприятностей. Например, она потеряет сознание и упадет со стула или подавится, потому что она слишком жадно ела. Но все прошло гладко. В основном говорила она, и мне оставалось надеяться, что она не особенно мучает его подробностями своих женских болезней. На ней было фиолетовое шелковое платье с блестками, купленное специально для этого случая и конечно же недешевое, но рядом с Папашкой в смокинге она выглядела как жирная тетка из цирка.

Несмотря ни на что, я ей все-таки симпатизировала. Она была доброжелательной и совершенно беззлобной. И что примечательно, когда потом она действительно серьезно заболела и страдала от страшных болей — ее необъятное тело разрушал рак, — она никому не досаждала жалобами и переносила муки с поразительным терпением. Перед самой кончиной она только и делала, что трогательно благодарила меня за то, что я ее навещаю. Всегда радовалась моему приходу.

Другое дело — Эрих. Под конец он превратился в несносного старого зануду, вечно всем недовольного. После смерти Марго он впал в полный маразм, уверенный, что на дворе все еще 40-е. Ему казалось, что вовсю идет война, и он рубил на дрова столы и стулья. Ахиму не оставалось ничего другого, как продать крольчатник в Вильгельмсбурге и поместить Эриха в дом престарелых в Куммерфельде. Персонал его терпеть не мог, и даже наши щедрые денежные пожертвования не могли изменить положения. Власть денег не безгранична.

Надеюсь, Ахим никогда не станет таким, как его отец. Кстати сказать, пока он мне ни разу не позвонил. Если честно, я жду его звонка, специально оставила ему телефон отеля. Мне надо знать, что ему меня не хватает, что он тоскует по мне и хочет слышать мой голос, что он за меня волнуется. Он должен сказать, что я ему нужна, что он меня любит. Конечно, я и так это знаю, но мне необходимо это услышать, прямо сейчас. А не тогда, когда у него появится подходящее настроение.

Когда-нибудь я расскажу ему, что со мной произошло. Хотя очень боюсь. Не потому, что я ему не доверяю, а потому, что мое признание откроет новую фазу в нашей совместной жизни, которую мне придется легализовать. Если я открою ему правду, наша жизнь не сможет остаться прежней. Его, моя, жизнь наших детей.

Поймет ли он мое признание? Сумеет ли отнестись ко мне с сочувствием? Останется со мной? Когда-то у алтаря он обещал чтить и любить меня и в горе и в радости. Ой, что это там впереди? Кажется, повозка с лошадьми. В жизни не каталась на повозке. — Может, наймем фиакр? Проедемся вокруг пруда. Ты как, Додо? Честно?

Клер

Мы уселись в повозку и покатили вокруг озера, название которого я про себя перевела как «воды любви». Помню, в детстве, впервые прочитав историю о Тристане и Изольде, я целый день рыдала. Старик с Сюзанной думали, что я заболела, но я скорее откусила бы себе язык, чем призналась, что меня так расстроило.

Нет, не расстроило. Навело безмерную тоску. Я почувствовала, что такое на самом деле существует: великая безоглядная любовь одного человека к другому, когда жить без него невозможно. Так любили друг друга мои родители, и их совместная смерть — тому доказательство. Я знала, что и со мной это случится. Только для этого я рождена. Я была Изольдой и ждала Тристана. Моя жизнь у Сюзанны и Старика — не более чем временное недоразумение, от которого я скоро избавлюсь. Наверное, это было лучшее время моей жизни. Время невинного и тайного ожидания.

Как-то вечером, вскоре после того как мы праздновали одиннадцатый день рождения Додо, Старик затащил меня в свою спальню. Сюзанны не было дома, ушла куда-то со своими чашками и горшками. Он начал мне угрожать, пугал, что расскажет ей, какая я нехорошая девочка и какими неприличными вещами занимаюсь… В общем, типичное поведение извращенца. От страха я позволила ему делать все, чего он хотел. Пережить этот ужас мне помогли мысли о Тристане и Изольде, я представляла себе, как они мирно лежат друг подле друга возле чистых зеленых вод, окруженных весенним лесом — высокими деревьями с мягкими светлыми листьями, которые можно есть, как листья бука на берегу Пиннау, там, по дороге к спортплощадке.

Я не плакала, но чем тут гордиться? Сегодня я это понимаю. Говорят, перед смертью человек в одно мгновение заново переживает всю свою жизнь. Еще раз испытывает все чувства и ощущения. Если это и в самом деле так, значит, мне придется еще раз лежать на их супружеской кровати, и видеть желто-лиловые квадраты, и Старик опять будет зажимать мне рот, втискивая в меня свой огромный хвост. И он еще раз разорвет меня.

Додо

Разговор у нас как-то увял. Клер опять отключилась, смотрит невидящим взором на окружающий пейзаж — до нее сейчас не достучишься. Наверняка погрузилась в раздумья о своем салоне, да и о чем ей еще думать? «Она живет как будто в раковине, — жаловался мне Филипп как-то вечером, изливая душу после трех бутылок вина. Можешь ее хоть в кипяток бросать — все равно не раскроется». Я тогда так обалдела, что даже не стала ее защищать.

Кроме того, я с ним только что познакомилась. Летом 87-го, в июле, кажется, я неделю гостила у них в Мюнхене, как раз стояла дикая жара. Они жили в огромной квартире напротив Английского сада. На верхнем этаже, откуда открывался вид на весь город. Собственная квартира, конечно, прекрасно обставленная, прямо картинка из глянцевого журнала, везде цветы, окно сверкает, как зеркало, даже полотенца в ванной подобраны под цвет кафеля. В первый вечер Клер организовала в мою честь вечеринку с итальянской кухней, на которую пригласила мюнхенский культурный бомонд. Все было как в кино: прекрасно выглядевшие, дорого одетые и невообразимо культурные люди в сногсшибательной квартире. В общем, те, кому бабки некуда девать. А может, художники, не знаю, или еще какие деятели искусства. И все смотрели на Клер с обожанием, так и порхали вокруг нее, так и ворковали, ну прямо голубки, глаз с нее не сводили, особенно Давид, ее босс. Они то и дело уединялись где-нибудь в другом уголке и шушукались, как две школьницы.

Я тогда безумно завидовала Клер, прежде всего потому, что в ее жизни очевидный порядок уживался с чувствами. Она устроилась, как хотела. И ко всему прочему у нее был Филипп, с которым она счастливо жила вот уже два года. Так я думала.

После вечеринки мы с ней толком и не поговорили, так, присели на минутку, и она показала мне свои свадебные фотографии, хранившиеся в альбоме с кожаным переплетом, так сказать, память на века, чтобы внуки потом не думали, что бабушка праздновала свадьбу в свинарнике. Мда, как говорит Нора. Вот тебе и внуки…

Она тогда и в самом деле была страшно busy,[20] готовила вместе с Давидом какую-то выставку и торчала на работе до поздней ночи. Но Филипп по вечерам сидел дома. Сначала он держался со мной несколько натянуто, считал себя обязанным ухаживать за мной, хотя я вовсе не чувствовала себя одинокой, у меня имелись в Мюнхене пара-тройка знакомых, еще с поступления, да и вообще мне у них нравилось — шикарная квартира, комфорт и уют. Я нашла у Клер кассету — классика, конечно, — Скарлатти. И хотя до тех пор я терпеть не могла классику, вероятно, из-за ненависти к папаше-органисту, эту кассету я гоняла в хвост и в гриву. Часами слушала ее на полной громкости, только ее, и ничего другого. Может, мне казалось, что эта музыка меня в некотором роде возвышает, и потом, эта ее холодноватая отстраненность пришлась мне тогда как нельзя более кстати. Но благовоспитанный Филипп каждый вечер приглашал меня то на ужин, то в камерный театр, то в какой-нибудь бар. Все это время мы как будто принюхивались друг к другу, стараясь друг друга понять. Мне было с ним легко — его саркастические шутки напоминали мне моего брата Хартмута. Ведь и Хартмут мог быть таким же симпатичным. То, во что он сегодня превратился, не значит, что он и на самом деле такой.

Постепенно у нас с Филиппом сложились теплые товарищеские отношения. Как мужчина он мне нравился, но он был женат на моей лучшей подруге, и сама мысль об этом была для меня табу. Не в пример некоторым я понимала, что можно, а чего нельзя.

В последний вечер мы остались дома. Сидели при свечах на их шикарной террасе на крыше, было довольно душно, он приготовил спагетти, мы пили вино, которое он привез из Тосканы, куда недавно они ездили с Клер. После третьей бутылки он заговорил о ней, сначала намеками, но потом разошелся и уже не мог остановиться. Я, конечно, пыталась его притормозить и довольно откровенно намекала, что их с Клер личная жизнь меня не интересует, но что я могла поделать. Я и сама, к слову сказать, прилично набралась. Так что я его выслушала и, не стану врать, испытала триумф. Потому что за прекрасным респектабельным фасадом бушевал полный хаос.

Хотя в чем, собственно, заключалась проблема, я так и не врубилась. Может быть, между ними что-то и произошло, но Филипп не вдавался в детали, в общем-то, он говорил скорее сдержанно. Но никаких сомнений не оставалось: в постели у них уже давно ничего не было, ничегошеньки. И он уже целых два года не знал, как ему быть. В сущности, он совершенно не знает Клер, говорил он, а с ее стороны чувствует только равнодушие и холод.

Я призналась ему, что называю ее Ледяной принцессой, в душе раскаиваясь, что предаю ее. Мне следовало бы защищать ее, а его призвать к терпению и пониманию, здесь я перед ней виновата, это верно. Или, может, надо было просто поговорить с ней, расспросить, что ее мучает, глядишь, я и сумела бы ей помочь, как она помогла мне когда-то после истории с Ахимом.

Но ничего я этого не сделала. На следующий же день я трусливо слиняла, решив, что сами разберутся, каждый сам за себя. Ту кассету я у нее стащила, но не думаю, что Клер заметила пропажу, во всяком случае ни раз — она осталась в берлинском поезде.

И года не прошло, как Филипп подал на развод и съехал с квартиры. Я в такой ситуации первым делом позвонила бы подруге и облегчила душу, причитая по телефону, но Клер у нас не такая. Только через несколько месяцев она соизволила проронить: «Филипп здесь больше не живет». Я, конечно, пыталась разузнать, что же у них произошло, но она, как всегда, меня обломала: «Мы разъехались, вот и все. А как у тебя с работой?»

В предыдущую нашу поездку Нора тоже все рвалась расспросить ее о разводе, готовая взять на себя роль жилетки, но в ответ получила только вежливую холодность. Ни слез, ни трогательных воспоминаний — ничего.

Да, теперь, как разведенной женщине, ей приходится платить больше налогов, это она отметила. Одним словом, Ледяная принцесса.

Нора

Додо поначалу и слышать не желала ни о каких лошадях, но потихоньку вошла во вкус, почувствовав себя заядлой туристкой.

После прогулки вокруг озера ей загорелось прокатиться в катере по каналу. Хорошо, согласилась я, хотя с куда большим удовольствием пошла бы в музей. Лучше так, чем терпеть упреки в том, что я все всегда решаю одна.

Кроме нас и еще пяти или шести туристов в катер сели несколько монахинь. Мы поздоровались с ними как со старыми знакомыми.

Нам выдали маленькие надувные подушки, и началась экскурсия — слава богу, без микрофона. Это просто ужас, сколько в наши дни всевозможных навязчивых звуков, они окружают нас повсюду — в магазине, на вокзале, в кафе, — и никуда от них не спрячешься.

Раньше жизнь была тише и спокойнее. Каждому занятию находилось свое время — время работать и время слушать музыку. Хотя Додо, например, всегда включала радио, даже когда делала уроки. У нее одной из первых появился плеер с наушниками — не выношу эти затычки в ушах. Или взять Даниеля — он даже спать ложится с этой штуковиной. Иногда мой собственный сын кажется мне зомби, как будто им управляет некая посторонняя сила, а не собственная воля. Даже в центре Пиннеберга стало полным-полно увеселительных заведений — закусочных, игровых залов, кабачков, супермаркетов, фитнес-центров. Школьники болтаются там наравне со взрослыми. И повсюду — музыка. Как будто люди панически боятся тишины. Той, которой в конце концов все равно не избежать.

Но что я об этом знаю? Может, там будет вовсе не тишина, действительно что-то вроде музыки сфер — бесконечно прекрасные звуки, по сравнению с которыми даже квартеты Малера — жалкая халтура. И может быть, где-нибудь там мы соединимся с теми, кого любим…

Наш катер скользил по серой воде подобно ладье Харона, мимо заколдованных садов и старинных домов с высокими фронтонами. Над нами кружили чайки, полуденное солнце согревало лица. Какая отрада видеть все это! Но глаза у меня начали слипаться, и на меня вдруг накатила смертельная усталость. Вот бы сейчас уснуть… В последнее время я все чаще чувствую изнеможение, полный упадок всех сил. Может, это один из симптомов?

Не помню, как долго я просидела в полузабытьи. Меня заставил очнуться резкий звук корабельной сирены. Мы как раз проплывали под мостом, когда мой взгляд упал на Клер, и я увидела, что она побледнела мертвенной бледностью. Что с тобой, Клер? Тебе нехорошо?

Она вскочила, спотыкаясь пошла по палубе, встала рядом с Додо у перил, наклонилась, и ее вырвало прямо за борт. Как же это, она же ничего не съела за завтраком, только кофе выпила… Может, как раз из-за голода?..

О боже! Чайки! Громко крича, они уже слетались к катеру. Решили, что Клер бросила им корм.

Клер

«Ленц-9» остался в отеле, запертый в чемодане Я надеялась обойтись без таблеток, подумаешь, пара часов, но этот катер оказался настоящей ловушкой. Мне надо на берег, срочно.

Додо

Можно подумать, она всю душу из себя выблевала, выглядит — краше в гроб кладут. Я отволокла ее в туалет, под палубу, немного отреставрировать свой фасад, а Норе строго-настрого наказала оставаться наверху. Милосердные слова утешения пусть прибережет для своего Ахима — вслух я этого, разумеется, не сказала.

В туалете оказалось так грязно, что от вони меня саму едва не вывернуло наизнанку. При других обстоятельствах Клер ни за что бы сюда не сунулась — еще, не дай бог, запачкает свое белоснежное пальто или пальчики замарает. К моему изумлению она плюхнулась прямо на пластмассовое сиденье, липкое от засохшей мочи — мужики постарались. А потом я страшно испугалась, потому что она заревела. Клер в слезах — такого я никогда не видела. И из глаз у нее посыпались вовсе не осколки льда. Из них хлынул настоящий водопад. Она не просто плакала, застенчиво и благопристойно, она выла так, что сердце разрывалось от жалости.

Я опустилась возле нее на колени — черт с ними, со шмотками, если ей все равно, мне и подавно, — обняла ее и прижала к себе, не придумав ничего лучше. Какие слова ей сказать? А Клер, та самая Клер, которая терпеть не могла, когда до нее дотрагивались, прижалась ко мне и обмякла в моих руках. Она положила голову мне на плечо, так что ее слезы стекали по моей шее, где-то рядом, то ли сбоку, то ли снизу, раздавался стук машины, я закрыла глаза и зарылась лицом в ее волосы, слегка пахнущие кокосом, и вдруг увидела нас обеих, словно в кадре фильма: мы потерпели крушение, нас двое на острове, мы вцепились друг в друга, над нами качаются на ветру пальмы, и неоткуда ждать спасения.

Она говорила совсем тихо, тусклым, каким-то жестяным голосом. — Я больше не могу, — всхлипывая, повторяла она. — Если бы я могла все тебе объяснить… Но это невозможно. Мне конец, во мне ничего не осталось, я пуста, мне нечем дышать, и сама я ничто. Я умираю, Додо.

Знакомые слова. Именно их я твердила во время той нашей поездки, после окончания школы. Раз тысячу, не меньше.

Мы с Ахимом намеревались встретиться пятнадцатого августа в Портофино, но на всякий случай договорились, что он сначала напишет мне, в Милан или, в крайнем случае, в Рим, fermo in posta, я специально отыскала в словаре это слово. В Милане письма не оказалось. Ох уж эта итальянская почта, подумала я, но ничего, наверняка получу что-то в Риме. Дважды смотавшись на почтамт возле самого крупного вокзала «Термини» и убедившись, что письма так и нет, я решила позвонить сама, прямо из будки в здании почты, но только вечером, разумеется, — международные переговоры стоили тогда бешеных денег.

Мне повезло, он был дома. — Ciao, bello, — заверещала я в трубку, когда сосед по комнате подозвал его, — осталось всего пять дней, ты рад? — Он молчал. Я обругала эту чертову телефонную связь, но тут он заговорил.

Эта будка. Я и сейчас ее помню. На металлической стене рядом с аппаратом было что-то нацарапано, и, пока я слушала Ахима и правда ледорубом ввинчивалась ко мне мозг, я снова и снова читала эту надпись. Clara, rispondimi.[21] Моей латыни оказалось достаточно, чтобы перевести фразу, и я смертельно завидовала этой Кларе, от которой кто-то так ждал ответа. Меня Ахим даже не слушал. Он тарахтел минут десять без перерыва, без запятых и точек, видно, разучил монолог заранее, может, не без ее помощи.

Я повторяла только одно слово: о’кей, о’кей, о’кей. Большего ничего не могла выдавить из себя, боялась заплакать. Наконец он умолк, и между Гамбургом и Римом повисла вдруг страшная тишина. — Хорошо, ciao! — с трудом проговорила я. — Будь здоров. — И повесила трубку. Аккуратно и благовоспитанно, лучше бы и сама Клер не сделала.

Она стояла неподалеку от будки, в зале почтамта, и ждала меня, окруженная по крайней мере дюжиной без памяти влюбленных итальянцев. Она смотрела прямо на меня, пока я шла к ней, она уже знала ответ, я это видела, она предчувствовала заранее, что произойдет, даже не удивилась. Клер всегда была реалисткой. Она гораздо лучше меня знала людей и их слабости.

Она доставила меня в пансион в Джаниколо на такси. Все это она рассказала мне позже, сама я ничего не помнила, была в полной отключке. Она уложила меня в постель и взяла дело в свои руки. Три дня спустя мы уехали в Амстердам, потом с двумя пересадками, в Мюнхене и Кельне, вернулись домой. Еще через три дня все было позади. Сколько раз в те бесконечные черные часы я, рыдая и размазывая слезы, со спазмом в горле сообщала ей, что умираю? И что она мне отвечала? — Тебе это только кажется. Ты не умираешь. По крайней мере, раньше меня ты не умрешь. — Смешно? Но меня это действительно успокаивало.

Я взяла ее ледяную руку, прокашлялась и сказала: — Тебе это только кажется. Ты не умираешь. По крайней мере, раньше меня ты не умрешь.

Нора

По пути в отель мы не обменялись и парой слов. Клер выглядела, как всегда, может быть, чуть бледнее обычного.

— Это все вчерашний суп — «бихун», — сказала она. — Не волнуйся, со мной уже все в порядке. — И замолчала.

Что же они целых полчаса делали в туалете? О чем говорили? Я здесь — третий лишний, и они ясно дали мне это понять. Обе. Идут со мной рядом, но витают где-то вдали.

Я приостановилась — левую икру свело судорогой. Надо будет купить магния. Это у меня от матери, слабые мышцы. Пока играла в теннис, было еще ничего, а теперь все хуже и хуже. Но почему они меня не подождали? Идут себе вперед, рука в руке, как две маленькие девочки. Словно время вернулось на несколько десятилетий назад. Опять они проносятся мимо меня, щебеча и хихикая на ходу, а я стою и глотаю обиду. Мне приходилось бежать за ними вдогонку, запыхавшись, семенить рядом, приноравливаясь к их быстрому шагу.

— Над чем это вы смеялись?

Они обменялись взглядами и загадочно улыбнулись друг другу:

— Да так, ничего особенного.

А ведь это я первая подружилась с Додо, а Клер потом ее у меня увела. Додо совсем перестала приходить к нам с ночевкой, зато время от времени, когда позволял господин Баке, ночевала у Клер. Я догадывалась, о чем они болтали, перед тем как заснуть. Додо даже давала Клер читать свой дневник. Я дневника не вела, но попросила, чтобы мне к Рождеству подарили тетрадь для него. И Папашка преподнес мне роскошную записную книжку — в кожаной обложке, с замочком, ключ от которого я повесила на длинную цепочку и носила на шее. Они его видели, но ни одна из них ни разу не попросила меня отпереть замок.

Позже, когда нам уже исполнилось по шестнадцать или семнадцать, Баке чуть ослабили поводья, да и Додо могла делать что хотела, и в пятницу по пути из школы я часто спрашивала их, что они собираются делать в выходные. «Да так, ничего особенного». Понятно, я спрашивала не об обычных делах — убраться дома, пойти в гости к родственникам, помочь родителям в саду, математику зубрить. Но когда я звонила — в основном Додо, — никогда не могла застать ее дома. «Они с Клер уехали в Гамбург».

Или ушли в кино, в бассейн, кататься на коньках или на велосипеде. Ни разу не позвонили мне, ни разу не предложили: «Хочешь с нами?» В понедельник в школе на мой вопрос, что они делали в Гамбурге, они неизменно отвечали: «Да так, ничего особенного». Другими словами: ничего, что касалось бы тебя. А физику списывали у меня. Обе.

Проглотить предательство — одна из самых трудных вещей в жизни. Память о нем никогда не исчезает бесследно, она, словно стрела с отравленным наконечником, навсегда остается в теле. Как ни старалась я забыть свое унижение, любая мелочь помимо моей воли снова возвращала меня к нему. Я до сих пор не могу без боли вспоминать о той единственной попытке, которую я предприняла, чтобы вырваться из навязанной мне жизненной схемы и следовать своим чувствам. Своему истинному предназначению, как мне, в моем безумии, тогда казалось. Это была горькая пилюля. И мне не с кем было поделиться своим горем.

После той ночи с Лотаром я ждала его звонка, как никогда и ничего не ждала в своей жизни. Я ни капли не сомневалась, что я — женщина его судьбы, и сознание этого переполняло меня удивлением, радостью и желанием. Утром я вышла на лестницу, уселась верхом на перила, прижалась к ним ртом и принялась шептать: «Я-люблю-тебя-я-люблю-тебя-я-люблю-тебя». Я была в халате, после ванны, только что отнесла детям завтрак. От влаги моего жаждущего лона на красном дереве появились мокрые пятна. Я была словно в горячке.

Удивительно, но наутро, когда Ахим вернулся из поездки и обнял меня, он ничего не заметил. «Все о’кей?» — спросил он. Стандартный вопрос, на который не требуется ответа, потому что между нами все всегда было о’кей. Он привез мне старую чашку мейсенского фарфора с цветочным орнаментом. У нас таких скопилось уже с дюжину.

Лотар долго не звонил. Я находила тому тысячу объяснений, и мне не приходило в голову позвонить ему самой, хотя желание час от часу становилось нестерпимее. Наверняка, думала я, он ищет выход из создавшейся ситуации, может, он побывал у адвоката, может, подыскивает для нас квартиру. Скоро он позвонит и скажет: «Приходи, Нора. Приходи навсегда».

Наконец я не выдержала и написала ему письмо, которое отправила на адрес его кабинета. Это было любовное письмо, полное моей тоски по его пушистому затылку и прочим частям его тела и безмерного удивления, что после стольких лет блужданий мы все-таки нашли друг друга. Я с радостью сожгу за собой все мосты, писала я. О детях я не упомянула ни слова, потому что понимала: если Ахим будет чинить препятствия, я брошу детей. Это правда. Я с радостью предала бы своих детей. Я была невменяема.

Минула еще одна мучительная неделя — и вот с почтой пришел от него ответ. Я похудела на четыре кило, и мой парикмахер интересовался, не принимаю ли я глазные капли: ему показались странными мои расширенные зрачки. Лотар назначил мне встречу в Гамбургском городском парке, возле планетария, второго декабря, то есть еще через неделю. Хорошее место, подумала я, будем вместе смотреть на звезды, счастливые как дети.

