Вера Белоусова

Жил на свете рыцарь бедный

ГЛАВА 1

До Москвы оставалось примерно два часа лету. В столице стоял ненормально теплый для ноября и чрезвычайно серый день. Пассажиры самолета об этом еще не знали, а если бы знали, то едва ли смогли бы себе представить — самолет летел над облаками, и в иллюминаторах, если приподнять заслонку, сияло безукоризненно голубое небо.

Перелет был долгий и утомительный. Пообедав, пассажиры как-то разом раскисли и приобрели особенно помятый вид. После того как стюардессы последний раз проехали по рядам, собирая тарелки, почти все прикорнули, пристроившись кто как мог.

В салоне второго класса, в третьем ряду у окна сидел молодой человек, на вид лет тридцати, высокий — о чем свидетельствовали колени, выпиравшие вверх под острым углом, — с большими светлыми глазами и густой шевелюрой, настолько белокурой, что при определенном освещении она казалась седой. Фамилия молодого человека была Мышкин — милиционер Мышкин, майор Мышкин, которого коллеги упорно именовали не иначе как «инспектором» — по ряду причин, речь о которых впереди.

Мышкин возвращался домой после трехлетнего отсутствия. Причиной его отъезда была «бандитская пуля», которую не смогли вынуть на родине, с большим трудом удалили за границей, после чего долго залечивали последствия и ставили инспектора на ноги.

Место рядом с Мышкиным пустовало, чему он был чрезвычайно рад. Сперва рядом с ним сидел краснолицый солидный господин, каждые две минуты подзывавший стюардессу и просивший красненького. Он рвался общаться, все время говорил что-то то по-русски, то по-немецки, причем на обоих языках — с сильным акцентом. Мышкин поднимал голову от книги и вежливо отвечал, потихоньку изнывая. Потом господин, видимо, добрав нужную дозу, удалился в конец салона — да так там и остался. Не то заснул в сортире, не то нашел более разговорчивого собеседника.

Мышкину это пришлось очень кстати. Он все-таки немного нервничал. Его не покидало ощущение, что необходимо наконец сосредоточиться и все как следует обдумать. Он прекрасно сознавал, что это самое намерение — все обдумать — не оставляет его уже по меньшей мере месяц — во всяком случае, с того момента, как он взял билет, а вообще-то еще дольше. В сущности, это означало, что ничего заранее обдумать невозможно, а надо будет приехать и по ходу дела разбираться и в заданных условиях, и в себе. И все-гаки последние два часа — это был как бы… последний шанс, что ли…

Но и тут ничего не вышло — то ли от усталости и сонливости, а может, как раз от волнения. Мысли разбегались и путались и цеплялись за какие-то совершенно посторонние мелочи. Тогда Мышкин плюнул и попробовал почитать. Но и тут результат получился какой-то странный. Между прочим, книга, которую он читал, вроде бы плохо подходила на роль дорожного чтива. Не детектив, не журнал какой-нибудь, не газета — а толстенный том известного классика. Мышкин сам не смог бы толком объяснить, почему его потянуло сунуть ее в ручную кладь и потащить с собой в самолет. Вообще у него с этой книгой были странные отношения. Она ему, конечно, нравилась — кому же она не нравится! Но как-то смущала, что ли… Из-за дурацкого совпадения имен, вероятно. «А теперь еще и ситуаций», — неожиданно подумал он и чуть не фыркнул вслух.

С чтением тоже не получалось. Мышкин машинально перелистывал страницы, борясь со сном, и тер глаза, пока не поймал себя на том, что, в сущности, давно уже не читает, а думает о своем, хоть размышления его и касаются сюжета этой самой книги. Его вдруг ужасно заинтересовал вопрос: возможно ли, чтобы отношения четырех людей запутались до такой степени, чтобы их нельзя было разрешить ничем, кроме убийства? Похоже ли это на правду? Он до такой степени увлекся, что начисто забыл о своем намерении «все обдумать». При этом, надо сказать, что собственная постановка вопроса казалась ему самому несколько странной. «Какой-то нелепый подход… — сказал он сам себе. — Милицейский какой-то, ей-богу… Похоже — непохоже… Ни тебе философии, ни психологии… Мотивы и улики…»

Так он себе сказал, но скорее для порядку, а сам продолжал размышлять в том же духе, пока все-таки не заснул. Самолет тем временем стал заходить на посадку.

По странному стечению обстоятельств эту же книгу примерно в то же самое время, а может, чуть позже, но, во всяком случае, в тот же самый день обсуждали два других человека в совсем другом месте. В самом этом факте не было, разумеется, ничего удивительного — кто только и где только эту книгу не обсуждал… Удивительно было то, что именно этим двум людям суждено было сыграть в жизни Мышкина довольно большую роль, причем в самое ближайшее время. Мышкин, надо полагать, сильно удивился бы, если бы узнал, как хитро и неожиданно все закрутится.

Книгу обсуждали две девушки, бывшие одноклассницы, обе лет двадцати с небольшим, обе чрезвычайно хорошенькие. Ничего, кроме факта совместной учебы, их, казалось бы, друг с другом не связывало. Может быть, они бы и не встретились ни разу после выпускного вечера, если бы одна из них, Катя, не звонила время от времени — впрочем, довольно редко — другой, по имени Агния, или Аня, и не напрашивалась в гости на чашечку кофе.

Никакой симпатии они друг к другу не испытывали. Если бы каждую из них спросили, как она относится к другой, обе почти наверняка пожали бы плечами и сказали бы: «Никак». И сказали бы неправду — может, не солгали сознательно, а так… ошиблись. Что-то же заставляло Катю время от времени появляться на Анином горизонте… Что касается Ани, то она, может, и предпочла бы Катю не пускать, да, на беду, была слишком хорошо воспитана, воспитание не позволяло. У нее, у Агнии, возможно, были свои соображения насчет того, зачем она Кате понадобилась, но этими соображениями она никогда и ни с кем не делилась. Больше того, и про себя старалась не додумывать их до конца.

Надо сказать, что на этот раз они встретились случайно, после большого перерыва — просто столкнулись у магазина «Мелодия». Катя, разумеется, не упустила возможности — дошла, болтая о том о сем, до Аниного подъезда, и тут Анина деликатность, как обычно, взяла верх над чувством первого порядка, и она, проклиная себя на чем свет стоит, вежливо промямлила: «Зайдешь на минуточку?»

И вот теперь они сидели, забравшись с ногами на диван, в Аниной комнате, потягивали кофе с ликером и перебирали общих знакомых — кто где, кто с кем, кто что делает. В комнате было довольно жарко. Обе сбросили свитера и оказались одеты почти одинаково: в джинсах и тонких белых рубашках.

Надо сказать, что обе девушки были замечательно хороши собой, каждая в своем роде. Катя была красотка в стиле Брижит Бардо. У нее была роскошная белокурая грива, в тот момент подобранная вверх и заколотая на затылке, и роскошная же фигура — длинные, красивые ноги, при осиной талии и роскошном же бюсте. Кроме того, у нее был большой, красивый и чувственный рот и огромные серые глаза, которым она умела придавать специальное, восхитительно-бессмысленное, «баранье» выражение. «Бараньим» это выражение назвал, между прочим, один из самых страстных ее поклонников. Так что ничего оскорбительного тут не было — наоборот, чистейшее восхищение. И действительно, против этих огромных глаз, с их специальным выражением, мало кто мог устоять.

Аня была повыше ростом, с чуть более спортивной фигурой. Стрижка у нее была короткая, под мальчика, волосы — темно-русые, с редким «медовым» отливом, черты лица — тонкие и правильные, глаза — почти совсем черные и тоже огромные, никак не меньше Катиных, плюс — необыкновенной красоты кожа и изумительный цвет лица.

Аня в тот момент училась на четвертом курсе филологического факультета, а Катя… Катя в тот момент нигде не училась…

Что же до книги, то она лежала, раскрытая, на столе, и разговор о ней зашел не сразу и совершенно случайно.

— Скажи-ка мне вот что, Гуся… — начала Катя.

— Аня, — перебила Агния. — Аня меня зовут. Я же просила…

Как назло, именно в эту минуту из соседней комнаты послышался женский голос:

— Гуся!

Катя фыркнула. «Надо быть начисто лишенным чувства языка, чтобы дать своему ребенку такое прозвище!» — с привычным раздражением подумала Агния. Эту фразу она, сама того не замечая, произносила раз по двадцать на дню. В очередной раз цапаться с родителями, да еще при Кате, не хотелось.

— Что, мама? — крикнула она, не вставая с дивана.

— Я говорю, Гуся… девочки, пирожные есть. Идите возьмите. Что ж вы пустой кофе пьете?

— Хорошо, сейчас. Будешь пирожные? — Агния повернулась к Кате.

— Не знаю… Можно… — Катя улыбалась во весь рот.

— Что ты? — поинтересовалась Агния. — Что ты веселишься? Из-за «Гуси», что ли? Им-то простительно… Детское прозвище: Агния, Агуся, Гуся… Не могут перестроиться. Не драться же мне с ними!

— Да чего ты вообще, я не понимаю? Ну Гуся. Даже миленько. Трогательно. Мне нравится!

— Там внутри какой-то «гусь» сидит, — нехотя пояснила Агния. — Или «гусыня». Не Агния, а гусыня. В общем, я тебя прошу…

В эту минуту дверь отворилась, и на пороге возник Анин отец с подносом, уставленным сладостями. Он вошел, сознательно имитируя лакейскую манеру и повадку, чуть наклонившись вперед и вытянув шею — а на самом деле выправка у него была дай бог всякому. Отец Агнии был генерал, причем генерал нестарый. На вид ему можно было дать лет пятьдесят — пятьдесят пять, он был высокий, с совершенно голым черепом, густыми бровями и крупными, резкими чертами лица. Было в этом лице что-то обезьянье, что, впрочем, его не только не портило, но даже придавало своеобразную привлекательность.

Увидев Катю, генерал застыл на месте, открыл рот и сделал жест, как будто собираясь уронить поднос. Потом он торжественно водрузил его на столик перед диваном, выпрямился и снова уставился на Катю, всем своим видом выражая величайшее восхищение.

— Бог ты мой! — пролепетал он, прижимая руки к сердцу. — Гусенька, что же ты нас не познакомишь?

— Вы знакомы! — сердито отрезала Аня. — Сто лет! Папа, кончай придуриваться!

— Да, вижу, теперь вижу, — забормотал генерал, упорно не желая выходить из роли. — Неужто то самое прелестное дитя? Теперь узнаю… Теперь понимаю… Но — так расцвести, и в такие короткие сроки!

Катя потешалась от души. Аня с изумлением почувствовала, что начинает злиться не на шутку. Ей самой это показалось довольно глупым. Она вскочила с дивана и вытолкала отца из комнаты, обыграв его собственную маску и приговаривая:

— Принес, любезный? Ну и прекрасно, и поди вон!

Как только они остались вдвоем, Катя, хохоча, вскочила с дивана и закружилась по комнате. Вот тут-то ее взгляд и упал на книгу, мирно лежавшую на столе. Почему-то это произвело на нее странное впечатление. Она повернулась к Ане и, не сводя с нее нехорошо заблестевшего взгляда, воскликнула:

— Читаешь? Все читаешь, да? А ты знаешь, что в этой книге все неправда?

Аня растерялась. Во-первых, до сих пор ей как-то не приходило в голову смотреть на роман с такой точки зрения. А во-вторых, в Катином голосе ей послышалось что-то не то — вроде бы она и задиралась, как обычно, а в то же время что-то тут было совсем необычное, слишком серьезное, совсем на нее непохожее…

— В каком смысле — неправда? Ты о чем? — с некоторой опаской переспросила Аня.

— А вот в таком! В самом прямом! — азартно воскликнула Катя. — Тоже мне — «реалист», «все, как в жизни»! «Психолог», блин! Да тут вранье — в самой сути, в самом сюжете!

— Да что за вранье-то? — в недоумении воскликнула Аня. Катина горячность поразила ее еще больше, чем сама постановка вопроса. До сих пор она склонна была думать, что Катя эту книгу вообще не читала.

— Вранье в том, — заявила Катя неожиданно спокойно и веско, — что все стоящие мужики крутятся вокруг Аглаи, то есть вокруг скромной девицы, целки, извиняюсь за выражение. А на самом деле они все должны крутиться вокруг Настасьи Филипповны, то есть бляди.

Аня аж задохнулась от такой постановки вопроса — от удивления, от возмущения, от того, что — надо же ляпнуть такую глупость! пошлость такую! — и еще от чего-то, чего словами не передать.

— Ты ничего не понимаешь, Катя, — сказала она в конце концов, стараясь говорить спокойно, убедительно и как можно более равнодушно. — Там совсем не о том речь… — И запнулась в растерянности. Ну что, в самом деле, про евангельский подтекст ей объяснять?

— А я тебе говорю — о том! Именно что о том! — крикнула Катя и даже топнула ногой.

— Ну хорошо, — проговорила Аня, нарочно медленно и тихо, изо всех сил стараясь не заразиться Катиным азартом. — Ну хорошо, оставляя в стороне все прочее… Ты хоть понимаешь, что время было другое, другие нормы, другие понятия?..

— Я-то, допустим, понимаю! А вот ты мне скажи: про что он, по-твоему, писал — про свое время или про вообще?

— Как тебе сказать… — Аня замялась. — Это вообще неправильная постановка вопроса…

Все это было совершенно не про то и не так, какая-то сдвинутая логика, и вообще — нелепо, и надо было этот идиотский разговор прекратить как можно скорее, но Катя не отвязывалась, не хотела успокаиваться.

— То-то! Не знаешь, что сказать? Запуталась? А потому что — неправда! Все не так!

— Кстати, вокруг той тоже мужчин хватало… — почти невольно пробормотала Аня.

— Каких мужчин! Я же не про шваль говорю, а про стоящих. Про главных — понимаешь?

— Послушай! — воскликнула Аня с неожиданным для самой себя энтузиазмом — ей показалось, что она нашла аргумент, который будет Кате доступен. — Так ведь Настасья Филипповна… она ведь была не то что уж совсем такая… обычная… Она ведь книжки читала… Там сказано: «застенчивая», «романтическая»…

— Ну разве что! — хмыкнула Катя, прижимая ладони к разгоревшимся щекам, и тут же снова пошла в атаку. — Сообразила, умница! И все равно — все вранье!

Но тут Ане все это окончательно надоело — ну что за дурацкий разговор, в самом деле, и сколько можно!

— Ладно, Катя, — сказала она решительно. — Довольно. Останемся каждая при своем мнении. Неинтересно.

Последнего слова говорить не следовало. Катя, которая вроде бы начинала выдыхаться, заметно дернулась и завелась снова:

— Тебе неинтересно? А хочешь, я сделаю так, чтобы было интересно? Хочешь?

Аня пожала плечами и взяла в руки чашку. Ей снова стало как-то не по себе. Азарт Катин ее смущал. Что-то тут вылезало на поверхность… что-то давнее и глубоко запрятанное, чего лучше бы и не вытаскивать вовсе… чему и слова-то не подберешь…

— Я ведь слыхала про твои дела и планы… Ну вот… насчет замуж… — Катин тон снова изменился. Теперь она говорила спокойно и мягко, почти задушевно, опустив глаза, как будто в смущении.

Аня молчала, стиснув зубы, и ждала продолжения. Чашку она поставила на столик, чтобы не зазвенела.

— Я Алешу твоего не знаю, не видела… слышала только, — все так же не поднимая глаз, продолжала Катя. — Заметь — не знаю, не видела… Так вот… Хочешь пари, что через неделю, не от сегодня, ясное дело, а от того дня, когда ты нас познакомишь, он будет при мне?

И вот тут случилось нечто совершенно несообразное. Аня, совсем было открывшая рот, чтобы сказать: «Нет, не хочу» или «Оставь меня в покое», вдруг процедила:

— Посмотрим, — и выпила залпом рюмку ликера.

Жест получился смешной — как будто рюмку водки тяпнула, лихо так, — это она сама про себя отметила. Проклятое свойство видеть самое себя со стороны не покинуло ее даже в ярости. А она была в ярости. Ноги у нее вдруг ослабли и сделались ватными, все внутри противно задрожало, к горлу подкатил какой-то ком, мешавший дышать. «Ярость душит, — промелькнуло у нее в голове. — Именно — душит!..»

А между тем слово было сказано, и взять его назад не было ни малейшей возможности. Скажи она сразу какое-нибудь «Отстань!» — и вышло бы просто, что она не принимает Катю, с ее идеями, всерьез. А теперь отказаться значило обнаружить свой страх и слабость, а вот этого Аня почему-то никак не могла себе позволить. Тут была гордость, разумеется, но и не только гордость… Еще было, как ни странно, чувство самосохранения. Она инстинктивно чувствовала, что таким, как Катя, нельзя показывать слабость — опасно, загрызут… Катя же, искренне удивляясь тому, как все легко получается, принялась ковать железо:

— Как договоримся? Могу прийти к тебе, когда он здесь будет. Можем встретиться в другом месте, как будто случайно. Как скажешь…

Так рассыпалась в прах Анина хрупкая надежда на то, что дурацкий разговор повиснет в воздухе и все-таки не будет иметь практических последствий. Они самым деловым и будничным тоном условились о месте и времени, после чего находиться в одной комнате сделалось решительно невозможно. Интересно, что это чувствовали обе, в равной мере. Катя вскочила, натянула свитер — и испарилась.

Оставшись одна, Аня первым делом поставила на поднос чашки и рюмки, отнесла все это в кухню и, стараясь не смотреть на отца, объявила родителям, что садится заниматься. Потом она вернулась к себе, заперла дверь, открыла окно, села на подоконник и закурила. Ей было о чем подумать.

То, что произошло пятнадцать минут назад в этой самой комнате, было дико, было нелепо и ни на что не похоже. Главное, это было совершенно непохоже на нее самое. Прокручивая в голове только что разыгравшуюся сцену, Аня решительно не могла понять, как можно было до такой степени увлечься. Как ни странно, первое время это мучило ее едва ли не больше, чем сама сущность спора и страх его проиграть. За сколько-то там лет своей сознательной жизни она привыкла понимать себя и свои поступки и вроде бы успела убедиться, что нелепые порывы ей несвойственны. Может быть, ей это не так уж и нравилось, кто знает, но это было так, и она это знала — и все тут!

У нее было странное чувство, что пятнадцать минут назад в этой комнате говорила и действовала совсем не она, а кто-то другой, какое-то подставное лицо. Выгнать ее надо было, Катю эту, вот что! Ну ладно, пусть не выгнать — выгнать трудно, потому что невежливо, и вообще не то… Надо было победить ее иронией, презрением даже, просто отмахнуться с усмешкой, она бы и растерялась…

А между тем стоило ей представить себе «эту Катю», вспомнить Катин тон и всю их дурацкую беседу, как все начиналось сначала: дрожь в коленках, ком в горле и тот же розовый туман ярости перед глазами. Выходило, что никакая тут не случайность, а что-то совсем другое. «Ну хорошо, — сказала она себе, стараясь успокоиться, — а ей-то зачем это надо? Что ей вообще от меня надо? И не сейчас, не сегодня, а вообще?..»

Этот вопрос она задавала себе не впервые и даже, в общем, догадывалась об ответе, но почему-то никак не могла додумать мысль до конца, сформулировать и назвать словами, а сегодня к тому же возбуждение и злость мешали сосредоточиться. Аня выбросила окурок, пересела на диван и стала припоминать, сама не зная зачем, все известные ей факты биографии своей «приятельницы»… мучительницы. Как ни странно, знала она не так уж много.

После школы Катя поступила в театральный, причем сразу, с первой попытки, проучилась там три года, потом почему-то ушла. Впрочем, кажется, не совсем, а с правом восстановления. Почти сразу же после школы вышла замуж за молодого и какого-то неслыханно многообещающего биолога, довольно быстро его оставила и стала подругой известного эстрадного певца, потом — кого-то еще, потом — телеведущего. Всех по очереди бросала, причем действительно бросала сама, тут уж ничего не скажешь, не подкопаешься, они и сами этого не скрывали. А последнее время она состояла при одном из главных олигархов — довольно, кстати, молодом и красивом Антоне Дерюгине.

Все, больше Аня ничего не знала, никаких деталей. «Кажется, могла бы быть довольна!» — подумала она со свежей злобой. Вопрос о том, зачем ей нужен Алеша, не вставал. Тут все было ясно. Ни за чем не нужен. Настоящей мишенью был, конечно, не он, а Аня, тут не могло быть ни малейших сомнений.

И тут она наконец добралась в своих размышлениях до того пункта, с которого, казалось бы, следовало начать. А именно: есть ли для нее в этой истории реальный риск? Иными словами… Как поведет себя в этой ситуации Алеша?..

Тут, вероятно, следует кое-что объяснить. Алеша не был Аниной первой любовью, но он был ее первой взаимной любовью, больше того — он был первым мужчиной, обратившим на Аню внимание. То есть взгляды-то она привлекала всегда, что было вполне естественно при такой внешности. Но при личном знакомстве что-то каждый раз не срабатывало, ломалось, отношения либо просто прерывались, либо неумолимо соскальзывали совсем не в ту плоскость — иногда становились приятельскими, иногда деловыми — словом, совсем не то. Чем-то Аня, при всей своей красоте, их отпугивала.

«Ты им не рассказывай сразу-то, что книжки читаешь», — советовала домработница Вера, добрая душа, искренне желавшая Ане всего хорошего. Аня и не рассказывала, хоть это было и глупо, и в общем противно. Конечно, дело было не в книжках. Мало ли на свете женщин, которые и книжки читают, и мужским вниманием не обижены.

Тут, конечно, было что-то другое, что-то для психоаналитика — комплекс какой-то, страх, зажим и ужасная неуверенность в себе, которая чувствуется на расстоянии, как сильный запах. Не скроешь, как ни притворяйся. Плюс это дурацкое свойство — всегда видеть себя со стороны… Словом, ничего у нее не получалось.

Как-то раз она случайно увидела по телевизору мультфильм про скунса. Скунс сватался к зайчихам и к белочкам, но не имел успеха. Из-за запаха, разумеется. Так и страдал, пока не нашел себе невесту скунсовой же породы. Аня потом долго смеялась, но не плакала, хотя очень хотелось. И вдруг скунс нашелся. Алеша был слишком увлечен — своими мыслями, книгами и занятиями, чтобы «принюхиваться». Он ничего такого не почувствовал — просто увидел на редкость красивую девушку, которая, в отличие от многих прочих, все понимала, — и счел это редкостным везением.

Аню его ухаживания сделали почти счастливой. Сперва она боялась, что вот сейчас он встряхнется, присмотрится повнимательней и увидит или, если угодно, учует то же, что и все прочие. Но с другой стороны, тут имела место и обратная связь — Алешино внимание придавало ей уверенности, она не то чтобы совсем изменилась, конечно, нет, но что-то все-таки менялось, медленно, но верно. Словом, все шло хорошо, чем дальше — тем лучше. А несколько дней назад они подали заявление, так что насчет «замуж» Катя была права, хотя наверняка ничего конкретно не знала, а ляпнула наугад — из общих соображений.

Так вот, теперь вопрос стоял так: рисковала Аня, соглашаясь на это нелепое и невозможное пари, или не рисковала? Она попыталась представить себе Алешу в паре с такой вот развеселой Катей, не выдержала и фыркнула — настолько это было нелепо. И тут же обругала себя за самонадеянность. Но сколько бы она ни говорила себе, что ни в ком и ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов, что случается всякое, и прочие житейские мудрости, — все равно мысль о том, что Алеша может прельститься Катей, представлялась ей настолько абсурдной, что она сочла пари практически безопасным и, собственно говоря, уже выигранным.

ГЛАВА 2

Мышкин был в Москве уже больше месяца. Период адаптации, таким образом, следовало считать законченным. На работу он вышел чуть ли не на второй же день после приезда. Разумеется, за время его отсутствия многое изменилось. Прежде всего, существенно изменился состав сотрудников. Мышкин поспрашивал немногих оставшихся — просто чтобы узнать, не случилось ли с кем чего-нибудь плохого. Ответ был в основном один и тот же, — что-нибудь вроде: «Ушел в частный сектор». К тому же он довольно скоро почувствовал, что эти расспросы собеседников раздражают, и перестал спрашивать.

Новые сотрудники моментально стали называть Мышкина так же, как старые, — «инспектором». Скорее всего слово обронил кто-нибудь из оставшихся, но Мышкин ничуть бы не удивился, если бы выяснилось, что прозвище самовоспроизводится, — он вполне допускал, что у его коллег есть набор устойчивых ассоциаций, и даже успел в этом убедиться. Слово «инспектор» явно было связано в их сознании с девятнадцатым веком, ну в крайнем случае с началом двадцатого. И Мышкин, в свою очередь, ассоциировался с той же эпохой. В чем именно заключалась его «старомодность», сказать трудно. К примеру, он никогда никуда не спешил, даже если дел была прорва — был нетороплив, обстоятелен и задумчив, никакого в нем не было динамизма. Темп жизни был как будто какой-то другой, не тот, что у всех. Поразительно, между прочим, было то, что он никогда никуда не опаздывал и успевал упихать в одни сутки никак не меньше, а то и больше дел, чем самые «динамичные» коллеги. Как ему это удавалось — бог весть.

Кроме неторопливости, были еще и другие несходства, более тонкие, которые словами не опишешь. То есть, может быть, и опишешь, но… лучше пока это оставить.

Почти сразу же по выходе Мышкина на работу выяснилось, что хотя он и следил в своем прекрасном далеке, причем внимательнейшим образом, за всем, что происходило в России, кое-какие детали все-таки оказались упущены. Поэтому первое время ему никаких дел не поручали, а предложили поучаствовать в чужих — в качестве не то стажера, не то консультанта. Мышкин, разумеется, нисколько не обиделся и счел это вполне разумным.

Надо сказать, что его непосредственный начальник за время его отсутствия тоже успел смениться. Но тут Мышкину повезло: новым начальником стал его бывший однокашник и коллега по фамилии Терещенко, который не ушел в частный сектор, а напротив, пошел на повышение в государственном. Этот бывший однокашник Мышкина очень ценил — так что тот временами прямо-таки терялся, не зная, чем заслужил такую оценку. Конечно, Мышкин, при всей своей скромности, не мог не видеть, что процент раскрываемости гораздо выше там, где расследование происходит с его участием. Статистику он уважал, но все-таки упорно продолжал считать, что это случайность. Следует добавить, что при всем своем уважении начальник обращался к нему исключительно начальственным тоном, грубовато-покровительственно, причем на «ты» (а раньше они были на «вы»), но Мышкина это нисколько не задевало.

Пробыв неделю в «наблюдателях» и более или менее освоившись, Мышкин перешел к самостоятельной деятельности и тут же оказался завален работой по уши. В тот день он успел с утра побывать в трех местах, потом вернулся к себе в кабинет, заварил чай и только собрался согреться и обдумать результаты своих поездок, как на столе зазвонил телефон.