Он стоял на солнце на берегу пруда и читал газету, которую, увидев меня, небрежно скомкал. День выдался необыкновенно теплый, и я на пару минут опоздала. Он подошел и поцеловал меня в щеку. Обнял меня за плечи и взглянул мне в лицо: «Нора». От его голоса, от его улыбки сердце мое вздрогнуло и разлетелось на мелкие кусочки. Почему только сейчас, недоумевала я, почему мы долгие годы провели в разлуке. Но все мои сожаления перекрывала неукротимая радость, предвкушение близкого счастья, которое поднималось во мне, словно восходящее солнце.

— Хорошо выглядишь, — сказал он. — Зайдем?

В полумраке фойе стояли витрины с планетами Солнечной системы, астрономические инструменты и огромный старый проектор, из которого была вынута примерно четвертая часть, чтобы посетители могли видеть, как он устроен. Я ждала, когда галдящая толпа школьников покинет зал, — очевидно, здесь заканчивалась их экскурсия. Меня мучило нестерпимое желание обнять своего любимого, ощутить его дыхание, почувствовать на себе его руки. Под юбкой у меня не было ничего, кроме чулок на резинке. Я купила их по дороге сюда, в бутике возле дамбы, а трусы и колготки затолкала в сумку в привокзальном туалете.

— У меня такое чувство, что я должен перед тобой извиниться, — сказал он, не отводя взгляда от распотрошенного проектора. Вся эта сцена так живо стоит у меня перед глазами, словно наша встреча была только вчера — я вижу ее во всех подробностях, помню каждое слово, каждый жест.

Я рассмеялась. Я все еще не сомневалась, что он меня любит.

— За что? — игриво спросила я. — За то, что заставил меня два дня ждать твоего звонка? Или за то, что пропал на годы?

— За то, что должен тебе сказать: между нами все кончено.

— Что-о-о?!

Он смотрел мне в глаза:

— Поверь, Нора, мне жаль… Я не думал, что ты воспримешь это так… Так серьезно.

— Серьезно? — Я слышала его слова, но их смысл от меня ускользал. — Конечно, серьезно. Как еще можно любить, если не серьезно?

Он взял мою руку и сжал мои пальцы в своих ладонях. Он был ласков и внимателен. Идеальный мужчина, который держал меня за руку и говорил, что мы провели чудесный вечер, что я очень красивая женщина, но он не намерен бросать Натали. Продолжать отношения со мной как с любовницей он тоже не собирался.

— Взгляни на это просто, как на небольшое приключение, — сказал он. И улыбнулся.

Наверное, примерно так должен себя чувствовать человек, которому только что отсекли голову.

— Приключение… — повторила я. — Но почему? Ты же всегда меня любил, еще с детства…

— Это правда, — сказал он. — Тогда я тебя любил.

— А сейчас?

— Нора, Нора, — пожурил он меня. — Ты что, не помнишь, как вы меня тогда называли? — И рассмеялся довольным смехом.

Он радовался, но не тому, что нашел меня после стольких лет, а тому, что сумел восторжествовать над своими детскими обидами. Или он специально так все подстроил, чтобы отомстить за прежнюю безответную любовь? Намеренно унизил меня, чтобы укрепить, как сказала бы Додо, свое мужское эго? Но я в это не верю. Не хочу верить.

Провожая меня к остановке такси, он еще раз сказал, что просит у меня прощения, и тут я не выдержала и заплакала. Он вовсе не хотел причинить мне боль, ни в коем случае. Он по-прежнему восхищался мной. И желал мне добра.

Я полмесяца не вставала с постели, даже о Рождестве забыла. К счастью, Ахим не стал копаться в причинах моего недомогания — конец года, усталость, в общем, типичные женские штучки. Спустя пару недель я встретила на рынке фрау Шраде и от нее узнала, что Натали Кампе ждет ребенка. Наверное, я побледнела как мел, потому что фрау Шраде затащила меня в свою машину, отвезла домой и заставила хлебнуть коньяку. Я чуть было не проболталась ей о том, что со мной случилось. Эта история давила на меня невыносимым грузом еще и потому, что мне совершенно не с кем было поделиться своим горем. Но тут из школы пришла радостная Мириам, она получила «единицу», и мне следовало изобразить восторг.[22] Они назвали девочку Дезире. Теперь, стоит мне услышать это имя, я неизменно вспоминаю гамбургский планетарий и старый проектор с выдранной четвертиной.

Не хочу об этом думать. Не хочу бередить душу воспоминаниями. Что ушло, то ушло. И не стану расстраиваться из-за того, что Додо и Клер ушли вперед без меня. Они даже не заметили, что я отстала, я им не нужна, ни та ни другая за все время нашей поездки ни разу не взяла меня за руку. Только я больше не побегу за ними. Просто встану, буду смотреть им вслед и ждать. Ждать, когда они наконец обернутся. И думать, как далеко они от меня уйдут.

Клер

Она проводила меня в номер, сняла с меня пальто.

— Может, горячую ванну?

Не нужна мне никакая ванна, мне нужен только мой чемодан, и срочно. Я качнула головой:

— Где моя сумка, у тебя?

— Что? О черт! Надеюсь, мы не забыли ее в этом туалете.

Мои внутренности похолодели от ужаса.

— Ключ от чемодана, — выдавила я. — Он в сумке. Он мне срочно нужен. Он нужен мне, Додо!

— Чемодан, чемодан, — повторяла она как попугай. — Клер! У тебя же в сумке все — Golden Card, чековая книжка, документы! Все! Я мигом! Ложись пока в ванну, ладно?

Она выскочила и захлопнула за собой дверь. Щелкнул замок.

Молоток, клещи, хоть что-нибудь! Я должна сделать хоть что-нибудь! Так, спокойно, телефон есть, чемодан здесь, все будет в порядке.

— Пиларди, номер четыреста три. У меня проблема с чемоданом. Мне нужен кто-то, кто сможет мне его открыть. Это срочно. Quelqu’un pour ouvrir ma valise, s’il vous plaît.[23]

Женщина-администратор, должно быть, приняла меня за душевнобольную. Что я буду делать, если они никого не пришлют?

Додо

Этого мне еще не хватало, возись теперь с ее сумкой! А если ее уже сперли? Что я-то могу сделать? Во всяком случае, не сегодня и не завтра, может, она уже в Мюнхене, или в Нью-Йорке, или в Шанхае, или еще черт знает где — тогда у меня вообще ноль шансов. Зла не хватает, вот что получается, если поддашься всплеску жалости и начнешь утешать ревущую подругу в засранном туалете. Могли бы поставить в этом свинарнике новый лифт, пешком четыре этажа вниз я бы пробежала вдвое быстрее. Блин, опять остановился! Монашки, конечно, кто же еще. Понабились, как сельди в бочке, как я буду выбираться? Ф-фу… Не в обиду этим теткам, но вообще-то им бы не помешало почаще прибегать к воде и мылу. Если у подъезда нет свободного такси, придется заказывать по телефону, а это еще время. Ну, может в моей жизни хоть что-нибудь пройти гладко? Как бы не так! А кстати, вот и Нора. Сейчас заведет шарманку, я заранее знаю, что она скажет, когда услышит про сумку. Свою она всегда носит под пальто, как Мамуля научила, еще бы, ведь у нас в деревне через одного — не вор, так проходимец! Надеюсь, она меня не увидит за пластиковой пальмой. Давай, фрау Клюге, хватай свой ключ и чеши отсюда к лифту вместе со своим вонючим букетом.

Уфф! Пронесло. Если уж мне так поперло, вдруг окажется, что Клер забыла сумку не на катере, а здесь, у портье? Ведь она действительно была не в себе. В чью только идиотскую башку пришла идея кататься на катере? В твою, конечно, Додо Шульц, в чью же еще, ты, как всегда, с завидным упорством прешь наперекор своим кровным интересам.

Нора

В номере духота, надо открыть окно. На ночном столике так и стоит коробка с остатками «Кошачьих язычков», но мне сейчас не до шоколада. Жаль, что не пахнет фиалками, этот запах утешает меня и напоминает о Зильте, в марте 79-го, через год после нашей свадьбы, мы ездили туда на выходные, я тогда все никак не могла забеременеть. Когда мы проезжали через дамбу Гинденбургдамм, пошел снег, и на следующее утро дюны выглядели как кристаллы сахара под голубым небом, а на берегу, рядом с медным кувшином и грудами какого-то хлама, мы нашли в подтаявшем снегу цветущие фиалки. Ахим их сфотографировал. Хорошо бы он сейчас был рядом.

Последние листочки, еще утром державшиеся на ветках, уже облетели и теперь валяются где-то там, на заднем дворе, между помойными баками и всяким мусором. Там, если прибраться, получился бы уютный уголок — пара растений в горшках, каменная статуя, карниз… Сколько ни езжу, везде одно и то же — перед отелем чистота и порядок, а сзади такая грязища, лучше не заглядывать.

Но что мне за дело до забытой кучи хлама внизу. Меня гнетет другое. Что-то в этой нашей поездке пошло не так, я почувствовала это еще вчера. Если бы я только знала что. Интересно, они заметили, что меня постоянно тянет не в те места, куда хочется попасть им? Наверное, это потому, что я подсознательно противопоставляю себя им. Наверное, наше взаимное доверие, которое всегда считалось чем-то само собой разумеющимся, стало невозможно, и я веду себя так именно из-за тоски по нему. А может, просто с годами каждый человек настолько уходит в себя, становится таким эгоцентриком, что теряет способность понимать других и думает только о своем? И зачем тогда мы опять собираемся вместе? Мы уже давно не маленькие девочки, которые сговаривались вдвоем, чтобы убежать от третьей, открывая для себя прелесть провокации и наслаждения собственной властью.

Я ведь тоже так поступала, что греха таить. В театр, в Гамбург, я приглашала только Клер. У Папашки с Мамулей был абонемент на первое воскресенье месяца, и если они не могли пойти сами, отдавали его мне. Додо, конечно, знала об этих походах, и она с радостью присоединилась бы к ним, хотя любила повторять, что ей насрать на воскресные тусовки бюргеров. «Насрать» было тогда ее любимое слово. Еще она говорила, что ей жалко актеров, которые, как шлюхи, вынуждены продавать себя этой расфуфыренной и невежественной публике.

С другой стороны, какие-то штучки я откалывала только на пару с Додо. Точнее, Додо на пару со мной. Потому что обе мы понимали, что Клер будет нам только мешать. Например, в аптеке Шуппенхауэров на Фальтскамп, когда Додо учила меня воровать губную помаду. Там требовалась я: Клер обязательно заставила бы Додо вернуть добычу, а я держала язык за зубами. Додо и наши с ней проделки значили для меня гораздо больше какой-то там морали. Честно говоря, годы спустя я страшно обрадовалась, когда Шуппенхауэры продали свою аптеку какой-то парфюмерной торговой сети, избавив меня от леденящей тревоги, возникающей где-то в затылке каждый раз, когда я заходила к ним что-нибудь купить: «Ну, фрау Умница Шульц? Думаете, мы ничего не замечали, ха-ха?»

Конечно, мы постоянно соперничали между собой. Но это нормально, все девочки состязаются друг с другом в этом возрасте. И неправда, что они никогда меня по-настоящему не любили, чушь, не хочу в это верить. Мы были и остаемся подругами — и баста. А то, что иногда мы вредничаем, это тоже нормально.

И букет фиалок я купила не для себя. Я хотела порадовать Клер, потому что они того же голубого цвета, что и ее глаза. Меня серьезно беспокоит ее состояние. Того злосчастного супа она проглотила всего пару ложек, и дело, конечно, не в нем. Финансовые проблемы? Вряд ли, ведь она живет на широкую ногу. Отнесу ей букет фиалок и заодно узнаю, что случилось. Спокойно, без Додо. Заставлю ее разговориться. Как тогда, в поезде, когда мы возвращались домой из театра, и она рассказывала мне, как собирается дальше жить, у нее всегда были грандиозные планы, она читала биографии художников и статьи о тенденциях в современном искусстве и при любом удобном случае ходила на выставки. Она всегда верила, что у нее будет интересная работа, и это вызывает во мне искреннее восхищение, потому что она достигла своей цели. Потому что давно и уверенно идет по выбранному пути.

Мне даже кажется, что она в каком-то смысле обрадовалась, освободившись от этого Филиппа Пиларди. Трудно представить себе Клер в роли жены и матери, охотно жертвующей собственными интересами ради интересов семьи. Клер и грудной младенец? Клер и взрослеющий непослушный сын, целиком и полностью занимающий ее внимание? Невозможно. Клер и дочь, которая не ест овощи, ни вареные, ни сырые, и вылавливает из супа морковку, отчего суп, разумеется, стынет? Клер и мужчина, который выходит из себя, потому что его рубашка не выглажена, и дряхлеющие свекор со свекровью, которым надо стричь ногти на ногах и менять белье? И так день за днем, так что на себя времени вообще не остается? Это не для нее. Она должна быть рада, что ведет тот образ жизни, который ей подходит. Наверное, стоит ей об этом сказать, только осторожно. У нее все основания быть благодарной судьбе.

Клер

Он спас меня, этот незнакомый мужчина, явившийся с клещами и без лишних слов взломавший мой чемодан. А я даже не дала ему на чай, настолько все на свете мне стало безразлично. Я перестала что-либо воспринимать. Или обо всем забываю? Потому что так хочу забыть, все забыть, а особенно — тот снегопад в Дании, когда снежинки, кружась в неостановимом танце, покрывали землю белым ковром. Белое покрывало, белые холмы и пригорки. Белое забвение, безмолвное, безразличное…

Додо

Будь я умней, не прятаться стала бы от Норы, а прихватила бы ее с собой. Если я не найду эту сумку, чем я, спрашивается, буду расплачиваться с таксистом? Но это сильнее меня, от одного вида этой ханжи меня тошнит, особенно после ее выступления за завтраком. Фу-ты ну-ты, прямо генерал-фельдмаршал. Ладно, после того как она увела у меня Ахима, она диктует правила игры. Но что касается женской солидарности — тут уж извините.

И эта ее манера постоянно требовать проявлений любви. Смотрит так, будто нож тебе в спину втыкает. Конечно, я торопилась дотащить Клер до отеля, боялась, вдруг опять хлопнется в обморок. Но фрау Клюге это объяснять бесполезно. Она же должна всеми командовать: быстрее, медленнее, а главное, так, как она решила. И все ради чего? Чтобы в тысячный раз удостовериться: наша дружба неизменна, ей каждые три часа надо в этом убеждаться, тьфу!

Ну да, в детстве мы действительно дружили, но это еще не значит, что мы обязаны дружить вечно, во всяком случае по-прежнему. То, что нас связало — вполне возможно, навсегда, — лежит совсем в другой плоскости и не имеет отношения к давней детской дружбе. Я не про ее вероломство. Я про то, что из-за нее я убила тогда собственного ребенка. Не уверена, что когда-нибудь смогу ей это простить. Как и себе. Как, между прочим, и Ахиму, хотя он ни о чем не знал. Но должен был догадаться, если он не полный кретин. Мужик, который трахает женщину, используя в качестве предохранения только дедовский календарный метод Огино, обязан предвидеть последствия, и в 77-м нам это было известно не хуже, чем сегодня.

Прошло одиннадцать лет, и это случилось со мной во второй раз — опять неожиданно. Я думала, что просто пару раз забыла принять таблетки, а когда спохватилась, было поздно. Но, наверное, подсознательно я к этому стремилась. Стремилась, чтобы мой ребенок появился на свет. Как там говорила Ма? Дети сами выбирают себе родителей. Очень может быть.

Я долго готовилась, прежде чем сообщить Ахиму, и вывалила ему все на одном дыхании, без знаков препинания: «Я-забеременела-от-тебя-и-я-сохраню-ребенка-а-ты-поступай-как-знаешь». Мы лежали на кровати в вонючей комнате, в которой я тогда жила на Хансаринг, пятый этаж без лифта, где круглые сутки воняло луком и капустой. Для господина Клюге это было сошествием в преисподнюю.

Некоторое время он молчал — взвешивал юридические последствия? Пока он молчал, я подумала, как мне будет плохо, если он еще раз исчезнет из моей жизни. Что, как не моя месть, опять свело нас вместе? Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — так уж повелось. Я не настолько ослепла, чтобы не видеть, что нынешний Ахим — не тот, что раньше. Прежний бывал нежным и неуклюжим, с влажными от нетерпения руками, он дрожал в моих объятиях и издавал звуки, похожие на волчий вой, а по утрам пересказывал мне свои сны — ему всегда что-то снилось. Однажды рассказал, как во сне прикончил своих родителей — и это был единственный раз, когда он так долго о них говорил. Теперь он стал Нориным мужем, второе издание ее Папашки — деловой, успешный, респектабельный, любящий муж и заботливый отец, это правда. Нынешний Ахим ни за что не сорвался бы с места одной душной летней ночью, чтобы со мной махнуть на Итцштедтское озеро, он не бросился бы защищать меня от пастухов на лугу, не пил бы вина из моего рта и не стал бы воровать для меня цветы у соседки — наутро старушка фрау Йессен жутко возмущалась, что ее клумбы облысели. Нынешний Ахим покупает букеты в шикарных Flower Shop[24] — с изящными зелеными веточками, в лентах и бантах, и то если секретарша не забудет напомнить ему о важной дате. Он скукожился и превратился в хорошо выглядевшего мужчину под сорок в сшитом на заказ костюме и с безупречными манерами, члена масонской ложи, теннисного клуба и городского совета и обладателя концертного абонемента — пожалуй, это единственный пункт, по которому он отличается от Нориного Папашки, отдававшего предпочтение театральным абонементам. Когда-нибудь он начнет играть в гольф. Одним словом, теперь он — человек, способный взять себя в руки в любой жизненной ситуации. Например, такой, как сейчас.

— Ты ждешь, что я оставлю Нору? — спросил он меня наконец, тихо и сдержанно.

— Нет, — ответила я. Я и правда этого больше не хотела. С самого начала, когда мы так неожиданно сошлись с ним во второй раз, я почувствовала: между нами все не так, как раньше. Мы классно трахались, что да то да. Но не отдавались друг другу без остатка, не приносили себя в жертву друг другу, не переходили границ. Во всяком случае, я.

— Ну хорошо, — сказал он, и снова повисла пауза. Он смотрел в потолок. Размышлял. Потом родил: — Момент исключительно неподходящий. Офис переезжает…

«Спасибо, — подумала я, — ни одна свинья яснее не объяснит, почему ты выбрал Нору».

— Но не все потеряно, — продолжил он. — Понимаешь..

Еще раз спасибо, я уже знала, что он скажет. Клер держала меня в курсе Нориных дел и, соответственно, его дел тоже. Его родители совсем одряхлели, а Нора заботилась о них. Бросив ее, он лишился бы не только верной супруги, но и бесплатной сиделки. «Может быть, позже», — добавил он потом, а я про себя подумала: «Ага, когда твои старики умрут. Какой примерный сын, с ума сойти, и какая ответственность. Наверное, последний такой герой остался».

Он понял, что я не собираюсь ничего такого выкидывать, и не стал скрывать облегчения. Быстро поцеловал меня, погладил мой живот и сказал:

— Разумеется, ты можешь рассчитывать на мою поддержку.

— «Я плачу», — вот что это значит по-немецки. — Прежде всего ты должна съехать с этой квартиры. Я куплю все необходимое.

Он мне что-то такое купит, ах, скажите, пожалуйста. А я в благодарность буду держать язык за зубами и ничем не замараю его репутацию. И — опять-таки в благодарность — буду пошире раздвигать перед ним ноги. Как все просто: цена — услуга. Я разглядывала его руку с тонким обручальным кольцом, все еще лежавшую у меня на животе, и в ту минуту приняла решение. Эти пальцы больше никогда не коснутся меня. Ты не купишь меня, свинья.

Тогда я ничего такого ему не сказала, зато в следующий раз… В квартиру его пустила, но не в постель. И четко объяснила, что мне от него нужно: алименты до восемнадцати лет, посещения только по предварительной договоренности, подарки — само собой. А от меня — шиш. Если его это не устраивает, я готова отказаться от его денег.

Конечно, он тут же поджал хвост. И последние десять лет в первых числах месяца аккуратно перечисляет мне деньги, тактично интересуется, можно ли ему прийти в гости, советуется насчет подарков на день рождения и Рождество. Total easy.[25] Любимый Ахим. Санта-Клаус. Говнюк.

Одного он, по-моему, так и не понял — почему я больше не пускаю его к себе в постель. Он до сих пор предпринимает попытки и, стоит мне только пальцем его поманить, первым же рейсом примчится в Кельн. Но мне это на фиг не нужно. Оставляю его Норе — владей на здоровье.

Ну, наконец-то here we are,[26] причал номер четыре. Через пять минут причалит катер. И если сумки там нет, мне трындец. Что тогда делать человеку, который разучился молиться?

Нора

Ключа на стойке не было — я специально посмотрела, — но и Клер в ее номере я не нашла. Пошла к Додо? Жаль. Но тут уж ничего не поделаешь.

Или?..

Нет.

Нет, к Додо я не сунусь, об этом и речи быть не может. Понятия не имею, за что она на меня взъелась, но в этой поездке она меня просто извела. То смешит до упаду, то бросает посреди улицы, как будто так и надо. Поистине непредсказуемый человек! Я терпелива, но всякому терпению приходит конец. И куда девать фиалки?

Клер

Я не открыла ей дверь, затаилась. Она постучала ко мне в неподходящий момент — когда на горизонте снежного ландшафта наконец-то показались те два человека, которых я так долго ждала. Мужчина и женщина. Мои отец и мать. Эрик и Кристина Серенсен. Оба молодые, как на фотографии, правда, в летней одежде. Волосы у них развеваются, глаза сияют, и они босиком бегут ко мне по снегу. И уже почти добежали, почти взяли меня на руки. Успели бы, если бы не Нора!

Не будь это так тяжело, я бы ей открыла. Мы бы сели рядом, и я попросила бы ее просто выслушать меня, — ничего не говорить, просто выслушать и разделить со мной эту тяжесть. Но она ударится в слезы, разве ей выдержать такую правду? И оплакивать она будет не меня, а себя, свою утрату, потому что моя исповедь разрушит портрет безупречной подруги. Отныне, взглянув на меня, она будет видеть Старика и мое унижение. Это будет слишком печально, чтобы она могла сохранить свое ко мне расположение и не дать невыносимой, бьющей через край жалости вытеснить его.

А может, наоборот, она даст мне хороший совет — простой и мудрый? Порекомендует какой-нибудь курс психотерапии, что-нибудь в этом роде, что мне и в голову не придет? И сама будет на седьмом небе от счастья, как в ту ужасную ночь, когда она решительно, не слушая моих возражений, вырвала тетрадь из моих рук. Конечно, в первую очередь она делала это ради себя, ради уверенности в себе, но я поняла это намного позже.

Знаю, если бы я действительно захотела, я бы настояла на своем. Но я пошла у нее на поводу, поддалась ей. А что мне оставалось? Она меня обманула, сделала участницей заговора против Додо. Пока я жива, мне не выпутаться из этой петли.

Это по ее совету я тогда сломя голову помчалась в Нью-Йорк. Она думала, к Давиду, но у него я так и не объявилась, потому что боялась, что он увидит у меня на лбу каинову печать. Оттуда позвонила в Пиннеберг, Норе, и услышала от нее долгожданную новость.

В антикварном магазине на Двадцать второй улице я наткнулась на старое издание «Тысячи и одной ночи» и прочитала историю принца, которому было предсказано, что он умрет в свой двадцатый день рождения, почему отец-король и повелел отправить сына на отдаленный и безлюдный остров, где он мог бы переждать злополучную дату. В один прекрасный день на остров выбросило юношу с потерпевшего крушение корабля, очаровательного мальчика, который сдружился с принцем и захотел остаться при нем, чтобы скрасить ему ожидание. Они стали неразлучными друзьями и строили планы на будущее, которое наступит, когда минует опасность. Наконец они счастливо отпраздновали двадцатый день рождения принца и стали готовиться к отплытию. Уставший после праздника принц прилег отдохнуть, пока его товарищ собирал пожитки. У изголовья ложа принца стоял стол, на котором лежали столовые приборы, в том числе нож. Юноша споткнулся, да так неудачно, что нож из его рук упал и вонзился прямо в сердце другу.

Я полетела на Западное побережье и сняла домик в Санта-Барбаре. Забилась в него как в нору, читала сказки «Тысяча и одной ночи» и писала Додо бесчисленные письма, ни одного из которых не отправила. Пару дней спустя меня обнаружили Салли и Морин, которые проводили отпуск в коттедже неподалеку. От них я получила свои первые таблетки и умение включать и выключать воспоминания в зависимости от собственного желания.

Салли и Морин. Давид всегда называл их «мыши-полевки», потому что всегда встречал их одетыми в темное, так уж получалось. Салли — дневная мышь, а Морин, не снимавшая темно-серого балахона, — ночная летучая мышь. Когда два года спустя его настигла болезнь и он стал много времени проводить дома, потому что боялся больниц, они закрыли свое ателье в Бруклине и работали только в его квартире на Вашингтон-сквер, места там хватало.

Он хотел до конца прожить в окружении творческих людей, среди запаха скипидара и краски. Но последние недели ему все же пришлось провести в клинике, врачи настояли под тем предлогом, что дома не обеспечить надлежащий уход. Я провела рядом с ним шесть долгих дней и ночей, пока он не заставил меня улететь обратно в Мюнхен. Я согласилась — всего на неделю, в галерее все шло кувырком. Он обещал дождаться меня. «I’ll be here, Cleary, I promise, and alive».[27] Но, когда я вернулась, все было кончено. Они загримировали его истощенное лицо, и для вечности, куда еще не проник СПИД, оно выглядело вполне презентабельно. Он любил меня, и он умер. Я до сих пор думаю, что это был единственный человек, который меня знал. Который мог заглянуть в самые глубины моей души, хотя я ни во что его не посвящала, ни в события своей прошлой жизни, ни в тревоги настоящей.

Додо

Птица ты наша, бесподобная Клер, все прошло как нельзя лучше! Ее сумка. Ее божественная сумка! Вынесенная из туалета честным туристом, она спокойно лежала в рубке. Оба шкипера незамедлительно вручили мне ее, даже не взглянув в мою сторону, занятые подготовкой к празднику на катере, до которого оставалось всего ничего.

Все на месте. Бумажник, удостоверения, карточки, куча чеков, мелочь, истрепанная фотография с каким-то снежным пейзажем, бумажки, ключи, сигареты, крутая зажигалка от Дюпона, косметика. Редко чувствуешь такое облегчение. Я поехала назад в отель и по дороге немного растрясла содержимое сумки. Ну, взяла три-четыре бумажки, мне же пришлось заплатить за такси, в конце концов, не я же забыла сумку в клозете. Нашла я и еще кое-что. Завещание. В незапечатанном конверте, надписанном ее именем. Я только бросила взгляд на первую строчку и не смогла сдержать вопля! Таксист, видимо, решил, что я психопатка, и, когда за пару кварталов до отеля я вдруг потребовала остановиться — мне просто дурно сделалось, — он, не раздумывая, высадил меня в неположенном месте. Я летела через парк и впрямь как сумасшедшая и все думала, что нельзя сейчас попадаться ей на глаза, надо где-то отсидеться, опомниться, иначе я себя выдам. Я ничегошеньки не понимала. Зачем она делает это? Почему я?

А потом я подошла к этому каменному дедуле, забыла, как его, не то Гвидо Зебра, не то Гезелль — да мне по фигу, только Норе интересны имена мертвецов, — и присела на каменный пьедестал. Я должна прочитать это еще раз, слово в слово, чтобы никто не мешал. Но сначала покурить. Открыла ее сумку, достала сигареты, зажигалку. Тут одной сигаретой не обойдешься. Черт, что будет с моими легкими, я точно помру от рака, Ма меня часто этим пугала. Но что бы она сказала, если бы узнала… Но минуточку, стоп, стоп.

Рано радуешься, Додо Шульц, ну что ты за идиотка! Предположим, эта бумажка имеет законную силу, хотя откуда мне знать, как должна выглядеть Последняя Воля. Но что мне за радость, если она завещает мне все свое имущество? Ведь прежде она должна умереть. Моя самая лучшая подруга! Моя Клер!

Нора

Да, отойдя от телефона, я по-настоящему разозлилась. Ну и пусть. По крайней мере, спортивные тапочки при мне, и мне ничего не стоит пройти через весь город и добраться до Либфрауенкирхе. Знать не желаю, чем так заняты Додо и Клер. Могли бы, между прочим, поставить меня в известность! Но, видимо, мое общество значит для них слишком мало. Фиалки я поставила в стаканчик для зубных щеток. Надеюсь, они не увянут сразу в этой духоте.

Ну да, я позвонила не вовремя. Кому какое дело, одиноко мне или нет. Но ничего, скоро я перестану донимать всех своими звонками и мешать продуктивной работе конторы. Скоро мое одиночество достигнет такой степени, что мне останется одно — самой залезть в петлю. Ладно, главное, что у Ахима и детей все нормально, во всяком случае, Мириам не пропускает уроки фортепиано, а Даниель получил по математике «четыре и три десятых», при его лени это настоящее чудо, впрочем, что тут удивляться, я-то знаю, сколько сил на это положила!

Что меня действительно беспокоит, так это его замкнутость. Он скрытен, никогда не делится своими проблемами ни со мной, ни с Ахимом, никогда не слушает наших советов. Подозреваю, что у него давно есть девица, наверное, такая же юная, как он, и, может, мне следовало дать ему понять, что я ничего не имею против, это гораздо лучше, чем тайком разглядывать порнуху, вроде тех мерзких журналов, что я случайно нашла в гараже. С другой стороны, иногда меня охватывают сомнения: а вдруг его больше интересуют представители его пола. Но здесь я бессильна. Само наше общество здесь бессильно. Вспомнить только о скандалах, которые устраивают некоторые люди, расположенные к гомосексуализму.

Для матери Додо это, конечно, было нелегко — сначала потерять своего органиста, а потом, узнать, что сын у тебя — голубой. Но, может, Хартмут потому и стал гомиком, что не имел перед глазами отцовского примера, кто знает. Hinterlader[28] — так их называл Папашка, и ребенком я не понимала, что это значит.

Правда, Додо немного просветила меня в этой области. Помню, мы возвращались домой с каких-то соревнований, со спортплощадки, шли через лес. Додо, разумеется, удостоилась очередной грамоты, ее так и распирало от гордости, а у меня, как всегда, результаты были скромные, никогда мне не удавалось зашвырнуть этот мячик больше чем на девятнадцать метров, хотя она много раз пыталась показать мне, как надо кидать. Возле церкви Христа в зарослях кустарника валялось что-то красное, длинное и кровавое, и Додо сказала, что это женские тряпки: перед тем как заполучить ребенка, все женщины истекают кровью.

Я никогда не слышала ни о чем подобном. Это открытие настолько меня ошарашило, что я сразу заторопилась домой, сказала, меня срочно ждут. Она, как всегда, мне поверила, потому что считала, что мои Папашка с Мамулей — сущие надсмотрщики, а я у них вроде рабыни. У самой Додо все было совсем не так, после школы они с Хартмутом могли делать что душе угодно, да еще и уроки прогуливали, и ничего им за это не было. Хартмут еще в младших классах виртуозно овладел одним фокусом: призвав на помощь фантазию, печатал на пишущей машинке фрау Шульц объяснительные записки, а потом, не моргнув глазом, подмахивал внизу закорючкой — я сама много раз видела, как он это делал.

Я хотела убежать, но Додо схватила палку, нацепила на нее окровавленную штуку, догнала меня и стала тыкать мне ею под нос. «И у тебя будет так же, — кричала она. — У всех девочек так бывает, когда они становятся женщинами. Не веришь? Спроси свою Мамулю!» Никогда этого не забуду.

Я бегала от нее вокруг церкви, потому что думала, что Иисус защитит меня, но она все гналась за мной. И выкрикивала, торжествуя, ужасные вещи; сейчас это может показаться смешным, но тогда мне было страшно: мужчина просовывает свой конец в женщину, а он твердый и большой, а потом его семя течет в живот женщины, и от этого бывают дети, которые вылезают у женщины между ног, из дырки, где пипка. Но еще больше меня напугало, когда она заорала, что у меня под мышками и вокруг пипки вырастут волосы, курчавые, кричала Додо, совсем не такие, как моя прическа «Порыв ветра», а как шерсть у Сталина, овчарки нашего учителя краеведения. Незадолго до этого его уволили из школы, потому что стало известно, что он коммунист. Нам было по семь или восемь лет, в школе ни о каких уроках полового воспитания тогда и не слыхивали, да и от родителей вразумительных объяснений было не дождаться, исключая, может быть, фрау Шульц. Я, разумеется, никогда не видела голыми ни Папашку, ни Мамулю, никому из нас и в голову бы пришло показаться друг другу без одежды. Я вообще никогда не видела взрослых обнаженными, кроме Адама и Евы на картинах, да и те стояли, прикрывшись фиговыми листочками. Они прикрывали особые места, которые Мамуля велела содержать в чистоте и о которых нельзя было ни упоминать, ни тем более демонстрировать их — это я запомнила. И что у мальчиков есть кое-что, чего нет у девочек, это я тоже знала, но Додо была первым человеком в моей жизни, который говорил об этом открыто, — о том, что происходит с этим самым концом и каких последствий от этого ждать.

Если подумать, она всегда слишком прямолинейно выражала свое мнение. Пожалуй, мне стоит последовать ее примеру — для большей ясности. Поговорю начистоту с ними обеими, сколько можно себя подавлять, тем более в моем положении. Куда это меня занесло? Ну-ка, посмотрим в путеводителе. Это, должно быть, госпиталь Святого Яна, боже, какая древность, стена двенадцатого века! До 77-го здесь располагалась больница. Значит, это тот самый год, когда у нас был выпускной и я познакомилась с Ахимом. А в это призрачное здание еще вовсю везли больных и умирающих. Ни за что на свете не согласилась бы добровольно лечь сюда, в это царство гнили и плесени. Здесь на каждом углу подстерегают кошмары, под этой черепичной крышей спряталось все Средневековье с его чумой и холерой. От одной мысли о том, какое бесчисленное множество человек скончалось здесь в муках, и здоровый заболеет! Не желаю смотреть на больницы, не хочу ничего о них знать! Не сейчас, не в этой поездке!

Клер

Ее рассказ о спасении моей сумки заставил меня смеяться до слез. Не знаю никого другого, кроме Додо, кто мог бы превратить пустячное происшествие в уморительный анекдот. У нее и без того богатая фантазия, а уж когда она входит в раж… Из моего мини-бара она достала бутылку коньяка и явилась с ней ко мне в ванную, где принялась в лицах представлять двух исполненных достоинства корабельщиков в шляпах а ля принц Генрих, с их степенным, медлительным выговором. Щедро глотнув из бутылки, она рухнула на колени и тут же, без перехода, начала изображать злобного таксиста, готового прирезать пассажиров, вздумавших покататься в его автомобиле.

Тут она вспомнила, что умирает от голода, схватила телефон и завела с отделом обслуживания в номерах долгую дискуссию о составных частях сандвича, отдаваясь этому занятию с такой же пылкостью, как к любому другому. Я решила подождать, пока ей принесут заказ, пусть отдаст должное сандвичу, а потом я начну свою исповедь. Впервые за все время этой поездки у меня появилось чувство, что я в состоянии это сделать. Возможно, утренний срыв был мне необходим, чтобы пробить ту стену, которую я воздвигла вокруг себя после того, как Старик в первый раз затащил меня на клетчатое белье. Я держалась целых четыре года. Это больше, чем может вынести человек.

Как-то раз, примерно за полмесяца до моего четырнадцатилетия, он явился, когда я выходила из дома с бутылкой «Нуль-нуль». Я собиралась на загородную велосипедную прогулку, с которой не намеревалась возвращаться. Через неделю нашли бы меня где-нибудь в кустах. Или вообще не нашли бы. Накануне вечером мы поспорили, можно сказать, впервые так откровенно. Он сидел у меня на занятиях по подготовке к конфирмации, и пастор Людерс велел нам выбрать какое-нибудь место из Библии. Я нашла один стих из 35-го псалма: «Милость Твоя до небес, истина Твоя до облаков». Он понравился мне из-за неба и облаков, которые напоминали о снеге и буре, а снег и буря для меня означали Данию, Кристину и Эрика Серенсенов. Но Старик уперся, он утверждал, что этот же стих много лет назад выбрала Сюзанна, а потом предложила его же мне, хотя сама она этого не помнила. Он горячился все больше. И нашел другой стих: «Призови меня в беде — и спасу тебя». Он настаивал, чтобы именно его я сделала девизом своей жизни. Я до сих пор уверена, что он не понимал всего цинизма ситуации.

В тот же вечер он позвонил пастору Людерсу, чтобы высказать свое мнение. После того как он положил трубку, я накричала на него — впервые в жизни, а потом сказала, что вообще не пойду на конфирмацию. Никто меня не заставит. Я орала, он бушевал, Сюзанна металась между нами и слезно умоляла нас помириться. Конечно, выбор стиха очень важен, но не настолько же! «Оставь ребенка в покое, Вальтер!» — скулила она, но он ее не слушал, пока она не заплакала. Тогда он обнял ее и погладил по спине. А на меня зашипел: «Неужели тебе не стыдно? Довела мать до слез! Знаешь ведь, какая она нервная!»

А на следующее утро он перехватил меня, когда я пыталась запихнуть в сумку на велосипедном руле средство для чистки туалета. Отобрал бутылку и потащил меня в спальню. Он выглядел испуганным, уверял, что любит меня без памяти, что ему больно, что мы поссорились, и, само собой разумеется, я могу взять тот стих, который сама выбрала, если он значит для меня так много. И что я должна быть к нему ласковой, потому что он готов ради меня руку себе отрубить. И что, если я буду делать глупости, Сюзанна повесится. С того дня он глаз с меня не спускал, проверял все: мою комнату, мои школьные тетради, мои платья. Он все держал под контролем: мое тело, мою душу — всю мою жизнь. Он не разжал клещи, и когда мне исполнилось пятнадцать. И не разжал их до сих пор.

Над чем это Додо хохочет в трубку? Я всегда завидовала ее таланту установить контакт с любым человеком, от почтальона до официанта, два слова — и они лучшие друзья. Над ней Старик не посмел бы надругаться, она уже в одиннадцать лет умела любому дать отпор. С Норой у него тоже ничего бы не вышло, у нее такая особенная душа — цельная, как будто круглая, ей нельзя причинить вред, она неуязвима, и это замечает каждый, кто имеет с ней дело. Я полагаю, что роман Додо с Ахимом был обречен, едва на горизонте появилась Нора. Она всегда права и всегда будет права, что бы ни произошло. Родители любили ее, поэтому и она научилась любить. Она воспринимает свою любовь к Ахиму как нечто само собой разумеющееся и потому нерушимое. А я… Откуда мне знать, как любят?

Вечером накануне моего 14-го дня рождения они так громко спорили, что я через дверь слышала их голоса. Сюзанна вдруг решила, что надо пригласить моих подруг и пару-тройку мальчиков из нашего класса. Она предложила устроить вечеринку у нее в гончарной мастерской, в подвале. В четырнадцать лет, кипятилась она, подростку гораздо интереснее веселиться с ровесниками, чем таскаться по культурным мероприятиям с родителями. Потом она перешла на крик: «Пора дать девочке вести нормальную жизнь!»

Я похолодела. Она что-то знает? Все время знала? Старик, который до этого молчал и ворчал скорее добродушно, вдруг обрушился на нее: опекунство — это долг перед Господом и людьми, они должны воспитать ребенка интеллигентным, образованным человеком, а это сложная задача, которую не решишь за один день. Неужели она не видит, что малышку совершенно не интересуют пошлые танцульки в паршивых забегаловках с тупоголовыми тинейджерами, которые только и думают, как бы потискаться в темном углу! В конце концов, не для того он брал меня из приюта, спасая от падения на социальное дно! Возможно, Сюзанна опять заплакала, но этого я уже не слышала.

На следующее утро у меня поднялась температура, и мне пришлось остаться в постели. После обеда Додо и Нора принесли мне подарки, но в комнату их не пустили — Сюзанна утверждала, что у меня грипп и они могут заразиться. Старик на три дня оставил меня в покое. Идею отпраздновать мой день рождения задним числом никто не поддержал. Я в том числе.

На следующей неделе, вместо того чтобы идти после обеда на подготовку к конфирмации, я уехала в Гамбург, на выставку, — я часто так делала. Мы договорились с Додо, что в крайнем случае она меня прикроет. И разве случайно, что именно в тот день там экспонировался небольшого формата групповой портрет восемнадцатого века, изображавший молодое семейство с ребенком, сидящее за круглым столом. Я остановилась перед ним как вкопанная. Эрик и Кристина Серенсены. Она — в роскошной шляпе с перьями и голубой блузе с глубоким декольте, он — длинноволосый, в небрежно расстегнутом сюртуке, а между ними, между его рукой и ее грудью, — я. Маленькая девочка, на голове — миниатюрная копия материнской шляпы, а на толстощеком лице — смесь наивности, любопытства и растерянности. Рассмотрев девочку на картине, я дала себе клятву, что к следующему дню рождения стану свободной, чего бы мне это ни стоило.

Додо

Меня всегда тянуло на экзотические рецепты, и мы со смазливым типом из отдела обслуживания в номерах сошлись на индейке с ананасом. Пожалуй, я чуток перебрала, но кто скажет мне хоть слово в осуждение. В ожидании заказа я плюхнулась на ее кровать, на которой почему-то лежал чемодан — ее шикарный металлический чемодан, сейчас явно сломанный: кто-то выкрутил замки, и они смотрели в разные стороны.

«А как ты насчет индейки?!» — крикнула я и приподняла крышку с единственной целью — проверить, работают замки или чемодан надо отдавать в починку. И что же я увидела?! Целых три упаковки таблеток! Знаю я это чертово снадобье, у Акселя есть дружок, ассистент врача в берлинской больнице «Шарите», так у него их всегда навалом, надо думать, медики глотают эту дрянь горстями, еще бы, им-то рецепт выпрашивать ни у кого не нужно. Сказать или промолчать? Честно говоря, я давно подозревала что-то подобное. Зря, что ли, она с ума сходила по этой своей сумке? Не сумка ей была нужна, а таблетки. Но теперь хотя бы понятно, почему ее так расколбасило в туалете. Я бесшумно закрыла чемодан.

— Нет, я есть не хочу, — ответила она.

Ясное дело. Кто сидит на колесах, тому есть не обязательно. Но за каким чертом она травится этим дерьмом? У нее же все есть!

— Тогда придется мне слопать обе порции, — отозвалась я. — А что это у тебя с чемоданом? Я же принесла тебе сумку! Или ключ был не там?

Из ванны донесся только легкий всплеск. Я пошарила в ее сумке — теперь я хорошо в ней ориентируюсь — и выудила пачку сигарет. Мои пальцы скользнули по кошельку. Что в нем, мне тоже известно.

— Зачем ты его сломала? Можно взять твои сигареты?

— Принеси мне тоже, пожалуйста.

Понятно. По-видимому, сейчас у нас состоится small talk.[29] Оно и к лучшему, это позволит избежать неприятных тем, иначе я проболтаюсь. Мне нельзя себя выдавать! Она, должно быть, меня любит. Вот и хорошо. Пусть скрывает от меня свою тайну до последнего вздоха, я ведь вовсе не жадная до денег, во всяком случае, для меня это не принципиально, но она должна любить меня и ни на секунду не усомниться в том, что с завещанием поступила правильно. Тогда, быть может, в один прекрасный день на мою Булочку прольется золотой дождь. Джинсы от модного дизайнера, лучшее нижнее белье, собственная квартирка. И каждую минуту — светлые воспоминания о доброй маме, то есть обо мне, у которой оказалась такая щедрая подруга.

Я встала возле ванны на колени и одним движением зажгла ее крутым «Дюпоном» обе сигареты. Она улыбнулась. На ее мраморных плечах осели невесомые лепестки пены, источающие кокосовый аромат, ясное дело, от геля. Она взяла сигарету в зубы.

— Ну вот, тебе уже лучше, — сказала я, — и это прекрасно.

— Я выпустила струйку дыма, и она тоже. На кафельных стенах ванной собрались мелкие капли влаги. На ее длинных ресницах тоже дрожала водяная пыль.

— Тебе никто не говорил, что ты бабенка что надо? — дурашливо пробасила я с интонацией соблазнителя.

— Прекрати, — отмахнулась она. — Не видишь, я пытаюсь собраться с духом. Я хочу кое-что тебе рассказать.

Будь по-твоему, моя раскисшая Ледяная принцесса. Я поудобнее устроилась на полу и погрузилась в собственные мысли. К примеру, о том, каким образом вытянуть из нее причитающийся мне куш. Конечно, с того момента, когда я совершила свое открытие, роясь у нее в сумке, положение могло измениться. Во всяком случае, сейчас нельзя ни о чем ее просить, это было бы совсем уж бессовестно. Но как же мне выволакивать из грязи свою телегу?

Она прислонилась головой к бортику ванны и прикрыла глаза. В мыльнице дымилась сигарета.

Еще там, на катере, когда я понятия не имела ни о таблетках, ни о завещании, мне уже показалось, что с ней что-то не так. Она выглядела такой незащищенной, что я подумала: за этим блестящим фасадом не все благополучно. Возможно, в ней слишком мало злости, чтобы уметь противостоять этой паскудной жизни. А может, просто слишком много красоты. Известно ведь: самые красивые женщины расшибают себе лоб больнее других — в тот далеко не прекрасный день, когда начинают понимать, что вокруг них увивается все меньше мужчин и уже далеко не каждый жаждет их общества.

Когда она только появилась в нашем классе, я с первой секунды поддалась ее обаянию. У нее были светлые, цвета меда, блестящие волосы, собранные в конский хвост, — я сама давно о таком мечтала, — и совершенно белая, выгоревшая на солнце прядь. Ей никогда не надо было краситься, не надо было раздобывать пакетики с хной, как мне. Потрясающая внешность досталась ей просто так, без малейших усилий с ее стороны.

Она заняла парту за мной и Норой, и на первом же уроке я заработала замечание в дневник, потому что сразу начала вертеться, так не терпелось мне с ней поболтать. Девочка, сидевшая за моей спиной, интересовала меня гораздо больше, чем дроби или члены предложения, она притягивала меня как магнит. У нее в ушах матово переливались настоящие жемчужины, а глаза светились какой-то тайной, она совсем не походила на других девочек из Пиннеберга, она была как раз такая, какой хотела быть я, она была другая. Никогда не смущалась перед учителями, как это часто бывало со мной. В школе Клер чувствовала себя свободно, как будто ее окружала аура, в которую никто не решался вторгнуться.

Раньше всех из нас у нее появилась грудь. Перед уроками физкультуры я смотрела на нее в раздевалке и завидовала. Но потом я неожиданно ее обогнала, потому что у меня первой в классе начались месячные. Как все нормальные девочки, я, конечно, находила это неудобным и отвратительным, но в то же время принимала как некое посвящение. Следующей после меня оказалась Нора, и ее Мамуля завела для нее специальную тетрадочку, которую Нора потом постоянно таскала с собой. Это было ее расписание, скрепленное подписью фрау Тидьен и старой Оппенковски. Нора переносила «Красную Армию» очень тяжело, даже спортом в эти дни не могла заниматься. А потом, безо всякой задней мысли листая дневник Ледяной принцессы, я случайно обнаружила, что та уже целую вечность среди «посвященных», просто не считала нужным об этом говорить. Я чувствовала себя обманутой вдвойне и потребовала от нее объяснений. Она в ответ просто сказала, что у нее эти дела начались еще в одиннадцать лет, но больше на эту тему распространяться не стала. Я поняла, что ей неприятно это обсуждать и заткнулась.