— Где тебя черти носят? — без предисловий поинтересовался Терещенко. — Звоню, звоню, понимаешь, — нет его!

— Я ездил по делам, — спокойно объяснил Мышкин. — Отчитаться?

— Не надо! Сию же минуту ко мне! — И хлопнул трубку.

Мышкин бросил тоскливый взгляд на дымившийся чай, вздохнул и отправился на зов.

Терещенко пребывал в состоянии крайнего возбуждения.

— Слушай, — начал он, как только Мышкин вошел, — сколько там на тебе сейчас?

Мышкин назвал все дела, числившиеся за ним к тому моменту.

— Та-ак… — протянул начальник. — Значит, так. Все бросаешь, все раскидываем по другим, ты занимаешься только тем, чем я скажу.

— Да что случилось? — с тревогой спросил Мышкин.

— Сегодня днем убили Екатерину Козлову. Понятно?

«Козлова, Козлова… — попытался вспомнить Мышкин. — Что-то знакомое… Как будто я где-то слышал… А впрочем, имя, прямо скажем, не редкое. Нет, не помню». Терещенко смотрел на него, ожидая ответа.

— И да, и нет, — честно сказал Мышкин. — Мне понятно, что погибла какая-то Екатерина Козлова, но непонятно, почему я должен по этому поводу все бросать.

— А потому, дорогой мой, что эта Екатерина Козлова была подругой или подругой жизни, хрен их разберет, самого Антона Дерюгина. Höchstpersönlich.

Когда-то Мышкин и Терещенко вместе учили немецкий язык. С годами у последнего выработалась привычка вставлять в речь немецкие слова.

— Теперь понял?

— Теперь — да, — кивнул Мышкин. Еще месяц назад он, вполне вероятно, не понял бы или понял не до конца, но сейчас все сразу стало ясно. За этот месяц он столько раз слышал слово «Дерюгин» — «Дерюгин — миллиардер», «Дерюгин — финансовый гений», «Дерюгин — владелец заводов, газет, пароходов», «Дерюгин — политик», — что странно было бы не понять. Тут же он вспомнил, почему имя Козловой показалось ему знакомым.

— Там уже работают, — продолжал Терещенко. — Так что давай по-быстрому…

— Наши? — уточнил Мышкин.

— Наши, наши. И Гаврюшин там — я послал, пока тебя не было. Доложит тебе — и все, пускай возвращается.

Мышкин мысленно поморщился: он знал, что Гаврюшин болезненно самолюбив.

— Или нет, — вдруг передумал Терещенко. — Пускай остается… пока. Он вообще-то толковый — может, чем и поможет.

«Это лучше, — подумал Мышкин. — Или, наоборот, хуже… А впрочем…»

— Еще стажера тебе дам, только вчера прислали. Будет на побегушках. И все, пока все… Ну, давай. Желаю…

Мышкин взял у него бумажку с адресом, заглянул в нее и сунул в карман, хотя вообще-то мог бы и выбросить — одного взгляда ему, как правило, хватало и для более длинных текстов. Однако он не считал нужным лишний раз это демонстрировать.

Он вышел во двор, забрался в свою крошечную и нежно любимую машинку и тронулся в путь.

По дороге Мышкин вспоминал Катю Козлову. Неясно, правда, подходит ли в этом случае слово «вспоминал»… Он видел ее всего один раз, по телевизору, примерно в течение получаса. Но… запомнил.

Это было почти сразу же после его приезда. Он тогда очень много смотрел телевизор, стремясь как можно скорее войти в курс дела и освоиться, и однажды совершенно случайно попал на передачу под названием «Их подруги». Суть ее состояла в следующем. Элегантная ведущая приезжала в гости к спутницам российских знаменитостей, говорила с ними «о нашем, о девичьем», а заодно — о бытовом поведении «наших героев». Сами герои в передаче не участвовали — такова была задумка авторов. Героям разрешалось появиться дважды — в самом начале и в самом конце, чтобы помочь гостье раздеться и одеться.

Ведущая Мышкину чем-то активно не понравилась, да и сама передача, в общем, тоже. Он уже протянул было руку, чтобы нажать на кнопку, но тут на экране возникла подруга Антона Дерюгина, и Мышкину расхотелось выключать телевизор. Ничего интересного она не говорила, да и что там скажешь, каков вопрос — таков ответ, но дело было совсем не в этом, Мышкин ее почти и не слушал. Что-то в ней было совершенно особенное, что-то еще, кроме прелестной наружности, — какая-то удивительная пластика… И опять-таки не только это, а главное — какая-то удивительная живость, какой-то огонь — яркий, очень яркий, может, даже слишком яркий, — пришло тогда Мышкину в голову. Что-то как будто истерическое ему померещилось… «А впрочем, может, просто манера такая…» — тут же поправился он. Как бы то ни было, он не мог не признаться самому себе, что Катя Козлова произвела на него чрезвычайно сильное впечатление. Несколько дней ее лицо то и дело вставало у него перед глазами, а потом это прошло, что вполне естественно — не сходить же всерьез с ума из-за фотомодели или звезды экрана.

Когда Терещенко назвал ее имя, Мышкин не понял, о ком идет речь, во-первых, потому, что не сразу соотнес имя с человеком, а во-вторых, как раз потому, что не смог совместить мысль о смерти с оставшимся в душе впечатлением какой-то на редкость бурной и всепобеждающей жизни. Хотя уж кому-кому, а ему-то было прекрасно известно, что с такими вот, завихряющими пространство, как раз часто что-нибудь случается. Или вокруг них кто-нибудь друг друга поубивает, или их самих…

Немного поплутав среди похожих дворов, Мышкин обнаружил наконец тот, что был ему нужен, вылез из машины и направился к дому. Чем ближе он подходил, тем больше недоумевал. Район был неплохой, но дом вполне задрипанный, мягко говоря, не дерюгинский. «Терещенко, кажется, сказал: «в своей квартире»? — припомнил Мышкин. — Ошибка? Я сам виноват, надо было расспросить как следует. Впрочем, это-то сейчас выяснится…»

У подъезда стояли машины — милиция и «скорая помощь», и, разумеется, толпился народ. Когда-то давным-давно, на заре туманной юности, Мышкин всякий раз внутренне содрогался при виде жадных, любопытных глаз, но за время своей милицейской службы он видел это столько раз, что в конце концов привык и даже научился относиться к этому снисходительно. «В конце концов, — говорил он себе, — это было всегда и везде. И, между прочим, самые приличные люди в открытую заявляли, что хотят посмотреть на смертную казнь — пусть ради какой-то там психологии… это не важно, это все слова… Значит, тут уж ничего не попишешь, и надо плюнуть и не обращать внимания».

Правда, проталкиваясь сквозь толпу, он все-таки старался не смотреть на лица. До подъезда оставалось каких-нибудь два шага, и вдруг странное впечатление заставило его остановиться и даже, вопреки собственным правилам, обернуться. Он почти физически почувствовал на себе горящий взгляд чьих-то глаз. Мышкин едва ли смог бы передать свое ощущение словами, но был совершенно уверен: этот человек — не то же, что все остальные. В его взгляде была не жажда крови и сенсаций, а нечто совсем иное…

Мышкин стремительно обернулся, надеясь поймать этот взгляд и обнаружить смотревшего, но впечатление мелькнуло и тотчас исчезло. Вокруг были все те же рожи, с примерно одинаковым выражением, — впрочем, Мышкин дал себе слово их не судить. Он был почти уверен, что не ошибся. Другое дело, что все это могло оказаться какой-нибудь случайной чепухой — мало ли кто как посмотрит… Но могло быть и упущенной возможностью.

Делать, однако, было нечего. Мышкин вошел в подъезд и столкнулся с санитарами, выносившими тело. На лестнице топтались два мужика с квадратными подбородками. Мышкин посмотрел на них с недоумением, но почему-то ничего не спросил и вошел в квартиру.

В комнате работали эксперты. Капитан милиции Евгений Гаврюшин, молодой человек лет двадцати семи, стройный темноглазый красавец, сидел на кухне и работал над собой. Он знал, что с минуты на минуту появится Мышкин, и старался заранее выработать правильную линию поведения. «Спокойствие и равнодушие, — сказал он сам себе. — Полнейшее спокойствие и полнейшее равнодушие. Начхать. Все рассказать, четко, ясно, без единого лишнего слова. Самому никаких вопросов не задавать. И все. Как ни в чем не бывало. Никаких шуточек, никаких подначек, как бы ни тянуло, — еще подумает, что это от зависти. Хоть бы он, что ли, поменьше придуривался, а то ведь не выдержу и припечатаю… Значит, ясно — спокойно и равнодушно, мне — что, мне — наплевать, я даже рад… А кстати, правда, за каким этим самым мне это надо? Связываться с Дерюгиным… Разбираться в дерюгинских делах… Нет уж, увольте! Это ж боже упаси…»

Теоретически он был совершенно прав, а на самом деле было вот что: ему до смерти хотелось пообщаться с Дерюгиным лично, да еще в такой нестандартной обстановке. «Неформальной, — сказал он про себя и хмыкнул. — Да уж!»

В этот момент в кухню вошел Мышкин. Он в свою очередь собирался заранее подготовиться к встрече с самолюбивым Гаврюшиным, но не успел. Сперва его мысли занимала Катя Козлова, а потом странный взгляд у подъезда и вовсе сбил его с толку. Так что в кухню он вошел совершенно неподготовленным — с видом задумчивым и отрешенным. Гаврюшин взглянул на него и совсем было раскрыл рот, чтобы попросить инспектора вернуться на грешную землю, но спохватился, вспомнил о принятой программе и поприветствовал Мышкина чрезвычайно серьезно и сдержанно. Этот подчеркнуто любезный и бесстрастный тон быстренько вернул Мышкина к действительности. Он без труда реконструировал ход мысли своего коллеги и постарался улыбнуться как можно дружелюбнее:

— Ну что у нас тут, Женя? Расскажите, пожалуйста…

— Убита два часа назад, — покорно начал Гаврюшин. — Выстрелом в затылок, из «беретты» тридцать восьмого калибра… Пистолет брошен, валялся на полу, рядом с телом…

— Время уже установили? — уточнил Мышкин.

— Да тут… Сейчас объясню… Между прочим, Дерюгин здесь, — ни с того ни с сего добавил Гаврюшин.

— Да? Здесь — это где? В квартире?

— Нет. У соседей.

— Кстати, — вдруг спохватился Мышкин, — это ведь не его квартира?

— Ясное дело, не его. — Гаврюшин посмотрел на него с удивлением. — Ее.

— А разве… — пробормотал Мышкин. — А я почему-то думал, что они жили вместе. Чего-то я не так понял…

— Жили раньше. Она от него ушла — недели три назад вроде, а может, месяц.

— Ах вот как! Его что, вызвали?

— Нет, он уже был здесь… — коротко сообщил Гаврюшин, верный своей задумке отвечать только на поставленные вопросы и не говорить лишнего.

— Все, молчу, — твердо сказал Мышкин. — Больше не перебиваю. Рассказывайте по порядку. Что там, с временем?

— Да, с временем… Значит, так… Милицию вызвали соседи. Они рассказывают вот что… Пока Катя жила с Дерюгиным, она здесь почти не появлялась. Примерно месяц назад она от него вроде бы ушла и вернулась сюда, к себе в квартиру. С соседями этими она приятельствовала — так я понял. С того момента, как она сюда переселилась, Дерюгин стал приезжать чуть не каждый день. Она его иногда пускала, иногда прогоняла, иногда пускала, а потом выгоняла, а иногда — пускала, потом выгоняла, а потом опять пускала. Черт их разберет! Бабские штучки! — не удержался и прокомментировал Гаврюшин. — Когда она его выгоняла, он обычно сразу не уходил, а шел к ним, к соседям. Приспособился. Пересидит часик — а там она, глядишь, и сменит гнев на милость. Не всегда, правда. Сегодня он пришел к ней в два с чем-то. Она его сперва пустила, а потом выперла. Он потащился к соседям. Сидел мрачный как туча. В тоске. Все прислушивался. Тут вроде дверь хлопнула. Он аж зубами заскрипел и говорит: «Пришел, с-сука! Потому-то она меня и выгнала. Чтоб не мешал, значит». Сосед говорит, осторожненько так: «Может, это она сама куда-то ушла?» Но тут у нее музыка заиграла — значит, все-таки не она ушла, а к ней пришли, Дерюгин угадал. Дальше они какое-то время так и сидели. Там музыка играет — здесь Дерюгин зубами скрипит. Такая картинка. Потом музыка кончилась, и тут раздался крик — женский крик, да такой, что мороз по коже. И тут же — бабах, выстрел. И буквально тут же опять входная дверь грохнула. Они оцепенели, все трое. Секунду спустя, конечно, опомнились и рванули туда, Дерюгин — первый. Но вот эту секунду они потеряли. На лестнице, ясное дело, уже никого. И потом, их в тот момент больше она волновала. Стали звонить, стучать — тишина… Тогда сосед говорит — надо милицию, дверь ломать. А Дерюгин: «Погодите», говорит, и достал из кармана ключ. Она, говорит, у меня отобрала, а я заранее слепок сделал. Открыли дверь, вошли в комнату, а там — она… Ну, сами понимаете…

— Трогали? — быстро спросил Мышкин.

— Увы! Понимаете, он же не въехал, поверить не мог… Подскочил, стал трясти, пульс щупать — ну как в таких случаях… А потом, когда до него дошло, отскочил и заорал: «Не ходите здесь и ничего не трогайте! “Скорую”, милицию, быстро!» Соседи эти выскочили и бегом к себе — звонить. И вызвали. Вот вам и все, собственно. Он не ушел, так у них и сидит.

— Те двое, на лестнице, — телохранители, что ли? — догадался Мышкин.

— Ну да! Он их обычно где-нибудь снаружи оставлял, в машине. А тут они видят: толпа, милиция, «скорая» — и прибежали. Я их прогонял, они обратно приходят. Говорят: служба. У вас своя служба, у нас — своя.

— А я подумал, кто-то в понятые рвется… — рассеянно пробормотал Мышкин.

— В понятые… — хмыкнул Гаврюшин. — Двое из ларца, одинаковы с лица… Мне отваливать?

— Как раз нет! — Мышкин покачал головой. — Работаем вместе!

— Слушаюсь, — ответил Гаврюшин, не зная, как реагировать на такой поворот событий. С одной стороны, ему хотелось участвовать в этом деле, а с другой — не хотелось работать под началом у Мышкина. «А что мне, собственно?.. — вдруг пронеслось у него в голове. — И чем он так уж хуже других? Ну, не такой какой-то, ну и наплевать. Мне-то что? Даже любопытно. Посмотрим». На этом он несколько успокоился.

— Ребята, должно быть, скоро кончат, — сказал Мышкин, кивая в сторону комнаты, где работали эксперты. — Пойду взгляну.

— Может, сказать этому… Дерюгину, чтобы уходил? — осторожно предложил Гаврюшин. — Не в себе он совсем…

— Н-нет… — задумчиво протянул Мышкин. — Пусть пока подождет. Один вопрос мне надо… сегодня… Кстати, что представляют собой соседи?

Гаврюшин пожал плечами:

— А шут их знает. Я пока не разобрался. Да и… они на себя не похожи — бледные, трясутся… Мужик и баба. Кажется, муж и жена. Им лет по тридцать пять, не меньше, но оба какие-то… хипповатые, что ли… А может, молодятся. Знаете — волосы до плеч, мужик — с хвостиком, одеты как-то так… В общем — увидите…

— Понятно. — Мышкин кивнул и направился в комнату. Гаврюшин последовал за ним.

Комната была не большая и не маленькая, метров восемнадцать, обставленная неплохо, но довольно обыкновенно. «Это как раз понятно, — подумал Мышкин. — В дерюгинские планы, конечно, не входило устраивать ей уютное гнездышко отдельно от себя».

Окно было слева, по левой же стене — диван, журнальный столик, торшер и кресло. На столике — яркий журнал, раскрытая книга обложкой вверх, чистая пепельница и свеча в красивом подсвечнике. В левом дальнем углу — роскошный музыкальный центр на специальной подставке — на вид самая дорогая вещь в комнате. Прямо напротив двери, посередине противоположной стены — трюмо на низенькой тумбочке, за ним — письменный стол, на столе — компьютер, по правой стене — что-то вроде «стенки» с открытыми и закрытыми частями и секретером. Открытые части были заняты книгами, ракушками и статуэтками — впрочем, открытых частей было совсем немного. Все.

Мышкин изучал все это с напряженным вниманием, пытаясь запомнить как можно лучше. Он знал, что первое и непосредственное впечатление от жилья может пригодиться впоследствии. Такое в его практике бывало. Кроме того, понятых нельзя было держать до бесконечности, поэтому необходимо было сообразить, не упущено ли что-нибудь существенное. Мышкин ни секунды не сомневался в квалификации экспертов и, в общем, вполне доверял Гаврюшину, и все-таки ему хотелось еще раз проверить все самому — так было спокойнее. «Одна голова — хорошо, а две — лучше», — так он это для себя формулировал… впрочем, может, и не без лукавства.

— Посмотрите, как интересно, — вдруг сказал Мышкину в самое ухо стоявший у него за спиной Гаврюшин. — Зеркало… Сразу видно, кто здесь жил.

Мышкин вздрогнул от неожиданности.

— Кто — жил? — удивленно переспросил он.

— Н-ну… — Гаврюшин немного растерялся. — Ну, скажем так… гетера… красотка… чтоб вам было понятнее. Смотрите… Зеркало — в самом центре, всей комнате голова. Сразу видно, что главный предмет. И погибла — прямо перед зеркалом. Символично…

— Да-а… Это вы действительно… здорово… — удивленно протянул Мышкин. — А я как-то не обратил внимания.

Гаврюшин удовлетворенно хмыкнул и тут же обругал себя за несдержанность. Однако, заглянув Мышкину в лицо, он убедился, что тот ничего не заметил.

Замечание Гаврюшина показалось Мышкину весьма любопытным и сильно его заинтересовало. Но с зеркалом приходилось повременить. Зеркало стояло на месте и не требовало принятия немедленных решений — в отличие от мелких и мобильных предметов, с которыми следовало разобраться до ухода экспертов и понятых. Мышкин подошел к журнальному столику. С краю лежал «Cosmopolitan», последний номер, в центре — книга в суперобложке, имевшая роскошный, подарочный вид. Суперобложка была не то черная, не то очень темно-синяя — Мышкин не разобрал, сверху шла серебристая полоса, и даже не полоса, а скорее, небрежный мазок серебряной краски. Надпись гласила: «Сочинения Федора Сологуба», и ниже: «Серия «Серебряный вихрь». Мышкин взглянул на книжную полку. Несколько книг той же серии стояли рядком на самом видном месте. «Что за «вихрь» такой? — машинально подумал Мышкин. — Почему — «вихрь»? Да что это со мной сегодня? Разве в этом дело?»

— Вот это надо проверить, — сказал он, обращаясь к экспертам. — Очень тщательно, прошу вас.

— Проверим, проверим, инспектор. Что бы мы без вас делали! — хмыкнул тот, что стоял ближе всех — знакомый Мышкина еще с «доисторических», по его собственному определению, времен.

Оставшись вдвоем, Мышкин с Гаврюшиным испытали некоторое смущение. В квартире стало неожиданно тихо, как-то слишком тихо после недавней суеты, как будто в ней ничего не случилось. Кто-то должен был заговорить первым. Оба открыли рты одновременно, но тут в дверь постучали, и на пороге возникло новое лицо. На вид вошедшему можно было дать лет шестнадцать, от силы — семнадцать, роста он был довольно высокого, но с совершенно детским лицом и детскими пухлыми губами. Он твердым шагом подошел к Мышкину и громко произнес:

— Скворушко.

— А! — растерянно сказал Мышкин. — Э-э… Простите…

— Это фамилия, — пояснил юноша, заливаясь краской. — Моя фамилия. Николай Скворушко.

Мышкин и Гаврюшин смотрели на него в полнейшем недоумении.

Юноша смутился еще больше и пробормотал:

— Извините… Я думал, вас предупредили. Я стажер. Меня прислали вам помогать…

Мышкин мысленно обругал себя старым склеротиком. Обещание Терещенко прислать в помощь стажера почему-то начисто вылетело у него из головы. Да и вид этого Коли сильно сбивал с толку — очень трудно было поверить, что ему не меньше двадцати.

— Очень приятно, Коля, — приветливо сказал Мышкин, стараясь загладить неловкость. — Проходите, садитесь. Мы тут… кончаем осматривать. А потом будем решать, что дальше…

Коля послушно сел на диван. Мышкин постарался отрешиться от присутствия в комнате третьих лиц, сосредоточиться и понять, откуда берется странное ощущение непорядка, возникшее у него при первом же взгляде на эту комнату, и было ли оно, это ощущение, не придумал ли он его задним числом. Что это могло быть? Как будто какое-то нарушение — не то симметрии, не то логики, не то практического смысла… Зеркало, что ли? А что, собственно, зеркало? Не нравилось ему все это. Ни зеркало не нравилось, ни письменный стол. И музыкальный центр тоже не нравился. Все было не то и не так, и при этом он был совершенно не в состоянии понять, в чем дело. Что-то упорно мешало сосредоточиться. Отчасти, вероятно, присутствие в комнате других людей. Но было еще кое-что… Перед глазами упорно вставало прелестное личико. Как будто сама Катя задалась целью не дать ему разобраться, в чем дело.

Мышкин сердито тряхнул головой, подошел к трюмо и стал осматривать его со всех сторон, даже на корточки присел. Сначала он действовал наугад, просто потому, что слова Гаврюшина о зеркале его чем-то зацепили, — и вдруг понял, что ищет.

— Окурок нашли, инспектор? — поинтересовался Гаврюшин.

«Расслабился, — отметил про себя Мышкин. — И слава богу».

— Нет, окурков нету, — коротко ответил он. — А у вас что? Скажите, Женя… компьютер выключен?

— Нет, просто экран погас. Сзади лампочка горит, вам оттуда не видно.

— И что на нем?

— Тетрис. В разгаре. Третий уровень.

— Так. — Мышкин задумчиво кивнул. — Что у нас еще?

— Еще у нас записная книжка. С телефонами. И еще одна, не знаю, как называется…

— То есть как это? — удивился Мышкин.

— Ну, такая, в которой планы записывают, дела и планы — на день, на неделю, вроде расписания. Дневник, что ли? Слово забыл. Кажется, теперь так и говорят, как по-английски: органайзер. Глупо как-то звучит…

— Глупо, — согласился Мышкин. — Пусть будет «органайзер». И что там? Есть что-нибудь?

— Еще как! На сегодня — два визита. Увы, без времени. Тошкин Вася. Это номер первый. А номер второй — «А».

— «А» — и все?

— Ну да.

— Может, «А» — это «Антон»? — подал голос стажер.

— Может быть, и так, — пробормотал Мышкин. — Вполне вероятно…

— Кстати, об Антоне… — начал Гаврюшин.

— Да-да, — спохватился Мышкин. — Иду.

Гаврюшин бросил выразительный взгляд на часы. За окном уже давно было совсем темно. Мышкин тоже посмотрел на часы и воскликнул:

— Ничего себе! Я быстро… То есть я думаю, что я быстро, — поправился он. — Мне сегодня, в общем, только один вопрос задать… Вы здесь подождете?

— Я бы покурил, — сказал Гаврюшин. — Выйти, что ли? Нет, на кухню пойду.

Выходя, Мышкин обернулся. Стажер Коля, оставшийся в одиночестве, с большим любопытством оглядывался по сторонам.

Мышкин спустился по лестнице, пересек площадку и позвонил. Дверь открылась моментально, как будто кто-то специально дежурил в прихожей. Внешность хозяина полностью соответствовала гаврюшинскому описанию. Это был довольно высокий, очень худой мужчина, лет тридцати пяти, с длинными светлыми волосами, стянутыми сзади аптечной резинкой, в рваных джинсах и рваной же майке с рисунком, с глазами не то что бегающими, но… неуверенными. «Впрочем, он ведь напуган изрядно», — сказал сам себе Мышкин, доставая удостоверение. Сосед сделал какой-то странный жест, как будто отмахнулся — мол, что вы, что вы! — пробормотал: «Рогов, Илья» и даже добавил что-то вроде «приятно познакомиться».

— Вы… простите, вы с кем хотите говорить — с нами или, — он ткнул большим пальцем через плечо в сторону кухни, — с ним?.. Хотя мы-то что… Мы вроде уже все рассказали…

— Это — да, — согласился Мышкин. — Но знаете, я бы с вами еще поговорил, спросил бы кое о чем, если не возражаете… Не сегодня, конечно. Скажем, завтра… На свежую голову. А сейчас мне нужно Дерюгину… два слова… Он где?

— Тут он, — мрачно сказал Илья. — На кухне. Совсем не в себе. Вы бы его уговорили уехать, что ли…

Мышкин вошел в кухню. Рогов вошел следом и остановился у него за спиной, сопя прямо над ухом. За столом сидел человек. Человек этот спал, положив голову на стол, прижавшись щекой к видавшей виды клеенке. Мышкину ни с того ни с сего вдруг представилось, что его кожа должна была прилипнуть к клеенке и когда он проснется, будет отставать постепенно. Он раздраженно тряхнул головой, удивляясь тому, какая чушь лезет в голову. Руки человека были безвольно раскинуты по столу, как два посторонних предмета. На столе стояла бутылка дорогой водки, пустая примерно наполовину. Мышкин немного растерялся.

— Вы думаете — он пьян? — вдруг высунулся Рогов. — Ни-ни. Это для него — семечки. Он знаете сколько выпить может! Просто досталось ему, что говорить…

Мышкин лихорадочно соображал — будить или не будить, и если будить — то прямо сейчас или подождать? Хозяин отчего-то забеспокоился и явно хотел что-то сказать, но в эту Минуту на кухне зазвонил телефон. Рогов метнулся к нему, схватил трубку и зашептал, прикрывая микрофон рукой: «Извини, не могу разговаривать, перезвоню…» — но было уже поздно. Мышкин вдруг поймал устремленный на себя пристальный взгляд налитых кровью глаз. Дерюгин проснулся.

Несколько мгновений Мышкин изучал его, мысленно сравнивая впечатление от привычного телевизионного Дерюгина с Дерюгиным реальным. Ему вдруг померещилось, что они давно и хорошо знакомы. Он тысячу раз видел эти жесткие курчавые волосы, почти черные, стоявшие высоко надо лбом, этот сильный, хорошо вылепленный подбородок, узкие серые глаза, ярко-серые — хотя это было как раз прежнее впечатление, а не нынешнее, сейчас глаза были мутные и воспаленные. В общем, Антон Дерюгин обладал счастливой внешностью, на редкость удачно гармонировавшей с его социальной ролью. «Излишняя роскошь при таких деньгах», — припомнилось Мышкину чье-то злобное замечание. Помимо всего прочего, он был хорошо сложен, высок и широкоплеч, чего, впрочем, в тот момент тоже не было видно — плечи были безвольно опущены, руки он снял со стола, и теперь они свисали, как плети, вся фигура выражала растерзанность и неблагополучие.

— Антон, — неожиданно вылез сосед, — это Мышкин, из угрозыска…

Дерюгин не реагировал. Рогов стушевался и как-то незаметно испарился из кухни.

— Антон Антонович, — начал Мышкин, — я хотел бы задать вам один вопрос…

— Всего один? — подал голос Дерюгин.

— Сейчас — да, — уточнил Мышкин. — Потом нам с вами нужно будет еще… поговорить… Но это потом, не сегодня. А сегодня я хотел бы как можно скорее оставить вас в покое.

— Я вас слушаю, — сказал Дерюгин.

— Скажите, Антон Антонович… Вы не знаете, кто должен был сегодня прийти к… — Мышкин почему-то запнулся, — к Екатерине Козловой? Она кого-то ждала?

— Понятия не имею. — Дерюгин пожал плечами, не сводя с Мышкина воспаленного взгляда.

— Ну хорошо… Я, может быть, не совсем точно… — пробормотал Мышкин. — Предположений у вас тоже, конечно, нет?

— Откуда? — Дерюгин снова пожал плечами и вдруг, совершенно неожиданно, усмехнулся. — Слушайте, какая у вас манера чудная! Что это вы как будто за меня отвечаете — «предположений, конечно, нет»? Разве менты так разговаривают?

— Да ну… — отмахнулся Мышкин. — Какая разница? Я ведь уже понял, что вы не скажете…

— Да с чего вы взяли, что я знаю или там… предполагаю? Мне-то она последнему рассказала бы… Разве не так?

— Соседи… Роговы… оба показали, что когда в квартире у Козловой хлопнула дверь, вы сказали: «Пришел, сука. Потому-то она меня и выгнала»…

— Да? Не помню. — Дерюгин покачал головой. — Ну даже если сказал? Что с того? Потому и выгнала — догадаться, знаете, несложно… простая арифметика.

— А «сука», извините, — это кто?

— Сука-то? Она! Она — сука! Я, правда, не помню, чтобы я говорил… Но если сказал, то про нее, ясное дело — про кого же еще? — Дерюгин даже как будто оживился. — А может, это я просто так выругался, от злости. Ведь если «мать» сказать — это ж не про конкретного человека.

— Значит, не знаете? — для чего-то еще раз уточнил Мышкин, удивляясь неожиданной словоохотливости собеседника.

— Без понятия.

— Тогда… Благодарю вас, это все.

— То есть как — все? — Дерюгин выглядел совершенно ошарашенным.

— Все, все, спасибо. Я же сразу сказал — один вопрос.

Дерюгин нахмурился. У Мышкина возникло странное впечатление, что он недоволен таким поворотом событий и что ему отнюдь не хочется прерывать беседу, а, напротив, хочется говорить и говорить. На секунду у него мелькнула мысль — не стоит ли этим воспользоваться, хотя это и не соответствовало его изначальному плану. По некоторым соображениям, он предполагал поговорить с Дерюгиным подробнее, имея на руках данные экспертизы. Он совсем уж было перестроился и открыл рот, чтобы сказать что-нибудь вроде: «А впрочем, если вы в состоянии…», но тут Дерюгин вдруг как будто опомнился, посмотрел с неприязнью и мрачно умолк. Странное мгновение миновало.

— Я позвоню вам завтра, — сказал Мышкин. — Я… или мой коллега. До свидания.

Дерюгин молча кивнул и проводил его мрачным взглядом.

Рогов выскочил следом за Мышкиным в прихожую.

— Ну как? — шепотом поинтересовался он.

Мышкин вздохнул и неопределенно пробормотал:

— Да никак… Если не возражаете, заеду к вам завтра. Я позвоню.

— Конечно, конечно. — Рогов услужливо распахнул перед ним дверь и вдруг зашептал, оглядываясь с опаской: — Вы думаете, он уйдет? Или…

— Уйдет, уйдет, — сказал Мышкин. — Он совсем проснулся.

— Ну и ладно, а то мы уж и не знали, что с ним делать. Не учинил бы чего ночью… от тоски…

— Он ее… очень любил? — как-то само собой выговорилось у Мышкина.

— Не то слово! Я вам… потом расскажу… — Рогов снова с опаской взглянул в сторону кухни.

Мышкин в очередной раз миновал внушительные фигуры телохранителей и вернулся в квартиру Кати Козловой. За столом на кухне сидели друг против друга Гаврюшин и Коля. При появлении Мышкина Гаврюшин тотчас же умолк, но Мышкин, еще подходя к кухне, успел услышать, что он рассказывает стажеру увлекательные случаи из своей розыскной практики.

— Все, — сообщил Мышкин. — Побеседовали.

— Ну и как? — поинтересовался Гаврюшин. — Ответил он вам на ваш вопрос?

Мышкин отрицательно покачал головой.

— Какой вопрос? — спросил Коля, страшно захваченный происходящим.

— Э-э, Коля… — протянул Гаврюшин. — Это вы зря! У инспектора свои методы… и свои секреты…

— Глупости, Женя, — отмахнулся Мышкин. — Методы у всех свои, а секретов тут никаких нету. Я подумал — он может знать или хотя бы догадываться, кто приходил к Козловой после его ухода. Соседям он как-то так сказал… как будто знает. Ну вот я и спросил. А он сказал, что понятия не имеет. Вот и все. Засим предлагаю всем разойтись и все дальнейшее отложить до завтра. Поглядим… Экспертизу, надо думать, ради такого случая произведут ударными темпами…

— Надо думать, — поддакнул Гаврюшин. — Только не факт, что нам это что-нибудь даст, увы. На пистолете, конечно, ничего… А вокруг, наоборот, всего полно и не разберешься. Мало ли кто к ней приходил и чего хватал…

— Поглядим… — задумчиво пробормотал Мышкин. — Меня еще книжка очень интересует…

— Да, кстати, инспектор, — спохватился Гаврюшин. — Если уж вы нынче ничего не скрываете… Что там, с этой книжкой? Чего вы в нее вцепились?

— Элементарно, Ватсон! — не удержался Мышкин. — Просто я не могу понять, кто в этом доме мог читать стихи Сологуба. Глупость, конечно, и несерьезно… Могла она сама читать. Непохоже, конечно, но что, в сущности, я о ней знаю?.. На Дерюгина совсем непохоже, но с другой стороны — может, это он перед ней… выпендривался. А мог и другой кто-то…

— Ну, книжки-то эти она покупала, во всяком случае, — возразил Гаврюшин. — У нее в шкафу вся серия стоит — я заметил.

— Книжки — красивые, смотрятся хорошо, ну и… интеллигентно, — пояснил Мышкин. — А эту кто-то вынул из шкафа и раскрыл. Заинтересовался… Разные вещи… Да нет, чушь скорее всего. Мало ли кто мог… Одним словом — увидим. Я все-таки настоятельно предлагаю нам всем разойтись. Не знаю, как вы, а я уже ничего не соображаю.

Возражений не было. Всем хотелось спать, даже Коле, хоть ему и было ужасно жалко тратить время на сон.

За те несколько часов, что они провели в доме Кати Козловой, погода успела сильно испортиться. Резко похолодало, ветер изменил направление и усилился. Начинало мести. Все трое подняли воротники и пустились рысцой. Получив в лицо очередную порцию мелкой и колючей снежной пыли и пытаясь на ходу отряхнуться, Мышкин машинально повторял про себя: «Завируха. Завируха. Странное слово… За-ви-ру-ха. Что это такое? Вот это она и есть. Вихрь. Серебряный вихрь. Нет, надо же такое придумать!»

«Типичный серебряный вихрь! — думала Аня, перебегая через улицу и безуспешно пытаясь защититься от ветра, сбивавшего с ног и каждые две минуты засыпавшего какой-то ледяной и колючей дрянью. — Вихрь, надо же! И кто это придумал только! Все — глупость и гадость. Ветер этот мерзкий, поэты эти… Не хочу, не хочу!..»

Она бегом пересекла двор, вбежала в подъезд и с трудом перевела дух. В тот момент у нее было одно желание — чтобы никто не заметил ее прихода, чтобы никого не видеть и ни с кем не разговаривать. Лечь носом к стенке, под теплое одеяло — и все, и ничего больше. В крайнем случае принять таблетку снотворного, если не получится так заснуть. Чаю горячего, конечно, тоже неплохо, но тогда уж точно с кем-нибудь столкнешься и придется разговаривать. Бог с ним, с чаем.

Она открыла дверь, стараясь поворачивать ключ как можно тише и медленнее, сбросила куртку и сразу прошмыгнула к себе в комнату. Ей удалось остаться незамеченной — в гостиной громко работал телевизор, но тут до нее дошло, что так нельзя — невозможно же просто не объявиться. Еще искать, чего доброго, начнут, не сообразив заглянуть к ней в комнату. Она сделала над собой усилие, провела руками по лицу, пригладила волосы и вышла в гостиную. Отец и мать сидели перед телевизором. Аня в очередной раз подивилась дикому отчуждению, которое испытывала в последнее время. В основном, конечно, от отца… но и от матери тоже, как ни странно…

— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как ни в чем не бывало. — Я пришла. Устала как собака.

— Ужинать! — засуетилась мать.

— Спасибо, мам, я поужинала… там, — неопределенно сообщила Аня. — Очень плотно. У меня все в порядке. Просто устала… Да еще погодка! Сразу пойду спать.

На пару вопросов ответить все-таки пришлось, зато потом мечта начала сбываться — стало возможно наконец закрыться, принять таблетку и залечь, как она и собиралась.

Она не знала, сколько прошло времени, потому что уже начала проваливаться в сон, как вдруг голос матери за стенкой произнес «Господи!» так громко и с такой интонацией, что ее прямо-таки подбросило на постели. Она села, широко раскрыв глаза и плохо понимая, что к чему.

— Не буди ее, — сказал голос отца.

— Ты думаешь, она уже спит?

— Потом уж точно не заснет. Оставь до утра. Что за срочность!

Аня сползла с кровати, накинула халат и, с трудом волоча свинцовые от снотворного ноги, поплелась в гостиную. По дороге она бросила взгляд на будильник. Было начало одиннадцатого.

Отец сидел мрачный и молчал. Мать бросилась к ней со словами:

— Ты подумай, детка, что случилось! Козлову убили! Дома… застрелили из пистолета!..

Аня повернулась и, не говоря ни слова, ушла на негнущихся ногах обратно к себе. Там она рухнула на постель и заснула.

ГЛАВА 3

На следующее утро в назначенный час Мышкин, Гаврюшин и Коля встретились у Мышкина в кабинете. Предстояло разработать план действий на ближайшее время. Гаврюшин не ждал от экспертизы особого толку и потому был преисполнен жаждой немедленной деятельности. Мышкин, наоборот, по каким-то одному ему известным причинам надеялся услышать от экспертов что-нибудь важное и потому был настроен скорее ждать, а не действовать. То есть действовать, конечно, тоже — но скорее так, для порядку… Коля переводил взгляд с одного на другого, горя нетерпением и ожидая распоряжений. «Очень славный! — подумалось Мышкину. — И где только такого нашли?»

— Значит, так… — сказал он. — Ничего не поделаешь — надо еще раз поговорить с соседями этими, с Роговыми, и с Дерюгиным. На свежую голову. Выяснить как можно больше — не только про вчера, но и про вообще.

— И кто — куда? — поинтересовался Гаврюшин. — Вы, надо думать, к Дерюгину?

— Можем бросить жребий, — сказал Мышкин. — Но вообще-то я бы предпочел наоборот, если вы не против. Вы — к Дерюгину, я — к соседям. Потом съезжаемся здесь и обмениваемся впечатлениями. А с Дерюгиным я в другой раз поговорю. Идет?

Гаврюшин растерянно кивнул — он уже приготовился не подавать виду, что недоволен, и теперь, когда все повернулось именно так, как ему хотелось, чувствовал себя несколько сбитым с толку.

— А я? — робко подал голос Коля. — Мне что делать?

— А к вам, Коля, маленькая просьба, — сказал Мышкин, протягивая ему записную книжку Кати Козловой. — Найдите здесь телефон Василия Тошкина, позвоните ему и договоритесь о встрече.

— Тошкин — это тот, с которым она собиралась встретиться? — уточнил Коля. — Из органайзера?

— Вы тоже так говорите? — удивился Мышкин. — Неужели у этой штуки нет другого названия? Впрочем, не важно. Да, тот самый, оттуда.

— И… это все?

— Знаете, Коля, — сказал Мышкин, — вы не беспокойтесь — тут нам всем дел хватит… по горло. Вот увидите, скоро начнется. Это только сегодня так…

Коля покорно кивнул и принялся листать записную книжку. Гаврюшин ушел звонить Дерюгину, а Мышкин набрал номер Роговых. Трубку снял Илья.

— Нам подъехать куда-нибудь? — сходу поинтересовался он.

— Да нет, — сказал Мышкин. — Не стоит. Я сам к вам приеду, где-нибудь через полчасика.

— Будем очень рады.

Мышкин невольно хмыкнул — про себя, разумеется.

В третий раз он ехал этим маршрутом и снова с трудом узнавал все вокруг. Вчерашняя вьюга сменилась морозом и солнцем. Эти мороз и солнце Мышкину не то что не нравились — скорее, наоборот, — а как-то отвлекали от дела. Сперва он думал составить более или менее четкий план предстоящего разговора, но потом плюнул и оставил это занятие. «Вот посмотрю на них и на ходу соображу, что к чему, — решил Мышкин. — Может, так оно и лучше — на сегодняшний день».

На этот раз дверь открыла женщина. На вид ей было столько же лет, сколько мужу. Странная бесформенная хламида, похожая на длинную, до щиколоток, мужскую рубашку, в сочетании с длинными распущенными волосами придавали ей диковатый вид. Лицо, впрочем, было скорее приятное. Смотрела женщина настороженно и, как показалось Мышкину, со скрытым испугом.

— Татьяна, — представилась она, протягивая Мышкину узкую холодную руку. — Проходите, пожалуйста.

Мышкин вошел в комнату и огляделся. Комната тоже была чудноватая, под стать хозяйке, почти без мебели — сидеть было решительно не на чем, с какими-то шкурами и бурками на полу. Стены были увешаны картинами, изображавшими в основном ряды разноцветных кружков и квадратиков в разных сочетаниях, отчего Мышкину припомнился «Тетрис». Среди них ютилось несколько трогательных в своем наивном реализме пейзажей.

— Это — Татьянины картины, — пояснил вошедший в комнату Илья, проследив за мышкинским взглядом. — Она художник.

— А вы?

— А я… тоже… Тоже художник. Но я не рисую. То есть сейчас не рисую. В поиске.

Мышкин неопределенно покивал, с опаской посмотрел на шкуры и бурки и сам выступил с инициативой перебраться на кухню.

— Ну вот, — начал он, переводя взгляд с одного лица на другое. — Я знаю, что вы вчера уже беседовали с моим коллегой. Но вчера обстановка была такая… трудно сосредоточиться… В общем, если можно, расскажите мне еще раз… все, что, по-вашему, может иметь отношение к этой истории.

— М-м… — протянул Илья. — Даже не знаю, откуда начать…

— Начните со вчерашнего, — посоветовал Мышкин. — С конца то есть. А там посмотрим. Я вам помогу. Значит, вчера вы оба сидели дома и…

— И — как обычно, ничего особенного, — подхватил Рогов. — Я пришел с работы…

— А где вы работаете? — поинтересовался Мышкин.

— В школе. Преподаю черчение. На полставки, — без особой охоты сообщил Илья. — Я пришел, собирался поесть. Татьяна до того рисовала…

— Маялась, — уточнила Татьяна. — Не шло у меня…

— Ну да, не важно. Я говорю, она бросила рисование и пришла ко мне. И тут как раз — звонок в дверь.

— В котором часу, не помните?

— Часа в три. Я на часы не смотрел, но раз я пришел и чайник успел вскипятить…

— Значит, позже, — перебила Татьяна. — Ты приходишь почти в три… Плюс чайник — это еще минут пятнадцать.

— Ты что, хочешь сказать, что чайник пятнадцать минут закипает?

— Ну да…

— Ты обалдела, Танька. Минут пять, от силы.

Татьяна с досадой махнула рукой, но спорить не стала.

— Значит, так… Ты не влезай, а то я сбиваюсь… Я открыл дверь. Там — Дерюгин. Я говорю: проходи…

— Он не объяснил вам, зачем пришел?

— Объяснил? Да нет, он давно уже перестал… Чего там объяснять — мы уж привыкли. Он ведь уже сто раз приходил. Вы сами сказали — начать со вчерашнего…

— Да-да, — поспешно поправился Мышкин. — Извините. Давайте дальше.

— Дальше он вошел и сел. Мрачный… Обычно час посидит, иногда — два, а потом опять — к ней… Иногда она его со второго раза пускала, а один раз даже с третьего. Обычно он потом уж не возвращался, если второй раз выгоняла — совсем уходил. А тут…

— А скажите… — начал Мышкин. — Извините, что опять перебиваю… Скажите, что он делал, когда вот так у вас сидел?

— Ну, что делал… Да ничего не делал. Водку пил. Иногда — коньяк, иногда — виски. Но чаще — водку. Иногда молчал, иногда разговаривал. О политике, ну и хохмы там всякие… из жизни богатых. Иногда про Катьку расспрашивал, про детство. Мы даже выдумывали кое-что… Иногда телевизор смотрел. Вчера, наоборот, выключил. Сказал — на нервы действует. Сидел, курил. Потом вроде отошел немного. Анекдот какой-то рассказал, про нового русского и два процента. Забыл, в чем там дело… Не помнишь, Танька? Хотя да, это не важно… А потом… Там, у нее, дверь хлопнула. Он аж почернел от злости и выругался…

— Как? — быстро спросил Мышкин.

— Чего — как? — растерялся Илья. — Как выругался? Ну как ругаются…

— Понятно, — смущенно проговорил Мышкин. — Вам не показалось, что он… э-э… ругает кого-то конкретно?

— Показалось, — неожиданно твердо заявила Татьяна. — Мне показалось. Он сказал: «А, с-сука! Пришел! То-то она меня выгнала!» Примерно так. И я сразу подумала — значит, знает…

— А я не подумал… Или подумал? Хрен знает — не помню… Но что-то такое он сказал — это точно. Я еще ему говорю: «Может, говорю, это она сама куда-то пошла». А он только рукой на меня махнул, ну и я заткнулся, а тут она музыку включила. Ну, может, не сразу, минут через пять…

— Время не заметили? — без особой надежды поинтересовался Мышкин.

— Не смотрел я на часы… Но можно посчитать… Значит, если он пришел в три с копейками и просидел у нас до того минут двадцать…

— Да что ж ты такое говоришь! — снова вклинилась Татьяна. — Полчаса как минимум…

— Ну я не знаю, Танька. — Илья развел руками. — У тебя чувства времени совсем нету! Или у тебя вчера с испугу все перепуталось…

— У меня-то не перепуталось!..

Какое-то время они переругивались, а Мышкин покорно слушал, довольно быстро оставив бесплодные попытки понять, кто прав. Потом они как-то разом смутились и умолкли.

— Ну, в общем, вот… — пробормотал Илья. — Сидели… Тут уж он совсем замолчал. Сидит, молчит и курит, курит… Музыка играет. Не знаю сколько. Танька сейчас опять скажет: час. А по-моему — так полчаса, не больше…

На этот раз жена не стала спорить, а только молча пожала плечами. «Видимо, ей это дерюгинское сидение давалось тяжелее, чем ему, — подумал Мышкин. — Потому и время дольше тянулось. А тяжело, должно быть, когда вот так сидят и молчат…»

— Потом? — спросил он вслух.

— А потом… — Илья мучительно сморщился, сглотнул какой-то комок и продолжал как бы через силу: — Потом она как закричит!.. Но как! Мы аж подскочили. И тут же бабахнуло…

— Я никогда в жизни не слышала выстрела, только в кино, — вдруг вступила Татьяна. — А тут сразу поняла. Звук какой-то такой… — Она поежилась.

— Это точно, — согласился Рогов. — Бабахнуло как следует. Нас вроде как парализовало, всех троих. Сидим и смотрим друг на друга, как в ступоре. Верно, Танька?

Татьяна кивнула.

— Надолго? — поинтересовался Мышкин.

— Какое — надолго! На секунду какую-нибудь. И тут у нее опять входная дверь хлопнула. Тут мы вроде как очнулись. Антон вскочил — и бегом туда, мы за ним… Прибегаем — дверь захлопнута, заперта. Я говорю: милицию, дверь ломать, а он — не надо ломать, у меня ключ. И между прочим, смотрите, как интересно, — вдруг добавил Рогов, явно осененный новой мыслью. — У него был ключ, а он ни разу к ней не вошел без разрешения — вот когда она его выгоняла-то. Во как она его держала!

Мышкин задумчиво кивнул.

— Ну вот… — продолжал Илья. — Вбегаем, а там… она… перед зеркалом… Он к ней кинулся, стал трясти, пульс щупать… Потом вдруг отскочил, повернулся к нам, лицо страшное, и как заорет: «Скорую», милицию, быстро! Ничего здесь не трогайте!» Мы — бегом к себе. Позвонили… Танька то есть позвонила… сама трясется вся… — И бегом обратно…

— Не из любопытства, вы не думайте, — вдруг добавила Татьяна, надо сказать, в точности прочитав мышкинские мысли. — Я бы туда вообще никогда не пошла. Я боялась, что он… того… из окошка выкинется, пока милиция приедет…

Мышкин снова кивнул.

— В общем, вот… — закончил Илья. — Вот и все. Ваши быстро приехали. А мы к себе ушли, и он с нами. После того, конечно, как все рассказали — этому вашему… который вчера был, на «Г» фамилия…

— Все понятно, — сказал Мышкин. — А теперь, если можно, расскажите мне вот что… Расскажите мне о ней… о Козловой. Давно вы ее знали?

— Давно, — сказала Татьяна. — Лет пятнадцать уже. Илья чуть меньше — он сюда въехал, когда мы с ним поженились. А я здесь всю жизнь живу. И Катька здесь жила, с бабушкой, лет с пяти. У нее как-то с родителями… не очень… Отца, кажется, вовсе нету, а мать какая-то… в общем, матери, как я понимаю, не до Катьки было. Потом, когда Катька выросла, бабушка переехала куда-то в другой город, к сыну, к Катькиному дяде, значит, — внуков нянчить, там внуки маленькие. А Катька здесь одна осталась. Потом она замуж вышла, потом вернулась, потом опять уехала, опять вернулась… И с Дерюгиным — так же… Жила-жила у него, вроде замуж собиралась — и вдруг — на тебе! — опять тут как тут.

— Когда она вернулась?

— Примерно с месяц… или чуть меньше. А через пару дней Дерюгин… зачастил…

— А почему он к вам пришел? Вы были знакомы?

— Она же нас и познакомила… — сказал Илья. — В подъезде как-то столкнулись. Еще до того… Когда они еще вместе были. Заехали сюда зачем-то — может, что-нибудь из вещей забрать, не знаю… Катя говорит: «Вот познакомься, Антон, это Таня и Илья, мои соседи и хорошие приятели. Знают меня с раннего детства». Танька еще потом сказала: «Это ей похвастаться захотелось». Помнишь, Тань?

— Дурак! — с чувством отрезала Татьяна.

— Ну хорошо, — примирительно сказал Мышкин. — Это понятно. А как он к вам впервые пришел… пересиживать?

— Да как пришел? — Илья развел руками. — Пришел — и все. Позвонил в дверь и говорит: «Извините, ребята, тут такое дело… Катя меня выгнала. Я бы у вас посидел, если вы не против… А потом еще разок попробую сунусь…» Мы растерялись, ладно, говорим, сидите… Выпить предложили. А потом он уж сам приносил, то есть даже не приносил, а просто у нас держал… про запас. — В подтверждение своих слов Илья распахнул дверцу буфета, и взору Мышкина предстала целая батарея дорогих коньяков и виски.

— Плюс водка в морозилке, — добавила Татьяна.

— Он на ней помешался, — вдруг сурово заявил Илья. — Понимаете — помешался, поехал… Не на водке — на Кате. Я такого вообще не видел. Я вот, допустим, Татьяну тоже люблю, но он ведь совсем как ненормальный был. И ведь дела свои все забросил, надо думать. Сидит здесь, а время идет… Доллары капают…

— А она?

— Не знаю, — коротко сказал Илья. — У нее разве разберешь. Но раз она от него ушла…

— Кстати, — осторожно начал Мышкин, — может, у вас есть какая-нибудь идея насчет того, что между ними случилось?..

— Так она ведь вроде… замуж собралась… — растерянно проговорил Илья. — А вы не знали? За другого, конечно…

— За кого?

— Не знаю, не говорила.

— За бедного, — внезапно заявила Татьяна.

— С чего ты взяла? — опешил Илья.

— Чего-то она такое… рассуждала… Мы с ней как-то во дворе встретились… Насчет «с милым рай и в шалаше»… Не вышла бы, конечно…

— Почему вы так думаете? — ухватился Мышкин.

— Ну-у… Передумала бы. Побесилась бы — и успокоилась. Зачем ей шалаш? Она не привыкла…

— Это ты зря, между прочим, Танька! — возразил Илья. — С нее бы сталось… Она такая была — сама знаешь… необычная.

— Шальная.

— Нехай будет шальная. Не в том дело. А вот кто он — мы совсем не знаем. К ней столько народу ходило! Обещала, правда, познакомить, но вот… не успела…

— Слушайте, — внезапно возбужденно заговорила Татьяна, — так ведь Антон-то, наверное, вчера про него говорил! Про жениха этого! С такой злостью: «с-сука!» Значит, что же выходит?..

— Ничего не выходит, — возразил Илья. — Чего тут выходит? Ясное дело, он все время про это думал. Ах, кто-то к ней пришел! — ну, ясное дело, он, жених, кто ж еще! Тем более она его выгнала. Свободно мог ничего не знать и просто так ляпнуть — от ревности и от подозрительности. Сам-то он что говорит?

— Что ничего не знает, — покорно признался Мышкин.

— Ну вот, видишь! — воскликнул Илья, обращаясь к жене. — Стал бы он его покрывать, если б что-то знал — как ты думаешь?

Мышкин давно заметил, что свидетели при нем часто как будто забывают о распределении ролей и принимаются сами рассуждать, строить предположения, выдвигать концепции — словом, ведут себя как сыщики, совершенно игнорируя его присутствие. Кое-кто из коллег в свое время сильно ругал его за это, утверждая, что детектив должен полностью владеть беседой и направлять ее исключительно по своему усмотрению. В противном случае, говорили они, голову могут заморочить. Мышкину же всегда казалось, что это и так, и не так. Бывали случаи, когда в этих спонтанных рассуждениях вдруг проскакивала чрезвычайно ценная информация, о которой он, может быть, и не додумался бы спросить сам, а если бы и додумался — то не факт, что получил бы ответ на прямой вопрос. Кроме того, он очень хорошо знал, что такой способ для него более органичен — а значит, скорее всего принесет больше толку. В случае с Роговыми, впрочем, все вроде бы и так было на поверхности…

Первым, кого увидел Мышкин, вернувшись к себе в контору, был стажер Коля, уныло бродивший взад и вперед по коридору.