Если я правильно понимаю, мы с Клер всегда как бы соревновались друг с другом. В детстве мы сами не отдавали себе в этом отчета, настолько были разными, просто две противоположности, и для себя, и для остальных, но прежде всего — для Норы, так что нам и в голову не приходило соперничать. Додо и Клер, Клер и Додо. Мы были парой, а Нора — фоном.

Возможно, я — единственный в мире человек, с которым, считая школу и Мюнхен, ее связывает столько лет тесного общения. Но знаю ли я, что происходит в ее душе? То, что она ни разу даже не намекнула мне на свой план с завещанием, как раз понятно, — чтобы в крайнем из самых крайних случаев это стало для меня приятным сюрпризом. В конце концов, кому еще ей оставить свою кучу денег, детей-то у нее нет? Но зачем она жрет таблетки? И как я понимаю, намного больше, чем нужно для здоровья.

— Эй, — окликнула я ее. — Ты что там, уснула?

Она с зажмуренными глазами нащупала кран и пустила теплую воду.

— Я должна тебе кое-что рассказать, — сказала она. — Об очень давних делах. И я очень прошу тебя набраться терпения. Мне это нелегко, понимаешь?

— «Понимаешь» — это слово из Нориного лексикона, — хмыкнула я. — Кстати, она жутко надулась. Видимо, в ближайшие часы нам придется с ней поговорить, как думаешь?

Она погрузилась в воду с головой, оставив на поверхности только волосы. Со временем ее конский хвост постепенно, сантиметр за сантиметром, укорачивался, но как-то незаметно, так, что это не бросалось в глаза. Похоже, дело дошло до того, что от него скоро вообще ничего не останется. Она вынырнула и пригладила ладонями голову.

— Если будешь меня перебивать, ничего не получится. Я хочу рассказать тебе о том, что случилось, когда я была маленькой. Потому что это меня мучает до сих пор…

Она запнулась, и я на всякий случай еще раз прикурила сразу две сигареты.

— Когда Баке взяли меня из приюта, — начала она, — мне было четыре года, и…

— Что я, не знаю? — не удержалась я. В конце концов, что она со мной, как с чужой? Мы ведь подруги, и знакомы всю жизнь. — Сначала вы жили в Киле, потом в Плене, а потом они переехали в Пиннеберг, и ты пришла в наш класс. У тебя были сережки с настоящими жемчужинами.

Она затянулась и сунула окурок тлеющим концом в пену.

— Была коробка… — снова заговорила она. — В ней хранились вещи моих родителей. Письма, фотографии, сувениры. После их смерти ее передали в приют, а потом вручили Баке. И они все уничтожили. Все. Осталась всего одна фотография. Они хотели, чтобы я начала жизнь с ними с чистого листа.

В дверь постучали. Ага, моя индейка с ананасом.

— Секундочку! — воскликнула я и бросилась к двери. — Не забудь, ты остановилась на словах «жизнь с чистого листа».

Нора

Я им помешала, в этом нет ни малейших сомнений. Они ждали заказ в номер. Додо попыталась при виде меня скрыть удивление. А может, это был испуг? Или досада? Во всяком случае, я явно явилась некстати, прервала их секретный разговор, какая бестактность. Интересно, о чем они говорили? Уж не обо мне ли?

Я остановилась в дверях.

— Извините за вторжение, — пробормотала я. — Я только хотела узнать, есть у вас планы на сегодняшний вечер или нет.

— Черт бы побрал мою вечную вежливость!

Додо потащила меня в комнату.

— Планы, планы… Да брось ты свои церемонии!

В комнате страшно накурено, просто дышать нечем, но я промолчала, в конце концов, это же не мой номер. В приоткрытую дверь ванной я увидела Клер — в ванне, лицом к стене. Во мне опять зашевелилось дурацкое чувство ревности: ей неприятно, что я застала ее голой?

— В общем, я вас приглашаю, — провозгласила я. — «Эрмитаж», лучший ресторан города, французская кухня. Идет? Я заказала столик.

— Французское — лучше не бывает, — хихикнула Додо. Что она имела в виду? — А где ты так долго пропадала? — Она изобразила жгучий интерес. — А ну давай, колись! Чем занималась без нас?

Лицемерит, как всегда.

— Ничем таким особенным, — ответила я. — Немного погуляла. Потом заказала столик. На восемь часов, нормально? Встречаемся без десяти, хорошо? — Я сделала шаг к двери, намереваясь уйти, пока окончательно не задохнулась.

— Хорошо, — легко согласилась она и вдруг в упор посмотрела на меня: — Ты чем-то недовольна?

Недовольна! Вот в этом она вся! Ей и в голову не придет, что я могу быть обижена, огорчена, расстроена. Что мне может быть одиноко, что я чувствую себя отвергнутой. Нет, по ее мнению, я недовольна.

— Чем я могу быть недовольна? — буркнула я. — Ладно, до встречи.

Я чуть помедлила, надеясь, что она предложит мне остаться. До восьми еще целых два часа, мы могли бы провести это время вместе, выпить чего-нибудь, поболтать, просто посидеть вместе, наконец, прогуляться! Но они не стали меня удерживать, им не терпелось остаться одним. Или они думают, что я ничего не замечаю? Или, наоборот, специально постарались, чтобы я заметила?

Клер

Не успела исчезнуть Нора, явился коридорный. Додо с сандвичем в руке удобно устроилась на моей кровати и принялась щелкать пультом телевизора. Уже забыла наш разговор. Я опять упустила подходящий момент.

Я заставила себя выйти из воды. В крошечной ванной висело облако пара. Я замерла на месте, не представляя, что делать дальше. Медленно, как во сне, в запотевшем зеркале появился силуэт женщины: сначала плечи, потом грудь, живот. И над всем этим — мое лицо. Единственная часть меня, по которой я себя узнаю. Если со мной все в порядке.

У меня нет привычки разглядывать свое тело в отличие от Додо, которая рассматривает себя как дорогой товар, критически, как будто через лупу, отыскивая там морщинку, там прыщик, там признаки целлюлита или вылезший где не надо волосок. Мне все равно, как я выгляжу.

Поначалу Филипп тоже любил меня разглядывать, с ног до головы. Иногда он просил меня лечь в постель и, не притрагиваясь, изучал меня. Я пыталась лежать смирно и заставляла себя думать о чем-нибудь другом, старалась хотя бы мыслями ускользнуть от его взгляда, но мне удавалось отвлечься всего на несколько секунд, а потом в мозгу неизбежно всплывали одни и те же картины. Тогда я вздрагивала, как будто от холода, и побыстрее натягивала на себя одеяло. Что он чувствовал, когда дотрагивался до меня? И что я сама при этом чувствовала?

Я опустила руку на живот, другую положила на правую грудь и закрыла глаза. Я силилась вспомнить, что ощущала, когда он трогал мое тело. Бесполезно. Я не чувствую ничего.

Додо

Слопав два сандвича с индейкой — и ананасом! — я объелась, но уж конечно не откажусь вечером попировать за Норин счет. Надеюсь, что лучший в городе ресторан — одновременно и самый дорогой, так что ей придется раскошелиться, а за мной дело не станет. Единственный, кто в их семейке считает деньги, это Ахим, но мне плевать. Кто знает, когда мне опять выпадет возможность поесть в шикарном заведении? Где, скажите на милость, мне заводить знакомства с теми, у кого хватает бабла на такие удовольствия? На бирже труда?

Но с чего это Нора вдруг решила проявить такую широту натуры, вот вопрос. Безоглядная щедрость отнюдь не принадлежит к числу ее добродетелей. Чем она делится охотно, так это полезными советами, своим временем, сырными палочками, пятновыводителем и житейской мудростью. Но бабки? Увольте. Единственный раз в жизни я собралась с духом и попросила у нее немного взаймы. Перед нашим с Клер путешествием, когда Ахим еще был со мной. И что же она мне ответила? «Лучше не надо, Додо. Понимаешь, я уверена, что, если я дам тебе в долг, это разрушит нашу дружбу».

Да уж, она мастерица так вывернуть дело, что ты будешь вся в дерьме, а она — в белом фраке. Только нимба над башкой не хватает… На самом деле она не дала мне тогда денег по той простой причине, что мы не захотели взять ее с собой. Она намекала, заходила так и этак, но мы притворились глухими. Какой кайф — путешествовать с Норой! Сама не умеет развлекаться и другим не дает. Она до самого выпускного каждый год ездила отдыхать только с Папашкой и Мамулей — можно себе представить!

Позже я долго размышляла, как бы все сложилось, если бы мы тогда пригласили ее с собой. Если бы не дали ей возможности три недели подряд окучивать Ахима. Неужели я сейчас стала бы такой, как она — счастливой самодовольной мещанкой?

Нора

Еще минуточку, и я приду в норму. Надо расслабиться. Тогда спазм отпустит. Надо мобилизовать все оставшиеся силы. В такие моменты я всегда вспоминаю Папашку. «Ищи во всем плюсы, — повторял он. — Если кто-нибудь или что-нибудь тебя мучает, постарайся взглянуть на дело с другой стороны. В мире нет ничего, что не имело бы своих преимуществ».

Старый добрый Папашка. Если бы не он, научивший меня справляться с любыми перегрузками, меня бы сейчас просто не было — ни в этой кровати, ни в этом отеле, ни в этом городе, это точно. Во всяком случае, в компании с Додо и Клер. Это он объяснил мне, что значит расставлять приоритеты, и, если бы не это умение, я бы потеряла голову еще тогда, в страшную ночь после конфирмации Даниеля, в ночь, о которой не хочу и вспоминать. Я ее сложила, убрала на дальнюю полку, пересыпала нафталином, заперла на замок, а сверху еще и запечатала — так же надежно, как позже свой роман с Лотаром.

Ахим рано утром уехал в Геттинген на важное совещание, но Клер вполне могла побыть еще пару деньков. Кроме того, я не теряла надежды, что и Додо все-таки объявится. Она всегда ненавидела семейные праздники. Я же не дурочка, я все поняла: воспаление среднего уха у Фионы случилось как нельзя кстати. А ведь я несколько раз писала ей, что вся суета завершится уже к понедельнику. Но она так и не приехала.

Мы с Клер очень устали и хотели лечь пораньше. Накануне мы не спали до двух часов ночи, да и выпили прилично. На ужин доели остатки праздничных закусок. За столом, кроме детей, сидели только мы с Клер и отец Ахима. Потом собрались отправить Эриха обратно в приют, в Куммерфельд. Он провел у нас уже три дня и жаждал остаться еще, но у нас всего одна гостевая комната. Мириам и так пришлось освободить свою комнату для Клер и временно перебраться к брату, из-за чего дети, разумеется, перессорились. Я постоянно все улаживала и всех мирила, стараясь действовать как можно деликатнее, чтобы ни Клер, ни Эрих ничего не заметили. Иначе Клер моментально переехала бы в отель, а я ни в коем случае не хотела этого допустить. Я так обрадовалась, что она наконец со мной, в последний раз она приезжала в Пиннеберг аж в 77-м. Я целую неделю ее уламывала.

Кроме того, Эрих ужасно действовал мне на нервы. Он к тому времени окончательно впал в маразм, постоянно рассказывал одни и те же военные истории. Пока была жива Марго, она его хоть как-то унимала. А то вдруг пускался в воспоминания о своем крольчатнике в Вильгельмбурге, который от рассказа к рассказу становился все больше похожим на дворец. И часами сидел в туалете.

Во всяком случае, мне хватило ума повести дело так, что он практически добровольно согласился отчалить в Куммерфельд. Я собирала его вещи с характерным стариковским запахом, не то плесени, не то еще какой-то тухлятины, так что меня чуть не стошнило. После ужина я повела его к машине — Клер предложила отвезти его на своем «BMW». Он бодро шагал рядом со мной, пока не свернул за высокий куст гортензии. Тут вдруг его повело вбок, и он протопал прямо по клумбе с примулами, которые я высадила только в этом году, — традиционного нежно-лилового оттенка, самые любимые мои весенние цветы. Здесь он остановился. «Не хочу обратно в Куммерфельд», — проскрежетал он и понес что-то совсем уж невразумительное. Я смотрела, как шевелятся его вечно влажные губы, и представляла себе Ахима, каким он станет, когда доживет до восьмидесяти. Таким же упрямым и вонючим, как этот никому не нужный старик? Я жутко злилась на Эриха из-за примул — как же можно быть таким неуклюжим! Я стыдилась сама себя, своей бесчеловечности, и постаралась взять себя в руки. Я заговорила с Эрихом как можно ласковее, объясняя ему необходимость возвращения в приют. Per aspera ad astra,[30] утешала я себя. Зато меня ждет целых два дня с Клер.

Но, вместо того чтобы оказать мне поддержку, Клер буквально набросилась на меня — так, как она одна это умеет. Я уже почти запихнула Эриха в ее машину, и он, словно поняв неизбежность происходящего, перестал сопротивляться и вроде бы угомонился, когда она громко, чтобы он мог слышать, сказала:

— Позволь ему остаться, Нора.

Тут я не выдержала.

— Не вмешивайся, пожалуйста, — резко сказала я. — Мы должны его отвезти. Я не намерена это обсуждать.

Она быстро взглянула на меня, потом, ни слова не говоря, села за руль. Я еще поднажала и все-таки втолкнула старика в салон. Надеюсь, соседи ничего не видели, мелькнуло у меня, и надеюсь, он не расшумится. Такое уже бывало. Однажды он встал посреди улицы и заорал на весь белый свет: «Хайль Гитлер!» Слава богу, Ахим тогда был дома и в две секунды его утихомирил.

— Ради всего святого, веди себя по-человечески, — прошипела я, впихнула его на заднее сиденье, наклонилась переставить ему ноги и закинуть внутрь полы пальто, захлопнула дверцу, обежала машину, сама втиснулась в нее с другой стороны и, наконец, велела Клер трогаться.

Она чуть помедлила, а потом газанула. И в тот же миг старик издал тихий, какой-то клокочущий звук и начал валиться прямо на меня. «Сердце!» — ахнула я, этого мне только не хватало. И тут же подумала: «Какого черта здесь нет Ахима? Это его отец, а не мой!»

— Давай в больницу, — сказала я Клер. — Забудь про Куммерфельд.

А про себя взмолилась: «Милосердный Боже, только не дай ему умереть у меня на руках!» От ужаса я сама чуть не умерла.

Клер свернула на Фальскамп, и налицо Эриха упал свет уличного фонаря. Меня поразил его синий цвет. Я не слышала, как он дышит. На перекрестке Вальдштрассе она проскочила на красный свет. «А вдруг косуля?!» — мелькнуло у меня. Бред, конечно, в ночном Пиннеберге косули не переходят улицы по сигналу светофора, но с тех пор каждый раз, когда я вспоминаю этот кошмар, мне на память приходит косуля. Эрих застонал у меня на руках.

— Скорее, Клер, умоляю, скорее! — твердила я. — Во имя Господа, скорее!

Позже она говорила мне, что я визжала как сумасшедшая, и колотила ее по спине, и трясла за плечи, и вопила, что Ахим меня убьет, если я не довезу его отца до больницы живым. Ничего этого я не помню. И потом, это на меня совсем не похоже. Как и на Ахима.

Конечно, она могла остановиться, если бы захотела. Если бы действительно захотела. Вполне естественная реакция после такого страшного толчка — затормозить и убедиться, что никакой косули на дороге нет. Но Клер продолжала давить на газ, и машина неслась по булыжной мостовой. Мы доставили Эрика в больницу, и он прожил еще целых три недели. А на следующий день из «Пиннебергер тагенблатт» я узнала, кого она сбила.

Весь остаток той страшной ночи я уговаривала Клер, увещевала ее как ребенка. Вздумай она явиться с повинной, просто-напросто сломала бы себе жизнь. Появилась бы еще одна лишняя жертва, только и всего. Кому это нужно? Нет, я не забыла Папашкиных уроков и действовала из лучших побуждений, лучших — в первую очередь для Клер. Когда она позвонила мне из города, я не стала скрывать от нее правду — какой смысл? — раньше или позже, но она все равно бы все узнала. Я взяла с нее клятву никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не рассказывать про тот ужасный случай. Уверена, я поступила правильно. Больше мы с ней никогда об этом не говорили, и я не собираюсь менять раз принятое решение. Что прошло, то прошло. А сегодня вечером я устраиваю праздник.

Был один римский поэт, который перед лицом смерти собрал друзей и устроил пышный пир. И пока они угощались и веселились, незаметно вскрыл себе вены. Петроний, кажется? Да, Петроний. Хорошо, что моя память хранит что-то еще, кроме печальных событий. Хорошо, что мозги у меня еще работают.

Клер

Я опять немного укоротила волосы. С удовольствием пришла бы сегодня в ресторан лысой, но, боюсь, Нору это зрелище слишком шокирует. «Кусочек за кусочком, жизнь растаскивает нас. То, что в конце концов остается, — совсем другое…» Эта фраза из одного плохого романа Апдайка могла бы стать девизом моей жизни. С того дня, когда я впервые ее прочитала, она преследует меня — настолько точно она выражает суть всего, что со мной происходит.

Все всё время только и делали, что что-то брали у меня, и каждый думал только о собственной выгоде. Клиенты — мой вкус, Филипп — мою любовь, Старик — мое доверие, Нора и Додо, каждая по отдельности и обе вместе, — мою дружбу, и даже приютские няньки — мои локоны. Для них самым ценным во мне были мои волосы. Они ими восхищались, мыли их шампунем, расчесывали и укладывали, чтобы демонстрировать окружающим в качестве наглядного примера: смотрите, как прекрасно может выглядеть приютский ребенок! Вы только взгляните на нашу красавицу, на нашу куколку. И как они ликовали, когда Старик с женой выбрали меня. Действительно, идеальный вариант — белокурый ангелочек, с которым уж точно не будет никаких проблем. Когда меня привели к ним попрощаться, они даже прослезились. Подозреваю, в основном они оплакивали мои кудри.

А как возмущалась Сюзанна Баке, моя новая мать, когда я в первый раз обрезала себе волосы, — она целых три дня со мной не разговаривала. Мне тогда исполнилось двенадцать лет, и Старик уже целый год держал меня в плену. Она объявила мой поступок попыткой членовредительства, которому нет оправдания, и предложила ему, если удастся, выяснить его причину. Он не заставил себя упрашивать, получив отличный повод остаться со мной наедине. Его тоже огорчила утрата моих ангельских волос, с которыми он обожал играть, затем настоятельно рекомендуя мне пойти и помыть голову. Сюзанна могла удивиться, увидев меня растрепанной.

Через Давида я познакомилась с одним испанским художником, который вместо казеина подмешивал в краску сперму. Никакая другая техника, утверждал он, не дает такого стойкого сияющего цвета. Давиду это показалось забавным, кроме того, ему нравились сами картины, и он хотел их выставить. Я уперлась руками и ногами. Мы поспорили — горячо и бурно, единственный раз за долгие годы совместной работы. В первый раз мы не сошлись во мнениях относительно оценки художественного произведения. Хуже всего то, что я понимала: художник действительно талантлив. Чуть позже его перехватила другая галерея, и к нему пришел большой успех. Давид ни разу не попрекнул меня, но я знала: он во мне разочаровался. Но что я могла поделать? Мне даже просто находиться рядом с этими полотнами было невыносимо.

Додо

Чтобы доказать, что я достойна приглашения Норы, пойду приму душ, а потом серьезно займусь макияжем. Буду накладывать грим не скупясь — должна же она что-нибудь получить за свои деньги?

Тут же подумалось, что в действительно важных жизненных ситуациях я почему-то всегда выгляжу дерьмово. Я же не знаю, когда именно в мою судьбу вмешается нечто Великое, Значительное, Вселенски Масштабное, и оно, черт бы его побрал, каждый раз застает меня врасплох. И наоборот, если я чего-то жду и готовлюсь, не происходит ровным счетом ничего.

В тот вечер, когда я познакомилась с Ахимом, я всего лишь собиралась купить сигарет и, естественно, не стала ни надевать чистую блузку, ни мыть лапы, а уж тем более — голову. В общем, я приволоклась в этот кабак на углу, возле дамбы, — дыра дырой, но там стоял сигаретный автомат. От меня воняло потом, на подбородке красовался свежий прыщ, а волосы я второпях просто стянула на затылке резинкой.

И он там сидел, за столиком с типами, про которых я знала только то, что вроде бы они учились в нашей школе, и среди них он, такой серьезный и чужой… Или нет, не чужой, а какой-то далекий, что ли… Опять не то, совсем не то, я не могу подобрать подходящего слова. Никогда больше — ни раньше, ни потом — со мной такого не случалось, чтобы меня в одну секунду так ослепил мужик. Блин! Опять я не то говорю… Он был как магнит, и меня просто притянуло к нему — как булавку.

Вместо того чтобы забрать свою пачку сигарет и отправиться восвояси, я как в трансе подошла к их столу, поздоровалась с этими парнями как с лучшими друзьями и уселась рядом с ними, не очень близко, конечно, потому что сообразила, что от меня плохо пахнет. И просидела, как пришпиленная, до полуночи, хотя, уходя из дому, не выключила свет и оставила работать радио, я даже не помнила, заперла ли дверь, но мне было плевать, лишь бы сидеть рядом с ним, а он даже и не думал ко мне клеиться и вообще посмотрел на меня всего пару раз и все время, весь этот час, талдычил о каком-то занудном юридическом казусе, а я глаз не могла оторвать от его рук и представляла себе, как они меня ласкают. За весь вечер я ни разу не раскрыла рта, не старалась обратить на себя его внимание, а только выжидала, как собака, как будто инстинктом чуяла, что с ним всякие фокусы бесполезны, а рисковать я не могла.

Когда подошел час закрытия, он поднялся, наконец взглянул на меня и без всяких церемоний сказал: «Я тебя провожу». Он не спрашивал, не предлагал — просто констатировал факт, как будто между нами все уже было решено.

По пути мы не перекинулись ни единым словом, просто молча шли рядом, а у меня в голове крутилось одно: что я буду делать, если он возьмет и уйдет, так и не договорившись о нашей следующей встрече.

Возле моего дома мы остановились, и я залепетала что-то о том, что дома меня никто не ждет, что мама в Гамбурге и что я могла бы угостить его пудингом. На самом деле я хотела, чтобы он поцеловал меня и спросил номер моего телефона. Он посмотрел на меня взглядом одновременно и слишком долгим и, слишком коротким, взял ключ у меня из руки и отпер дверь, а потом поднялся вместе со мной по лестнице, и я почувствовала, как у меня в груди что-то оборвалось, хотя он меня даже не коснулся.

Дверь нашей квартиры оказалась действительно лишь прикрыта, и он нахмурил лоб.

— Забыла запереть, — сказала я. И добавила: — Хочешь кофе?

И тут он в первый раз улыбнулся. А потом потянул меня в коридор и, прежде чем я успела захлопнуть дверь, обнял, и в эту секунду я почувствовала себя так, словно в моем теле открылись какие-то неведомые шлюзы. Мы бросились друг к другу, одежда полетела в сторону, и на краткий миг у меня промелькнуло: а вдруг Ма придет. Но она не пришла. Впрочем, мне было все равно, даже если бы она нас увидела. Не существовало никого, кроме него. Кроме него и меня.

Потом мы лежали в постели, и я наполовину осушила стоявшую на кухне бутылку — Ма, когда приходила от Вуппермана, позволяла себе пропустить стаканчик. Мы пили прямо из бутылки, я набирала в рот вина, а он целовал меня, и вино перетекало изо рта в рот.

Нора уж точно мариновала бы его не меньше месяца, прежде чем подпустить к своему роскошному телу. Я часто думаю: может, и мне надо было действовать так же. Может, он подумал, что я веду себя так с каждым встречным и меня слишком легко заполучить. Потому и дорожить мной не стоит.

Чушь все это. Люди, когда у них что-то не ладится, находят тому тысячу объяснений. А когда все ладится, никто не спрашивает почему.

Нора

Какая жалость, что Клер так безбожно обкромсала свои прекрасные волосы! Почему бы ей не сходить к хорошему парикмахеру в Мюнхене или даже здесь? Причина явно не в нехватке времени или денег. Голова у нее выглядит так, словно ее мыши обгрызли, но в этом-то и фокус: чем старательнее она пытается себя обезобразить, тем восхитительнее выглядит. То ли глаза и рот стали выразительнее, хотя я так и не понимаю, в чем секрет. Фиалково-голубые глаза — не такая уж редкость. Видимо, все дело в оттенке — у нее фиалково-голубой переходит в бархатно-фиолетовый, точь-в-точь цвета фиалок «Швейцарский великан», которые я весной высаживаю на двух клумбах прямо перед входом в дом. Нижняя губа кажется немного полнее верхней, но этот эффект, скорее всего, достигается с помощью помады, и в результате ее маково-алый рот смотрится как рана на бледном лице. Будь я мужчиной, наверняка потеряла бы голову от одного взгляда на нее. Додо тоже неплохо поработала над своим лицом, но, как всегда, не удержалась на тонкой грани между яркостью и вульгарностью.

Мы шагали по мокрой мостовой, я — в середине, они по бокам. Улицы к этому часу совсем опустели. Мы шли в «Эрмитаж». Надеюсь, рекомендации портье можно верить. Он сказал мне, что это самый достойный ресторан в городе. По моей просьбе он заказал для нас столик и уверил, что мы проведем прекрасный вечер. Его познания в немецком ограничивались несколькими фразами, но словарный запас вызывал у меня умиление. «Ты проводить изысканный soirée,[31] madame!» — так он заявил. Я сунула ему банкноту и тут же подумала, что недолго мне еще раздавать чаевые, во всяком случае, вот так, собственноручно и повинуясь порыву. И уж тем более за заказ столика в дорогом ресторане.

В общем, я приняла твердое решение проявить щедрость. И если Додо и Клер нравится топать рядом со мной по этому темному городу в угрюмом молчании, — кстати сказать, топать на ужин, на который я их пригласила, — сделаю вид, что меня это устраивает. Хотя, не скрою, я бы не прочь с ними поболтать. Как раньше. О всяких пустяках. Мы бы хохотали на ходу и рассказывали друг другу всякие забавные истории из жизни, а потом остановились бы у витрины и возмутились ценами, а дойдя до памятника балерине, вспомнили бы о школе и об уроках танцев. Или о том, как в 76-м, за несколько недель до Рождества, Лотар придумал каждую ночь тайком вешать мне на дверь пакетик с каким-нибудь подарком.

Додо меня тогда засмеяла, а потом, ни слова мне не сказав, сама соорудила подарочный пакетик и в сочельник сунула его в портфель Лотара. Чтобы он подумал, что это от меня. А в пакет напихала гнилых орехов, которые насобирала с земли, наверное, по дороге в Тангштедт — там росло много орехов, и в детстве мы всегда их там рвали. На обертке она нарисовала пронзенное стрелой красное сердце, из которого вниз падали кровавые капли. Лотар, конечно, удивился, обнаружив у себя в портфеле эту гадость, и спросил меня, зачем я это сделала. Я сначала ничего не поняла, но потом, разумеется, догадалась, что это проделки Додо, и попыталась ее пристыдить. Но она только смеялась, особенно когда я сказала, что мне жалко Лотара.

Что бы она сказала сегодня, если бы узнала, какую боль причинила мне разлука с ним и какой мукой стало возвращение к Ахиму. Если бы мы могли иметь еще детей, я пережила бы это легче, но увы. По мнению Ахима, достаточно и двоих. В январе 89-го, я точно помню дату, он внезапно решил пройти процедуру стерилизации. Помню и наши бесконечные дискуссии по этому поводу, которые ни к чему не привели — он сделал так, как захотел. Его аргументы в основном сводились к тому, что за десять лет мы сэкономим кругленькую сумму на противозачаточных препаратах. Они меня не убедили — в конце концов, есть и другие методы.

Еще мы могли бы вспомнить о наших мучениях на уроках физики, которую дружно ненавидели; при этом из всей нашей троицы я была единственной, кто к ним серьезно готовился. Господин Мике обожал ставить опыты со светом, для чего зашторивал окна и курил прямо в классе, — якобы для того, чтобы нужный эффект проявился нагляднее. Для Додо это был просто праздник! Она тут же щелкала зажигалкой и принималась дымить, чтобы помочь господину учителю и усилить эффект. Или о наших велосипедных прогулках в Клевенштенерский лес или в Ведьмину пещеру, где мы устраивали пикники. Мы с Додо загорали без верха, трясясь от страха, что за нами кто-нибудь подсмотрит, а Клер стояла на шухере. Или как Клер, выйдя из магазина, потеряла камамбер, и как на него случайно наткнулась сумасшедшая фрау Йессен. Потом она рассказала, сколько всего уже нашла на автобусных остановках: золотое обручальное кольцо, а уж монет — так просто без счету, но чтобы камамбер… У нее были сердитые и какие-то водянистые глаза, но в тот знаменательный день она от радости расплакалась и позволила нам выгулять ее собаку — вздорную жесткошерстную таксу по кличке Шалун. Когда она своим дребезжащим голосом подзывала ее, крик разносился за три улицы. Додо здорово умела ее передразнивать, сразу и не догадаешься, кто вопит: старая фрау Йессен с водянистыми глазами или наша подруга.

Ах, какое время! Тогда мы думали, что втроем в силах завоевать весь мир. Скажи мне кто-нибудь тогда, что пройдет всего два десятка лет, и мы будем вот так шагать рядом и не знать, что сказать друг другу, как делаем это на протяжении последних десяти минут, — не поверила бы.

Клер

Как славно молча идти по переулкам, слыша только звук собственных шагов и дыхания, да еще время от времени — визг автомобильных тормозов и телевизионные выстрелы из распахнутых окон домов. Чуть погодя в многочисленных церквах начинают бить колокола, и их плавный перезвон плывет над нами. Значит, скоро восемь.

Несмотря на две таблетки «Ленца-9», которые я приняла перед выходом из отеля, в голову лезет Люкка. Во Флоренцию мы больше не ездили. Не сговариваясь, единодушно решили избегать этот город, а друзьям и знакомым говорили, что там стало слишком шумно и суетно — слишком много японцев, слишком длинные очереди в Уффици и Баргелло.

Прошли долгие месяцы, прежде чем мы опять собрались вместе поехать на отдых. Каждый из нас занимался своей работой, мотался по командировкам, иногда по целой неделе, и мы все реже оставались наедине у себя в квартире, не говоря уже о постели. После Флоренции мы стали спать по разным комнатам. Но потом его родители пригласили нас на Рождество в Ибицу, в свою новоприобретенную finca,[32] — хотя бы на пару дней. Они обратились к Филиппу с просьбой спроектировать пристройку в виде гостевого крыла, не нарушая стиля старинного особняка. Он ехал с удовольствием, радуясь предстоящей встрече с братьями и сестрами, дядьками и тетками — Пиларди всегда поддерживали тесные родственные связи.

Мне Филипп предложил, если я хочу, остаться дома, и я сразу согласилась, но потом поняла, что не имею права капитулировать.

— Нет, я поеду с тобой, — сказала я. — Разумеется, если ты не против.

Мы были на кухне и стоя пили свой утренний кофе. Молока не оказалось, и Филипп перерыл все полки на предмет возможных запасов сухого молока, он терпеть не мог черный кофе. Хлопнув дверцей шкафа, он сказал:

— В конечном итоге вопрос в том, способна ли ты еще терпеть мое общество. — И распахнул следующую.

Я понимала, что он прав. Я сама не понимала, как такое возможно, но я, как никогда, нуждалась в его телесной близости, страсть к нему буквально душила меня. Я как будто стояла каждой ногой на льдине, и эти льдины расходились в разные стороны.

— Я люблю тебя, Филипп, — прошептала я.

— Слова! — сказал он. — Послушай, тебе надо навести порядок у себя в голове, потому что сейчас у тебя там кавардак. К сожалению, я не психиатр, Клер. Наверное, тебе нужна помощь, но я не в силах тебе помочь. Я не в силах изменить тебя.

— Если ты меня любишь… — начала я. — Я думаю, что…

Он резко повернулся ко мне.

— Хватит увиливать! — воскликнул он. — Если ты, то я, если я, то ты… В любви все не так. В любви все просто. А у нас не любовь, а сплошная говорильня. Как же, черт возьми, ты этого не поймешь, с твоим-то умом!

Он смотрел на меня и ждал ответа, а я целое сумасшедшее мгновение раздумывала, что ему сказать. При желании он прочитал бы в моих глазах, что мне нужно одно — его доверие. Но он опять повернулся к шкафам:

— Ты хоть знаешь, как тебя называет твоя лучшая подруга?

Мы на краю, поняла я. Надо срочно сменить тему разговора.

— Может, нам куда-нибудь съездить? — помедлив, предложила я. — Побудем одни, только ты и я, как раньше.

— Во Флоренцию, например? — Он не скрывал злости. Мне стало горько. Как я хотела все начать заново. Я бы ничего от него не утаила.

— Куда хочешь, — сказала я. — Дай мне еще один шанс.

Вместо ответа он выплеснул свой кофе в раковину и вышел из кухни.

На Рождество мы улетели на Ибицу. Семейная суматоха и работа Филиппа над эскизом пристройки стали причиной того, что днем мы почти не виделись. Спали мы в одной комнате, впервые за долгие месяцы, и даже любили друг друга, но молча, как будто из чувства долга, и оттого унизительно. По утрам, когда другие пары собирались под солнцем на завтрак, в халатах, еще теплые после постели, каждый понимал, чем занимались ночью остальные. В воздухе так и веяло чувственностью, от которой у меня перехватывало дыхание. Только я выделялась на общем фоне и сознавала свою ущербность.

На обратном пути, в самолете, я попыталась объяснить Филиппу причины своего поведения, прося понять меня. Хорошо, сказал он, если я возьму маленький отпуск, он тоже постарается выкроить несколько дней отдыха и съездит со мной в Италию. Его предложение — Люкка. Там мы еще ни разу не останавливались.

Мне пришлось срочно слетать в Нью-Йорк и Сан-Франциско, потом мы организовали большую выставку Поллока в Мюнхене, а он еще несколько раз съездил к родителям в Ибицу — все из-за той же пристройки, — так что осуществить свою задумку мы смогли лишь в начале лета, встретившись в Милане, куда он приехал из Испании, а я из Мюнхена. Едва сойдя с самолета, мы взяли напрокат машину. Было третье июня.

Мы прибыли в Люкку поздней ночью, и он уснул, не успев лечь в постель. На следующий день мы бродили по городу, который я немножко знала, потому что раньше ненадолго случайно заезжала сюда и с тех пор мечтала побыть здесь подольше. Мы бродили от Piazza к Piazza,[33] пока наконец не остановились у Сан-Микеле с его прекрасным полосатым фасадом, возле которого познакомились с одним английским писателем и его незрячей супругой, и те пригласили нас поужинать вместе. Весь вечер Филипп блистал остроумием, и на прощанье слепая англичанка сказала мне, что давно не проводила время так чудесно с почти незнакомыми людьми. И что я, должно быть, счастливая женщина, если со мной такой потрясающий мужчина.

Филипп предложил вернуться в отель через городской вал, и я согласилась. Мне было хорошо шагать рядом с ним теплой летней ночью, вспоминая про себя смешные шутки, то встречаясь с ним взглядом в свете фонарей, то снова теряя его во мраке. Я чувствовала себя защищенной и не сомневалась, что сегодня ночью смогу доказать ему свою безграничную любовь. У нас все пойдет как раньше. Городские куранты пробили полночь. И тут он внезапно остановился и сказал мне.

Скорее всего, он все решил еще в Ибице. Он намеренно привел меня в такое место, где я была перед ним безоружна, он ведь знал, как я люблю Италию. Лето, теплая ночь, напоенная восхитительными ароматами пиний и олеандров, и мы, неспешно бредущие через городок, своей непередаваемой атмосферой чарующий даже сильнее, чем Флоренция. Уже в Ибице он решил, что Люкка очарует меня и это смягчит удар. Со снайперской точностью он выбрал место и время, уверенный, что я не смогу сопротивляться. Под бой часов.

Додо

Какого черта мы не взяли такси?! Холод собачий, ветер так и свищет, и город мрачный, и мне позарез нужно купить новое пальто, длинное и теплое, вот только на какие шиши?

Проклятая сырость проникает под одежду, как будто сама смерть щупает меня своими пальцами. Ма говорила про такую погодку: в самый раз для стирки. Чего она только не пережила в то ужасное время, в войну и первые послевоенные годы. Ничего не было — топить нечем, есть нечего. Они часами кипятили белье в котле — стирального порошка тоже не было, — а потом вешали сушиться. Покрывала выжимали вдвоем, одной не справиться. И так — целыми днями. Думаю, для нее самой большой радостью в жизни стала первая стиральная машина. И конечно, Фиона, хотя я так и не показала ей официального отца, о котором, впрочем, она никогда не спрашивала.

Мне это кажется странным. Я на ее месте наверняка захотела бы узнать, кто этот тип. Если Фиона когда-нибудь объявит мне, что она беременна, а кто отец ребенка — не мое дело, не уверена, что так легко проглочу это. А ей, по-любому, башку оторву — за глупость. Зря, что ли, я ее учу не связываться со всяким дерьмом.

А потом у Ма появились бы правнуки. С ума сойти. Жалко, что ее больше нет. Сколько мы с ней собачились, а ведь, если подумать, ничего на свете я не хотела бы больше, чем жить с ней и с Булочкой. Чем мы не семья? Я так классно это все себе представляла: бабушка, мать и дочь вместе под одной крышей. А свои романы, в конце концов, я могла бы крутить и за пределами дома. Кроме того, не век же мне их крутить.

Все-таки мы чокнутые: с одной стороны, нам жалко, что мы стареем, а с другой — даже не замечаем, как бежит время. Когда Булочке стукнет восемнадцать, мне хочешь не хочешь придется ей все рассказать, а там пусть сама решает, как ей быть со своим Папочкой. И еще надо будет свозить ее в Пиннеберг и посадить розовый куст на могиле бабушки — она меня уже давно об этом просит. И мне будет все равно, кого я там встречу, Нору или Ахима, в этой вонючей дыре, где трусливые сволочи давят хромых женщин и даже не останавливаются посмотреть, жива ли жертва.

Нора

Мы уже дошли до «Эрмитажа», когда я наконец не выдержала и прервала этот заговор молчания.

— Вы что, — сказала я, — есть совсем не хотите?

По-моему, Клер, меня даже не услышала. Высокая и стройная в своем элегантном белом пальто, с коротко стриженными волосами, отливающими в свете фонаря, как мишура, она остановилась на тротуаре в паре метров от нас и оглянулась назад, словно хотела навсегда запечатлеть в памяти влажный блеск булыжника. Додо швырнула окурок на канализационный люк и тоже проигнорировала мой вопрос.

— Слушайте, давайте просто хорошенько отдохнем, — как можно дружелюбнее заговорила я. — Пошли. Выпьем по аперитиву — и настроение сразу поднимется. Говорят, здесь исключительно вкусно готовят утку.

Клер перестала оглядываться по сторонам и с ужасом уставилась на меня. Додо засмеялась, но как-то невесело. — Утка, Клер! — хмыкнула она. — Мне это что-то напоминает. Хенли-на-Темзе, если я ничего не путаю…

— О чем это ты?

— Так, ни о чем, — отрезала Додо. — Маленький секрет. У тебя ведь тоже есть секрет? Может, махнемся? Прямо тут?

Откуда в ней вдруг такая агрессия? Что ее задело? Я решила не реагировать на ее грубость.

— Столик заказан на восемь. Мы и так уже опаздываем. Пошли.

— Ты всегда была законченной трусихой, — подвела итог Додо, прошествовала мимо меня и распахнула дверь ресторана.

Я проглотила возмущение и дождалась Клер. Взяла ее под руку, не обращая внимания на ее попытку вырваться.

— Что это за история с Хенли? — спросила я. — Вы что, ездили туда с Додо?

— Нора, Нора, — ответила она, и в ее голосе зазвучали те же интонации, что у Лотара тогда, в планетарии, — невыносимо доброжелательные и убийственно-снисходительные. — Ну чего тебе в жизни не хватает? Оставь ты ее в покое.

— Слушай, — возмутилась я, понимая, что моему терпению приходит конец. — Она постоянно меня подкалывает, постоянно язвит. У ангела нервы не выдержат! Между прочим, я сильно подозреваю, что она нам морочит голову. Мне кажется, дела у нее идут далеко не так блестяще, как она хочет показать. Я все время за ней наблюдаю и точно тебе говорю: она на грани срыва. Может, опять на работе неприятности, как ты думаешь?

— Сама у нее спроси, — отмахнулась Клер.

Мы вошли в ресторан. Свечи, приглушенные голоса, волнующие запахи, тихое позвякивание приборов, звон бокалов — все здесь дышало наслаждением и умением радоваться жизни. И деньгами. Гардеробщик уже помогал Додо снять куртку.

— Только не сейчас, — прошептала я Клер. — Помоги мне, пожалуйста, еще чуть-чуть подержать ее в узде. Понимаешь, сегодняшний вечер для меня очень важен.

Клер

Нора права, Додо взвинчена до предела, не человек, а мина замедленного действия. Одно неосторожное слово — и взорвется, я ее знаю. Она залпом проглотила свой аперитив, но алкоголь не помог ей расслабиться, а это плохой знак. Лично я из-за «Ленца-9» ограничилась бы водой, тем более что может возникнуть необходимость притормозить Додо, как я делала уже не раз. В каждой нашей поездке именно я обеспечиваю всеобщее благополучие: перебиваю, успокаиваю, подговариваю и перевожу разговор на безопасную тему. Надоело. Когда-нибудь я не выдержу, и весь этот фасад обрушится. Ну и пусть. В конце концов, я уже поняла, что мне нечего надеяться на их поддержку, сочувствие и утешение. С чего я вообще вообразила, что они способны мне помочь?

Конечно, мне следовало предостеречь Додо еще тогда. Еще на выпускном у меня появились сомнения насчет Ахима; я поймала на себе его оценивающий взгляд. Тогда я списала это на присущую мне сверхчувствительность. Через три недели после бала мы с Додо собирались уехать отдыхать. В один из дней я решила после обеда съездить в Гамбург, купить купальный костюм и сандалии. Додо не могла составить мне компанию, она как проклятая вкалывала в кабаке, чтобы заработать на поездку. Мы столкнулись с ним около вокзала, он как раз шел из университета. Он пригласил меня в кафе. Мне не хотелось с ним идти, но он проявил настойчивость.

— Зайдем на полчасика, ты ведь не спешишь, — сказал он, и эта фраза мне не понравилась.

Несмотря на это, я пошла с ним в «Чибо». Ладно, говорила я себе, все равно через пару недель столкнемся с ним в Италии, почему бы не пообщаться, не найти общий язык — ради Додо, которая была от него без ума и считала его мужчиной своей жизни. И верила, что и он любит ее не меньше.

Но о Додо он почти не вспоминал. До меня не сразу дошло, что ему надо, а он уже успел выведать у меня буквально все о Норе — о ее родителях, отцовской конторе, их положении в обществе. Предлогом послужил наш выпускной бал, на котором он танцевал и со мной, и с ней. Он мастерски поддерживал непринужденную беседу, болтал о том о сем, но в конце концов обязательно сводил разговор к Тидьенам. Я заподозрила неладное, когда он спросил, насколько серьезно у Норы с тем нелепым парнем, долговязым и прыщавым. Ему-то что за дело? Ответ явился сам собой: да он просто зондирует новую почву. Очевидно, Нора оказалась самой жирной рыбиной из тех, что проплывали мимо него.

Он, конечно, заметил, что я делаюсь все немногословней, и сменил тактику. Спросил о моих планах на будущее, но таким тоном, который выдавал его с головой: его это совершенно не интересовало, так, small talk. Мне стало противно, и я распрощалась. Он не стал меня задерживать. Я только спросила: «Передать Додо привет?» Он иронически улыбнулся и ответил:

— Не обязательно. Я все равно с ней увижусь сегодня вечером.

Еще одна насторожившая меня фраза. Его «все равно» вовсе не означало «как всегда, слава богу, и я этому рад». Оно значило: «Она крепко сидит у меня на крючке. Она без меня и дня не проживет».

Уже в пути я рассказала Додо об этой встрече. И осторожно дала ей понять, что думаю об Ахиме. Но она только рассмеялась:

— Ты, как всегда, чертовски подозрительна, Клер. Ко всем мужчинам. Ахим меня любит, я это знаю.

Она была так счастлива, так уверена в нем и его чувствах. А он уже открыл охоту на более выгодный объект.

Додо

Она настояла, чтобы мы взяли комплекс, хотя ни мне, ни Клер не нужен пир из шести блюд; в таком шикарном кабаке на него, вероятно, уйдет несколько часов. Но попробуй поспорь, ведь это она нас пригласила! Может, просто испугалась, что жратва a la carte[34] обойдется слишком дорого? В меню ведь проставлены цены, правда, Нора? Уж этому-то твой жадный Папашка тебя точно научил, а может, ты впитала жадность с молоком матери.

Amuse-gueule[35] и суп мы еще кое-как одолели. Нора опять принялась пускать слюни по поводу каких-то забавных случаев из наших прошлых поездок, про которые мы с Клер давно успели позабыть, — была охота помнить всякую фигню. Удивительно, что она еще не начала строить планы на будущее, но это испытание, по всей видимости, ждет нас в последний вечер. Она ни за что на свете не откажется от наших путешествий втроем. Трогательно, не спорю, но, бог ты мой, не помрем же мы, в самом деле, если сделаем маленькую передышку.

Наверняка она задумала нечто особенное, ведь следующая поездка состоится уже в новом тысячелетии, если считать по всеобщему фальшивому календарю. Не знаю, может, во времена далекой молодости это нас действительно воодушевило бы, хотя, если честно, мы тогда вообще не представляли себе, что будем жить в двухтысячном году. Эта дата казалась такой же далекой, как эпоха какого-нибудь Карла Великого. Где мы тогда будем жить и как — счастливо, конечно, как же еще! В детстве никто не думает, что позже все может пойти наперекосяк. Что ты, как говорится, по закону Архимеда, начнешь превращаться в старуху. Спрашивается, не лучше ли помереть молодой? Люди после тридцати постепенно переходят в состояние высохших мумий, в особенности если они ко всему становятся родителями: серьезными, нудными, вечно всем недовольными. Их жизнь прошла. Интересно, моя Булочка тоже так думает?

На закуску у нас — довольно культурная беседа и утиная печень в горшочке. На вкус — нечто тошнотворное, даже не представляю, из чего они это состряпали. Обслуживает нас приторно-слащавый юноша лет двадцати, молоко на губах не обсохло, беспомощный, как щенок, а за ним строго надзирает высокомерный maître с глазами Аргуса. Меняя тарелки, официант уронил мой прибор на пол. Цербер сделал стойку и навострился к нашему столу, но я оказалась шустрее: наклонилась, подняла эту несчастную вилку и с улыбкой протянула мальчонке: «Pas de problème, monsieur».[36] Потому что вспомнила, как однажды нечто подобное случилось со мной. На обеде у Тидьенов, в их священной столовой. Я тогда нырнула под стол, достала упавший нож и как ни в чем не бывало вернулась к еде, но тут на меня напустилась Мамуля: «Этим ножом больше нельзя пользоваться, Доротея! Неужели мать не научила тебя этому?» Я покраснела так, как в жизни не краснела. Маленькая невоспитанная нищенка с дурными манерами.