— Его нет, — печально сообщил он Мышкину.

— Нет — кого?

— Василия Тошкина нет.

— Вы его не застали?

— Нет, не нашел. Его нет в записной книжке.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Мышкин. — Ладно, будем думать. Пошли пока ко мне.

По дороге Мышкин постучался к Гаврюшину, и скоро все трое снова засели у Мышкина в кабинете.

— Договорился? — почему-то первым делом поинтересовался Гаврюшин, обращаясь к Коле.

— Его нет, — покраснев, пробормотал Коля.

— Кого нет?

— Тошкина, — ответил Мышкин за Колю.

— Тошкина… — машинально повторил Гаврюшин.

Они с Мышкиным уставились друг на друга и воскликнули чуть не хором: «Ну конечно!» — Мышкин, и «Тьфу ты!» — Гаврюшин. Коля озадаченно переводил взгляд с одного на другого.

— Может, в справочную… — робко предложил он.

— Не надо в справочную, — сказал Гаврюшин.

— Это не фамилия, — объяснил Мышкин. — А я осел. Очень просто. «Тоша», «Тошка» — уменьшительное от «Антон». Вот и все. Должно быть, какой-то дерюгинский знакомый — кто-то, кого она знала через Дерюгина. Извините, что сбил вас с толку. Ей-богу нечаянно…

— Да ладно вам, инспектор, — не выдержал Гаврюшин. — Будет извиняться-то! Мог бы и сам сообразить. Ему тоже упражняться надо. Мозги упражнять. Правда, Коля?

Стажер покорно кивнул. Чувствовалось, что он ужасно переживает из-за своей недогадливости.

— Раз так, наверное, нужно самого Дерюгина спросить, кто это… — отводя глаза, пробормотал он.

— Ну да, — Мышкин кивнул.

— Может, сначала обменяемся впечатлениями? — предложил Гаврюшин. — Давайте я начну. — И не дожидаясь ответа, начал рассказывать: — Значит, так. Принял он меня сразу… Да, кстати, инспектор… — Он неожиданно прервал рассказ и иронически взглянул на Мышкина. — Ей-богу, он был разочарован, что приехал я, а не вы…

— Что за глупости? — удивился Мышкин. — Какая ему разница, во-первых? И потом, почему вы так решили?

— Какая ему разница, я не знаю. Это там… психология. Вам виднее. Это раз. А два — когда я звонил договариваться, он к телефону не подошел, через секретаршу передал, что можно приехать. А секретарша ему, наверно, сказала просто: звонят из угрозыска, без фамилии. Я вошел, а он первым делом говорит: «A-а, это вы… А я думал… А где тот, другой… Мышкин?» — причем недовольным таким голосом…

— Бред какой-то. — Мышкин пожал плечами.

— Ну, я его обнадежил — придет, говорю, непременно, только в другой раз…

— Это правда, — кивнул Мышкин. — Никуда я не денусь. Ну, в общем, это не важно…

— Конечно, не важно, — легко согласился Гаврюшин. — Чего уж тут важного? Просто любопытно… Ладно, я продолжаю… Про вчерашнее он говорит в точности то же, что вчера, и что говорят соседи — я не буду повторять. Я спросил насчет ее врагов и насчет каких-нибудь сложностей — ну как обычно… Он помолчал… а взгляд у него, надо сказать… гипнотизирует… и говорит: «Враги есть не у нее, а у меня. У меня, говорит, их мно-ого. Неужели, говорит, непонятно, что это все на меня рассчитано?» Как-то он так выразился… вроде: «Мне подарочек» или нет, как-то не так… В общем, что-то в этом духе… Вроде с иронией, а посмотрел я на него — у него желваки ходят, и, ей-богу, инспектор, он чуть не плачет… Тогда я спрашиваю: «Скажите, пожалуйста, почему она оказалась в этой квартире? Вы же, кажется, вместе жили?» — «Она, говорит, от меня ушла, примерно месяц назад». — «А если так, говорю, то не кажется ли вам странной такая форма мести или там… воздействия?.. На вас то есть. Если бы Козлова была при вас — тогда понятно. А так — какое вам, казалось бы, дело?» Тут он долго молчал. А потом говорит, причем как будто с трудом: «Они знали… все знали, что мне без нее не… в любом случае… Что я сдохну. И потом — она бы ко мне вернулась. Вернулась бы!» И тут он, инспектор, как хватит кулаком по столу! А потом как-то скис и говорит: «Извините. Я не в себе, конечно. Но она бы вернулась, это я вам точно говорю… могла бы вернуться…» И тут я, как вивисектор: «А почему, спрашиваю, она вообще от вас ушла? Что между вами случилось?» — а сам думаю: ка-ак он меня сейчас пошлет! Ан нет. «Она, говорит, замуж собралась. Так она мне сказала». — «За кого?» — спрашиваю. Он плечами пожал: «Не знаю. Ни за что не соглашалась признаться. Боялась, должно быть, что я… мстить буду… А может, вообще все сочинила, от начала до конца, чтоб меня поучить… За ней много бегало… В общем, не знаю кто».

— Странно… — пробормотал Мышкин.

— Странно, конечно, — согласился Гаврюшин. — Хотя чего только не бывает…

— А скажите, — неожиданно вмешался Коля, — вы тоже думаете, что это по нему били… по Дерюгину? Что Козлова тут — вроде инструмента?..

Мышкин и Гаврюшин переглянулись.

— Давайте вы, инспектор, — попросил Гаврюшин.

— Теоретически это вполне возможно, — начал Мышкин. — И даже весьма вероятно. Я бы даже сказал — наиболее вероятно, если бы не два обстоятельства… Он считает, что Козлову убил кто-то из его врагов или конкурентов. Но люди… э-э… этого круга… редко стреляют сами. Они, как правило, кого-нибудь нанимают. А тут… почерк не тот, и вообще — она же его сама в квартиру впустила…

— Ну вот же это самое я и хотел сказать! — с воодушевлением воскликнул Коля.

— Да… И кроме того… Вот этот момент… Насчет того, что все понимали, что он надеется ее вернуть… и вообще… Может, оно и так, а все-таки странный какой-то момент выбран. Именно тогда, когда они в полуразводе и она ему вроде бы изменила. Хотя… я, конечно, тут многого не понимаю. Посмотрим еще, что экспертиза покажет.

— Примажем, инспектор! — воскликнул Гаврюшин. — На что-нибудь хорошее!.. Ничего вам ваша экспертиза не даст!

— Идет, — неожиданно согласился Мышкин. — Бутылка хорошего вина, грузинского, настоящего. У меня есть.

— Перочинный ножик, — сказал Гаврюшин. — Хороший, лезвий куча. Разбейте, Коля. Вот так. А теперь давайте звонить Дерюгину насчет Василия.

Он подвинул к себе телефон, набрал номер, представился и попросил секретаршу соединить его с Дерюгиным напрямую.

— Антон Антонович, — сказал он. — Извините за беспокойство, тут у нас еще вопросик возник… — Его голос звучал настолько непривычно — никакой иронии, одна вежливость, чтобы не сказать — подобострастие, что Мышкин посмотрел на него с удивлением. — Нет ли среди ваших близких знакомых какого-нибудь Василия? Почему я спрашиваю? — Он бросил быстрый взгляд на Мышкина. Тот кивнул. — Видите ли, у Козловой в записной книжке есть одна пометка… Похоже, она вчера ждала какого-то Василия… Да, без фамилии. Да… Потому что там написано… э-э… ну, в общем, там написано «Тошкин Вася». Тоша — это ведь от Антона… Мы думаем, это про вас. Да, спасибо. Да, пишу. Ах вот как! Ага… Ну ладно… Спасибо большое.

Он повесил трубку и повернулся к Мышкину.

— Значит, так. Василий у него есть один. Его заместитель. Вчера вечером улетел на три дня в Вену, на переговоры…

— А что, если это он… сбежал? — предположил Коля.

— Гм… Послезавтра узнаем. Между прочим, Дерюгин пробормотал что-то вроде: «Васька — к ней? Это надо же!» — и довольно злобно, по-моему, пробормотал, но ручаться не могу — по телефону не поймешь. А фамилия этого Васи — Зуев, Василий Зуев. Я пошел? Готовьте винишко, инспектор.

Хоть Мышкин и согласился на это пари, надо признаться, что Гаврюшин его почти убедил. Пари он заключил для нормализации отношений. Работать с Гаврюшиным оказалось несколько проще, чем он думал, но все-таки… не совсем просто. Так что пари понадобилось из соображений тактических, а вовсе не из азарта. Азарта не было — больше того, он уже готов был согласиться, что ждать особенно нечего. Однако он выиграл, а Гаврюшин проиграл. Эксперты обнаружили нечто весьма любопытное.

ГЛАВА 4

Тот день вообще оказался днем сюрпризов. Первый из них обнаружился еще до того, как Мышкин узнал заключение экспертов. С утра ему все-таки пришлось съездить по старым делам — хоть ему и было велено заниматься Козловой, и только Козловой, кое-что все-таки необходимо было доделать самому. Он приехал на работу примерно на час позже обычного и обнаружил на двери кабинета записку, предписывавшую немедленно явиться к начальству.

— Смотри, что мы сегодня получили, — начал Терещенко, как только он переступил порог. — Здравствуй то есть. Садись и смотри. — С этими словами он протянул Мышкину обыкновенный конверт. Мышкин бегло оглядел его — адрес напечатан, обратного нет — и вынул небольшой листок белой бумаги. «Убийца — Дерюгин, — было напечатано на нем, с орфографическими ошибками и почти без знаков препинания, — и вы менты поганые сами это знаите. А не берете его потому что он вас всех с потрахами купил».

— Ну и что это, по-твоему? — осведомился Терещенко. — Глас народа?

— Народа… — пробормотал Мышкин, вертя в руках бумажку и рассматривая ее со всех сторон. — Или… заинтересованных лиц. Судя по лексике…

— По лексике теперь хрен поймешь…

— Это верно. — Мышкин невольно усмехнулся. — А заключение готово?

— Готово, готово. И там, скажу я тебе, совсем уж черт знает что…

Минут десять спустя Мышкин сидел у себя в кабинете, тупо глядя в окно и пытаясь осмыслить полученную информацию. На пистолете, которому по всем законам надлежало быть чистым и незапятнанным, как стеклышко, имелись отпечатки пальцев — некоторые четкие, некоторые смазанные, но все принадлежали одному человеку — Антону Дерюгину. «Сильный номер», — сказал по этому поводу Терещенко. Номер был сильный, но не последний. На журнале «Cosmopolitan» были отпечатки пальцев Кати Козловой, что было совершенно естественно, а вот на книжке Федора Сологуба из серии «Серебряный вихрь» отпечатков не было вовсе. Ни одного. Можно было подумать, что книжка самостоятельно спорхнула с книжной полки и переместилась на журнальный столик. И еще письмо… Письмо, пистолет и книжка… главное — книжка… все это решительно не выстраивалось в один ряд. Или… выстраивалось?.. Мышкин вытащил из тумбочки пачку сухарей с орехами, уже полгода заменявших ему покинутые сигареты, выхватил сухарь и принялся старательно грызть.

В этот момент в дверь постучали — пришел страшно взволнованный Коля.

— Про анонимку слыхали? — воскликнул он, едва переступив порог.

— Я-то слыхал, — удивленно ответил Мышкин. — А вот вы-то откуда знаете?

— Все говорят!

Мышкин только руками развел.

— Знаете что, Коля, — сказал он, — вы пока посидите тут, минуточку буквально, пока я соображу, что к чему. Сухарь хотите?

Сухарь Коля принял охотно и сел на стул в уголочке. Минуты две прошло в молчании, потом он начал беспокойно ерзать на стуле и в конце концов не выдержал:

— Может, мне пока выйти? Вы скажите, если я мешаю… Я могу пока в коридорчике походить…

— Нет-нет, Коля, — встрепенулся Мышкин. — Не надо никуда уходить. Наоборот. Надо бы Женю позвать. Евгения Аркадьича то есть. Но… может, и не надо.

Мышкин не сомневался, что самолюбивый Гаврюшин не идет не потому, что жалеет проспоренного ножика, а потому, что сидит в это самое время у себя в кабинете и ломает голову над результатами экспертизы, надеясь первым сообразить, что это значит.

— Я, пожалуй, позвоню Дерюгину, — рассудил Мышкин. — Придется с ним еще раз поговорить — и, боюсь, не последний. Разговариваем, разговариваем и паки разговариваем… Собственно, поговорить нужно с двумя людьми — с Зуевым и с Дерюгиным, — забормотал он себе под нос. — Зуева пока нет, остается Дерюгин…

Мышкин набрал номер.

— Через час можно? — быстро проговорил Дерюгин. — Совещание закончу.

— Так… — сказал Мышкин, кладя трубку. — Через час… А ехать мне сколько? Если своим ходом… В общем, скоро поеду. А пока, Коля, давайте рассуждать. Вслух. Иногда это помогает. Про экспертизу вы тоже знаете?

— В общих чертах. — Коля скромно потупился. — Что на пистолете — дерюгинские отпечатки… Но ведь это бред! Тут же алиби стопроцентное!

— Вот именно, — согласился Мышкин. — И это еще не все. Оставим временно пистолет… На журнальном столике лежала книжка. Странная книжка… То есть странная не сама книжка, а странно как раз то, что она лежала на этом самом столике, раскрытая, как будто ее в этом доме почитывали. Как будто ее читали только что, в тот самый день. Кто? На Козлову непохоже, на Дерюгина — еще меньше. С одной стороны, так судить, конечно, нельзя. Что я, в сущности, знаю о них обоих? Внешнее впечатление, причем о ней — вообще из телевизора. А с другой стороны… В общем, мне казалось, что это стоит проверить. И что же? Выясняется, что на ней нет ни одного отпечатка…

— Ее протерли! — в величайшем возбуждении воскликнул Коля. — А пистолет — не протерли! Вот что интересно!

— Конечно! — кивнул Мышкин, искренне радуясь Колиной сообразительности. — И между прочим, если бы с пистолетом дело обстояло так же и при этом у Дерюгина не было бы алиби, эта книжка все равно заставила бы меня серьезно задуматься… и поискать кого-нибудь еще…

— Не книжка… — вдруг пробормотал Коля. — Не книжка, а сам пистолет. Кто это бросает на самом видном месте орудие убийства с собственными отпечатками? Он что, идиот?

— Нет, не идиот, а допустим… в трансе, в прострации. Ничего не помнит, не соображает…

— А книжку протереть не забыл! — почти радостно докончил Коля. — Так не бывает! Уж или — или. Либо аффект — либо расчет! Правильно я говорю? Но я вот чего не могу понять… Отпечатки частично смазаны, значит, кто-то запросто мог держать в перчатках или там как-то… Но откуда там вообще его отпечатки — убейте не понимаю!

— А это, Коля, нам предстоит выяснить. Я думаю… я просто у него спрошу.

— У кого, у Дерюгина?

— Ну да.

— Вы думаете, он скажет?

— Ну, Коля, вы же сами сказали, что он не идиот. Не может же он не знать… Не под гипнозом же он его трогал…

— А вдруг под гипнозом? А вдруг?!

Мышкин внимательно посмотрел на Колю, убедился, что тот откровенно развлекается, и облегченно вздохнул.

— Что же это выходит? — продолжал Коля, разом посерьезнев. — Выходит, кто-то… какой-то… читатель этого… его подставляет. Он думал, его хотели деморализовать, а его хотят подставить…

— Очень похоже, — задумчиво сказал Мышкин. — Очень. Но… знаете, Коля, эта книжка… она меня как-то сбивает с толку…

— Да почему? — изумился Коля. — Наоборот ведь!

— Н-нет, не наоборот… Я пока сам не знаю. И опять-таки письмо…

— A-а, вы о письме? — протянул внезапно возникший на пороге Гаврюшин. — К вам можно?

— Входите, Женя, входите, — сказал Мышкин.

— Ваш ножик, инспектор. Так что насчет письма?

— Да ничего. — Мышкин пожал плечами.

— Кстати, оно у вас?

— У меня.

— Можно поизучать?

— Как раз хотел вас попросить, — сказал Мышкин. — Поглядите — может, что-нибудь… А я поеду, я с Дерюгиным договорился.

— Про пистолет спрашивать?

— Ну да. Думаю, я там недолго… Приеду — обсудим.

* * *

«Мне нужно выяснить у него две вещи, — сказал себе Мышкин, возносясь в немыслимом лифте куда-то в поднебесье. — Про пистолет и про знакомых. Просто необходимо поговорить с кем-то еще. Пока я не буду ничего о ней знать — телевизор, разумеется, не в счет, — я скорее всего, ничего не пойму. Конечно, он сам мог бы что-нибудь рассказать. Но ведь он, наверное, не захочет…»

Он не угадал и даже огорчился из-за своей недогадливости. Во время разговора у него сложилось странное впечатление, что Дерюгин ждал именно его и именно затем, чтобы поговорить о Кате. «Причем, — отметил про себя Мышкин, — совершенно непохоже, чтобы он преследовал какие-то цели. Говорит, чтобы говорить. Ему необходимо о ней говорить — и все. Впрочем, не будем ничего утверждать категорически…»

От Дерюгина довольно сильно пахло спиртным. Мышкину показалось, что на этот раз он все-таки пьян. Как только Мышкин устроился в кресле, по другую сторону стола, и секретарша, подавшая кофе, покинула помещение, Дерюгин заговорил, не дожидаясь вопросов. Заговорил быстро, лихорадочно и сбивчиво, как будто только и ждал этого момента. «Почему я так действую, хотел бы я знать… — с беспокойством подумал Мышкин. — Я не исповедник все-таки. Я сыщик. Как-то… нечестно получается. Хотя… я-то чем виноват?»

— Вот этот, ваш, вчера спрашивал, были ли у нее враги, — начал Дерюгин, и Мышкину как-то сразу стало ясно, что эта фраза — не более чем формальный повод начать рассказ. — Какие враги… Бабы ее не любили — это да. Иначе и быть не могло. Ведь рядом с ней, знаете, все линяли. Никто конкуренции не выдерживал. Я иногда прямо сам поражался… Вот представьте — входим мы с ней в какой-нибудь зал. Прием какой-нибудь или презентация, что-нибудь такое… Народу — тьма-тьмущая. Девки вокруг — одна другой краше. Глаза разбегаются. Коллеги мои ведь тоже, знаете, не дураки по этой части. — Он усмехнулся. — Казалось бы, как тут выделишься? И она сперва стоит себе так тихонечко, вроде бы скромненько. А потом… улыбнется, глазами стрельнет, кому-то что-то скажет… и глядишь — вокруг нее все больше и больше. Как магнит. И всем ясно: она — главная, она — лучше всех. Так что бабы не жаловали… это конечно… Но чтоб убивать? А ей эти приемы нравились… кайф ловила. Только иногда вдруг что-то наезжало… Заводилась: быдло, быдло, с быдлом общаешься… и сам тоже… серый, как… известно что. Почитал бы хоть что-нибудь, говорит, кроме биржевых сводок…

Тут у Мышкина ни с того ни с сего вдруг возникло странное чувство — словно что-то промелькнуло знакомое, где-то и когда-то виденное… не то слышанное.

— И ведь сама-то, главное, почти ничего не читала… — продолжал Дерюгин, и ощущение пропало. — «Cosmo» да «Cosmo», и все в таком же роде. Ничего ей такого не надо было. Никакой премудрости. Это так — зуд какой-то… Блажь, одна блажь — ничего больше… Она бы ко мне вернулась. Побесилась бы — и вернулась, никуда бы не делась…

В этом месте его голос еле заметно дрогнул, и Мышкину невольно подумалось, что тут он, пожалуй, лжет. «Вопрос в том, кому — мне или себе?» — подумал он, а вслух сказал осторожно:

— Вот вы говорите, женщины ее не жаловали…

— Терпеть не могли… — перебил Дерюгин.

— Пусть так… Что же, у нее не было ни одной подруги? Может быть, кто-нибудь с детства остался?

Мышкину очень хотелось обнаружить какую-нибудь подружку. Он ни секунды не сомневался, что женщины будут необъективны, и подружки, скорее всего, тоже. Однако столь же очевидно было другое — мужчинам в этом случае можно было верить еще меньше. Он исходил из того, что портрет критический все-таки можно, поделив на десять, приблизить к истине — восхищение же застит глаза, как ничто другое. Образ Кати по-прежнему не вырисовывался, многое как было, так и осталось не совсем понятно. Рассказ Дерюгина не столько прояснил картину, сколько напустил еще больше туману. А Мышкину очень хотелось составить себе о Кате четкое представление. Так хотелось, что он, грешным делом, вдруг засомневался — не для себя ли ему этого хочется в первую очередь, а потом уж — для хода следствия. «Для следствия это нужно? — спросил он сам себя. — Нужно. Ну и все, мои дополнительные мотивы никого не касаются… Да их и нет».

— Нет, подруг не было, — покачал головой Дерюгин. — Разве что Наташка… Да какая это подруга!

— Кто это — Наташка? — поинтересовался Мышкин.

— Наташка. Домра. Домработница. Убираться приходила. И не только. На все руки мастер. И парикмахерша, и маникюрша. Веселая девка и не злая, а какая-то такая… плевать на все хотела… Я думал, уж она-то Катьку точно возненавидит. Потому что — социальный протест. А вышло не так. Уж очень они далеко… друг от друга отстояли — тут даже и делить нечего. А может, и возненавидела — кто ее знает… Виду, во всяком случае, не подавала. Так за все время и не поссорились. Хотя на Катьку, между прочим, угодить… это тоже, знаете… непросто. Смотря какая вожжа под хвост попадет… Пока Наташка дела делала, они болтали. По-моему, пару раз она и так забегала, но точно не скажу…

— Можете дать мне ее координаты? — попросил Мышкин.

— Ради бога. — Дерюгин достал записную книжку и продиктовал Мышкину номер телефона. — Ну вот… Наташка… и вроде все. Школьных не осталось. Нет, постойте, что это я?.. Еще одна была, как раз со школы. Но эту я совсем не знаю. Да и Катька с ней общалась раз в год по обещанию. К нам она не приходила, всегда Катька к ней. И всегда возвращалась злая.

— Как ее зовут?

— То-то и есть, что не знаю. Не помню. Филологичка какая-то, с филфака. Как же ее звали? Погодите… Имя какое-то редкое… Катька ее каким-то прозвищем звала… что-то от «гусеницы»… Не помню.

Эта информация показалась Мышкину весьма занимательной. Необходимо было ее обдумать и понять, можно ли ее использовать, и если да, то как именно. Однако решение вопроса приходилось отложить.

— Ну хорошо… — вздохнул Мышкин. — Задам вам глупый вопрос. Кто, по-вашему, мог это сделать? Я не имя имею в виду… То есть на имя я не рассчитываю, — поправился он.

— Я понял, — перебил Дерюгин. — Я уже говорил вчера этому… вашему… У меня есть враги — у меня, а не у нее… Я так думаю. Это раз. Ну и потом… — он на секунду умолк и окинул Мышкина странным взглядом, выражавшим одновременно бесконечную тоску и насмешку. — У меня могли быть причины это сделать. Да. Она ведь меня бросила как-никак. Если, конечно, вы, инспектор, верите в убийства из ревности…

«Инспектор» — это гаврюшинская работа, — отметил про себя Мышкин. — Делать ему нечего». У него снова возникло ощущение не то повтора, не то совпадения. «Я недавно думал про убийства из ревности… в какой-то связи…» — промелькнуло у него в голове, но вспоминать было некогда.

— Да, кстати, — начал он самым нейтральным тоном, — на пистолете, найденном рядом с телом, обнаружены ваши отпечатки. Вы можете это объяснить?

— Это мой пистолет, — заявил Дерюгин мрачно, но без тени удивления.

Если Дерюгин ожидал от Мышкина более живой реакции на его, Дерюгина, самооговор, то теперь он имел все основания чувствовать себя отомщенным. Мышкин опешил.

— Вы заметили… еще тогда? Почему же не сказали?

— Ничего я не заметил. Ничего не видел. Только… ее…

— Так как же тогда?..

— Не знаю. Сегодня утром как будто под руку толкнул кто-то. Полез проверять, а пистолета нет…

— Но кто же… Кто, no-вашему, мог его взять?

— Опять-таки не знаю. Мог кто-то из… коллег, так сказать — из тех, кто в гости заходил. Прислугу мог кто-нибудь подкупить. Ну и потом… Катька сама могла взять… хотя, видит Бог, не представляю зачем… Я ждал вашего прихода…

— Понятно… — задумчиво проговорил Мышкин. — В таком случае изменим формулировку. У кого, по-вашему, могли быть причины попытаться от вас избавиться?

Дерюгин посмотрел на него с удивлением.

— Вы не слушаете меня, что ли? Я же второй день объясняю, что это мои конкуренты, враги… по делам, так сказать. А кто именно — это уж…

— Нет. — Мышкин покачал головой. — Мы все-таки говорим о разных вещах.

— Это как?

— Вы говорите о том, что Козлову убили, чтобы вас деморализовать, выбить из колеи, уничтожить морально. А я говорю совсем о другом. И… я бы искал скорее не среди деловых конкурентов, а среди… личных. Хотя вот в этом, конечно, можно и ошибиться…

— Объясните! — потребовал Дерюгин.

— Сейчас… Еще один вопрос… Может быть, вы заметили… Когда вы пришли в тот день к Козловой, что лежало у нее на журнальном столике?

— Шут его знает! — Дерюгин пожал плечами. — «Cosmopolitan» валялся, по-моему. Но точно не скажу — может, это я так, из общих соображений. Он почти всегда там валялся — то один, то другой.

— Книжки не было, не помните?

— Н-нет, по-моему… Не помню. При чем здесь?.. Объясните мне все-таки, что к чему.

— Вас не деморализуют, Антон Антонович, — вас подставляют. Так это, во всяком случае, выглядит на первый взгляд.

Дерюгин молча и напряженно слушал.

— Возможно, я ошибаюсь… — продолжал Мышкин. — Но мне кажется, ваши коллеги обычно действуют… хм… менее замысловато — скажем так… Допустим, они хотели вас вывести из строя… или отомстить, или запугать — я не знаю… Не проще ли было воспользоваться услугами наемного убийцы?

— Если уж так рассуждать, — перебил Дерюгин, — то проще всего было заказать меня, без всяких этих штучек — и дело с концом…

— Так ведь я об этом и говорю!

— Вы не учитываете, что до меня так просто не доберешься, — неожиданно возразил Дерюгин, впадая в некоторое противоречие.