Наш милый официант тоже покраснел как томат. Обернувшись, я проследила, как он исчез с тарелками на кухне, где его, вероятно, ждет нагоняй. Когда я снова повернулась к столу, Нора смотрела на меня со своей знаменитой покровительственной улыбкой.

— Ты чего?

— Тебе не стоило так смущать бедного мальчика.

Я взяла сигарету из пачки Клер. Спокойно, Додо, спокойно.

— Что же я такого сделала?

— Ну как тебе сказать… — Она жеманно закатила глазки. — Ты так на него смотрела… Правда, Клер? Он совсем растерялся.

Как мне хочется гавкнуть ей в ответ: не твое, дело, на кого и как я смотрю, ты мне не мать, черт побери! Моя мать, впрочем, делала замечания деликатней.

Но Норе все неймется:

— А помните стажера, который вел у нас химию? Как же его звали? Как-то интересно.

— Холефляйш, так? — Из нас троих Клер химия давалась хуже всего, выше «тройки» она не получала — самая плохая ее оценка.

— Точно! Холефляйш. — Нора опять делано засмеялась. — Такой лопоухий. Помните, у Додо от горелки вспыхнули волосы? Она заорала, и кто-то из мальчишек вылил ей на голову стакан воды? Блузка намокла, а Додо была без лифчика. У Холефляйша чуть глаза из орбит не вылезли, помните?

Что за чушь она несет! Уж не думает ли она, что я тогда специально подожгла волосы?

— И что? Что ты хочешь этим сказать?

Она взяла бутылку вина и разлила по бокалам:

— Да так, ничего. — Сама невинность! — Только то, что ты уже тогда привлекала мужчин. Я тебе просто завидую, понимаешь? Твоей силе притяжения.

Это называется фальсификация истории.

— Во-первых, — начала я, — «кто-то из мальчишек» был не «кто-то», а твой ненаглядный Пикеллотти. И я не виновата, что у него крышу снесло. А во-вторых, что это значит — ты мне завидуешь? Это что, шутка века? — Я откинулась назад и едва не задела юного официанта, который принес рыбу.

Нора, поджав губки, дождалась, пока он расставит тарелки. Никаких споров — пожалуйста! — при обслуживающем персонале. Потом взяла вилку для рыбы.

— Почему это он вдруг стал «моим»? — возразила она. — Я никогда не отвечала ему взаимностью, и тебе это прекрасно известно.

— Кстати, что с ним стало? — спросила Клер. — Он вроде бы здорово играл на фортепиано?

— Да?! Разве? — пискнула Нора. У нее проблема с куском налима, который она никак не может нацепить на вилку. Ай-ай-ай, что сказала бы Мамуля?

— Тебе лучше знать, — огрызнулась я. — Для тебя он уж точно сочинял концерты. Твой Пикеллотти.

Она посмотрела на меня каким-то странным взглядом и сказала:

— Ты ошибаешься, Додо. И зря ты этим шутишь. Я правда тебе завидовала. Часто. И во многом.

Ах вот как? Ну хорошо, раз тебе так хочется, ты у меня сейчас получишь, и плевать мне на все.

— А кто у кого увел парня! — заорала я. — Как там насчет твоей силы притяжения, а? Ты не забыла про наш выпускной? Про тот фокстрот?

Она опустила вилку с наколотым на нее ломтиком рыбы и вздохнула:

— Но это же старая история! Я думала, все уже всё забыли. И в любом случае первый танец, который я танцевала с Ахимом, был медленный вальс. У тебя что, неприятности на работе? Ты такая раздражительная…

— Фокстрот, — отчеканила я. — Спорю на что угодно. Скажи ей, Клер!

Клер пожала плечами, глядя куда-то мимо нас:

— Это что, так важно?

Тут бы Норе и заткнуться, но ее явно понесло.

— Ты проиграешь, — сказала она. — Это был медленный вальс. Я уверена. Я все прекрасно помню.

— Ну конечно. Ты все запомнила — только по-своему. Может, ты вообще не уводила у меня Ахима? Он просто упал с небес — и прямо тебе в руки.

Она вздохнула еще раз, пожалуй, слегка театрально:

— Господи! Ты же сама еще вчера сказала, что давно меня простила.

Ее нарочито мученическая мина окончательно вывела меня из себя. Опять она ухитрилась всучить мне крапленую карту! Как это на нее похоже!

— Клала я на извинения! — не поддалась я. — Сейчас речь не об извинениях. Пора выяснить правду. О тебе, обо мне и об Ахиме.

Клер отодвинула тарелку:

— Слушайте, может, вы как-нибудь попробовали бы выяснить все это между собой? С глазу на глаз?

Ну конечно, ей неохота присутствовать при скандале. И правильно, она-то здесь ни при чем.

Но Нора проигнорировала брошенный Клер спасательный круг. Вот глупая корова.

— Извини, Клер, но нам действительно необходимо выяснить все до конца. Здесь и сейчас. А правда заключается в том… — Она перевела взгляд на меня и на миг умолкла. Знаю я эти штучки. С такими вот идиотскими искусственными паузами она, наверное, привыкла разговаривать со своим муженьком. — Правда в том, что я вовсе не уводила от тебя Ахима. Он просто влюбился в меня, вот и все. Мне было очень жаль. Тебя.

Жаль. Меня. Ах, вот оно что!

— В тебя? — Не мне бояться ее взглядов. — Или в твои деньги? Или в адвокатскую контору старого Тидьена? В обустроенное гнездышко, где тепло и сытно? Ты не хуже меня знаешь, как Ахим мечтал вырваться из своей вонючей конуры! Для него были хороши любые средства!

«Даже ты», чуть не брякнула я, но придержала язык. Пока.

Некоторое время она молча ела меня глазами, а потом снова взяла свою вилку для рыбы.

— Это удар ниже пояса, — сказала она. — Тем более что на все это дело можно посмотреть и с другой стороны. И тогда, как бы ты ни противилась, тебе придется признать, что он сделал это ради меня. Ради любви ко мне. Но я тебя понимаю.

Час от часу веселее!

— Она понимает! — воскликнула я. — Щас со смеху помру! Да когда ты хоть что-нибудь понимала? Что ты вообще знаешь о жизни за пределами своего мещанского мирка? Ты только и умеешь, что заметать неприятности под ковер! Он ведь тебя этому обучил, твой лживый Папашка?

— Не смей говорить о моем отце! — Ага, ее задело. — Ты не имеешь права!

— Или вы сию секунду прекращаете, — вступила Клер, — или я немедленно ухожу.

— Ну наконец-то! — обрадовалась я. — Надоело быть ханжой, да? Вот и прекрасно! Давно пора вскрыть этот гнойник!

Нора снова уронила на стол вилку для рыбы. Выпучив глаза, она растерянно переводила взгляд с меня на Клер и обратно.

— Какой еще гнойник? — дрожащим голосом пролепетала она. — Вы, собственно, о чем?

Нора

Клер уставилась на свою рыбу, не в силах поднять на меня глаза. Зато Додо смотрит на меня в упор, и ее лицо так и пылает злобой. Но не только злобой. Триумфом. Я чувствую, как у меня внутри образовался пылающий ком, и он все растет, распухает, вот он уже добрался до горла. Я хочу сглотнуть и не могу.

— Тебя и вправду никогда не интересовало, кто отец Фионы? А то, что твой Ахим так часто наведывался в Рейнскую область? Что он тебе врал? Работа требует?

Лжешь, хочется мне закричать, но я смотрю на Клер и понимаю: это правда. Ахим и Додо. Против воли воображение рисует мне ужасные картины. Все сходится, как я раньше ни о чем не догадалась? Боже ты мой! Подошел официант, но Клер движением руки прогнала его. Я не знаю, куда девать глаза, которые изучают бокал с вином. На нем жирные следы от пальцев, но я взяла его и выпила вино до дна. Это не помогло, пылающий ком в желудке не погас, а кажется, стал еще больше. Ахим и Додо. И Клер, которая все знала. И я в стороне. Представляю, как они это обсуждали и смеялись надо мной и моей тупостью. Монстры равнодушия, бессердечные мерзавки! Я ненавижу их, ненавижу обеих, они никогда не были мне подругами! Все это — ложь, десятилетия лжи.

Я вскочила, опрокинув стул и схватила сумочку. — Я ухожу, — сказала я. — Не смейте идти за мной.

Клер

Поздно. Теперь ничего не остановить. Это как костяшки домино, заденешь одну — попадают все. Одна за другой. Милость Твоя до небес, истина Твоя до облаков.

Додо

Все-таки расплатиться она не забыла. Швырнула на стол пару купюр, прошипела что-то невнятное смущенному мэтру и потрясенному молодому официанту, сорвала пальто с вешалки и выскочила наружу. Как в подобной ситуации должна себя вести настоящая светская женщина? Клер должна знать, но она сидит как истукан, уставившись в пустоту. Какого черта! Что с ней?

— Я тоже делаю ноги, — сказала я со всем самообладанием, на какое еще была способна, и поднялась. — Что с тобой?

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом, потом, не говоря ни слова, встала. Может, решила наказать меня пренебрежением? Не удивлюсь, это в ее стиле.

— Извини, Клер, — пробормотала я. — Я испортила тебе вечер. Не говоря уж о Норе. Но я больше не могла терпеть, ты хоть меня пойми. Может, сегодня день правды?

Она позволила мэтру помочь ей надеть пальто, пока я совершенно самостоятельно натягивала на себя куртку.

— Что такое правда? — сухо произнесла она. — И кого она интересует? Тебе ведь было нужно совсем другое.

Я уже почти дошла до двери:

— Да? Что же, скажи на милость.

— Реванш, — сказала она, нет, не сказала, а швырнула мне это слово, как кость собаке.

Я потащилась за ней следом, и мы вышли на холод. Дверь за нами бесшумно закрылась.

— Ну вот, ты ей и отплатила, — надевая перчатки, сказала она. — И как? Полегчало тебе?

— Не то слово, — ответила я. — Но ты многого не понимаешь. Тебе незнакомы такие низменные чувства.

— Ты так думаешь? — В ее глазах появился странный блеск, как будто она сейчас заплачет. Но нет, не заплакала. Наверное, извела весь запас слез в туалете на катере. — Я многое могла бы тебе порассказать о своей мстительности, — добавила она. — И о тех, кого я погубила. — И быстрым шагом пошла прочь.

А мне-то что теперь делать? Послать ее к черту или как? Я побежала за ней, попыталась схватить ее за рукав:

— Я ничего не поняла! О чем ты говорила? Объясни!

И тут я увидела Нору. Она сидела на ступеньках через два дома, нелепо скорчившись, уткнув лицо в ладони. Если ее рвет, подумала я, господи помилуй, что за ассортимент она сейчас выдает. Тыквенный сливочный суп-пюре, утиная печенка, пара бокалов «Помероля», хлеб и масло, да еще тот злополучный кусочек налима… Ну что ж, никому не мешает хорошенько проблеваться, — все порядочные немцы за границей всегда поступают именно так.

Клер тоже увидела ее. Помедлив минуту, она двинулась к ней.

— Пошли, — сказала она. — Вставай, Нора. Мы возвращаемся в отель.

Этим «мы» она как будто оттолкнула меня и заняла сторону Норы — обиженной и несчастной. Ну и катись, предательница! Бросаешь меня здесь, на холоде? Или ждешь, что я потащусь за тобой как побитая собака?

Нора поднялась и достала из кармана пальто носовой платок.

— Оставь меня, я пойду одна. — Звучно, как в трубу, высморкалась, всхлипнула еще пару раз. — Оставьте свое сочувствие при себе.

Как вам это понравится!

— Да кто здесь тебе сочувствует? — рявкнула я. — За кого ты себя принимаешь?

Она внезапно вскочила — вылитая фурия. Подлетела ко мне, шерсть дыбом, ни дать ни взять взбешенная кошка, того и гляди вцепится в лицо.

— Закрой свою пасть! — заорала она. — Признавайся, сколько это продолжалось у тебя с Ахимом? Или еще продолжается?

— Ничего больше не продолжается, — сказала я и отпихнула ее от себя. — Все кончилось. Но если тебе интересно, это я с ним порвала, а не он со мной. Если бы это зависело от него, он бы тебя уже бросил и жил бы со мной. Бабла у него теперь и своего до фига и больше. Но только он мне до задницы. Можешь владеть им до вашей совместной блаженной кончины.

По счастью, я вовремя увидела, как она замахнулась, и ее кулак просвистел в миллиметре от моего лица. Вообще-то у нее довольно сильный удар, не зря она играла в теннис, а починка зубов за бешеные деньги — последнее, что я могу себе сейчас позволить. Но ее замах ушел в пустоту, и она опять завыла.

Меня охватила холодная злоба.

— А ну прекрати сейчас же! — Я схватила ее за плечи и затрясла так, что ее голова начала подпрыгивать, как у куклы. — Что ты вообще себе думаешь? Что в твоей жизни и дальше будет одна только сахарная вата? Ты и так все получила задаром, сразу, не успела появиться на свет! Тебе всегда доставался самый жирный кусок! А трудностей не хочешь? Ты думаешь, это конец света, если у тебя мужик загулял? А про настоящие проблемы ты что-нибудь слыхала? Нет? Так я тебе могу рассказать!

Она с трудом вырвалась от меня. Слезы у нее иссякли.

— Я не желаю больше тебя слушать, Додо, — отчетливо выговорила она. — Во всех своих несчастьях ты виновата сама. Почему Ахим переметнулся ко мне? Потому что ты бросила его одного. Ты не должна была уезжать тогда с Клер. Но тебе ведь надо таскаться по всему миру, ты без этого жить не можешь. Думаю, и с другими мужчинами ты вела себя так же, потому что слово «верность» тебе незнакомо. И для Ахима это не секрет.

Она произносила эту речь, едва не вплотную приблизившись ко мне, так, что я могла рассмотреть ее искаженную злобой рожу во всех подробностях: крупные поры, склеившиеся ресницы, жирный грим, избыток румян, размазавшаяся помада. Какая же она все-таки уродина.

— Ты, как всегда, права, — не сдержавшись, взвизгнула я. — Я тогда классно оттянулась. Особенно под конец, в амстердамской больнице. Когда из меня выскребали ребенка Ахима! Навеселилась на всю жизнь! Но ничего, я же сама во всем виновата, не правда ли?

Ее аж передернуло. Но она собралась с силами и ответила:

— Правда. Именно ты. И я здесь ни при чем.

— Ну конечно, — сказала я. — И никто ни при чем. Просто жизнь такая. Моя, во всяком случае. Благодаря твоей верной дружбе.

На какой-то миг настала тишина. Ее криво накрашенные глаза вдруг напомнили мне Шалуна фрау Йессен — ту самую придурочную таксу, я как раз проходила мимо ее дома, когда шавку хватил третий, и последний, апоплексический удар.

Улицу огласил взрыв хохота, наверное из «Эрмитажа». Нора вздрогнула, резко повернулась и убежала прочь. С нее достаточно.

Нора

Надеюсь правильно иду точно не знаю должна искать сама эта церковь вроде знакомая Ахим хотел именно меня и как это я ничего не замечала так долго не замечала интересно Папашка когда-нибудь Мамуле Додо посадили в гинекологическое кресло заставили раздвинуть ноги звон стерильных инструментов клубок кровавой слизи бросили в чашку или тогда в Голландии по-другому слава богу мне никогда а могло с Лотаром почему Клер никогда ни намеком деньги и контора конечно и его более чем скромное происхождение действительно ужасно пациенты больничной кассы Хонекера а врачи в клинике кто бы еще обеспечил его матери такой хороший уход через день а под конец ежедневно как на работу хорошая невестка а ко мне кто придет тем более в такую даль дети а что дети если только из чувства долга лучше не надо вот если от души да и в памяти остаться живой и веселой и сколько это продлится еще вопрос почему Фиона откуда такое имя похожа на него или на нее бедный ребенок ни в чем не виноват вот значит почему никогда ни одной фотографии выходит всего на пару лет моложе Мириам сводная сестра дурацкое слово что скажут дети Мириам всегда хотела чтобы у нас еще но никак не получалось я бы с радостью а может у Ахима еще где-то на стороне теоретически возможно конечно до стерилизации вот же он отель всегда отлично умела ориентироваться немедленно собрать вещи еще успею на поезд вот только куда

Клер

Меня охватило непреодолимое желание двигаться, пройтись по городу, всеми органами чувств ощутить прохладу воздуха, брусчатку мостовой, ночные шорохи и запахи — простые вещи, существующие помимо нашего участия и не имеющие ничего общего с людьми и их ненавистью, жадностью, мелочностью и страхом. Мне необходимо побыть одной, я ни с кем не хочу сейчас разговаривать, тем более обсуждать тот фарс, что разыгрался сегодня вечером. Я в нем не играла ни одной, даже самой маленькой роли. Прежде всего надо как-то отвязаться от Додо, которая сейчас проклинает этот холодный город, а заодно и весь мир. Думаю, она испытывает муки совести, — не может же она вот так небрежно зашвырнуть Нору в адскую бездну и продолжать жить как ни в чем не бывало. Но здесь уж я бессильна.

Наконец на горизонте появилась стоянка такси. Очень хорошо, сейчас посажу ее в машину. Надеюсь, она не увяжется за мной. Но она внезапно остановилась.

— Скажи-ка, Клер, — она закурила сигарету, — а что ты такое говорила? Что вроде ты кого-то там погубила?

Сразу двоих, если уж на то пошло. Первым был Старик. Нет, если я вымолвлю хоть слово, мне от нее не избавиться. Придется начать издалека, рассказать, как это произошло в первый раз, в каком ужасе я была и несколько лет вынуждена была терпеть Старика, не зная, кому открыться, к кому обратиться за помощью и поддержкой. И как через четыре кошмарных года, незадолго до моего пятнадцатого дня рождения, я придумала способ отомстить ему. Когда он в очередной раз набросился на меня, я записала эту сцену на видео, а потом стала шантажировать его кассетой — только много позже я узнала, что суд не принял бы ее в качестве доказательства. Но это и не требовалось, главное, что он воспринял угрозу серьезно, — аж трясся весь от страха — и оставил меня в покое. Наконец-то я получила над ним власть и только благодаря этому выдержала последние годы с ним и Сюзанной. А что мне оставалось делать? Смириться и притвориться, что ничего не случилось?

Я вовсе не стремилась взорвать их жизнь — меня погребло бы под осколками. Я хотела одного — бежать от них, и чем быстрей, тем лучше. Вычеркнуть их из своего существования, забыть, что они есть на свете. Мне не терпелось окончить школу и получить наконец вескую причину покинуть этот дом и уехать учиться в другой город. По идее его бы это должно было устроить — исчезла бы не дающая покоя заноза. Но, несмотря ни на что, он не захотел меня отпустить.

Вначале уговаривал поступить в университет в Гамбурге и продолжать жить у них, но я выбрала Мюнхен, потому что он был далеко. Потом пригрозил, что лишит меня ежемесячного пособия, но это меня не испугало. Тогда он сдался, но поставил условие, что в 77-м я приеду еще раз, на Рождество. Первым моим побуждением было отказаться; я уже не нуждалась в его деньгах и вполне могла заработать себе на учебу, но он подговорил Сюзанну, и та начала названивать мне в Мюнхен и умоляла приехать. Ладно, согласилась я.

Я выбралась на три дня. Поселилась у матери Додо, чтобы не ночевать под одной крышей со Стариком. Это их разозлило. Посыпались упреки: я и неблагодарная, и бесчувственная, они столько сделали для меня, а я… Два дня я терпела. А потом сорвалась. На другой день после Рождества, за традиционным рагу из оленины, сдобренным двумя бутылками красного вина, я взяла и выложила им все. Одним махом прервав поток жалоб на мое несправедливое отношение, как они это называли. Все, все я выплюнула им в лицо, а потом встала и покинула их дом. Оленина у меня в тарелке еще не остыла. Я пошла к матери Додо, собрала вещи и первым же поездом уехала в Гамбург, а оттуда в Мюнхен. Добиралась в переполненном вагоне, стоя, — сидячих мест не было.

Двадцать седьмого квартирная хозяйка позвала меня к телефону. Звонила Сюзанна. Она бормотала что-то нечленораздельное, да я и не вслушивалась. Ответа от меня она, похоже, не ждала, так что минуты через две я пожелала ей всего хорошего, повесила трубку, вернулась в свою комнату и поставила пластинку с сонатами для фортепиано Скарлатти в исполнении Христиана Захариаса. Я начала с сонаты 454, чтобы чистая и ясная музыка помогла мне забыть о Старике и его мерзостях. Я легла на пол, раскинув руки, и вслушивалась в каждый звук. На следующий день я проснулась около полудня, на полу, с раскинутыми руками. Я проспала четырнадцать часов.

Потом я часто рисовала в своем воображении сцену, которая разыгралась между ним и Сюзанной после моей речи. Представляла себе, как он изворачивается, называет меня грязной лгуньей и истеричкой, по которой плачет сумасшедший дом. А потом, не выдержав, ползает по полу и умоляет о прощении. После чего поднимается на чердак, прихватив с собой буксирный канат от своей «Ауди-100».

Сюзанну я больше не видела. На похороны не поехала — спешно легла в больницу с аппендицитом, поэтому никто не удивился, что я не прислала ни венка, ни соболезнований — ничего. Мне бы хотелось спросить Сюзанну, неужели она действительно ничего не знала, ничего не чувствовала. Неужели у нее ни разу не закралось ни одного подозрения? Быть такого не может. Одно время меня подмывало учинить ей допрос, но потом я спросила себя: зачем? Насколько я ее знаю, она ударилась бы в слезы и все равно не сказала бы ничего вразумительного.

Она тоже больше не предпринимала попыток связаться со мной, хотя продолжала каждый месяц присылать мне деньги. Наверное, радовалась, что самоубийство мужа получило более или менее пристойное официальное объяснение. Сейчас она живет в приюте и, если верить Норе, тронулась умом. Нора, конечно, не понимает, почему я ее не навещаю. Я очень надеюсь, что Сюзанна и в самом деле существует по другую сторону реальности. Если это так, значит, она сумела все забыть. Мне пока не удается.

Первое время после его смерти мне было легко и радостно. Все прошло, надо мной больше не висел этот дамоклов меч, начиналась новая жизнь. И только позже, во Флоренции, стало очевидно, что ничего не прошло.

— Клер! — настойчиво повторила Додо. — Я еще раз спрашиваю: так кого ты там погубила?

— Чепуха, — отмахнулась я. — Ты неправильно меня поняла. Вот такси, садись и поезжай в отель, будь добра. А я еще прогуляюсь.

Додо

Она просто бросила меня посреди улицы и отчалила, стуча каблуками своих шикарных туфель — цок-цок, — даже не оглянувшись. Это в ее репертуаре: облила тебя презрением с ног до головы, и до свидания. Лживая коза.

За такси придется отдать минимум двадцать марок, и это еще без чаевых, которые мне не по карману, у меня и так на все про все осталось не больше сотни, лучше сразу пройти в свой номер и повеситься в ванной. Но почему бы для начала не напиться — скажу, чтобы включили в стоимость номера. Ледяная принцесса заплатит, от нее не убудет.

Бар закрыт, сообщил портье. Я попросила вынести мне бутылку джина в фойе, может, хоть так удастся вырубиться.

Портье — тонкая душа — быстро исчез в своей каморке. Тишина, как на кладбище, — ни одной собаки рядом, хотя только половина одиннадцатого. Настроение — хуже некуда. Сижу в гордом одиночестве под пыльной пластиковой пальмой и бухаю. Одинокая женщина, каких пруд пруди в любом уголке земного шара.