— Тут вы, пожалуй, правы… — задумчиво пробормотал Мышкин. — Может быть, я слишком тороплюсь, исключая этих, ваших… В принципе, кто-то из них мог решить, что выстрелить из пистолета с вашими отпечатками — более верный способ, чем пытаться подловить вас без охраны. Психологически и, так сказать, стилистически это не очень правдоподобно, но не исключено… нет, не исключено.

На секунду у него мелькнула мысль, не стоит ли рассказать Дерюгину о загадочной книге без отпечатков, но потом ему показалось, что с этим лучше повременить.

— Выходит, — вдруг удивленно сказал Дерюгин, — что если бы у меня не было алиби, вы меня уже давно бы арестовали?

Мышкин внимательно посмотрел на него.

— Да, с алиби кто-то просчитался… — пробормотал он вместо ответа.

— Мне вот что интересно… Почему этот гад считал, что меня там не застанет?

— Необязательно, — устало сказал Мышкин. — В крайнем случае мог бы повернуться и уйти. Он, видимо, учитывал два варианта. Если вас там нет, то все в порядке. Если вы там — значит, не вышло. А вот про то, что вы можете быть как бы и там, и не там, а в двух шагах, да еще при свидетелях, — про это он, очевидно, не догадывался. Да и странно было бы… Впрочем, если вы вспомните, не вводили ли кого-нибудь в заблуждение относительно ваших тогдашних планов, — это будет очень кстати.

— Сознательно — не вводил, — сказал Дерюгин. — Мог что-нибудь ляпнуть. Сходу не припомню. Подумаю.

— Ладно… — Мышкин решил еще раз вернуться к прежней теме. — Значит, вы все-таки считаете, что корни — в деловой сфере. Что ж… Если так, нам остается проверять алиби всех тех, кого вы намеревались разорить в ближайшее время.

— Или уже, — вставил Дерюгин.

— Или уже. Или что-нибудь еще в этом роде. Назовете кого-нибудь?

— Н-нет… не назову…

— И все-таки… Вы полностью исключаете кандидатов… из личной сферы?..

Некоторое время Дерюгин молчал, мрачно уставившись в стол.

— Не исключаю, — проговорил он наконец, — а не знаю. Не понимаю.

«Действительно, странно, — мысленно согласился Мышкин. — Я и сам думал, что это странно, и даже, кажется, говорил об этом Гаврюшину. Никакой логики, тьфу. Кто кому должен мстить? Тот, кого бросили, — удачливому сопернику. А тут что? Это же он — пострадавшая сторона! Кому же могло понадобиться?.. Разве что… Может быть, кто-нибудь был не в курсе? А в самом деле… Про то, что они вместе, знал весь российский народ, как один человек. А про то, что она ушла, почти никто…»

Тут он спохватился и поднял глаза. Дерюгин, казалось, не заметил возникшей паузы — сидел и размышлял о чем-то своем.

— Скажите, — негромко начал Мышкин, — что все-таки между вами произошло?

Конечно, он не исключал, что Дерюгин разъярится и пошлет его с такими вопросами куда подальше, но, с другой стороны, это представлялось ему крайне маловероятным…

Лицо Дерюгина болезненно покривилось.

— Она от меня ушла, — с видимым усилием выговорил он. — Ничего между нами не было. Нормальная жизнь. Никаких скандалов… особых. Так, капризы. Все нормально. Однажды приходим с банкета… она завела опять свою шарманку — ну вот, что я говорил, насчет быдла… А я чего-то усталый был как черт, ну и датый… слегка. Соображал плохо. И говорю ей: «Да ладно тебе, Кать. Сама-то, можно подумать…» — что-то такое, в этом роде… Она говорит: «Я спать, говорит, хочу». А назавтра я прихожу — а ее нету. Потом звонит мне и говорит, спокойненько так и как ни в чем не бывало: «Знаешь, Антон, я от тебя ушла. Я встретила другого человека…» Вот сейчас вы спросите — кого?

Мышкин кивнул.

— Конечно, спросите. И не поверите, что я не знаю. А я не знаю. Так она мне и не сказала… Либо боялась… меня боялась, либо вообще все вранье… — Он секунду помолчал и добавил: — А решать вам, инспектор. Вам, а не мне. Ваш выход.

Мышкин снова кивнул и встал.

— Да я не в том смысле… — Дерюгин слегка растерялся.

— Я понимаю. Просто, мне кажется, на сегодня довольно. Мы с вами, я думаю, не в последний раз видимся…

Дерюгин смотрел на него со странным выражением. Мышкину вдруг показалось, что сейчас он скажет что-нибудь вроде: «Да что вы! Посидите еще!» Однако этого не случилось. Дерюгин промолчал, но до самой двери Мышкин чувствовал на себе его тяжелый взгляд и, выйдя, невольно вздохнул с облегчением.

«Какая-то чепуха, — сказал он сам себе уже на улице. — Поговорить ему, что ли, не с кем? Хотя да, у них ведь, говорят, проблемы с общением. Где-то я про это слышал или, скорее, читал. И все-таки… Нашел себе исповедника… из правоохранительных органов!.. Как это она могла скрыть от него имя своего жениха? И почему мне пару раз казалось, что все это уже было?.. Дело, впрочем, не в этом… Что я вообще о нем думаю?»

Всю обратную дорогу Мышкин добросовестно старался дать себе ответ на этот вопрос.

«Итак, что я видел? Точнее, кого? Я видел человека, крайне подавленного — это несомненно, человека, пребывающего в очень тяжелом состоянии… Вменяемого? Да, пожалуй… и в общем, даже владеющего собой. А впрочем, это разные вещи… Иногда невменяемые отлично себя контролируют… Эта потребность все время говорить о ней — видимо, непреодолимая… это, конечно, характерный признак… Вполне возможно, работать он не в состоянии. Так что если убийца ставил перед собой цель вывести его из строя как бизнесмена, то этого он, может быть, и добился. Правда, временно… Не мог же убийца рассчитывать на то, что Дерюгин никогда не оправится? Это уж было бы как-то странно…»

Все это время в голове у него вертелся еще один вопрос: как лично он, Мышкин, относится к Дерюгину и какое тот произвел на него впечатление? В конце концов Мышкин перестал третировать его как несущественный, хорошенько подумал — и вынужден был признаться, что особой симпатии к Дерюгину не испытывает. Он не мог с уверенностью сказать почему. «Три возможных причины лежат на поверхности, — сказал он сам себе. — А — социальная чуждость, Б — зависть, В — ревность, задним числом. Б и В мы с негодованием отбрасываем, остается А. Это очевидно. Вопрос: только ли в этом дело? Позвольте! — вдруг вырвалось у него вслух. — Там же было что-то, что я хотел обдумать, какая-то важная вещь!.. Забыл, совсем забыл, пропади оно пропадом! Что же это было-то, а?»

Весь остаток пути он мучительно соображал, что бы это могло быть, и вспомнил только перед самой дверью своего кабинета. Первый, кто попался ему на глаза, был Коля, уныло подпиравший стенку и листавший какую-то книгу. «Что же, он все время так здесь и стоял, что ли? — ужаснулся Мышкин. — Стойкий оловянный солдатик, ей-богу. А вообще-то очень кстати. Его-то мне и надо!»

— О, Коля! Вас-то мне и надо! — воскликнул он вслух. — Задание, причем срочное! Поезжайте прямо сейчас в университет, нет, в два университета… Не в старый и новый, а в обычный, МГУ, и в РГГУ, в гуманитарный. Узнайте, кто ведет семинар по Серебряному веку… — Он чуть не сказал «вихрю». — Ну в общем, по началу двадцатого века… Спросите, не занимается ли кто-нибудь из студентов Федором Сологубом. Нет, не так… Лучше не спрашивайте. Придется спрашивать про каждого — кто чем занимается. Перепишите всех, с адресами и явками, но особенное внимание обратите на девушку с редким именем — буде таковая обнаружится. А каким именем — не знаю. К самим студентам не подходите. Запишите — и все. Понятно?

Коля кивнул.

— Тогда быстренько, а то там все разойдутся. Может, уже разошлись. Тогда придется завтра — еще раз… и кроме того… конечно, не факт, что в одном из этих двух… Этих гуманитарных университетов сейчас — как собак нерезаных… В общем, дел хватит. Ну давайте!

Коля снова кивнул и трусцой побежал по коридору. Не добежав до конца, он развернулся и понесся обратно к Мышкину.

— Вы мне только одно скажите! — возбужденно воскликнул он. — Это из-за той книжки, да?

— Ну да. — Мышкин немного расстроился — ему казалось, что это понятно и без вопросов.

— Я не тупой, — сказал Коля, внимательно следивший за выражением его лица. — Вы мне в тот раз не сказали, что за книжка. Сказали «странная», а писателя не сказали.

— Да что вы, Коля… — смешался Мышкин.

Коля махнул рукой, развернулся и умчался окончательно.

Мышкин вошел в свой кабинет, показавшийся ему после дерюгинского совсем крошечным, но зато чрезвычайно уютным, включил электрический чайник и сел за стол. «Что теперь? — спросил он сам себя. — Зуев — завтра, и это в лучшем случае, если он действительно вернется, если удастся его сразу перехватить и так далее… Будем надеяться, что филологиня найдется. Ну и конечно, домработница Наташа. Пожалуй, это и будет следующим номером нашей программы…»

Он потянулся к телефону, но тут пришел Гаврюшин.

— Ну как вам хозяин жизни? — с порога поинтересовался он.

— Страдает… — неопределенно ответил Мышкин. — Это его пистолет.

— Как — его?

Мышкин вкратце передал содержание беседы.

— Как же это его сперли? — удивленно пробормотал Гаврюшин. — Видимо, кто-то, кто в доме хорошо ориентировался и кому он доверял… Сама Козлова, я думаю, вряд ли… А то что же это получается?.. Зачем-то попятила пистолет, причем, заметьте, в перчаточках, и сама вручила убийце… Конечно, они могли строить какие-то планы вдвоем — насчет того, как Дерюгина подставить. А тот, убийца то есть, ее обманул. Передумал, скажем, или с самого начала обманывал… Как вам такая идея, инспектор?

Мышкин пожал плечами:

— А почему не прислуга, Женя?

— Н-ну, — задумался Гаврюшин, — я думаю, его прислуга столько получает, что ее не перекупишь…

— А вдруг они специально засылают друг к другу агентов, под видом прислуги? Штирлицев нового поколения…

— Я не пойму. — Гаврюшин вдруг уставился на Мышкина с величайшим подозрением. — Вы что, смеетесь надо мной, что ли?

— И не думал. Совсем я не смеюсь. Я унываю… ну, не унываю, а… беспокоюсь. Что-то зацепок никаких нету. Может, вы правы, а может — я. А может, ни вы, ни я. И главное, данные экспертизы такие… интересные, а толку пока никакого… Отдам я вам ножик, Женя.

— А вино? — цинично поинтересовался Гаврюшин.

— Нет, вино не отдам. Нечестно.

— Ну и ножика мне вашего не надо! Какие планы?

— Прежде всего — позвонить домработнице Наташе. Очень мне хочется понять, что она собой представляла. Не Наташа, разумеется, а Катя. Например, могла ли она выкрасть по чьему-то наущению пистолет. Вы учтите все-таки: если она и ее условный сообщник собирались впоследствии подставить Дерюгина, то для этого нужно было, как минимум, кого-то убить. И она должна была на это пойти и в этом участвовать, пусть даже косвенно. Не всякий ведь на это пойдет. Так вот, похоже это на нее или нет? Хотелось бы мне понять…

— Я знаю, что вы у нас великий психолог, инспектор, — притворно почтительно вздохнул Гаврюшин. — Но улики, знаете, как-то… надежнее…

— Одно другому не помеха, — отпарировал Мышкин, набирая номер.

Наташа оказалась на месте и сообщила, что так и думала, что ей позвонят, но сама вылезать не хотела. После некоторых колебаний она предложила два варианта: либо завтра днем она сама приезжает в контору, либо сегодня вечером кто-нибудь приезжает к ней. «Горло болит, — пожаловалась она. — Не хочу выходить. Холодно». Мышкин решил не откладывать и договорился на вечер.

— Есть очень хочется, — пожаловался он, положив трубку. — Может, чаю с сухариками?

— Нет, — решительно возразил Гаврюшин. — Никаких сухариков. Пошли в кафешку напротив. Нельзя так к себе относиться, инспектор. Вы нужны отечественной криминалистике.

— Записку надо оставить… Коле… записку… — беспомощно бормотал Мышкин, увлекаемый Гаврюшиным за дверь. — Погодите, дайте шапку надеть!..

Они прилепили записку к двери и отправились подкрепляться.

ГЛАВА 5

Примерно в то же самое время, а может, чуть позже, Коля вошел в стеклянное здание первого корпуса гуманитарных факультетов на Воробьевых горах и растерянно огляделся. То ли занятия уже кончились, то ли наступила перемена — в вестибюле и в гардеробе клубилась оживленная толпа, состоявшая по большей части из девушек, с редкими вкраплениями молодых людей. Сперва Коля вдруг застеснялся, сам толком не зная отчего, но потом вспомнил, что он здесь не сам по себе, а как представитель организации, которая, может, будет и посильнее университета, взял себя в руки, взбодрился и двинулся вперед. Все-таки со студентами ему разговаривать не хотелось. Он отыскал глазами женщину постарше и спросил, на каком этаже филфак. Потом он поднялся на лифте, немного побродил по длинному коридору и вдруг увидел табличку: «Кафедра русской литературы XX века». Он постучал и вошел. В углу, за столиком, сидела женщина, перебиравшая бумаги. «Секретарша», — понял Коля. Женщина оторвалась от бумаг, подняла глаза и спросила:

— Вы по поводу пересдачи?

— Нет, — краснея, объявил Коля. — Я по другому делу. — И показал удостоверение.

Секретарша воззрилась на него с чрезвычайным любопытством:

— Я вас слушаю.

Коля быстренько объяснил, что ему нужно.

— Семинар ведет Дина Максимовна Соловьева, — сообщила секретарша. — Вам повезло. Она как раз сейчас подойдет. А то могли бы сегодня и не застать. Поздновато приехали. Садитесь, подождите.

Коля сел и стал с независимым видом разглядывать стоявшие вдоль стен книжные шкафы. Секретарша снова занялась бумагами, но время от времени поднимала голову и исподтишка с любопытством разглядывала юного представителя правоохранительных органов. Минут через пять дверь отворилась, и в комнату, оживленно беседуя, вошли несколько человек. Секретарша тут же бросила свои бумаги, быстро встала, подошла к одной из вошедших — смуглой, гладко причесанной немолодой женщине и, указывая глазами на Колю, зашептала что-то ей на ухо — впрочем, нетрудно было догадаться, что именно. Коля встал. Женщина обернулась, посмотрела на него с удивлением и подошла.

— Вы хотели со мной поговорить?

Коля торопливо изложил свой вопрос.

— Сейчас продиктую, — сказала женщина, доставая записную книжку. — Но… не могли бы вы мне все-таки объяснить зачем… если не секрет…

Женщина была, во-первых, немолодая, во-вторых, вполне симпатичная — от этого Коля снова почувствовал себя неловко, но тут же взял себя в руки и ответил вежливо, но твердо:

— Извините, не могу. Это как раз секрет, то есть тайна… тайна следствия. Но это, честное слово, не имеет к вашему семинару никакого отношения, — добавил он, поддавшись желанию ее успокоить. — Понимаете, мы ищем одного человека… свидетеля… Этот человек был знаком с другим человеком, которого… ну, в общем, тот, второй, человек тоже не преступник, а жертва… — Тут он спохватился, что, пожалуй, уже говорит лишнее, и умолк.

— Хорошо, — сказала женщина. — Записывайте.

Всего студентов в семинаре оказалось семь. Сологубом, как выяснилось, занимался только один человек, точнее — одна, и звали ее Агнией. Коле стоило большого труда не подпрыгнуть, когда он это услышал. Разумеется, он сделал над собой усилие и ничем себя не выдал. Он старательно переписал все имена, фамилии и телефоны, поблагодарил Соловьеву за помощь и собирался откланяться, но тут ему пришлось пережить довольно сильное впечатление. В дверь постучали, и на пороге появилась девушка. Она сделала несколько шагов вперед и остановилась в нерешительности, глядя на Колину собеседницу. Коля посмотрел на эту девушку, и у него захватило дух. До сих пор он видел таких девушек только в кино или по телевизору, а в жизни — никогда. Она была настоящая красавица. Коля откровенно разинул рот.

— Вы ко мне, Агния? — спросила Соловьева и тут же осеклась, опасливо покосившись на Колю.

«Значит, это она и есть!» — пронеслось в голове у Коли и тут же, следом — нечто уж совершенно неделовое, не имеющее никакого отношения к боевому заданию: «Значит, я ее еще увижу!»

— К вам, Дина Максимовна, — ответила девушка. — Но если вы заняты…

— Нет, я уже освободилась, — сказала Соловьева и вопросительно посмотрела на Колю.

Коля понял намек, сказал: «До свидания!» — и вышел, делая огромные усилия, чтобы не повернуться и не пойти задом. Выйдя на улицу, он потряс головой, немного опомнился и вприпрыжку полетел к метро.

Мышкин и Гаврюшин сидели в кафе. Сперва они сосредоточенно глотали горячий суп и не говорили ничего, кроме: «Передайте, пожалуйста, соль». Потом тарелки унесли, между первым и вторым образовалась пауза. Гаврюшин блаженно откинулся на спинку стула и произнес:

— Ну что, инспектор, прав я был или нет?

— Еще как! — улыбнулся Мышкин, в свою очередь откидываясь на спинку стула. — Совсем другое дело! Новая жизнь, можно сказать.

— То-то! Ишь ты… — вдруг добавил Гаврюшин без всякого перехода. — Не знает, к кому она уходила! Не врет?

— Н-не знаю… Вроде бы незачем? Кстати, Женя, что там насчет анонимки? Изучили?

Гаврюшин покачал головой.

— Изучить-то изучил, но без особого толку. Вот разве что тире… «Убийца — Дерюгин». Тире там, конечно, лишнее. Запятых нет, а тире есть. Уж скорее должны быть запятые… Согласны, инспектор?

— Конечно… Но с другой стороны, знаете, как бывает… Вдруг это тире с чего-то засело в памяти, одно из всего синтаксиса? Я знал одного человека, который из всей школьной математики запомнил график функции игрек равняется икс в квадрате. Как-то он вдруг на этом уроке проснулся…

— Так no-вашему, это мог быть какой-нибудь бескорыстный… представитель общественности?

— Запросто! Они, знаете, на многое способны… бескорыстные-то… Просто удивительно! Но уверенности опять-таки никакой. Может, совсем и не бескорыстный, а напротив — весьма корыстный и лично заинтересованный. Отпечатков нет. Значит, всерьез готовился человек…

— То-то и оно! И опять-таки пистолет…

— Кстати, — вдруг перебил Мышкин, — вы телевизор смотрели? Газеты последние? Я забыл совсем. Что там?

— «Погибла подруга миллионера. Милицию вызвали соседи. Дерюгин в отчаянии. Разговаривать с корреспондентами отказывается». Все. Как-то на этот раз повезло. Никакой дополнительной информации. Ни про алиби, ни про то, что он вообще там был…

— Ага, — кивнул Мышкин. — То есть если это глас народа, то этот глас исходит исключительно из общих соображений — о богатых и бедных, о всеобщей продажности и тому подобное. Ясно. А если это заинтересованное лицо, то оно как не знало про алиби, подбрасывая пистолет, так до сих пор и не знает. Только вот зачем ему это понадобилось — письмо писать?..

— Поторопить нас…

— Ну да, но ведь это глупость. Лишний риск. Пистолет подброшен, отпечатки — на месте. Эксперты работают. Зачем вылезать? Глупость? Глупость.

— А кто вам сказал, инспектор, что он умный? Может, он как раз дурак и есть. Суетливый дурак.

Принесли второе, которое они съели в задумчивости, потом — кофе, потом они совсем уже было собрались уходить — и тут в кафе влетел Коля, засыпанный снегом, разрумянившийся от мороза и чрезвычайно довольный, что было заметно с первого взгляда. Он на секунду остановился, отыскал взглядом своих коллег и возбужденно крикнул чуть не от самых дверей:

— Все в порядке, нашел!

Кругом было довольно шумно, однако Колин звонкий голос перекрыл ресторанные звуки. За некоторыми столиками замолчали и обернулись. Гаврюшин поморщился.

— Надо бы ему сказать, что ли… Коля! — начал он, как только стажер добрался до них и плюхнулся на стул, распространяя вокруг запах улицы и мороза. — Вы кто, сыщик или зазывала на ярмарке? На нас ползала смотрит. Может, слыхали насчет тайны следствия?

Коля застыл, растерянно озираясь.

— Инцидент исчерпан, — примирительно сказал Мышкин. — Есть будете, Коля?

— Не хочу. — Коля помотал головой.

— Тогда рассказывайте скорее! Почему вы думаете, что нашли именно то, что нужно?

— Имя! — забывшись, громко воскликнул Коля и тут же с размаху хлопнул себя по губам, втянул голову в плечи и зашептал: — Ее зовут Агния! Редкое ведь имя, правда? Сологубом занимается. И главное — сразу же нашел, с первой попытки. Но вы не думайте… — поспешно добавил он, обращаясь к Мышкину. — Если вы скажете, я завтра дальше поеду, в другие места…

— Да нет, — сказал Мышкин. — Похоже, что уже не понадобится… Расскажите, как дело было. Ее саму вы, надеюсь, не видели?..

Коля слегка замялся. Мышкин посмотрел на него вопросительно.

— Я ее видел… — честно признался Коля. — Но… нечаянно. Так вышло. Я сделал все, как вы сказали.

И он поспешно объяснил, как было дело. Его ужасно подмывало заранее предупредить Мышкина, что им придется иметь дело с необыкновенной девушкой. В конце концов он не удержался и добавил:

— И знаете что? Она — красавица…

В ту же секунду он поймал ехидный взгляд Гаврюшина и раскаялся, но было поздно.

— Красавица? — переспросил Гаврюшин. — Ну надо же! Еще одна! Та была красавица, эта — красавица… Сплошные красотки, куда ни плюнь. А так ведь не скажешь — на улице или, к примеру, в метро…

— Отлично, Коля! — похвалил Мышкин. — Тут нам, кажется, действительно повезло с первого раза. Велик ли шанс, что судьба подкинет нам еще одну специалистку по Сологубу…

— По имени, скажем, Элеонора… — с чего-то вдруг брякнул Гаврюшин.

— Почему Элеонора? — удивился Мышкин. — Аделаида… Агриппина…

Гаврюшин посмотрел на него как на ненормального и пробормотал:

— Не вижу разницы…

— Лучше бы ей начинаться на «А», — пояснил Мышкин. — Хотя вообще-то необязательно.

— Я понял! — вдруг закричал Коля и тут же снова с размаху шлепнул себя по губам. — Я понял! — повторил он уже шепотом. — Это вы про козловский дневничок — про то, что придет кто-то на «А»!

— Ах вот вы о чем! — с деланным равнодушием кивнул Гаврюшин. — Это, конечно, красиво, инспектор, но как-то уж больно все лихо подстегивается одно к другому. Вам не кажется?

— Вы правы, Женя, — легко согласился Мышкин. — В свое оправдание могу сказать одно. Если бы эту Агнию звали Элеонорой, я бы все равно непременно с ней побеседовал. Но если завтра выяснится, что она и есть знакомая Козловой, то, согласитесь, картинка будет занятная…

Коля внезапно подскочил как ужаленный.

— Вы… вы хотите сказать… что она могла быть там… в тот день? — испуганно проговорил он.

Мышкин беспомощно развел руками:

— Что же я могу поделать, Коля, сами посудите?.. Я отнюдь не уверен, что это так, но проверить ведь нужно…

Коля беспомощно кивнул и умолк, погрузившись в мрачные размышления.

— Что теперь? — поинтересовался Гаврюшин. — Кто, куда и когда?

— Изловить Тошкина, то есть Зуева, — задумчиво сказал Мышкин, строя башню из солонки и перечницы. — Попробовать завтра прямо с утра. Агнии позвонить — сейчас, как вернемся… И еще… Сологуб Сологубом, но Дерюгин меня сегодня почти убедил, что это мог быть кто-то из его врагов… по бизнесу. Во всяком случае, исключать такого варианта нельзя. Хорошо бы составить представление о дерюгинских делах, хоть какое-то, минимальное… Только без риска для жизни… Кого-то он, может, сам назовет. Что-то, возможно, расскажет этот Зуев, если, конечно, вообще объявится. Надо бы узнать, не переступал ли он кому-нибудь дорогу в обозримом прошлом и не собирался ли сделать этого в обозримом будущем. Кстати, это обозримое будущее, именно обозримое, меня особенно занимает… Не намечалось ли в ближайшее время какого-нибудь важного мероприятия?

— Так нам все и расскажут! — скептически усмехнулся Гаврюшин. — Запросы у вас, скажу я вам, инспектор! Соразмерные вашей наивности… Упаси бог влезать в дела этих людей — это ж верное самоубийство!

— Не то! — отмахнулся Мышкин. — Вы не поняли. Я говорю об информации, самой что ни на есть поверхностной и открытой. Газеты. Журналы. Новости. Это раз. Плюс вопросы Дерюгину и сотрудникам. Вопросы прямые и… как бы это сказать… невинные — с прямым разъяснением задач и целей, чтобы никто не испугался. Ну, в общем… не знаю, как объяснить. Не копать глубже той информации, которую нам дадут добровольно… во всяком случае, пока… Все-таки Дерюгин должен быть сам заинтересован…

— Хорошо, — сказал Гаврюшин, допивая остатки воды из бутылки. — Я согласен. Вы меня убедили. Что, если мы сделаем так… Колю посадим читать прессу, я побеседую, с кем получится, а вы, инспектор, встретитесь завтра с таинственной сологубоведкой и займетесь любимым делом — психологией. Что же касается Зуева…

— Про Зуева решим завтра, — предложил Мышкин. — Глупо решать заранее — вдруг он не появится. А я, кстати, сегодня еду к домработнице Наташе. Ну хорошо… Будем считать, что договорились. Вы согласны, Коля?

Коля сидел молча с совершенно убитым видом.

— Смотрите-ка, инспектор! — хмыкнул Гаврюшин. — Совсем приуныл наш молодой человек. В библиотеке работать не любите?

Коля помотал головой.

— А! Я понял! — воскликнул Гаврюшин. — Он вам завидует! Может, уступите ему разговор с красавицей?

— Н-нет… — пробормотал Мышкин, страдая. — Не могу… С этой книжкой… я бы хотел сам разобраться. Хотите, сделаем так… Вы где-нибудь посидите, поблизости. Если выяснится, что Агния Козлову не знает, я вам позвоню, и вы ее, например, проводите… Ну а если знает — тогда вы ее еще увидите.

— Ну вы даете, инспектор! — восхитился Гаврюшин. — Вот это гуманизм! А подшивки кто будет просматривать?

— Да он же и будет. Начнет, по крайней мере. За последнюю неделю есть у нас в библиотеке. И пожалуйста, Коля, смотрите внимательно. Все, что связано с Дерюгиным… Попробуем пока так.

— Вот и ладно, — вполголоса заметил Гаврюшин, когда Коля, извинившись, на минуту отлучился. — Ребенок при деле, не будет путаться под ногами. Заодно поучится работать с прессой.

— Да нет, — нехотя пробормотал Мышкин. — Он мне не мешает. Я думаю — вдруг он правда что-то найдет…

— А вы не думаете… — начал было Гаврюшин, но тут вернулся Коля, и он на ходу перестроился. — Вы не думаете, что нам пора?

— Еще как пора! — отозвался Мышкин. — Надо ходить в самообслуживание. А то что это? Как древние римляне. Получается разврат.

Они расплатились, оделись и, упрятав носы в воротники, побежали через дорогу к своему зданию. Там они распрощались и разошлись в разные стороны. Мышкин зашел к себе в кабинет, позвонил по телефону, полученному от Коли, услышал мужской голос, сообщивший, что Агния будет часа через два, не раньше, собрал кое-какие бумажки, спустился во двор, с огромным трудом отчистил лобовое стекло и отправился к месту следующего назначения.

ГЛАВА 6

Домработница Наташа оказалась худенькой, чуть угловатой блондинкой лет двадцати пяти, довольно хорошенькой, с большими голубыми глазами и на редкость подвижным, изменчивым личиком. Открыв Мышкину дверь, она широко и приветливо улыбнулась, но явно тут же спохватилась, что он все-таки не просто гость и что причина его визита совсем не радостная. Веселое гостеприимство моментально сменилось грустью, а в следующее мгновение на нежном личике изобразилась готовность «помочь чем могу».

Мышкин с любопытством следил за всеми этими метаморфозами. Следующим по очереди оказалось выражение какого-то не вполне понятного Мышкину беспокойства, почему-то сопровождавшегося взглядом на его, Мышкина, ноги. Только увидев светло-серое ковровое покрытие в гостиной, он сообразил, в чем дело. Она явно хотела и не решалась попросить его надеть тапочки.

«Должно быть, ей это кажется чем-то вроде оскорбления величества», — усмехнулся про себя Мышкин и вежливо поинтересовался, не найдется ли у Наташи запасных тапочек.

— Снег, — пояснил он. — Боюсь, будет грязно.

Наташа немедленно заулыбалась, потом снова спохватилась и посерьезнела — и так далее.

Они устроились за столом в гостиной. Наташа поставила на стол вазочку с печеньем, на которое Мышкин после ресторана смотреть не мог, и села, приготовившись слушать и отвечать. А на Мышкина вдруг «нашло». У него было странное свойство, плохо совмещавшееся с его профессией, — он уставал от людей и разговоров. Многие его коллеги наверняка удивились бы такой постановке вопроса — как раз умение вести «разговоры» считалось чуть ли не самой сильной его стороной, и вполне заслуженно: именно «разговоры» несколько раз приводили его к совершенно неожиданным выводам и правильным решениям. Он прекрасно отдавал себе в этом отчет и все-таки временами испытывал ужасную апатию и физическую невозможность ворочать языком. Пауза затягивалась. Наташа начинала смотреть удивленно. Мышкин поймал ее взгляд и опомнился, сердито сказав сам себе, что нечего было обжираться.

— Ну что ж, Наташа… — начал он и улыбнулся, автоматически стараясь расположить ее к себе. — Начнем… Антон Дерюгин сказал, что вы общались с Катей Козловой. Мне бы хотелось, чтобы вы мне о ней рассказали.

— Я расскажу, — заторопилась Наташа. — Но только… понимаете, я ведь ничего про это не знаю.

«Про это», безусловно, означало «про убийство». Интонация, с которой это было сказано, как и особенный блеск глаз, не оставляли ни малейших сомнений.

— А я пока об этом и не спрашиваю, — пояснил Мышкин. — Просто расскажите, какая она была, как вы с ней общались…

— Н-ну, какая… не знаю… Трудно так рассказать… Она была… красивая. Вот! Это — во-первых. Очень красивая. Мужики прямо с ума сходили. Веселая. Хотя…

— Что «хотя»?

— Не знаю, как сказать, вот ей-богу, не знаю… Веселая, но какая-то заводная… нет не заводная, а заведенная… как будто на взводе, что ли… Вот чудеса какие! Я ведь знаю, о чем я, а сказать не могу! Как это?

«Похоже, она впервые сталкивается с такой проблемой», — подумал Мышкин.

— Это понятно. — Он ободряюще улыбнулся. — Бывают вещи, которые трудно выразить…

— Ну вот! Я же и говорю. Может, нервная? Копытом все время била, как лошадь. Истерику могла устроить. Даже мне. Но это редко. Я ей чуть что: «Кончай, говорю, Катя, а то сейчас уйду и больше не буду тебя причесывать!» — ну, она и успокаивалась. Помогало. Антону она жару давала.

— Они часто ссорились?

— Нет! Как раз редко. Во-первых, Антон обычно не обижался или виду не подавал, а только ее успокаивал: «Да ладно тебе, Катюха», «не волнуйся», то да се… А во-вторых, она ведь тоже не то чтобы каждый день… Так, случалось… Ну вот… какая еще?..

— Добрая?

— Добрая? Н-нет, не особенно… но и не злая. Нормальная.

— О чем вы с ней обычно разговаривали, если не секрет?

— Какой секрет! Да вы сами понимаете. О чем разговаривают… О тряпках, например… ну и потом… о любви.

— Как вам кажется, она любила Дерюгина?

— Да кто ж ее знает! — расстроенно воскликнула Наташа. — Мне-то казалось: да, любит, но ведь она от него ушла, вы же знаете… — Девушка вопросительно посмотрела на Мышкина.

Он кивнул.

— Ну вот… Но что я вам скажу точно, — Наташа внезапно оживилась, — так это, что он ее любил. Уж если кто кого любил, так это он ее. Даже не просто любил… это уже не любовь, а что-то… Он на ней помешался, понимаете?

Мышкин снова кивнул.

— Когда она мне позвонила сказать, чтобы я приходила не туда, к Антону, а к ней на квартиру, я прямо обалдела и сразу же про Антона подумала, как он там один и как он это переживет. И даже — как бы он с собой чего не сделал… Но обошлось. По-моему, он ей до конца так и не поверил — ну вот что она правда ушла. Думал — так, покапризничает и вернется… Приходил к ней все время…

— А Вы как думаете, она бы вернулась?

Наташа задумчиво пожала плечами.

— Мне сказала, что не вернется. Может, врала — кто ее разберет… Но… не знаю, вы знаете или нет… она ведь замуж собиралась…

— За кого? — быстро спросил Мышкин.

— Ничего я толком не знаю. Даже как зовут, не знаю. Аспирант какой-то. Она его вроде бы у какой-то подруги увела. Что-то она говорила… такое… И еще… что-то такое… про то, что он по научной части… Короче, ничего толком не говорила, только туману напускала…

— Послушайте, Наташа, — осторожно начал Мышкин, — а вы уверены, что он вообще существует, жених этот? Как-то странно выходит: никто его не знает — ни вы, ни Дерюгин…

— Антон не знает? — удивленно перебила она. — Но…

— Что? — насторожился Мышкин.

— Нет, ничего. Просто странно. Хотя… могло быть. — Она задумчиво кивнула головой. — Да, могло, наверное. Если уж Катерина решила таиться… Но дело-то в том, что я его видела.

— Кого? — Мышкин даже слегка растерялся. — Жениха?

— Ну да.

— Как же вы говорите, что его не знаете?

— Как зовут, не знаю, и кто он, тоже не знаю. А видеть видела. Один раз. Однажды прихожу, а Катька говорит: «Познакомься, Натка, это мой жених». А потом ему говорит: «Ну все, иди, иди». И он ушел. Я его видела-то не больше минуты. Но описать могу.

— Да, пожалуйста, — выдавил из себя Мышкин, все еще пребывавший в растерянности.

— На вид лет двадцать пять, — с готовностью начала Наташа, наморщив лоб от напряжения. — Высокий. Волосы светлые… очень. С бородкой. Глаза голубые… или серые? Нет, голубые. Красивый… Да… тоже красивый… как Антон, но на Антона совсем не похож, ничего общего. Совсем, совсем другой. Знаете, на кого он похож? — вдруг возбужденно воскликнула она, явно радуясь удачной находке. — На вас! Ей-богу! Только красивее… О-ой! — Она залилась краской и прижала руки к щекам.

Мышкин немного расстроился, не столько из-за полученной невысокой оценки — на этот счет он особенно не обольщался, сколько потому, что по опыту знал: смущенный человек нередко закрывается и говорить с ним становится сущее мучение. А ему хотелось обсудить еще ряд вещей. Тут главное было — не дать паузе затянуться. Мышкин поспешно задал следующий вопрос, старательно делая вид, что ничего не заметил, а если и заметил, то ему, право, не до таких пустяков. Он спросил первое, что пришло на ум — не самый насущный вопрос, к тому же на него уже фактически ответил Дерюгин.

— Зачем, как вы думаете, Катя его скрывала?

Наташа взглянула на него с опаской, он ответил ей самым безмятежным взглядом, на какой только был способен, и с удовольствием отметил, что она снова расслабилась.

— Ну как зачем… — Она пожала плечами. — Антона, наверное, боялась. Антон ведь бешеный и здоровый как бык — мог прибить того… жениха. А тот хлипкий… То есть нет, вообще-то не хлипкий, — поправилась она. — По сравнению с Антоном, а так — ничего, нормальный… Антон какой-то борьбой занимается, штангу поднимает… Мог прибить, — еще раз утвердительно кивнула она, как будто мысленно сравнив двух претендентов на Катину руку.

— Прибить? Своими руками? — усомнился Мышкин.

— Именно что своими! — воскликнула Наташа, сразу поняв, что он имеет в виду. — Вы думаете, он бы кого-нибудь послал из своих… бугаев? Я, конечно, не знаю, но, по-моему, он бы как раз своими руками, да еще, если б можно было, чтоб у нее на глазах. Может, я, конечно, придумываю…

— Скажите, Наташа, как по-вашему, были у Кати какие-нибудь враги?

— Вот! — оживленно воскликнула девушка. — А я все жду, когда вы спросите! Про врагов и не боялась ли она чего… Не было ли чего-нибудь подозрительного…

«Переход свидетеля на самообслуживание. Сама спрашивает — сама отвечает», — мысленно ответил Мышкин и покорно кивнул.

— Я сама про это все время думаю… с тех пор, как узнала, — продолжала Наташа.

— И что? — Мышкин невольно напрягся, ожидая откровения, — и зря.

— А ничего. — Наташа сникла и беспомощно развела руками. — Не было ничего подозрительного. По крайней мере, я не заметила. И не боялась она ничего — по-моему… Наоборот, довольная была и какая-то такая… лихая. Один раз говорит: «Ну, теперь я их всех — к ногтю»… И про Антона тоже — «по струночке у меня будет ходить, по струночке»… А про врагов… Ну как сказать… Мужики вокруг нее грызлись… как собаки. Это да… Но… ведь если что… они бы не ее… а друг дружку, правда ведь?

— Я вот чего не понимаю, — сказал Мышкин. — Какие могли быть мужчины при Дерюгине?

— Они же не к ней, они же как будто бы к ним обоим приходили. Иногда с женами или там… с женщинами. Я иногда подавала. В общем, все сразу было ясно. Все равно все сразу на нее стойку делали, ну, может, почти все… Но я-то даже не об этом. Когда она отдельно поселилась — вот тут началось!.. Без конца звонят, зовут куда-то, в гости напрашиваются. Она даже телефон отключала. Дневник завела, все записывала, чтобы не сталкивались. Особенно следила, чтоб с Антоном никто не встретился.

— Вы кого-нибудь из них знали?

— Кое-кого видела… но знать не знала. Имена слышала — а что толку? Миша, Саша, Вася…

— Вася? — насторожился Мышкин. — Это вы просто так сказали? В смысле: Иванов, Петров, Сидоров?

— Ну да. — Она слегка замялась. — Но Вася-то там, правда, бывал. Антонов зам. Оч-чень интересовался…

— Другие сотрудники Антона бывали? — осведомился Мышкин.

— Наверняка. Я же говорю, они еще раньше облизывались. Но я их не знаю. Никого, кроме этого… Василия.

— А Василия вы откуда знаете? — поинтересовался Мышкин.

— Это он меня к ним сосватал — к Антону и к Кате, — чуть покраснев, ответила она. — Я раньше у него работала.

— А потом?

— Ну… потом… я с женой его поссорилась, и она меня выгнала. А Василий пристроил…

Мышкин уставился на нее в сомнении. Ему показалось ужасно странным, что вот только что они с Гаврюшиным рассуждали о том, шпионят ли новые русские друг за другом через прислугу, — и вот, пожалуйста, перед ним сидит эта самая Наташа и прямо говорит, что попала от одного к другому. Простовата для Штирлица? Или играет? «Почему она покраснела? — лихорадочно соображал Мышкин. — Что-то между ними было, между ней и этим… Зуевым?.. Зуев домогался Кати, она это знала, могла ревновать… Украденный пистолет…» Что-то тут не вязалось, что-то было не то, сбой какой-то… Но обдумывать было некогда. Пауза и без того затягивалась. Он понимал, что его молчание выглядит странно. Наташа краснела все заметнее. Мышкин набрал побольше воздуха и спросил, глядя в сторону:

— Между вами что-нибудь было? Между вами и Зуевым…

Наташа опустила голову.

— Ну да, было. Потому-то жена меня и… Но вы не думайте — он мне нисколечки не нравился! Нисколечки не нужен был, и Катьке, между прочим, тоже. Я ему так и сказала. Он меня, я думаю, затем к Дерюгину и сосватал, надеялся, что я ему с Катькой как-нибудь помогу… из благодарности, а может за деньги… Но это — фигушки. Я его, конечно, послала.

«Допустим, — сказал себе Мышкин. — Допустим, что это так, и… попробуем с другой стороны».

— Скажите, Наташа, когда вы видели их в последний раз?

— Кого — их?

— Их всех. Катю, Дерюгина, Зуева…

— Вместе?

— Да нет, просто каждого из них.

— Сейчас скажу… Катю — за два дня… до того… Антона — на той неделе, дней пять, что ли… нет, наверное, больше… Василия… — Она слегка замялась. — Вот, ей-богу, не помню… недели две назад, кажется… Столкнулись у Кати…

Она выпрямилась и напряженно застыла, явно ожидая расспросов именно на эту, последнюю, тему, и заметно удивилась, когда Мышкин спросил ее не о Зуеве, а о Дерюгине.

— Вы продолжали бывать у Дерюгина после того, как они с Катей расстались? Или ушли вместе с Катей?

— Нет, почему — ушла? Бывала, только реже. Прибиралась, готовила иногда. Теперь он, наверное, от меня откажется… Чтоб не напоминала…

— Значит, вы были у него дома на той неделе?

— Ну да, была. А что такое? — Наташа немного удивилась.

«Спросить или не спросить? — быстро прикинул Мышкин. — Вопрос сам по себе бессмысленный… разве что за личиком понаблюдать… Ну ладно…»

— Скажите, Наташа, вы знали, где Дерюгин хранит оружие?

— Ору-ужие? — Ничего на личике не отразилось, кроме еще большего удивления. — Откуда? Я же по ящикам не лазила. Что это вы спрашиваете? Какие-то вопросы такие…

— Сейчас, Наташа, я задам вам совсем странный вопрос, — начал Мышкин не без торжественности, стремясь не дать ей сосредоточиться на теме оружия. — А вы не удивляйтесь и ни о чем не спрашивайте, а просто скажите: да или нет. Договорились?

Наташа кивнула, послушно, как маленькая девочка.

— Как вам кажется, Катя могла бы пойти на преступление?

Три минуты назад он не собирался задавать этого вопроса — и вдруг ему захотелось услышать, что она скажет.

— Помните, Наташа? Просто «да» или «нет»…

— Конечно нет! — Она махнула рукой. — Она, конечно, была стерва, но при чем тут преступление, я не понимаю? Ничего бы она такого не стала…

— Большое спасибо, — сказал Мышкин, вставая.

Девушка выглядела совершенно ошарашенной.

— Как «спасибо»? Это что, все?

«Да что это их разбирает! — возмутился про себя Мышкин. — Все им, видите ли, мало!.. Сперва Дерюгин, теперь она…»

— Пока все, — вежливо ответил он. — Я позвоню, если у меня возникнут вопросы, ладно?

Наташа снова покорно кивнула и вышла следом за ним в переднюю. Она стояла и молча смотрела, как он надевает ботинки, куртку, заматывает шарф, и только в самую последнюю минуту вдруг высунулась за ним на площадку и неуверенно пробормотала:

— А я вот думаю… может, это Антону кто-нибудь за что-нибудь отомстил?..

Мышкин резко обернулся:

— Она ведь его бросила…

— А может, кто-то не знал… не понял… Мало ли почему она съехала… Он ведь к ней ходил чуть не каждый день…

— Вы… что-нибудь конкретное имеете в виду?

Какая-то мысль мелькнула у нее в глазах… Впрочем, Мышкин бы не поручился, могло и померещиться — на площадке было темновато, девушка стояла спиной к свету… К тому же она моментально опустила глаза и замахала руками:

— Что вы! Что вы! Просто подумала — кто ее мог убить? Либо женщина — из ревности, либо Антонов враг — из мести. Ну, до свидания. Холодно тут, на площадке…

Она сделала прощальный жест и захлопнула дверь. Мышкин постоял несколько секунд в задумчивости и спустился во двор. Давно пора было звонить красавице Агнии. Он сел в машину и поехал, пытаясь высмотреть по пути телефон-автомат. Из-за снега было плохо видно — не только по бокам, но и перед самым носом, вертеть головой из стороны в сторону было небезопасно, в конце концов он махнул рукой на эту затею и решил позвонить из дому. «Полчаса ничего не изменят, — сказал он сам себе. — А говорить из дому, кстати, гораздо удобнее». Все-таки он немного нервничал и, добравшись до дому, первым делом схватился за телефон.

— Да, — ответил тот же мужской голос. — Она дома. Сейчас позову. Туся! (Или «Муся»! — Мышкин не разобрал.) Тебя к телефону! — крикнул он.

«Почему — Туся? — удивился Мышкин. — Агния — Туся? Ну да, так бывает, что дома зовут совсем по-другому…»

— Слушаю вас, — сказал холодный и ясный женский голос.

Человек из угрозыска сказал, что придет завтра, договорился о времени и положил трубку. Аня нажала на рычаг и застыла, прижимая трубку к щеке. «Все в порядке, — сказала она себе. — Не сходи с ума. Все в порядке вещей. Наверняка мой телефон был у нее в записной книжке. Потом кто-нибудь мог знать, что мы… общались. Мышкин… Надо же — какое дурацкое совпадение! Как раз с «Идиота» все и началось… Все, перестань, хватит! — сурово одернула она себя. — Не имеет значения. Уже не имеет…»

Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась лысая голова отца. Глаза, как показалось Агнии, горели неуемным любопытством.

— Ну что? — свистящим шепотом спросил он.

— Ничего особенного, — холодно отрезала Аня. — Почему ты шепчешь?

— Мать не хочу тревожить. Кто это был? Из угрозыска?

— Откуда ты знаешь? — Ане уже не раз приходилось дивиться его проницательности.

— Сам не знаю. Голос какой-то такой… официальный. Что он сказал?

— Сказал, что завтра придет.

— Сюда придет? Зачем?

— Откуда я знаю! — Аня начала злиться. — Почему ты меня спрашиваешь? Откуда я знаю зачем! Наверное, поговорить. Наверное, они беседуют со всеми ее знакомыми…

Голова кивнула и исчезла.

«Зачем я согласилась, чтобы он приехал сюда? — расстроенно подумала Аня. — Идиотка! Вот идиотка! Надо было сказать, что я приеду сама — куда он скажет. Тогда они бы просто ничего не узнали, — подумала она, имея в виду родителей. — А теперь не отвяжутся. Отец не отвяжется… А в общем-то наплевать. Это-то уж точно пустяки…»

Она положила наконец трубку и встала. Из соседней комнаты доносилась развеселая музыка. По телевизору шел концерт каких-то звезд эстрады. Аня прислушалась, распрямила плечи, закинула руки за голову и начала танцевать — сперва задумчиво и как будто осторожно, потом все более увлеченно и раскованно, потом снова сбросила темп и наконец остановилась, растерянно обводя глазами знакомую мебель.

ГЛАВА 7

Утром следующего дня вся троица вновь собралась в кабинете у Мышкина. Коля забежал перед походом в библиотеку — узнать, не возникло ли каких-нибудь новых обстоятельств, которые повлекли бы за собой новые поручения. Была у него и другая, тайная, цель — выяснить, где и когда состоится встреча с красавицей Агнией. Он был жестоко разочарован, узнав, что Мышкин собирается к ней домой. Мышкин, во время разговора с Агнией начисто забывший про Колю, почувствовал себя предателем и обманщиком.

— Не обижайтесь, Коля! — попросил он чуть ли не жалобно. — Понимаете, иногда лучше разговаривать с людьми на их территории. Все-таки, знаете, интересы дела… Мы потом что-нибудь придумаем…

Коля страшно покраснел, сказал:

— Что вы, что вы! — и удалился.

Гаврюшин, от души веселившийся во время этой сцены, вытер выступившие слезы и сказал:

— Ну, инспектор, с вами, я вам скажу, не соскучишься! Я думал, вы его вместо себя пошлете — во искупление вины. Особенно про «интересы дела» было хорошо!

Мышкин почувствовал, что вот-вот обидится, но вместо этого вдруг не выдержал и рассмеялся сам.

— Ладно, — резюмировал Гаврюшин. — Будем надеяться, что страдания не помешают нашему мальчику читать газеты. Зуеву звонить пока рано. Первый самолет из Вены только что прилетел, плюс дорога из аэропорта… Подождем. Так что там Наташа? Было что-нибудь интересное?

— Кое-что было, — кивнул Мышкин и пересказал вчерашнюю беседу. — Как по-вашему, интересно?

— Весьма, — задумчиво проговорил Гаврюшин. — Теоретически она вполне могла унести пистолет. А еще вполне вероятно, что она продолжает быть любовницей Зуева и действует с ним заодно. Причем заметьте, инспектор, сюда укладывается не только пистолет с отпечатками, который, вообще говоря, в другом раскладе все-таки не вполне понятен, но и запись Козловой о намеченной встрече с Зуевым…

— То есть основная цель все-таки — не травмировать, а подвести под подозрение в убийстве…

— Выходит, что так. Откуда я знаю — может, травма — это, так сказать, побочный продукт. А может, хотели убить двух зайцев. Сразу с двух сторон, чтоб вернее…

— Что ж… — пробормотал Мышкин. — Правда, она сама с большой легкостью призналась, что продолжала ходить к Дерюгину и была у него на той неделе. Но это, конечно, ничего не значит. Она же понимает, должна понимать, что это нетрудно узнать у него… Несколько менее понятно, зачем ей понадобилось самой сообщать о своих отношениях с Зуевым… С другой стороны, здесь мог работать тот же механизм. Мало ли кто об этом знает и может рассказать…

Все это он пробормотал себе под нос, уставившись в какую-то условную точку на поверхности стола и старательно обводя ее пальцем. Внезапно он вскинул голову и воскликнул с полувопросительной интонацией, как будто вспомнив что-то очень важное:

— А книжка-то? Тогда, выходит, книжка здесь ни при чем!

Гаврюшин пожал плечами:

— А я вообще как не понимал, так и не понимаю, инспектор, чего она вам далась, эта книжка. Я знаю вашу идею — насчет того, что там все фигуранты… э-э… не читатели… Это, конечно, красиво, но… Неубедительно ведь, ей-богу! Вот представьте: кто-то умный зашел в гости накануне, взял книжку, посмотрел и оставил на столике, а кто-то другой в тот день прикоснулся случайно, ну а потом сообразил и… протер…

— Вы правы, вы правы, — кивая, пробормотал Мышкин, успевший снова заняться своей загадочной точкой.

— Ну хорошо, — сердито сказал Гаврюшин, мысленно отругав себя за непрошеную инициативу («Зачем вылез? Пусть себе делает, чего хочет!»). — А как она вам вообще, Наташа эта? Что говорит нам психология?

— Психология нам говорит, — неожиданно ясно и четко заявил Мышкин, — что если это сделал Тошкин… то есть тьфу… Зуев, то очень может быть, что его загранкомандировка — не случайность и мы его уже не увидим. А эта Наталья останется отдуваться за двоих… С другой стороны… у него ведь тут дела…

— Звоним? — спросил Гаврюшин, посмотрев на часы.

— Звоним, — решительно кивнул Мышкин.

Гаврюшин набрал номер, сказал, что хотел бы поговорить с господином Зуевым, повернулся к Мышкину, сделал круглые глаза и закивал. Зуев явно оказался на месте.

— Добрейшей души человек, — сказал Гаврюшин, поговорив и повесив трубку. — Мог бы и полоснуть. Только вошел в дом — и на тебе! А он — ничего, даже вполне любезно… Сказал, что приедет сам.

— Это хорошо, — заметил Мышкин. — А то было бы неуютно — под боком у Дерюгина. Кабинеты-то небось рядом. Может, он сам… из тех же соображений…

— Единственное, о чем он просит — и опять-таки, заметьте, очень вежливо, — это дать ему немного опомниться и сделать кое-что неотложное. Договорились на пять. Я не прав? Надо было тащить тепленького?

— Нет-нет, пускай его, — махнул рукой Мышкин. — Не хотелось бы, конечно, чтобы он поговорил с Наташей и узнал о нашей вчерашней беседе… Но для этого, как вы понимаете, нескольких часов не нужно. Тут пяти минут хватит, так что предотвратить это мы все равно не в силах. А давить не надо. Пусть чувствует себя… как дома.

Около четырех забежал Коля, озабоченный и деловитый. Мышкин почти не сомневался, что мальчик обижен — не только из-за Агнии, но и потому, что его заставляют рыться в старых газетах, вместо того чтобы ловить преступников. Он уже приготовился разъяснять смысл и неизбежность бумажно-архивной работы, но вдруг понял, что это ни к чему. Коля, к его искреннему удивлению, отнюдь не выглядел недовольным — больше того, в глазах у него читалось некое подобие азарта.

— Пока просмотрел только то, что здесь, — сообщил он с порога. — Сейчас поеду дальше… в зал периодики. Пока все вещи известные…

— Ну например? Вы не забывайте, Коля, меня долго не было. Мог чего-то и упустить.

— Например, вечная война с Чайковским. Уж про Чайковского-то вы наверняка слышали?