Как я вообще попала сюда, черт побери? И почему жизнь проходит мимо меня, как будто ей нет до меня дела? Многое ушло и кануло в вечность. Никогда мне больше не заявиться на выпускной бал в ярко-красной мини-юбке, так, чтоб у всех глаза на лоб полезли, не пить вина из рта любимого, не слушать в счастливом изнеможении песню дрозда на рассвете — голова на горячем плече, рука на плоском животе, а мир вокруг застыл и время словно остановилось.

Она теперь ради меня и пальцем не шевельнет, эта жизнь, я точно знаю, на хрен я ей сдалась, вот когда-то — да, было дело, а теперь на сцену вышли другие. Я пока еще не такая тупая и могу взглянуть правде в глаза, а заодно и в зеркало, вон оно, нагло повисло прямо напротив меня. А что это за тетка в нем отражается? Фигура — бочка с дерьмом, наштукатуренная рожа, вся в размазанной помаде — нет, это не я! Я все-таки не такая страхолюдина, это какое-то недоразумение, я молодая и сильная, и ни одна свинья меня не запугает, я их всех втопчу в грязь, они еще у меня в ногах будут валяться. Как минимум. Мне нужна сигарета, срочно, да знаю, знаю, у меня хрипы в легких и в груди часто болит, вот паскудство, где же Клер, какого хрена ее носит черт-те где по такому собачьему холоду. И Нора.

Легка на помине. Только о ней подумала — открылся лифт, и вот она, матерь всех скорбей. В руках чемодан. Изрядно потрепана, но морально не побеждена. На меня — ноль внимания, своим упругим теннисным шагом сразу чешет к администратору. Звонит. От этого звука весь хмель с меня вмиг слетел. А вот и портье, выскочил из своей конуры. Но мне-то что делать? Встать и помахать ей ручкой? Что-нибудь сказать?

«L’ addition, s’il vous plaît, monsieur, — произносит она на своем безупречном французском Высшей народной школы для продвинутых. — Pour chambre quatre zero et quatre zero sept».[37]

— Чего-чего?

— Эй! — заорала я через плечо. — Семь — это мой номер.

Она быстро обернулась и окатила меня взглядом ледяным, как утренний душ.

— Совершенно верно, Додо, — проскрежетала она. — Твой счет оплачиваю я. Как всегда. — И достала бумажник, битком набитый кредитными карточками, в отличие от моих, конечно, полностью платежеспособными.

— Ошибаешься. — Я постаралась вложить в свои слова как можно больше холодного презрения и почувствовала, как внутри меня зашевелился отвратительный злобный зверек. — Или ты забыла? Меня пригласила Клер.

— Ты уверена? — В ее голосе звучат гнусные торжествующие нотки.

— Стопроцентно. — Я плеснула себе слишком много джина. Пробка покатилась под кресло. — Так что, пожалуйста, не траться.

— Спроси у Клер, — бросила она. — Удивляюсь, как ты этого до сих пор не замечала. — И в очередной раз одарила меня своей фальшивой улыбкой.

Мир вдруг поплыл у меня перед глазами. Ощущение такое, будто я слишком долго каталась на карусели. Так за меня платит Нора? В каждой поездке? Все десять лет? Я живу на ее подачки? Так они обе против меня? Вот подлые гадюки! Они сплели тайный заговор! Наверняка вели бесконечные телефонные переговоры, обсуждая, брать или не брать с собой неимущую неудачницу. Да так, чтобы не обидеть ненароком. Раньше мне доставались Норины обноски, теперь пришел черед ее бабок. Милостыня для нищих. Охренеть можно!

— Я сама оплачу свой счет, черт бы его побрал! — я выкрикнула это слишком громко, думая про себя: «Интересно, из каких денег?» — И за прошлые поездки получишь с процентами! От тебя мне подарки не нужны!

Она величественно протянула портье кредитную карточку.

— Поступай как знаешь, — дернула она плечом. — Но для меня вопрос не в деньгах. Я платила за тебя по доброй воле.

По доброй воле! Вот в этом она вся. Лицемерная ханжа, тидьеновское отродье! Ее Папашка так же великодушно содрал с Ма за оформление развода аж триста марок, которые ей было не под силу выплатить сразу, только частями, а не стал начислять проценты и трубил об этом на каждом углу, дескать, смотрите все, какой я добрый. А мне что, прикажете за это Норе ноги целовать, так что ли? Ну ничего, я ей сейчас такой марш сыграю, мало не покажется, но, черт, почему это свинское кресло такое глубокое, никак из него не выберешься. Я все-таки встала и услышала, как по полу покатилась бутылка.

— Секундочку, — четко выговорила я. — Охотно верю, что тебе не терпится выкинуть со мной такой же свинский трюк, какой твой сверхщедрый Папашка выкинул с моей Ма, но только не трудись! Со мной этот номер не пройдет.

— Не понимаю, что ты бормочешь, Додо, — сказала она. — Шла бы ты лучше в номер.

Охотнее всего я сейчас дала бы ей по морде, но не доставлю портье такой радости — стать свидетелем бабьей потасовки. Хотя, черт, какое мне до него дело? Тем более что он весь ушел в созерцание своего аппарата для считывания банковских карт и старательно изображает, что лично для него на свете нет ничего увлекательнее.

— Считай, что я тебе врезала, — сказала я, изо всех сил стараясь четко выговаривать слова. — Один справа и один слева. А посередке — плюнула.

— Ах ты так? — завелась и она. — Ну хорошо! Между нами, девочками, твоя родительница тоже была не ангел. Не хотелось бы о мертвых, но…

— Заткнись, — прошипела я.

— Не заткнусь! — выкрикнула она. — Катишь бочку на моего отца, а что вытворяла твоя мамаша, знать не желаешь? Она, видать, и тебя кое-чему научила. Про кафе «Киз» слышала? — Она бросила взгляд в сторону портье. — Не бойся, он ничего не знает.

Убить ее мало! Если она знает, что Ма время от времени встречалась в Гамбурге с какими-то мужчинами, значит, об этом знает весь Пиннеберг. И тогда знал. И когда потом ее сбила какая-то трусливая сволочь, они, даю гарантию, дружно решили, что это только справедливо. Фарисеи поганые.

— Да, вам с Клер хватало тем для разговоров, — сказала я.

На меня вдруг навалилась смертельная усталость, отчаянно захотелось оказаться дома, рядом с моей Булочкой. Вместе с ней пялиться в телевизор, и грызть арахис, и обсуждать прическу Руди Карелль. Или затеять спор на тему, какого роста Микки-Маус, — сорок сантиметров или шестьдесят? Это излюбленный прием моей дочки, когда надо потянуть время перед тем, как я скажу ей «Спокойной ночи».

Нора склонилась поставить подпись на чеке. Мне не видно, что она пишет, но я знаю это и так: «Н», точка и «Клюге». Клюге, как у Ахима, только на «К» у нее лишняя закорючка. Она сунула портье купюру: «Merci beaucoup, monsieur. Est-ce que vous pouvez appeler un taxi pour moi?»[38] Манеры, манеры. И тут она замешкалась. Ясное дело, кому охота ждать на улице. А здесь я мешаю. Да уж, Нора. Не из каждой ситуации находится элегантный выход.

Нора

Она прекрасно понимает, что я в ловушке. И понимает, что я это тоже понимаю. Покинуть поле боя и уйти ждать такси на улицу значило бы признать свое поражение. Но еще несколько лишних минут дышать с ней одним воздухом — увольте. Втоптать в грязь меня и мою семью! Она, для кого я столько делала! На протяжении долгих лет. А она в это время за моей спиной развлекалась в постели с моим мужем. В ванной, на ковре, в кустах — где еще они могли этим заниматься? Может, на ее грязной кухне? Она опиралась спиной о холодильник, задирала юбку и раздвигала ноги, а он? Он стерилизовался, чтобы без проблем ходить налево. Он все будет отрицать, ясное дело. Пожалуй, я пока и спрашивать его ни о чем не стану, прежде все хорошенько обдумаю. Хочу ли я вообще его видеть? Что мне сейчас нужно, так это выпить чего-нибудь покрепче, и мне все равно, что скажет на это Биттерлинг. Иначе опять зареву у нее на глазах, и это будет хуже всего. Ненавижу ее. Как я хочу умереть. Или чтобы умерла она, так еще лучше. Плюс ко всему это я оплачиваю джин, который она сейчас пьет.

Она снова плюхнулась в кресло и закурила, следя за мной краем глаз. Я подошла к ней и только теперь заметила на полу бутылку — в луже разлитого джина. Мне стало так противно, что я задрожала.

— Ты хоть понимаешь, — начала я, — что ведешь себя, как законченная свинья?

— Тоже мне оранжерейный цветок! — фыркнула она. Пепел с сигареты упал в вырез ее платья. — Все, что исходит от тебя, — ложь. Ты и Клер перетащила на свою сторону. Ты с самого начала пыталась настроить ее против меня. Мерзкая дрянь.

Этого ей не следовало говорить. Тем более мне. Какая невыносимая пошлость.

— Раз уж ты вспомнила Клер… — Мой собственный голос слышен мне как будто со стороны. Дрожь усилилась, внутри стало пусто и холодно. Абсолютно новое чувство. Это власть. Это настоящее чувство власти. — Твоя несравненная Клер… — продолжила я. — Ты так уверена в ее безупречности? Так я тебе скажу, что и у нее рыльце в пушку. Пожалуй, пора.

Клер

Мужчина, женщина, ребенок. Маленькая девочка в очках с белокурой челкой, на ночной сорочке — веселый голубой слоненок. Мужчина сидит на краю кровати, он снимает с дочери очки, кладет их на ночной столик. Женщина возится с вещами, в коридоре стоят чемоданы. Они только что вернулись из поездки? Может быть, были у дедушки с бабушкой. В деревне. На море. В горах. Показывали ребенку мир и рассказывали.

Она смеется и обнимает отца за шею. Отец целует ее. В нос, в лоб, в подбородок. Потом в левую и правую щеки. Потом наступает очередь ребенка. В том же порядке. Нос, лоб, подбородок, щеки, левая, правая. Поцелуи, поцелуи, поцелуи, поцелуи. Ритуал. Потом под одеяло. Укрыться хорошенько. Тебе должно быть тепло и спокойно.

Я заглядываю в эту комнату, как в кукольный домик. Это эскиз моей собственной жизни. Пусть даже он и остался эскизом — это уже совсем другая история. Но я ясно представляю себе это: Кристина садится на колени Эрику, кладет ему руку на плечо, они берут меня за руки, с двух сторон. И мы начинаем песню, которую поем каждый вечер, за которой начинается моя мирная, спокойная ночь, которая защищает меня от Ниса Пука, от болезней и злых мыслей, от всех напастей мира. Со мной ничего не случится. Мама и папа всегда со мной. И даже когда я состарюсь, эти бесчисленные вечера будут жить во мне, вечера, когда они дарили мне свою безмерную любовь, когда мы смеялись, и пели, и целовали друг друга. Рука в руке, рука в руке. Только так, иначе и быть не может.

Интересно, видят ли меня эти счастливые люди? Белое облачко, которое во мраке ночи приникает к окну и любуется теплым светом и уютом чужого жилища? С резким звуком задергивается занавеска. Р-р-раз! И ты остаешься снаружи.

Додо

Жалкое шоу, паршивый сценарий, никудышный режиссер, я требую свои деньги обратно! Или я слишком пьяна? Или у меня галлюцинации? Но почему вместо зеленых чертиков, как у всех нормальных людей, я постоянно вижу Нору? И слышу? Нора, ты мой зеленый чертик. Это она нашептала мне, что Клер в ту туманную ночь после какой-то там сраной конфирмации сбила косулю. Этой косулей была Ма.

Нора

Слова текут сами, складываются в предложения, без запинки, они так и льются, как будто я десятки раз репетировала свою речь. Не знала, что могу рассказывать так подробно и гладко, так свободно, употреблять такие элегантные обороты, Папашка остался бы доволен, он был великолепный оратор. Я чувствую бесконечное облегчение, все мосты за мной сожжены, я не должна больше ни на кого оглядываться — ни на Додо, ни на Клер, ни на Ахима. Мириам и Даниеля я выношу за скобки, о них я подумаю в другой раз.

— Я не смогла ее удержать, — слышу я свой собственный голос. — В ту же ночь она уехала в Гамбург, остановилась в каком-то отеле, чтобы первым же рейсом улететь в Нью-Йорк, к своему Давиду. Она не раздумывала, понимаешь? Она запаниковала, и ее можно понять.

— Можно понять, — Додо повторяла мои слова, как эхо, как будто разучилась самостоятельно говорить.

— Вот так-то! Скрылась с места преступления, — добавила я. — Правда, наутро мы узнали из газет, что твоя мать все равно не пережила бы удара. Ее бы не спасло, если бы мы отправили ее в клинику. Или позвали врача.

Додо сморгнула, словно ей на миг изменило зрение.

— Мы? — переспросила она. — Почему ты говоришь «мы»?

— Ты меня не слушаешь, — ответила я. — Я же тоже сидела в этой машине. На заднем сиденье, со своим свекром в обмороке. Вела Клер, это же был ее «BMW». Нашу машину взял Ахим, наверное, к тебе поехал. Ломать нашу совместную жизнь. Когда, собственно, у вас это началось?

— Я хочу кофе, — сказала Додо. — А потом убью вас обеих. Можешь не сомневаться. — Она поднялась с кресла, проковыляла к стойке администратора, но вдруг развернулась на сто восемьдесят градусов. В дверь как раз входил цветной таксист, и она шагнула ему навстречу. — Нет, — пробормотала она, — по taxi! Тетя не сделает отсюда ни шагу, capito?

Он в недоумении вытаращился на нее. Она показала ему средний палец и как безумная завизжала: «Fuck off!» К ней подлетел портье, и все трое они взахлеб принялись орать друг на друга, причем ни один из них не понимал, чего хотят остальные. Вавилон, подумала я.

Мне все равно, уезжать или остаться. Я откинула назад голову, закрыла глаза и провалилась в странную холодную пустоту, которая окружила меня со всех сторон. Пустота вокруг, пустота во мне. Как будто кто-то вынул из меня все внутренности. Вот бы так всегда: не чувствовать боли. Тот, кто не чувствует боли, имеет власть. Странно, что раньше я этого не понимала. Надо как можно скорее переговорить с Биттерлингом насчет морфия, или что он там мне предлагал.

Неужели другие люди чувствуют совсем не то, что я? По-другому, не так, как я? Что чувствовал Ахим, когда первый раз танцевал со мной на выпускном балу? Я всегда думала, что мы чувствовали одно и то же. Иначе мы бы не влюбились друг в друга, не поженились бы и не создали бы семью, чтобы быть вместе и в горе и в радости.

Я танцевала с Лотаром. Румбу. Он был лучшим танцором в школе, как только он слышал музыку, он совершенно менялся, вся его неловкость сразу куда-то исчезала. Я старалась не смотреть ему в лицо или на шею, густо усеянную прыщами. А он терзал меня вопросами, что ему делать дальше. Продолжать учиться музыке или выбрать другой путь, который быстрее приведет к независимости от родителей. Мое мнение очень важно для него, говорил он. Я ушла от ответа. Сказала, что такие решения каждый должен принимать сам.

Тут в зал вошла Додо в своем огненном мини-платье, все остальные девочки пришли в длинных, но ей и здесь надо было отличиться, как же иначе. На ногах у нее были красные босоножки на шпильке. И ее сопровождал высокий темноволосый молодой человек с галстуком-бабочкой, которого я никогда раньше не видела. Он двигался как Мел Феррер.

Они сразу пошли к бару, и я наблюдала, как Додо знакомила своего приятеля с Клер. Я бы с удовольствием подошла к ним, но Папашка с Мамулей сидели за столом у самой танцплощадки, и им не понравилось бы, если бы я бросила Лотара посреди танца. Ничего, сказала я себе, все равно я с ним познакомлюсь, впереди еще весь вечер и долгая бальная ночь. Я продолжала танцевать с Лотаром и терпела его расспросы. Носит бабочку, думала я, наверное, архитектор. Может, мне тоже пойти на архитектурный, а не на германскую филологию?

После румбы я сказала Лотару, что мне надо припудрить нос. Я научилась этому трюку из американских фильмов. Я сделала круг и прошла мимо бара, совсем близко от Додо и Клер, но они меня не видели, болтали с нашим преподавателем рисования, его звали Фрезе, и поговаривали, что у него шуры-муры с молоденькой преподавательницей физкультуры. Приятель Додо стоял и откровенно скучал, одна его рука покоилась в кармане брюк, в другой он держал бокал. Мне почему-то полегчало, когда я заметила, что он не курит, потому что все вокруг дымили — и Фрезе, и Додо, и Клер. Но он никогда не курил и до сих пор не курит. Меня раздражает, говорит он, что люди разрушают собственное здоровье, да еще и платят за это немалые деньги. Он стоял и смотрел, как я подхожу к нему, а потом взглянул мне в глаза. И пока я медлила, потому что не знала, могу ли я заговорить с ним первой, он так легко поднял бровь, едва заметно. Но для меня это стало знаком: «Так это ты? Привет. Как хорошо, что ты все-таки подошла, почему я должен ждать тебя?» Я улыбнулась в ответ и принялась пудрить свой нос, достав черепаховую пудреницу, которую Мамуля подарила мне накануне бала. Она и сейчас цела.

Когда, спустя час, он, наконец, отделался от Додо и пригласил меня, я уже не сомневалась, что он просто ждал медленного вальса, потому что угадал, что это мой любимый танец, и, что бы там ни говорила Додо, это точно был вальс. Он держал меня легко и уверенно и вел между другими парами так, что мы ни разу никого не задели. Но его колени и бедра касались моих.

О чем мы говорили во время танца? Обменялись ли мы вообще хотя бы парой слов в эти наши первые минуты? Не помню. Но когда он отводил меня обратно к столу, то спросил, занимаюсь ли я спортом, и я ответила, что только плаванием и теннисом. Это заметно, сказал он и снова поднял бровь — совсем чуть-чуть, с таким заговорщицким видом, как будто между нами успела установиться какая-то тайна.

Потом Папашка учинил ему настоящий допрос об учебе и его политических взглядах. Людей, которые симпатизировали фракции «Красной армии»[39] и участвовали в демонстрации в Брокдорфе, он быстро отваживал, лишь для Додо сделал исключение — ради меня. Ахим оставался у нашего столика еще по крайней мере полчаса, Папашка заказал очередную бутылку шампанского, потом я вместе с другими поднялась на сцену, потому что участвовала в скетче. Когда я вернулась, он снова крутился возле Додо.

Весь вечер я ни на секунду не теряла его из виду. Он не поднимал бровь больше ни для кого. Даже для Додо, которая уволокла его в два часа. Он даже не попрощался со мной, потому что Лотар как раз пригласил меня на фокстрот.

И что я теперь должна думать? Что все его тайные знаки были ложью, а в действительности ничего не было? Но тогда все рушится, как карточный домик, начиная с выпускного бала в 77-м и заканчивая прощальным поцелуем позавчера на Центральном вокзале в Гамбурге. Что касается бала, конечно, я видела их вместе, Ахима и Додо, рука об руку, но и мы с Лотаром держались за руки, и это ничего не значило. И то, что Додо целовала этого молодого человека и обнималась с ним, я тоже конечно же видела, но в этом не было ничего нового, она демонстрировала нам такое постоянно, никогда не упускала возможности похвастаться перед нами своими победами. И в остальном они вели себя так же, как и остальные, впервые почувствовав себя взрослыми. Аттестат в кармане — и ты свободен.

В субботу после отъезда Додо и Клер он позвонил мне, нашел удобный предлог, сказал, что не может найти записку с адресом в Италии, куда он должен через два дня отправиться вслед за ними. Эта новость меня ошарашила — я понятия не имела об их планах, — но пообещала, что спрошу у матери Додо. Эта идея, объяснил он, уже приходила ему в голову, но фрау Шульц уехала на выходные. Он только что узнал это от ее соседки, которая выгуливала собаку возле дома, а теперь звонит из телефонной будки. Какой будки, спросила я. Перед ратушей, сказал он. Как раз рядом со мной, воскликнула я. Если хочешь, могу показать тебе фотографии выпускного бала, ты там тоже есть. Со мной. В медленном вальсе.

Мамуля пригласила его на ужин, а Папашка открыл бутылку вина хорошего года и завел с ним беседу о каких-то сложных торговых операциях. Ему импонировала манера Ахима терпеливо слушать собеседника, а потом задавать дельные вопросы. Когда он прощался, Папашка с Мамулей в один голос заявили, что будут рады снова его видеть. Они были так милы и тактичны, что дали мне возможность проститься с ним наедине, и тогда он спросил меня, не могу ли я при случае взять и его с собой на теннисную площадку. В день, на который мы договорились, лил дождь, но он все равно явился, и мы отправились гулять по лесу, по крайней мере три раза прошли от церкви до спортплощадки и обратно.

О поездке в Италию теперь не было и речи. Я решила поступать на юридический, как он. Я доверила ему свою жизнь.

Клер

Еще пара сотен шагов. Еще пару раз легкие наполнятся чистым, холодным, пронизывающим ночным воздухом. Жаль, что нет снега. От отеля отъехало такси. Прощай, Нора. Может, когда-нибудь увидимся. И Додо. Когда поумнеем, изменимся, очистимся от слабостей и ошибок и излечимся от ран. Три ангела. Милый образ.

Додо

Она вошла — убийца, скрывшаяся с места преступления. На лице — дьявольская ухмылка. Конечно, она не знает, что мне уже все известно, что Нора все мне рассказала. Нора, мой маленький зеленый чертик. Отдыхает под пластиковой пальмой, выдохлась после таких откровений.

— Ты что же — встретила ее я, — так все время и шла пешком? Не опасно ли по такой темноте? Женщине? Совсем одной?

— Я очень устала, — сказала она. — Спокойной ночи, Додо. — И собралась пройти мимо меня к лифту.

— Э, нет, — схватила я ее за рукав. — Ты, трусливая мерзавка, почему ты мне ничего не сказала? Почему ты не остановила машину, почему не посмотрела?! Не позвала врача?! Ты ничего для нее не сделала! — Я размахнулась и врезала в ее побелевшее от ужаса лицо.

Нора

Очевидно, я здесь единственная, кто еще хоть что-то соображает. Терпеливая, как ангел, я увела их к себе в номер, куда явился и растерянный портье с тройным эспрессо для Додо. Дожидаться чаевых он не рискнул, наше поведение явно изменило его представление о немецких женщинах не в лучшую сторону. Клер с разбитым носом улеглась на мою кровать, она так замерзла, что не стала снимать пальто. Я подложила под затылок влажное полотенце, и кровь быстро пропитала белую махровую ткань.

— Не дави так, — прошептала она.

Это ее первые слова после того, что с ней сделала Додо, но мне кажется, ей все-таки полегчало, потому что наконец покончено со всеми этими тайнами. Мы раскрыли друг перед другом все карты. Все, кроме одной. Моей персональной карты, карты Биттерлинга. Но об этом я распространяться не собираюсь. Я скорее язык проглочу, чем проболтаюсь.

Додо со своей чашкой стояла у окна и смотрела вниз, в темноту. Я понимала, что сейчас творится в ее душе. Ее лицо, больше похожее на маску, отражалось в оконном стекле, и там же, только ниже, на уровне ее бедер, дрожало отражение моих фиалок в стакане для зубных щеток из поддельного черного туфа. Я вспомнила про черный шелковый цветок, который прикалываю к траурному костюму на похоронах. Он уже был у меня, когда хоронили мать Додо? Не помню.

Внезапно меня обожгла одна мысль. Что бы я чувствовала, если бы Додо насмерть сбила Папашку, а я только что об этом узнала бы. А, все это пустые предположения. Я это я, она это она, а Клер это Клер, каждая из нас — отдельная, самостоятельная личность, и у каждой своя судьба. В одном мы схожи, все трое мы страшно одиноки. Не только в смерти. В жизни тоже. У меня вдруг сдавило горло, и мне показалось, что по лицу потекли слезы.

— У меня не так много времени, — услышала я свой голос. — Не хотелось бы вас этим сейчас грузить, но для меня эта наша поездка — последняя. Давайте расстанемся мирно.

Клер

Этот ужасный шепот. Старик зажал мне рот, а шею стянул ремнем, чтобы я не закричала, а в уши мне шепчет непристойности. Если я смогу открыть глаза, он отстанет от меня, стоит только поднять веки, и я увижу, что эта страшная картина — лишь плод моего воображения.

Все мне только кажется, ведь он мертв. У темного окна стоит Эрик. Сейчас он задернул шторы, как делал это каждый вечер, чтобы Нис Пук не мешал мне спать. Кристина сидит возле меня на краю кровати, она укрывает меня и тихо поет. Я узнаю мелодию и текст, песня про красное солнце. Которое умирает.

Красное солнце, мама,

Ограда черна, как ночь,

Солнце уже умирает, мама,

И день уходит прочь.

Снаружи бродит лиса, мама,

Скорей ворота закрой,

Садись ко мне на кровать, мама,

И что-нибудь мне спой.

Небо такое большое, мама.

И звезды — света глаза,

Кто там живет наверху, мама,

Чьи они, небеса?

Может быть, он молодой, мама,

Тот, кто смотрит сверху на нас,

Он ляжет в свою кровать, мама,

И с нами уснет сейчас.

Зачем нужна эта ночь, мама,

И холода зимой?

Слышишь, кошка пришла, мама,

Кошка хочет домой.

Не ласточки мы и не чайки, мама,

Это у них дома нет.

Слышишь, звезды поют, мама,

Мама, гаси свет.[40]

Додо

Мне очень жаль, но твой фокус, корова, не пройдет. Смертельно больна — ха-ха. Крокодильи слезы в два ручья. Надо развеять этот лживый, спертый воздух, и я распахиваю окно. Она мелет что-то про Биттерлинга, про симптомы, про то, что самое большее через год она станет инвалидом. Она всегда читала плохие романы. До чего она мерзкая — видеть ее не могу.

— Очередная шутка. Неудачная, — сказала я и направилась к двери, мимо лежащей на кровати кровавой мумии и хнычущей бабы рядом с ней. Удивляюсь, за каким хреном я вообще приперлась в ее номер, совсем, видно, чокнулась.

— Додо! — завопила она и вцепилась в меня мертвой хваткой. — Не уходи, я правда скоро умру.

Что-то такое она, кажется, уже когда-то говорила, но сейчас мне абсолютно все до лампочки.

— Все мы умрем, — сказала я и стряхнула с себя ее руки. — И я не верю ни единому твоему слову. — Но тут я вспомнила наш вчерашний разговор. Вот и славно. — Ты хотела знать, — повернулась я к ней, — обо мне и твоем Ахиме. Не передумала?

Она уставилась на меня, как паршивый кролик на удава. Она в панике. Не может даже кивнуть. Я взяла сумочку Клер и спокойно выудила из нее таблетки. Я не торопилась — в моем распоряжении все время Вселенной. Каждая секунда для меня — высшее наслаждение, а для нее — ад. И что это я держу в руках?

— Вот, полюбуйся, — сказала я и бросила ей на колени серебряную упаковку. «Ленц-9», вот как называется это дерьмо, которое якобы возвращает в душу весну надежды и наполняет сердце ожиданием любви. — Вот что потребляет наша любимая Клер. Наглотается по самое некуда, а потом совершает убийство и скрывается с места преступления. Тебе это без надобности, ты ведь и так мастерица не видеть ничего, что тебе неприятно, а то, что не укладывается в твою розовую картинку, просто-напросто выносишь за скобки, замазываешь, спрямляешь — в общем, фрау Клюге, урожденная Тидьен, остается безупречной.

— Это ты его соблазнила, — опять заныла она. — Признайся.

Я присела на корточки, достала очередную сигарету. Теперь эта дрянь никуда от меня не денется. Пусть каждое мое слово бьет в точку. На этот раз я — царь зверей, даже если сижу ниже, чем она, на полу. На этот раз ей ничто не поможет.

Она молча взяла с ночного столика пепельницу и протянула ее мне, нечаянно смахнув свои дурацкие «Кошачьи язычки», за которые наверняка заплатила бешеные бабки. Она не сводила с меня глаз. На лице — ни следа гнева, только страх. Сейчас ей можно смело дать все шестьдесят. Как минимум. Мумия по-прежнему неподвижна — витает в своих лекарственных эмпиреях, заглотила сразу три штуки, еще когда мы поднимались в лифте и Нора держала меня, не давая снова вцепиться ей в рожу.

— В восемьдесят восьмом, — сказала я. — Летом.

В ее черепной коробке что-то щелкнуло, едва она услышала эту цифру. Через десять лет после их свадьбы, высчитала она, лето 88-го, ах, почему я ничего не замечала, где же мы были во время каникул, мы были так счастливы, все у нас шло лучше некуда. 88-й. За год до рождения Фионы. За год до того, как я ездила к Додо в Кельн, чтобы помириться и возобновить нашу дружбу.

— Вы снимали прелестный домик в Бретани, — продолжала я. — Ты показывала нам снимки. С середины июля по середину августа. Но ему пришлось на два дня отлучиться в Бонн. Remember?

— Его другу исполнялось сорок лет, — прохрипела она.

— Ага. А ты не могла с ним поехать из-за вашей девчонки. Побоялась оставить ее на няньку.

— Они тогда заночевали в Бонне, — простонала она. — Я точно помню, они так напраздновались, что у него весь следующий день болела голова.

— Еще бы. Ясное дело. Отличная отговорка, чтобы не спать с тобой. Мы случайно встретились в аэропорту Бонна, он возвращался с дня рождения и собирался лететь к тебе, а я собиралась к клиенту во Франкфурт. Он сказал, что готов убить собственную мать, если за это я согласилась бы поменять свои планы.

— Я тебе не верю, — пролепетала она.

— А мне насрать, — ответила я. — А недели через две у него вошло в привычку названивать мне каждый день. Вообще, такое бывало и раньше. Когда вы перед свадьбой отправились на Боденское озеро, он и тогда меня уговаривал, но в тот раз я его просто шуганула. Во всяком случае, когда вы вернулись из отпуска, он своими звонками меня просто достал. «Я никогда не забывал тебя» — вот что он говорил и называл самой большой глупостью в своей жизни то, что связался с тобой. Ах да, он и цветы присылал. Довольно затратная статья. В основном розы, если тебе интересно, ты ведь знаменитая садовница.

— Твой номер, — едва слышно пискнула она. — Твой адрес. Откуда он их узнал?

— А ты слышала что-нибудь о справочной службе? И вообще, с какой стати я должна была скрывать от него, где живу. Из скромности? Или ради тебя? Ну да, я время от времени позволяла ему приходить, и мы трахались. — Мне стало весело. — По многу раз.

У нее затряслась нижняя губа.

— Трахались, — с удовольствием повторила я. Какое наслаждение видеть эту трясущуюся губу. — До потери пульса. По всем правилам искусства. Он здорово заводится, если приложить немного фантазии. Но ты и сама знаешь, что он не любитель секса для домохозяек…

Она издала жалобный тихий звук и замолкла. Жалкая развалина с ногами теннисистки. Давай, давай, поскули. Наконец-то я добралась до тебя, ударила там, где больно.

Я не закрыла окно, и ветер стучал рамой. Некоторое время я слушала ее жалобный плач, пока не поняла, что во мне самой тоже что-то стучит и стонет. Я думала, месть принесет мне куда как больше радости. Я уже ничего не понимаю. Предположим, сидим мы сейчас втроем в уютном кабаке, ничего такого между нами не произошло, мы мирно сосуществуем в Божьем мире, над всеми муками, которые выпали на нашу долю, над всем, что нам еще предстоит пережить, над всей этой пошлостью — шмотками, стиральными машинами и рамками для картин. Было бы мне легче? И у Клер на совести не было бы Ма. И у меня не было бы богатой подруги, которую я могла бы попросить вытащить меня из дерьма. Предположим, предположим, предположим… Игра проиграна. Жизнь проиграна. Все проиграно, все, начиная с того фокстрота двадцать лет назад. Который для Норы был вальсом.

Нора

Секс для домохозяек, сказала она. Но что такое секс для домохозяек? Это что, когда ты занимаешься этим на кухонном столе? На котором через полчаса будет готовиться мясной рулет? Руками той самой домохозяйки. Если бы она знала, что я занималась этим на стульчике у рояля… Хотя, вполне возможно, они с Ахимом делали это на лестничной площадке, там, где в любой момент может кто-нибудь появиться, что, безусловно, добавляет азарта. Или в дороге, в поезде, как она рассказывала однажды, между Кельном и Мангеймом, в первом классе, «экстремальное возбуждение», как она, хохоча, говорила. Ахим так часто уезжает: на семинары, курсы повышения квалификации, конференции, в Мюнхен, Франкфурт, Берлин, Бонн, Гейдельберг. После отпуска в Бретани он все чаще отправлялся в разъезды, завязывал новые контакты, объяснял он, расширял сотрудничество с партнерами в Рейнской области, где есть большие концерны. Он постоянно спрашивал, не оставить ли нам Пиннеберг и не перебраться ли в город побольше, где он мог бы общаться с коллегами своего уровня, но дальше разговоров дело не шло и никаких реальных шагов он для этого не предпринимал. Да и я его осаживала, напоминала, что нам ведь и в Пиннеберге хорошо, здесь ты первый, а захочешь ли быть в Висбадене двадцатым? Ты умница, Клюге,[41] говорил он. И уже десять лет как у него в Кельне была дочь. Третий ребенок.

— Фиона знает ли, кто ее отец? — мой голос звучал как чужой. Он и не мог звучать по-другому, после того что на меня свалилось. В воображении я рисовала себе Ахима в обнимку с Додо, оба они голые. Делают ребенка. — А она знает?

— Наша очаровательная Клер? — уточнила Додо. — Конечно, знает. С самого начала знала. Что касается Фионы, то она безумно любит своего папочку. И он отвечает ей взаимностью.

Это уж слишком. Воздух с трудом проходит в горло, больно глотать.

— Но он остался со мной и моими детьми! — прохрипела я. — Он знает, кому он принадлежит.

— Он бросил бы тебя с радостной песней, — сказала она. — В особенности после того, как его родители переселились в лучший мир. Зачем ты ему теперь? Совести, скажу тебе по секрету, у него нет. Он уже присмотрел себе квартиру в Кельне. С видом на Рейн, не квартира, а конфетка, можешь мне поверить. Стоит мне поманить его пальцем…

Она поднесла руку к моему лицу и сделала бесстыдный жест. Во мне поднялась какая-то огненная буря, красная, как платье Додо на выпускном балу, поднялась из желудка и выплеснулась наружу, перехватывая дыхание, едва не разрывая грудь и пылая в висках. Лицо загорелось, будто я окунула его в пламя. Сейчас я поднимусь и наброшусь на нее. Из нас троих я всегда была самой сильной.

Клер

Они набросились друг на друга прямо возле моей кровати, Эрик и Кристина, вот потеха. Даже не вышли из комнаты, обнимаются прямо у меня на глазах! Наверное, хотят показать мне, как это делается, чтобы я знала и потом не боялась любить. Я обязательно должна рассказать об этом Додо и Норе, когда увижу их в следующий раз. И хотя я очень устала, ни в коем случае не должна закрывать глаза, а то страшные видения опять вернутся.

Додо

Она сжала мое горло, навалилась на меня, как куль с мукой, прижала меня к полу. Она совсем спятила! Это не шутка, она хочет убить меня. Отпусти, Нора! Воздуха не хватает… Забирай его, он мне не нужен, только отпусти!

Нора

Я отдавала ей свое яблоко, она брала его, говорила «спасибо» и ела вместе с семечками и черенком. И еще хихикала, что черенок первый сорт, большой и крепкий. С тех пор я тоже стала грызть черенки. Один раз Ма поймала меня за этим занятием и сказала, что так нельзя, во-первых, это некультурно, а во-вторых, можно подавиться. До чего противная шея, как у курицы, я чувствую, как под пальцами напряглись жилы, а глаза, кажется, сейчас выскочат из орбит, как расширились зрачки — и тут же сузились до двух крохотных точек, хватит, Додо, прекрати дергаться, ты же моя подруга, успокойся, тихо!

Клер

Стоит только на секунду поддаться этой безмерной усталости и закрыть глаза — и на меня снова наваливается ад, в уши так и лезут кошмарные стоны, они все громче и громче, невыносимо, у меня сейчас перепонки лопнут, выпустите меня отсюда, выпустите в настоящую жизнь…

Додо

Перед глазами — лиловый туман, а в нем — ее искаженная злобой харя, которая почему-то начинает распадаться на кусочки: отдельно — горящие глаза, отдельно — дергающиеся ямочки на щеках, а теперь ничего, все синее, темно-синее, и белые звезды на синем, и какой-то великан поднимается надо всем, а потом все пропадает, больше нет ничего, одна чернота, как хорошо.

Нора

Откуда такой грохот? От этого грома можно оглохнуть. Неужели это землетрясение? Или атомный взрыв? Мириам, Даниель, Ахим — где вы?

Мои руки на шее Додо, сжимают ее горло. Ее лицо — ярко-красного цвета, как шток-роза. Ее глаза… Время остановилось.

Клер

Оказывается, убежать от него легче легкого. Ты просчитался, Нис Пук. Если бы я раньше знала…

Додо

Почему я лежу на полу? И почему так чудовищно болит горло? Слишком много курила, вот почему. Что это за шум? А, это хрипят мои собственные легкие. Кажется, я хлопнулась в обморок. А что это Нора делает там, возле окна? Смотрит во двор? Но почему у нее на лице такой ужас, а рукой она прикрывает рот? И где Клер? У нее больше не течет кровь из носа? Черт, это же я ей врезала. Потому что она сбила насмерть мою Ма, ханжа паршивая. Но как же больно, сил нет терпеть, ощущение такое, будто кости под кожей болтаются туда-сюда, а говорить я совсем не могу, и шее больно, так больно…

Она меня услышала и смотрит на меня, ну и видок у нее, чистая утопленница, краше в гроб кладут, а на руке сверкает обручальное кольцо, и форточка хлопает на ветру, и в раме осколки стекла.

— Додо, — говорит она одними губами. — Клер…

Нора

Я помогла ей подняться и подвела к окну. Мы вместе выглянули туда, во двор, в темноте которого светится что-то белое. Пальто Клер. Меня затрясло, и я прижалась к Додо. Она обняла меня за плечи, я чувствую тепло ее тела и так благодарна ей за это. Значит, я еще здесь. Я еще жива.

Клер

…………………………….

…………………………….

Додо

Там, внизу, уже зажгли свет, наверное кто-то услышал шум удара, и вот уже собралась толпа монашенок в странных одеяниях, некоторые завернуты в одеяла, а две встали возле нее на колени, одна приложила ухо к груди Клер, а другая щупает ее лицо. Да что они делают, Клер терпеть не может, когда ее трогают, к ней нельзя приближаться, вы-идиотки-оставьте-ее-в-покое-черт-бы-вас-побрал — кричу я, но из моей глотки не вырывается ни звука, и Нора дрожит в моих руках, а одна из Христовых невест поднимает голову и смотрит на нас и осеняет себя крестным знамением. В этот миг мне приходит в голову мысль, от которой мне становится ужасающе стыдно и бесконечно легко: она оставила завещание. Я спасена.

День шестой

Нора

Каким веселым и радостным я воображала себе наше путешествие. И таким же возвращение. Я представляла себе, как мы втроем сидим в поезде, утомленные и счастливые после четырех напряженных, восхитительно проведенных дней и слишком коротких ночей, мы немного грустим, конечно, потому, что скоро нам предстоит расстаться. Вполне возможно, что сам собой возник бы разговор о будущей поездке, в новом, 2000-м году — уже только поэтому она должна стать совершенно особенной, — и мы бы строили планы, и, чтобы не огорчать их, я бы тоже приняла участие в обсуждении, хотя отлично знаю, что больше никуда не поеду.

Сейчас мы с Додо сидим друг напротив друга. Клер тоже едет с нами — в урне, о которой должна позаботиться Додо. На месте Клер у окна лежит наш ручной багаж. Прекрасной сумки Клер здесь нет, ее забрали полицейские. Понятно, там хранились все ее бумаги. И прежде всего — завещание, написанное от руки и датированное июлем 1998 года. Эта дата никому ни о чем не говорит, и никто никогда не узнает, почему именно тогда, год с лишним назад, ей пришло в голову привести в порядок свои дела.

Она просит ее кремировать, черным по белому написано в завещании. А ее прах отвезти в Тондерн, в Данию, и развеять по ветру в окрестностях городка.

— За границей? Развеять? Это невозможно, — сразу сказала я Додо.

Но она покачала головой:

— Я сделаю это. Я должна. Не бойся, никто ничего не увидит. Кроме тебя.

За последние два дня это едва ли единственный раз, когда мы заговорили друг с другом. Все остальное время мы молчали. Молча, словно оглушенные, шли по холодному городу из отеля в полицейский участок, где давали показания. Потом в похоронное бюро, которое организует кремацию и доставит прах покойной в Германию.

Все формальности Додо предоставила мне, она лишь стояла рядом, не знаю, соображала она вообще что-нибудь или нет. В том числе и то, что Клер все завещала ей, все свое имущество: галерею, собственную квартиру, машину — все. Уже три дня, как она стала богатой женщиной.

Обо мне в завещании не упоминается. Нет-нет, мне из вещей Клер ничего не нужно, мне теперь вообще ничего не нужно. Мне вполне хватило бы двух-трех слов, которые доказывали бы, что она помнила обо мне, когда писала эту бумагу. Что я занимала какое-то место в ее жизни. Но нет. Вообще, ее последняя воля составлена в исключительно деловом стиле, без эмоций, что ей свойственно. Было ей свойственно. Ни слова пояснения. И ни намека на причину ее поступка, ничего, что помогло снять подозрения с меня и Додо. Теперь нам нести эту ношу, каждой — свою долю. И не разделить ее на двоих.

Додо молча встала, куда-то исчезла, но вскоре вернулась с двумя чашками кофе в руках. Одну из них она протянула мне:

— Тебе сахара один кусочек?

— Да, спасибо, — ответила я.

Глупо, но сейчас я благодарна ей за то, что она первая начала разговор в этом траурном возвращении на родину. Она плохо выглядит — кожа вялая, вокруг рта залегли глубокие морщины, совсем как у ее матери.

Она встретила мой взгляд, и я узнала в нем ту же безнадежность, которую чувствовала сама.

— Что собираешься теперь делать? — спросила она.

Если бы она задала мне этот вопрос три дня назад, я не знала бы, что ответить. Но теперь уже не имеет значения, на что она намекает: измену Ахима или полное разрушение всех моих иллюзий. Перед лицом смерти Клер все это не важно. И перед лицом моей собственной смерти, которая приближается с каждой минутой.

— Как-нибудь попробую жить, — сказала я. — Сколько смогу.

Она осторожно попробовала кофе.

— Что, все так плохо? Я имею в виду, сколько тебе осталось…

— Точно этого никто не знает. — Я сама удивилась спокойствию, с каким это произнесла. — От двух до восьми лет, говорят. Все зависит от пациента. Но уже очень скоро мне понадобится инвалидное кресло. Так сказал Биттерлинг, ты его, наверное, помнишь.

Она кивнула, осторожно поставила чашку и закурила.

— А с Ахимом поговоришь? Расскажешь ему?

Какой неожиданный вопрос. Я надеялась, еще некоторое время мы будем держаться безобидных тем, просто болтать.

— Что именно? — поинтересовалась я. — Что мне все известно, ты это имеешь в виду? Ну, про тебя и Фиону? Я пока не знаю.

Удивительно, но только тогда я вспомнила об Ахиме. Я еще не говорила ему о смерти Клер, только позвонила в контору и попросила фрау Гельман передать, что вернусь через два дня, как и планировала. Слава богу, он был занят и не мог подойти к телефону.

— А мы с тобой? Мы еще увидимся? — Ее голос звучал сдавлено, как будто у нее в горле тоже стоял комок.

— Ну конечно. На похоронах, — ответила я. — Или как там это называется.

— Развеивание праха, — говорит она. — По ветру. Может, снег пойдет? Мне кажется, он был бы кстати. Как ты думаешь?

— Откуда мне, знать, Додо, сама подумай? И вообще мне сначала надо все… утрясти. — Я скользнула взглядом по пакету. Она тоже невольно уставилась на него.

— Не пойму, — с горечью начала, — как так вышло. Зачем она наглоталась этих таблеток? И все остальное. Почему?.. Ладно, мы с тобой виноваты, устроили скандал в ту ночь. Но ведь это не причина, чтобы… Из-за этого не прыгают с четвертого этажа. Посреди ночи.

Ей нужна моя помощь, мое прощение.

— Я понимаю не больше твоего, — сказала я. — Но думаю, несмотря на все эти годы, в действительности мы ее совсем не знали.

А про себя подумала: «А тебя я знаю? А себя? И вообще, есть на свете хоть один человек, который может сказать, что знает другого человека? Или себя?» Но ничего этого я не сказала. Кому нужны эти банальности.

В проходе возник молодой человек с двумя плотно набитыми дорожными сумками. Возле нас он остановился и указал на место Клер:

— Здесь свободно?

Я уставилась на Додо, а она на меня. Потом она заговорила и сказала именно то, что я в эту секунду думала.

— Извините, занято, — сказала она.

Примечания

1

Эрик и Кристина в январе 62-го (дат.).

2

Современная (англ.).

3

В хороших отношениях (англ.).

4

«Easy Rider» — «Беспечный ездок» — фильм американского режиссера Дениса Хоппера (1968 г.).

5

Подлинный факт (фр.).

6

Тангенс, касательная (фр.).

7

RAF (Фракция Красной армии) — левая организация в Германии.

8

Слабость (фр.).

9

Белье (фр.).

10

Длинная стена (флам.).

11

Жареная рыба с картофелем (англ.).

12

Хрустящая утка (англ.).

13

Потанцуем? (англ.).

14

Пейсли — цветной орнамент, названный по имени города в Шотландии.

15

Здесь: светлые дни (англ.).

16

Здесь: приличная женщина (фр.).

17

Воспринимай это легко (англ.).

18

Между собой (фр.).

19

В будущем (лат.).

20

Занята (англ.).

21

Клара, ответь (итал.).

22

В системе школьной аттестации Германии — высший балл.

23

Кого-нибудь, чтобы открыть мой чемодан, пожалуйста (фр.).

24

Цветочный магазин (англ.).

25

Совершенно спокойно (англ.).

26

Мы здесь (англ.).

27

Я буду здесь, Клери, обещаю, что буду жив (англ.).

28

Оружие, которое заряжается с казенной части (нем.), так же называют гомосексуалистов.

29

Болтовня ни о чем, пустая беседа (англ.).

30

Через тернии — к звездам (лат.).

31

Вечер (фр.).

32

Усадьба (исп.).

33

Площадь (итал).

34

По карте, порционно (фр.).

35

Легкая закуска (фр.).

36

Никаких проблем, месье (фр.).

37

Счет, пожалуйста, месье… за номер четыреста четыре и номер четыреста семь (фр.).

38

Большое спасибо, месье. Не могли бы вы вызвать мне такси? (фр.)

39

Левацкая террористическая организация в ФРГ.

40

Ахим Бергштедт. Перевод с датского Ольги Боченковой.

41

Игра слов. Клюге (нем. Kluge) — умница.

Content

Боргер & Штрауб
Кошачьи язычки

День первый

День второй

День третий

День шестой

Примечания