Про Чайковского Мышкин слышал. Это был еще один «олигарх», примерно дерюгинского ранга, — а в тонкостях Мышкин не разбирался. Дерюгин и Чайковский действительно пребывали в состоянии непрекращающейся войны, причем вполне публичной — ведшейся при помощи купленных газет, журналов и телепрограмм. «Интересно, — впервые задумался Мышкин, которого в принципе это не особенно интересовало, — почему они не оставят друг друга в покое? Сферы влияния, надо думать, давно поделены. Экономического, во всяком случае. Развлекают публику? Дерутся за политическое?»

— Еще Дерюгин подумывает заняться политикой, — словно откликаясь на его мысли, сообщил Коля. — Но это тоже все знают. В Думу хочет. Я вот подумал: может, это все из-за выборов? Вы как раз говорили — вывести из игры не совсем, а временно…

— Это я говорил, пока не знал про отпечатки на пистолете, — задумчиво возразил Мышкин. — Кстати, гибель подруги только прибавила бы ему шансов на выборах. Люди жалостливы… Конечно, если бы он оказался под следствием… Но, выборы?.. Нет, не думаю…

В дверь постучали. На пороге возник Гаврюшин. Мышкин кивнул ему, указывая на стул, а потом кивнул еще раз — Коле, чтобы он продолжал.

— Что еще?

— Еще аукцион будет на днях, — сообщил Коля. — Опять СМИ будут делить. Хотя вообще-то это одно название — аукцион, всем известно, что Дерюгин уже победил. Чайковский локти кусает… Общественность возмущается…

— А ведь это, пожалуй, теплее, — сказал Мышкин. — Сделать так, чтобы ему стало не до того… И вообще ни до чего… Хотя бы временно. Стилистика, конечно, нестандартная… но кто его знает? Надо обдумать.

— Вот вы говорите — нестандартная, — вдруг вдохновенно заговорил Коля. — А для кого нестандартная? Для «крутых»? А вдруг это не они, а кто-нибудь из СМИ?.. Может, кто-нибудь не хочет на Дерюгина работать… а уходить тоже не хочет?..

Мышкин и Гаврюшин уставились друг на друга.

— А что? — проговорил Гаврюшин в конце концов. — Вай, так сказать, нот?

— Ну, не знаю… — Мышкин с сомнением покачал головой. — Этот не купит — другой купит. Против лома, как известно, нет приема… Разве что какой-нибудь Робин Гуд, который всем новым русским войну объявил…

— А я бы все-таки проверил, как там и что, — задумчиво сказал Гаврюшин. — Кто особенно возражал, выступал и все такое…

— Ну, может быть… — неопределенно пробормотал Мышкин.

— А скажите, пожалуйста, — вдруг снова отважился Коля, окрыленный предыдущим успехом, — мы что, совсем не допускаем, что ее убили… не из-за Дерюгина, а из-за нее самой?

— Свежая мысль! — хмыкнул Гаврюшин. — А отпечатки-то, Коля? Вот те, что на пистолете? Полагаете, кто-то случайно прихватил именно этот пистолет?..

Коля стушевался.

— А с чего он вообще начал? — вдруг спросил Мышкин.

— Кто?

— Дерюгин… Кто он по специальности? С какого бизнеса начал? С чего-то он ведь начал?

— Этого я пока не выяснил, — смутился Коля. — Я же только последние газеты читал. Сейчас поеду смотреть дальше.

Гаврюшин пожал плечами:

— И я не знаю. Как-то не интересовался…

Коля попрощался и ушел.

— Не пойму я, инспектор, чего вы его дрессируете? — сказал Гаврюшин, глядя ему вслед. — Ну что он там найдет? Не проще ли самого Дерюгина спросить или наших «экономистов»?

— Хорошо, — как-то сразу согласился Мышкин. — Завтра дам отбой. Просто мне кажется, знаете… что в газетах можно откопать массу полезной информации… если, конечно, уметь копать…

Гаврюшин внимательно посмотрел на него и неожиданно громко фыркнул. Мышкин ответил удивленным взглядом.

— А знаете, что мне все время кажется, инспектор… — посмеиваясь, пояснил Гаврюшин. — Вот вы тут выясняете про конкурентов, про бизнес, про аукцион этот… А мне все кажется, что в глубине души вы уверены, что все дело в той книжечке и что через нее все раскроется. Знаете, как в романах или в кино… Много-много ложных ходов — и одна такая деталька, совсем мелкая… но не может же она быть лишней!..

Он как-то неожиданно оборвал и замолк.

— Очень может быть… — признался Мышкин. — Может, вы и угадали… почти… И что с того?

— Да ничего. — Гаврюшин пожал плечами. — Просто… вот будет смешно, если она окажется действительно ни при чем…

— Совсем ни при чем? — как-то очень по-детски переспросил Мышкин.

— Ну да, совсем.

— А знаете, что, Женя? — Мышкин неожиданно широко улыбнулся. — Ведь очень возможно, что вы правы. Что я это… из литературы — чтобы ружье выстрелило. И останусь в дураках!

Гаврюшина, при виде этой улыбки, так и подмывало сказать: «Уже!» — но с другой стороны, эта же улыбка его как-то обезоружила.

— Та-ак, — протянул он, глядя на часы. — Вот-вот Василий явится. Кто будет с ним разговаривать?

— Давайте вместе, — предложил Мышкин. — Вы ведете, я вступаю по мере необходимости. Про запись в дневнике у Козловой и насчет алиби — в последнюю очередь. Так?

— Разумеется, — кивнул Гаврюшин. — Сначала общие соображения: про Дерюгина, про Козлову, то да се… Наталью эту тоже, я думаю, на засладочку…

В этот момент зазвонил телефон. Мышкин снял трубку.

— Да, — сказал он, — я слушаю, — и вдруг ужасно покраснел и схватился за голову. — А у вас что сказано? Да-да, все правильно, да, пропустите скорее, это я виноват…

Он повесил трубку и смущенно взглянул на Гаврюшина:

— Угадайте, на кого я заказал пропуск?

— Чего тут угадывать! На Тошкина, разумеется!

Оба рассмеялись. В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Мышкин.

Василий Зуев оказался плотным коренастым мужчиной лет тридцати пяти. Главную особенность его внешности составляли пышные усы совершенно пшеничного цвета, придававшие ему сходство с большим, красивым котом. «Какое-то такое слово… — подумал Мышкин. — Не ухоженный, нет… Вальяжный? Холеный?» Он взял у Зуева пальто, повесил его на крючок, после чего отошел в сторонку и уселся на подоконнике. Зуев развалился на стуле напротив Гаврюшина. Гаврюшин представился, наскоро извинился, что не дает человеку опомниться — ничего, мол, не поделаешь, работа у нас такая, да и обстоятельства, сами понимаете… — выслушал в ответ снисходительно-добродушное «да чего уж там, все понятно» и приступил к делу:

— Вы являетесь заместителем генерального директора корпорации «Анварес», то есть заместителем Антона Дерюгина. Так?

— Совершенно справедливо.

— Давно вы работаете вместе?

— Да в общем, с самого начала… Уже лет десять.

— Познакомились тогда же?

— Нет, мы всю жизнь знакомы.

— То есть? С детства?

— Ну да, с детства, со школы. Учились вместе. Потом поступили в разные места. Я — в Плешку, он — в «керосинку». Ну, общаться стали меньше, конечно… Потом распределились: я в НИИ, он в КБ. Встречались время от времени. Потом, сами понимаете, времена изменились — Антон пошел в бизнес и почти сразу меня втянул. Сдернул, можно сказать, с насиженного места и выманил на жизненные просторы.

Мышкин удивленно покосился на него. Кот быстро освоился в новой обстановке и начал говорить метафорами.

— По дружбе? — зачем-то поинтересовался Гаврюшин.

— Ну как — по дружбе… — Зуев усмехнулся. — По чистой дружбе дела, знаете, не делаются… Я ему нужен. Мозговой центр.

«Скромненько!» — отметил про себя Мышкин.

— Да вы не смотрите на меня так, — как ни в чем не бывало продолжал Зуев, обращаясь к Гаврюшину. — Я не хвастаюсь. Антон — он и сам неплохо соображает. Ему терпения не хватает все просчитать и продумать до конца. Он такой… с полетом. Заводной. Ему себя сдерживать скучно. Вот для этого я и нужен. Он придумывает, я обдумываю. Ну, в общем, что я вам рассказываю… Разделение труда у нас, короче. Разумное разделение.

— Отделиться никогда не хотели? Чтобы собственное дело?..

«Слишком в лоб», — мысленно прокомментировал Мышкин.

Зуев пожал плечами:

— А зачем? Мне и так неплохо. Да и… поздновато уже. Не в смысле возраста, а в смысле… как бы это сказать… положения дел. Сейчас с нуля не очень начнешь. Никогда в жизни мне так не раскрутиться…

— Скажите, Василий Михайлович, — гнул свое Гаврюшин, — какие у вас с ним отношения?

— С кем? С Дерюгиным? А при чем здесь, простите?.. А впрочем, ладно, вам виднее… Нормальные отношения. Деловые.

— Ага. С Козловой когда познакомились?

— Вот не помню… Антон ее сразу же привел. Не скрывал.

— Вы хорошо ее знали?

— Катю-то? Да нет, не особенно… На приемах виделись, на банкетах… Ну и… в гостях были — мы у них, они у нас. По разу.

Гаврюшин удовлетворенно кивнул, как будто соглашаясь, а на самом деле отмечая для себя момент вранья. Какую-то долю секунды он колебался, решая, потянуть ли за ниточку сразу, и решил повременить.

— Что вы думаете об этой истории, Василий Михалыч? — спросил он, вдруг резко меняя интонацию и как бы советуясь. — Вы знаете… э-э… знали их обоих — и Дерюгина, и Козлову, вы представляете себе их окружение… Как по-вашему, кто мог ее убить?

И вот тут произошла вещь абсолютно неожиданная. Мышкин в глубине души был совершенно уверен, что сейчас он скажет: «Не знаю», — или поведает очередную сагу о том, как мужчины сходили с ума из-за Кати… Однако ничуть не бывало. Зуев навалился на стол и, глядя в упор на Гаврюшина, заявил:

— Все ясно как день. Антон ее убил, больше некому…

Гаврюшин оторопел.

— По-почему? — поинтересовался он, запнувшись от растерянности.

— Ну как почему? Вы что, не раскопали, что ли?.. Она от него ушла…

— Ну знаете ли! — возмутился Гаврюшин, как-то выбиваясь из официального тона. — Мало ли кто от кого уходит! Что же, так сразу убивать? Неубедительно…

— Вы не понимаете. Можно? — Зуев указал рукой на стакан остывшего чая, который Мышкин с утра заварил, но так и не выпил.

Гаврюшин растерянно кивнул. Зуев залпом выпил горькую и холодную жидкость и повторил:

— Вы не понимаете. Он… бешеный. Он ревнивый, как зверь. И он на ней помешался. Крыша уехала, понимаете? Я же видел его до этого… с другими бабами. Не-ет, тут совсем другое, никакого сравнения. Не мог он пережить, что она его бросила. Я знаю.

— Почему же он тогда не сделал этого сразу? — несколько оправившись, поинтересовался Гаврюшин. — Скажем, во время ссоры или в момент ухода? Или сразу после? Почему он ждал целый месяц?

— Вот этого я не знаю! Может, надеялся, что вернется. Он, между прочим, этот месяц и не работал совсем. То у нее торчал… пороги обивал то есть… а когда приходил, тоже толку было мало. Ни о чем думать не мог. Говоришь с ним, а он как будто не слышит. И в тот день, кстати, тоже… У него встреча была назначена… важная. А он не пришел. Взял и не пришел — и все. Там потом еле расхлебали. Это я только сегодня узнал. Позвонил на работу, мне все и вывалили… Разве так можно!

— Все это замечательно, — негромко и с расстановкой проговорил Гаврюшин. — И вполне можно было бы допустить, что вы правы… если бы не один факт. Дело в том, что у Дерюгина стопроцентное алиби.

— Алиби?! Какое алиби? — воскликнул Зуев, привстав от напряжения.

Гаврюшин спокойно и не торопясь объяснил ему, в чем дело. Повисла пауза. Зуев явно пытался что-то сообразить. Гаврюшин молчал, выразительно поглядывая на Мышкина.

— Не знал… — пробормотал Зуев. — Вот не знал… Надо же!.. Телевизор не смотрел, газет не читал — в Вене-то… Небось все уже раззвонили?..

— Да, передавали… — сам толком не зная зачем, пробормотал Мышкин, опережая Гаврюшина.

— Соседи! — воскликнул Зуев так неожиданно, что оба детектива невольно вздрогнули. — Подкупил он их, вот что! Вы посмотрите, как они живут, эти соседи!

Гаврюшин подался вперед. Зуев не должен был знать, как живут соседи Козловой.

— Небось нищие какие-нибудь! — лихорадочно продолжал Зуев.

Коротенькое «небось» сразу в корне меняло дело. Гаврюшин расслабился и откинулся на спинку. Оставалось неясно, то ли Зуев неудачно выразился, то ли быстро спохватился.

— Нищие небось, — повторил Зуев уже спокойнее. — Вы бы к ним присмотрелись, между прочим.

— Присмотримся, — пообещал Гаврюшин. — А вы мне пока вот что скажите, пожалуйста… Кто, по-вашему, Дерюгина сильно ненавидел?

— Ничего себе вопросик! — хмыкнул Зуев. — Да ведь имя им — легион. Я, конечно, понимаю, о чем вы… Только знаете, легион-то легион, только все уже по большей части смирились. А в ближайшее время вроде никаких таких дел не намечалось — чтоб кого-то топить…

— А как насчет аукциона? — поинтересовался Гаврюшин.

Зуев отчего-то вздрогнул.

— А что насчет аукциона? С аукционом все чисто… А, вот! — внезапно оживился он. — Могу вам рассказать — в качестве хохмы. Был у нас один… э-э… знакомый… Костя Орловский. Это еще тогда, десять лет назад. Математик, интеллигентный, худенький такой, хлипкий — знаете? Он тогда решил математику свою забросить и податься в бизнес. Подался. Сначала все ничего шло, неплохо. А потом они с Антоном кой-чего не поделили, и Антон его с потрохами скушал, по миру пустил. Он тогда вроде как в уме повредился. Поклялся Дерюгина уничтожить. Я, говорил, его изведу, рано или поздно. Именно так — изведу. К гадалкам каким-то ходил, к экстрасенсам, черт его знает… За Антоном по пятам ходил, все бормотал что-то такое: мол, твой час пришел, молись… стихами…

— «Теперь твой час настал. Молись», — вдруг громко произнес Мышкин, резко повернувшись на подоконнике и чудом успев подхватить горшочек с кактусом, который чуть не свалился на пол.

— Во-во, — подтвердил Зуев. — Это самое.

Гаврюшин покосился на Мышкина, но смолчал.

— А потом? — спросил он.

— А ничего. Я его уже лет пять не видел. Я же говорю — это я так, для хохмы. Вы лучше соседей проверьте.

— Теперь вот что… — сказал Гаврюшин, как будто не слыша. — Скажите, пожалуйста, какие у вас были отношения с Козловой?

— Да какие отношения! — рассердился Зуев. — Вы что, не слушаете, что ли? Не было никаких отношений. Встречались на людях. «Привет», «Как дела?». Все. Хотите знать, как я на нее реагировал? Как все. Кончал я от нее, грубо говоря. Вы ее видели? Небось не видели? Ну так и не поймете…

— Имели на нее виды?

— Нет! У меня, знаете, и без того жизнь непростая! Себе дороже.

— Вы бывали у Козловой после их разрыва с Дерюгиным?

Зуев отрицательно помотал головой. Мышкин и Гаврюшин переглянулись. Мышкин кивнул.

— А у нас есть сведения, — нарочито медленно начал Гаврюшин, — что вы очень даже интересовались… и на квартире этой бывали…

— Кто сказал? — Кот сощурил глаза и ощетинился.

— Григорьева Наталья Владимировна.

— A-а. Наташка, — сквозь зубы процедил Зуев. — Нашли кому верить! Она меня терпеть не может — за то, что я ее выгнал.

— В календаре у Козловой, — невозмутимо продолжал Гаврюшин, — было отмечено — ее рукой, разумеется, — что она ждет вас в тот самый день…

Зуев вздохнул, снова схватил стакан и, запрокинув голову, жадно высосал из него последние капли.

— Ну да, — сказал он мрачно. — Был я там. В тот самый день. То есть… не там. У подъезда. Когда я пришел, там уже милиция была, толпа. Люди между собой говорили… Я все понял…

— Вы… меня видели? — вдруг вырвалось у Мышкина.

Зуев вздрогнул и обернулся.

— Где? — изумленно переспросил он.

Мышкин, казалось, сам растерялся еще больше.

— Н-ну вообще, в жизни… раньше… — нечленораздельно пробормотал он.

— Извините, нет. — Зуев пожал плечами.

Гаврюшин взглянул на Мышкина с недоумением. Мышкин смущенно тер лоб и смотрел в окно. Гаврюшин слегка пожал плечами и поспешил задать следующий вопрос, чтобы загладить нелепость ситуации:

— Расскажите, пожалуйста, что вы делали в тот день, когда была убита Козлова.

Зуев помолчал, мрачно глядя на Гаврюшина исподлобья. Казалось, он размышляет, не послать ли собеседника куда подальше с его вопросами. По-видимому, вышло, что посылать не надо, потому что секунду спустя он заговорил:

— Встал, умылся, выпил кофе. С женой поговорил. Поехал на работу.

— Дерюгина видели? — быстро спросил Гаврюшин.

— Нет. По телефону говорил. Он сказал, что поедет прямо на ту самую встречу… на которую он потом не поехал…

— Дальше, пожалуйста.

— В офисе просидел примерно до часу, потом со всеми попрощался и поехал домой, на ленч, так сказать… Поел. Собрал чемоданчик. То есть не собрал, а проверил, все ли взял. Переоделся. Передохнул. Собрался с мыслями. Ну и… поехал… туда, к Козловой.

— С чемоданом?

— Что? А, да, с чемоданом. На всякий случай… чтобы потом уж никуда не заезжать. Чемоданчик маленький.

— Так, дальше.

— А дальше я уже все сказал. Увидел толпу, милицию, постоял, послушал — и уехал.

— Куда?

— В аэропорт. Приехал черт знает как рано. Пошел в ресторан и выпил как следует… по такому поводу. Потом улетел.

— С Дерюгиным связаться не пытались?

— Как же не пытался? Пытался! Звонил каждые пять минут, но его нигде не было. Как сквозь землю провалился.

— Скажите, Василий Михайлович, дома у вас кто-нибудь был?

— Когда?

— Когда вы заезжали перекусить.

— Никого не было, — буркнул Зуев. — Валентина, жена моя, усвистала куда-то…

— Вы всегда заезжаете домой перекусить?

— Нет. Обычно — нет. Я ж не каждый день улетаю. Я за вещами заехал, ну и… марафет навести… Перед визитом.

— Скажите, пожалуйста, какова доля вашего участия в дерюгинской корпорации? — неожиданно резко перевел разговор Гаврюшин.

На лице Зуева вновь явственно отразилась внутренняя борьба. Он как будто прикидывал — дать волю ярости или все-таки воздержаться. И снова вышло, что лучше потерпеть.

— Не-ет, — проговорил он с какой-то особенной, слащавой интонацией и неожиданно потянулся. — Этого я вам не скажу. Потому что это вас не касается, уж извините. И вообще… — Тут он еще более неожиданно встал. — В следующий раз, если что, связывайтесь с моим адвокатом. Всего наилучшего.

Гаврюшин не стал его удерживать. Зуев аккуратно выложил на стол визитную карточку, забрал подписанный пропуск и вышел. Уже совсем в дверях он обернулся еще раз, сказал:

— А соседей — проверьте! Очень советую… — и исчез окончательно.

Мышкин слез с подоконника и сел на стул. Какое-то время они с Гаврюшиным молча смотрели друг на друга.

— Слушайте, инспектор, — вдруг с явным раздражением поинтересовался Гаврюшин, — с чего это вам вздумалось спрашивать, видел он вас или нет? Как барышню — мы с вами где-то встречались…

— Да так… — отводя глаза, пробормотал Мышкин. — Показалось что-то…

К счастью, Гаврюшин не был настроен развивать эту тему.

— Что это за стихи вы говорили, инспектор? И почему разволновались? Неужто опять Сологуб?

— Нет. — Мышкин покачал головой. — Это Блок. Не Сологуб, но эпоха та же… Еще один томик.

— Томик чего?

— Серии «Серебряный вихрь», чтоб ей пусто было… Это уж как-то слишком…

— Слишком — не слишком, — решительно заявил Гаврюшин, — а я насчет этого Орловского выясню. Где он и что.

— Это правильно, — одобрил Мышкин. Вид у него был совершенно растерянный. Гаврюшину сильно захотелось его встряхнуть.

— Ну а как он вам вообще, Зуев-то? — с нетерпением спросил он. — Как вам кажется? Темнит?

— Не исключено, — задумчиво сказал Мышкин. — Однако с Натальей он, видимо, по возвращении не связывался…

— А если бы они были сообщниками, он, по идее, должен был первым делом ей позвонить и узнать, вышли на нее или нет и что она нам сказала, — докончил за него Гаврюшин. — Но ведь он мог просто не успеть — не застать, скажем… Времени-то было немного. И потом, почему вы так уверены? Может, он нарочно очки втирает? На Дерюгина он, надо сказать, катит последовательно…

— Сейчас-сейчас… Постойте-ка… Он знал, что у Дерюгина назначена встреча…

— То есть мог рассчитывать, что не столкнется с ним у Козловой…

— Да, но ведь сама эта встреча — это алиби, — возразил Мышкин. — Отличное алиби для Дерюгина. Нет, что-то тут все-таки не вяжется…

— Он мог рассчитывать на то, что у Дерюгина не будет алиби на первую половину дня… — не очень уверенно предположил Гаврюшин. — Смотрите… Предположим, он знает, что до трех Дерюгин не контролируем, — например, один дома, а с трех он на этом совещании… или встрече. Зуев приезжает к Козловой, скажем, примерно к трем, делает свое дело — и уезжает. Время с такой точностью не определяется — это он наверняка понимает…

— А зачем он тогда вернулся из Вены?

— Ну как зачем? Если уж он решил Дерюгина устранить, то, наверное, не просто так. Взять дело в свои руки…

— Знаете, Женя, — Мышкин с сомнением покачал головой, — у них ведь все-таки не монархический принцип. Вряд ли, убрав Дерюгина, он прямо так все и унаследует. Это все как-то иначе устроено.

— Это-то мне ясно… Кстати, про акции он так и не сказал. С понтом: нечего лезть не в свое дело, но не сказал ведь… Ну, это мы, положим, выясним. А ведь не любит он Дерюгина, как по-вашему?

— Не любит, — согласился Мышкин.

— А почему, как вы думаете? Завидует?

— Кто его знает… — задумчиво сказал Мышкин. — За двадцать пять лет знакомства многое могло накипеть. И потом… Катя эта…

— Да, вот тут-то он уж точно соврал! Как заговорил о ней — глазки загорелись. Я, говорит, не рассчитывал — а глазки горят!

— Я вот думаю… — Мышкин на секунду замялся, как будто что-то прикидывая. — Нужно ли соседей проверять?..

— Вы что, думаете… — Гаврюшин вытаращил глаза. — Вы думаете, он правда мог с ними договориться? Чтоб они ему алиби сплели, зная, чем дело пахнет?.. Ну, не знаю… Это ж статья! Кто их знает, впрочем… Я на них как-то и внимания особого не обратил. Как вам кажется, похоже?

— Н-не очень. — Мышкин потер лоб, словно пытаясь что-то припомнить.

— Вот и мне показалось… Но опять же… если так, то они могли подготовиться… и разыграть, как по нотам…

Он немного помолчал и заявил решительно:

— Ладно. Съезжу. Вот прямо сейчас и поеду. Без звонка. Проверю реакцию. Вы — к красавице, я — к соседям. У каждого свои сверхурочные…

Мышкин вышел на крыльцо и поежился. На небе не было ни облачка, маленькие, колючие звезды светили сквозь морозную дымку. Было очень красиво и очень холодно. «Вечер был, сверкали звезды, — продекламировал он про себя. — Ну, давай, малютка, вперед!» Он уткнул нос в воротник и рысцой припустил к своей машине.

Машина, к счастью, завелась сразу. Прогревая мотор, он размышлял о том, что Гаврюшин, пожалуй, прав и ему, Мышкину, ужасно хочется, чтобы ружье выстрелило, другими словами — чтобы книжка сыграла в этой истории свою роль. «А зачем, собственно, мне это нужно? — спросил он сам себя. — Из честолюбия? Чтобы оказаться правым и чтобы вышло, что самое главное подметил я — и никто другой? Очень может быть. Ничто человеческое… Но пожалуй… главное все-таки не это. А главное вот что. Если окажется, что все это — месть бизнесмена, она же, как нынче принято говорить, «разборка», мне будет просто скучно, неинтересно. Хоть разборка, надо признаться, и нестандартная. И потом… девушка слишком хороша, чтобы оказаться просто… разменной монетой. Обидно. Так вот тебе где собака зарыта! — ехидно сказал он сам себе. — Сильно же она на тебя подействовала! И как! Через телевизор! Все равно что в актерку влюбиться… как мальчишка, ей-богу. И вообще, что за дикие рассуждения: интересно — неинтересно… Не те категории. Неприлично даже. Впрочем, мы ведь никому не признаемся. Уж как будет, так будет…» В машине стало тепло, даже душно. Мышкин временно выключил печку и тронулся с места.

Минут через двадцать машина въехала во двор нужного дома. Мышкин вышел из машины и огляделся в некоторой растерянности. Дом оказался довольно шикарный, с закрытым двором и платной стоянкой. Собственно говоря, в самом этом факте не было ничего удивительного. Чувство, которое испытывал Мышкин, являло собой эффект обманутого ожидания. Хотя он едва ли смог бы ответить на вопрос, откуда оно взялось, это самое ожидание. Почему-то он ожидал увидеть хрущевскую пятиэтажку или в крайнем случае двенадцатиэтажный блочный дом. «С чего это я взял? — подумал он в недоумении. — Неужели потому что… филолог? Кажется, да! Вот глупость какая! Мало ли какие у нее родители, да и филологи, кстати, разные бывают».

Это несовпадение Мышкина огорчило. Не потому, разумеется, что красавица, судя по всему, оказывалась из состоятельных, — дело было в другом. Он расстраивался всякий раз, когда ловил себя на том, что рисует себе немотивированную картинку. «Как бы все это вообще не оказалось ерундой», — тревожно подумал он, имея в виду разом и Сологуба, и отбитого жениха, и покинутую невесту. Делать, однако, было нечего. Он потряс головой, отгоняя наваждение, и решительно двинулся к подъезду.

С лестничной клетки было слышно, как по квартире разнесся мелодичный звонок. Почти сразу же послышались быстрые, легкие шаги, потом еще чьи-то шаги, у самой двери возникла какая-то заминка, и звонкий женский голос произнес:

— Папа, это ко мне, — после чего снова послышались шаги, на этот раз удаляющиеся, и дверь наконец открылась.

Мышкин невольно отступил назад. Конечно, Коля употреблял слово «красавица», но Мышкин все-таки делал скидку на его молодость и впечатлительность. И напрасно, как выяснилось. Девушка была настолько хороша, что Мышкин не сразу опомнился. И все же, несмотря на все свое потрясение, он успел каким-то краем сознания отметить, что она в свою очередь отреагировала на него как-то странно. Она тоже отступила на шаг и заметно вздрогнула. Мышкин не мог понять, в чем дело. Так вздрагивают от неожиданности — но девушка знала о его приходе заранее…

Странная секунда миновала, и все пошло обычным порядком — добрый вечер, раздевайтесь, проходите, пожалуйста, нет, не сюда, а вот сюда… Квартира соответствовала общему виду дома. Они миновали обширный холл и оказались в сравнительно небольшой комнате Агнии. Книг было много. «Хоть что-то соответствует», — подумал Мышкин с некоторым облегчением. Девушка захлопнула дверь, указала Мышкину на кресло, а сама устроилась на диване напротив.

— Я вас слушаю, — спокойно сказала она.

«Знала бы ты, как это трудно! — неожиданно подумал Мышкин. — «Я вас слушаю»… Вот так взять — и ни с того ни с сего начать расспрашивать совершенно незнакомого человека. Потом-то легче пойдет. Но вот этот первый момент… сколько бы ни работал, никогда не привыкну». В сущности, главный вопрос, который следовало ей задать, был такой: «Что вы делали в такой-то день в такое-то время?» Мышкин решил не торопиться.

— Как вы понимаете, Агния, — медленно начал он, — я буду спрашивать вас про Катю Козлову.

Она кивнула, глядя на него спокойно и пристально:

— Разумеется.

«Не спрашивает, откуда я знаю об их знакомстве…» — отметил про себя Мышкин.

— Скажите… Это было давнее знакомство? — поинтересовался он вслух.

— Давнее… Мы учились в одном классе.

— Дружили?

— Совсем нет. Пустое школьное общение. Кончили школу — и, в общем, разошлись…

— Но вы же все-таки встречались…

— Ну да, встречались, от случая к случаю, — кивнула она. — Неизвестно зачем…

«Опять-таки не спрашивает, откуда я это знаю», — подумал Мышкин.

— Регулярно?

— Вы хотите знать, регулярно ли мы встречались? Пожалуй, нет. Просто время от времени она звонила и появлялась… Потом пропадала, потом опять…

Девушка откинулась на спинку дивана, вытянула и скрестила длинные ноги. Вид у нее был вполне безмятежный. «Альтернатива известная, — сказал себе Мышкин. — Либо совершенно спокойна, либо идеально владеет собой. Между прочим, такое спокойствие не совсем уместно, если уж на то пошло… Тут ведь действительно есть из-за чего волноваться. Ситуация все же нетривиальная». При этом он буквально не мог отвести от нее глаз. Собственно, ему и полагалось на нее смотреть… совершенно бесстрастно. Изучающе.

— А почему она все-таки появлялась? Что вас связывало?

— Да ничего меня с ней не связывало. — Она пожала плечами. — Я же говорю — школа, воспоминания дурацкие, общие знакомые, кто, что, где… Как-то машинально…

«Машинально-то машинально, — прокомментировал про себя Мышкин. — Но ведь она почти ни с кем из женщин не поддерживала отношений. Почему же именно ты?.. Должен же быть какой-то резон…»

— Кто кому звонил? — поинтересовался он вслух.

— Она — мне.

— Всегда?

— Всегда.

Мышкин пожал плечами.

— Ну хорошо… — пробормотал он. — Что вы знаете о ее личной жизни?

— Меня не интересовала ее личная жизнь, — последовал ясный, холодный ответ. — Про Дерюгина она, конечно, рассказывала… И про других… — не вполне последовательно добавила она, по-видимому, спохватившись, что выходит как-то совсем уж неправдоподобно. — В общем, я думаю, я знаю немногим больше вас.

Мышкин вздохнул и сказал себе, что, как ни печально, следует переходить к решительным действиям. Во всяком случае, к более решительным. Не было иного выхода, кроме как выбить ее из колеи. «Достойный противник, — сказал он сам себе и тут же ужасно удивился. — Почему — противник? С какой стати такое слово?»

— Скажите, пожалуйста, Агния, где вы были и что делали седьмого декабря с двух до четырех часов дня?

— Это насчет алиби? — Она усмехнулась с легким презрением, однако от Мышкина, наблюдавшего за ней с особым тщанием, не укрылось, что рука, свободно висевшая на подлокотнике, рефлекторно сжалась в кулак. Теперь лучше всего было просто молчать. — Я была в библиотеке, — сказала она, не дождавшись ответа. — В Ленинке. С одиннадцати утра и до самой ночи.

— Одна?

— Разумеется. — Она пожала плечами. — Что за странный вопрос?

— Ну почему же странный? — отозвался Мышкин. — Вы могли пойти с кем-нибудь из знакомых. Вы могли встретить кого-нибудь из знакомых там. Вас кто-нибудь видел?

— Я не знаю, — пробормотала она. — Я, кажется, ходила в буфет… Часа в два…

— Вы занимаетесь литературой Серебряного века?

— Да. — Она взглянула удивленно, но так и не спросила, откуда Мышкин черпает свою информацию.

— Знаете такую серию — «Серебряный вихрь»?

Она удивилась еще больше:

— Видела. Редкая пошлятина. Почему вы спрашиваете?

— Так… На днях попалась мне где-то… — пробормотал Мышкин, отводя глаза, и нанес следующий пробный удар: — Вы когда-нибудь бывали в квартире у Козловой?

Она напряглась как струна, сощурила глаза, зажала руки между коленями, явно изо всех сил сдерживаясь, — и вдруг все-таки не выдержала и взорвалась.

— Да не где-то! — почти выкрикнула она. — Не где-то она вам попалась, а у Кати Козловой в квартире! Вы-то там были, а я-то как раз не была! И не нужно меня ловить! Она мне ее приносила — похвастаться!..

— Вы ее… не особенно любили, — полуутвердительно пробормотал Мышкин.

— Да что же это такое! — воскликнула она, резко откидываясь на спинку дивана. — Я не понимаю, не понимаю!.. Эти вопросы ваши!.. Почему вы меня подозреваете? Если два человека иногда встречались — это что, причина для подозрений?

Броня все-таки дала трещину. Мышкин собрался с духом и нанес рассчитанный удар.

— Нет, — с расстановкой проговорил он. — Нет, это не основание… Ну хорошо, я скажу вам, в чем дело. У меня пока нет доказательств… но я думаю, что Козлова собиралась замуж за вашего жениха…

Она вздрогнула, как будто ее внезапно укололи иголкой, и вскочила на ноги. Черные глаза горели диким огнем, отчего она, к ужасу Мышкина, еще больше похорошела.

— Уходите, — сказала она внезапно севшим голосом. — Уходите прямо сейчас. Немедленно.

Мышкин покорно встал, вытащил из кармана визитную карточку, положил ее на диван и вышел. У него было такое чувство, что его несут не собственные ноги, а исходящая от девушки волна ненависти и, может быть, чего-то еще… Пока он надевал куртку, в прихожей появился высокий мужчина с наголо бритым черепом.

— Добрый вечер. — Он старался говорить приветливо, но голос все-таки выдавал напряжение. — Генерал Шубин, отец Агнии. Вы не могли бы объяснить мне, что происходит?

— Ничего не происходит, — ответил Мышкин, с интересом изучая своего собеседника. — Вы, вероятно, слышали об убийстве Екатерины Козловой?

— Как же! — с неуместным энтузиазмом отозвался генерал.

— Ну вот… Происходит рутинная процедура — опрос всех, кто с ней общался в последнее время. Ничего более.

— Ну да, ну да… — генерал покивал.

Мышкину показалось, что ему ужасно хочется спросить что-нибудь вроде: «Ну и что моя дочь вам сообщила?» — однако генерал немного помялся и задал другой вопрос:

— Ну и как? Удалось продвинуться?

Мышкин взглянул на него с удивлением. Это был вопрос начальника, командира, привыкшего получать любой отчет по первому требованию, и тон был соответствующий. Не мог же он, однако, не понимать, что тут совсем не та ситуация! Генерал поймал его взгляд и замахал руками:

— Понимаю, понимаю, извините! Я просто… знаете, дочка нервничает… Ну извините, всего хорошего!

Мышкин кивнул и вышел на площадку. Как только за ним захлопнулась дверь, он застыл на месте, в задумчивости потирая лоб. «Что это за номер я выкинул? — спросил он сам себя. — Почему, собственно, я послушался и ушел? Почему не надавил как раз тогда, когда она ослабила оборону? Глупость? С одной стороны, конечно, глупость… — рассуждал он. — Но… кто его знает… может быть, и не глупость… Может быть, я и правильно сделал, что ушел…» Он очень рассчитывал на то, что она позвонит и разговор у них пойдет по-другому.

Как только дверь за Мышкиным захлопнулась, Аня принялась ходить взад и вперед по комнате, стиснув руками виски. «Это не я! — прошептала она. — Это была не я! Честное слово! Что со мной творится? Что я наделала? Зачем я выгнала его? Какой смысл? Ну, допустим, про Алешу он так или иначе понял… Хотела бы я, кстати, знать как… Кто-то был в курсе?.. Катька кому-то рассказала?.. Должно быть, так, но дело-то не в этом… А дело в том, что я ему продемонстрировала, что все это для меня значило. А вот это… совсем не нужно было, совсем… — Она машинально взяла в руки визитку. — Я перестаю себя контролировать, вот что ужасно. Но… может быть, не так уж это и ужасно… может быть, это даже лучше… Я позвоню ему, — вдруг решила она. — Позвоню прямо завтра и скажу, что успокоилась и готова говорить по-человечески…»

Мышкин очень надеялся, что она позвонит. И она позвонила, на следующий же день, но до этого произошел еще ряд событий. День начался с появления Гаврюшина, имевшего непривычно обескураженный вид.

— Ну, мы с вами и дали маху, инспектор! — объявил он, усаживаясь за стол. — Слона не приметили.

— Что такое? — переполошился Мышкин.

— Роговы эти… На что они, по-вашему, живут?

— Не знаю… — растерянно пробормотал Мышкин. — Илья, кажется, работает…

— Черчение в школе, на полставки… Большие деньги! Татьяна ушла с работы — я узнавал — три недели назад… Три недели, заметьте, инспектор! Чтобы, значит, свободно творить…

— Может, она как-то… этим зарабатывает?.. — робко предположил Мышкин, сам в это очень мало веря.

— Инспектор! Вы видели ее картины?

Мышкин молча кивнул. Он начинал понимать, к чему идет дело.

— То-то! — воскликнул Гаврюшин. — Кстати, ее творчество не навело вас на размышления?

— Нет, — честно признался Мышкин. — Не навело. Но я, кажется, понимаю, о чем вы…

— Ну да, о том самом. На игле девушка…

— Как вы узнали? — совершенно убитым голосом поинтересовался Мышкин.

— Элементарно, Ватсон. То есть, простите, Холмс. У них хорошо топят. Девушка была в кофточке без рукавов. Меня ведь не ждали… А тогда — ну, в те два дня, когда мы их предупреждали, — готовились тщательно, во всех отношениях. И нас с вами… как маленьких.

— Постойте, Женя. Само по себе…

— Да, да! Само по себе это еще ничего не значит. Хотя, согласитесь, наркоману доверия все-таки меньше… Но дело-то, конечно, не в этом. На что они живут? — спрашиваю я вас еще раз. На что? Тем более… при таких потребностях. Татьяна эта работала переводчицей в какой-то фирме и зарабатывала не то чтобы много, но пристойно. И вдруг — бац! — именно она-то и уходит с работы. Да еще не когда-нибудь, а именно три недели назад. Это как, по-вашему?

— Что они говорят? — мрачно поинтересовался Мышкин.

— Она. Его вообще не было дома. А она молчит. Плачет. Спрашиваю: на что живете? Плачет. На один вопрос она, правда, ответила. Спрашиваю: всю ту историю — про крик, про выстрел — сочинили? Ну, может, не вы сочинили, говорю, а Дерюгин подсказал? Нет, говорит, все чистая правда. Божится. Значит, разум сохранила, хоть и колется. Это ведь соучастие… не шуточки.

— Никак не могу вспомнить, почему я им поверил, — жалобно пробормотал Мышкин себе под нос.

— Все по доброте вашей, инспектор, не иначе…

— Какая доброта!.. — Мышкин махнул рукой. — При чем здесь?.. — Он собирался сказать что-то еще, но Гаврюшин его перебил.

— Нет, вы мне вот что скажите, инспектор! — нетерпеливо воскликнул он. — Похож он на идиота, по-вашему?

— Кто? — Мышкин слегка опешил.

— Дерюгин, Дерюгин, разумеется! За каким этим самым оставлять отпечатки?! Преступление по страсти, потеря самоконтроля? Не-ет, извините, в таком случае лжесвидетелей не обрабатывают заранее!

— Он мог подбросить пистолет как раз для того, чтобы мы подумали, что его подставляют, — сказал Мышкин. — Как раз в расчете на то, что мы так и рассудим: он, дескать, слишком умен, чтобы оставлять такие следы… Но зачем? Если он рассчитывал на безупречное алиби?.. Это странно. И вообще, в таком случае выходит, что он сам хочет кого-то подставить.

— Кого? — нервно спросил Гаврюшин.

— Понятия не имею. Но главное, совсем я не уверен, что Роговы врут. Может, врут, а может, и нет. Поеду-ка я к ним снова. Сегодня моя очередь.

— Вы сперва позвоните все-таки, — посоветовал Гаврюшин. — Я сам любитель сюрпризов, но… Ильи вчера вообще не было, да и она вряд ли после моего визита одна дома сидит. Чего зря ездить…

— Вы им сказали не уезжать?

— А как же! Еще в первый раз сказал, а вчера повторил, но дома-то сидеть не заставишь.

Мышкин набрал номер. Трубку не брали.

— Ладно, — вздохнув, сказал он. — Буду звонить весь день, каждые полчаса. Авось когда-нибудь появятся…

— Я пока пошел, инспектор, — сказал Гаврюшин, вставая. — Скоро загляну.

Оставшись один, Мышкин подошел к окну и бессмысленно уставился в полузамерзшее стекло, решительно ничего перед собой не видя. Ему хотелось восстановить в памяти свой разговор с Роговыми, причем восстановить во всех деталях и подробностях, включая выражение лиц и интонации. Сообщение Гаврюшина кое-что проясняло. Например, становилось понятно, откуда взялось напряжение, исходившее от Татьяны, — теперь Мышкин знал, что ему не померещилось. Подкорковый страх наркомана перед правоохранительными органами. Но только ли это — вот в чем вопрос. Только ли это? И как все-таки странно, что он ничего не заметил. Должно быть, они изо всех сил старались… Он попытался представить себе весь тот разговор в лицах, но ему не дали сосредоточиться. В дверь постучали, и в кабинет ввалился Коля, прямо-таки излучавший морозную свежесть.

— Можно? — спросил он, растирая замерзшие щеки и уши.

— Что за вопрос! — воскликнул Мышкин. — Проходите, садитесь… — Он хотел добавить «и рассказывайте», но что-то в Колиных глазах заставило его изменить свое намерение. Коля явно хотел и не мог решиться задать один вопрос…

— Давайте сперва я вам расскажу о своих успехах, — предложил Мышкин. Он вкратце описал свою вчерашнюю встречу с Агнией и напоследок добавил:

— Так что это она, Коля. И конечно, нам еще придется иметь с ней дело.

Коля удовлетворился этим сообщением и кивнул с важным видом. Получилось очень солидно — один сыщик поделился информацией с другим — и только, никаких намеков, никаких подначек. «Классный мужик! — подумал Коля. — Все понимает».

— Теперь ваша очередь, — напомнил Мышкин. — Удалось что-нибудь откопать?

— Да то-то и оно, что почти ничего! — Коля огорченно махнул рукой. — Просмотрел целую кучу… за последний год — и сам не знаю… Ничего такого… подозрительного — и все подозрительно. Придется, наверное, все-таки специалистов просить.

— Попросим, — успокоил Мышкин. — Обязательно попросим, если надо будет. Но пока вы мне объясните, своими словами. Как это: и все — и ничего?

— Да я не знаю, как сказать… Ведь ясно же, что он на каждом шагу кого-нибудь душил, особенно когда сливался с кем-нибудь, расширялся или когда переходил из одной сферы в другую. И ведь всегда без потерь, всегда в выигрыше, всегда главный… И чтоб при этом никого не обидеть? По-вашему, так бывает?

Мышкин покачал головой.

— Ну вот! А так вроде посмотришь — уцепиться не за что. Никакого криминала, ничего такого особо подозрительного — ну, кроме той истории, конечно… Но ведь это из другой оперы…

— Погодите, Коля, — перебил его Мышкин. — Какой истории?

— Ну как… вы что, не знаете? — изумился Коля. — Хотя да, вас ведь тогда не было. Полгода назад… Вроде он оружие продавал… этим… ну, сами понимаете… поперек всяких санкций там и конвенций. Как-то там все было очень хитро. Оружие-то он одним продал, а сотрудничал-то он вроде с другими. Через них его нефть шла, у них — нефтепровод. Ему, вроде, как раз невыгодно было, чтоб они верх взяли… В общем, какая-то такая махинация — черт голову сломит. А один журналист, Григорян такой, из «Листка», возьми и раскопай все это дело — уж не знаю как. Обнародовать хотел, по телевизору собирался выступить. Тут бы Дерюгин хорошо погорел. Во-первых, — Коля загнул палец, — фиг бы они его допустили к своему нефтепроводу. Ну, и во-вторых, западные партнеры… Сами понимаете… О депутатстве я уж не говорю. Ну и вот… И убили этого Григоряна. Все тогда кричали: «Дерюгин! Дерюгин!» А ничего не докажешь…

Об этой истории Мышкин, конечно, слышал. На Западе о ней рассказывалось довольно подробно. И все-таки он вполне допускал, что мог упустить какие-нибудь детали. Кроме того, ему было хорошо известно, что многие события изнутри смотрятся иначе, чем снаружи.

— А Дерюгин? — машинально поинтересовался он. — Молчал, конечно?

— А вот и нет! — неожиданно сообщил Коля. — Совсем не молчал. Выступил по телевизору, интервью дал. Я, говорит, никакого оружия не продавал, никакого Григоряна не знаю, все это провокация.

— Вот это да! — изумленно воскликнул Мышкин. — Прямо так и выступил?

— Ну! А еще говорили: спецслужбы за этим Григоряном тоже следили и тоже разнюхали все, что надо… Все думали, скандал будет. Но все как-то затихло, сошло на нет. Может, он всех купил… А может, правда все вранье…

— Н-да-а, — задумчиво протянул Мышкин. — Славные сюжеты, ничего не скажешь. Однако же прямой связи с нашим случаем как будто не просматривается, так?

— Вот именно! — горячо воскликнул Коля. — Я же об этом и говорю! Потому что в той истории его самого пытались взять за жабры. Его — а не он! Тут он сам мог бы мстить, а не ему…

— А что там с этим аукционом? — перебил Мышкин.

— А что с аукционом? С аукционом все ясно. Дерюгин выигрывает. Все смирились, даже Чайковский этот… Журналисты бесятся, забастовки обещают, кто-то собирается голодовку объявить. Но кто их будет слушать… А почему вы спрашиваете?

— Как бы это сказать, Коля… Допустим, кто-то подставляет Дерюгина… Мне все кажется, как-то уж очень топорно сработано. Пистолет этот… Ну кто это, посудите сами, бросает пистолет с отпечатками на месте преступления? Ведь ясно же, что это вызовет большие сомнения. Я уж не говорю о том, что отпечатки местами смазаны… Так вот… Я думаю: может, наш «сценарист» далеко вперед и не заглядывал, может, ему было достаточно поднять волну на ближайшее время и вывести Дерюгина из игры именно сейчас, пусть ненадолго… Впрочем… тут, знаете, вскрылись новые факты…

Последнюю фразу он пробормотал почти нечленораздельно, и Коля, видимо, не расслышав, не спросил, в чем дело, а вернулся к прежней теме и высказал мысль, которая вертелась у него в голове с начала разговора.

— А я вот все думаю, — начал он, робко глядя на Мышкина, — про тех, кого он, так сказать, задавил по ходу дела… Может, все-таки кто-нибудь из них? По газетам это трудно — так, может, просто у него самого спросить? Я понимаю, что ему неохота признаваться, но ведь ему вроде бы самому нужно… Как вы думаете?

— Сдается мне, что он не торопится нам про это рассказывать, — задумчиво сказал Мышкин. — Отвечает уклончиво. Я ведь спрашивал. Правда, бегло… А надо спросить не бегло — тут вы, Коля, совершенно правы. Вот прямо сейчас ему и позвоним…

В эту минуту телефон зазвонил сам. Мышкин виновато развел руками и снял трубку.

— Я хотела бы поговорить с… господином Мышкиным, — с легкой запинкой произнес женский голос, который Мышкин не спутал бы ни с каким другим.

— Я вас слушаю, Агния, — ответил он.

Коля залился краской, затаил дыхание и весь подался вперед.

— Простите, я… мне хотелось бы поговорить с вами еще раз. — Голос в трубке звучал далеко не так уверенно, как накануне, — она говорила торопливо, явно стараясь побороть смущение или, может быть, боясь передумать. — Это возможно?

— Возможно, конечно, — сказал Мышкин. — Я могу приехать к вам… ну, скажем, через полчаса.

Она замялась:

— Простите, а… а в другом месте нельзя?

Мышкин увидел мысленным взором лысую голову и внимательные глаза, и ему показалось, что он понимает, в чем дело.

— Можно в другом, — ответил он, лихорадочно соображая, как все это устроить. Звать ее в контору не хотелось: нужна была совсем другая обстановка — непринужденная и совершенно неофициальная. На улице стоял сильный мороз. «Не в гости же ее звать, в самом деле!» — подумал Мышкин и решительно заявил, избегая Колиного взгляда:

— Я предлагаю пойти в кафе, выпить кофе и побеседовать. Вас это устраивает?

— Очень! Скажите, куда мне приехать. И когда?

После секундного молчания Мышкин назвал одно из немногих мест в Москве, которое знал, — довольно уютный подвальчик недалеко от Сухаревки, объяснил, как туда попасть, обещал выйти через пятнадцать минут и повесил трубку. Коля смотрел волчонком.

— Коля, я… — начал Мышкин, но в эту минуту телефон зазвонил снова.

— Майора Мышкина позовите, пожалуйста, — скороговоркой произнес взволнованный мужской голос.

— Я слушаю.

— Это Илья… Рогов Илья…

— Да-да, Илья, я понял. Я слушаю вас. — Мышкин постарался вложить в эту фразу как можно больше приветливости и доброжелательности — у него почему-то возникло ощущение, что Рогов может в любой момент бросить трубку.

— Мне нужно поговорить с вами… срочно… сегодня… Только не у нас! И не у вас… если можно…

«Так! — подумал Мышкин. — Еще один! Куда же мне его девать? Тоже в подвальчик? И когда?» Вообще-то по ряду соображений предпочтительнее было поговорить сперва с Ильей, а потом с Агнией, но переносить встречу с Агнией Мышкин не рискнул.

— Погодите, — сказал он вслух. — Дайте сообразить… Вы дома?

— Дома. — Илья почему-то перешел на шепот.

— Если я позвоню вам, скажем, часа через два и позову в одно место… в кафе?..

— Жду, — прошептал Рогов и повесил трубку.

Мышкин застыл в неподвижности, уставившись на телефон и как бы ожидая от него новых сюрпризов. Про Колино присутствие он забыл. «Что-то с ним не то, — сказал он сам себе, имея в виду Рогова. — Ох, не надо бы откладывать!.. Послать кого-нибудь вместо себя — туда или сюда?.. Колю? Гаврюшина? Послать сейчас Колю к девушке… Он будет счастлив, а я тут же вызвоню Рогова… Но ведь не будет она с ним разговаривать — ей-богу, не будет…» Он поймал себя на том, что как будто оправдывается, и вдруг рассердился — неизвестно на кого. «И к Рогову их не пошлешь — ни того ни другого. Не скажет он им ничего. А ведь еще Дерюгин! Ну, с Дерюгиным, допустим, пусть сами разбираются. Сказать Коле, чтобы прямо сейчас позвонил и съездил, если тот на месте… Или нет… Не лучше ли сперва послушать, что имеет нам сообщить Рогов?.. Пожалуй…» — И тут ему вдруг пришел в голову отличный способ утешить Колю.

— Вот что, Коля, — решительно начал он, — сейчас вы поедете со мной…

Коля просиял.

— Поедете со мной, — повторил Мышкин, стараясь не смотреть на него и проклиная все на свете, — но сидеть с нами не будете, а сразу уйдете. Вы поможете мне сделать одну вещь…

Он полез в ящик стола и достал оттуда большую, красивую зажигалку.

— Вот вам шпионская игрушка, Коля. Вы будете очень смеяться, но это — фотоаппарат. Привет от Джеймса Бонда… Смотрели? Это мне там подарили… перед отъездом. Я прошу вас незаметно сфотографировать Агнию.

«А себе можете сделать второй экземпляр», — добавил он про себя.

— Незаметно? — растерянно переспросил Коля. — Как же я сделаю незаметно? Ведь она меня видела — тогда, в университете… Вдруг запомнила?.. — добавил он несколько жалобно.

— А я и не предлагаю вам скрываться, — пояснил Мышкин. — Можем просто пойти вместе, а потом вы быстро откланяетесь… Отойдете на несколько шагов и «закурите». Вот вам, кстати, сигареты.

Он достал из ящика нераспечатанную пачку «R1» и стал показывать Коле, как пользоваться «зажигалкой», причем Коля с изумлением заметил, что это доставляет Мышкину совершенно детское удовольствие. Надо сказать, что Колю это слегка смутило. О Мышкине он был наслышан еще до знакомства и, несмотря на двойственный характер рассказов, заранее проникся к нему чрезвычайным уважением. По каким-то не вполне понятным причинам Мышкин с самого начала представлялся ему кем-то вроде олимпийца, и он решительно не знал, как реагировать на такое мальчишеское поведение, — хотя, надо признаться, игрушка ему самому ужасно понравилась.

«Ну да, — припомнил он. — Говорили ведь, что он… со странностями. Ну и пусть со странностями!.. Значит, не такой, как все. Настоящий сыщик должен быть со странностями…»

Последняя мысль была, собственно говоря, почерпнута из художественной литературы, но Колю это как-то не смущало.

— Все, пора, — сказал Мышкин, взглянув на часы. — Поехали.

— Погодите! — спохватился Коля. — А потом что мне с ней делать, с этой пленкой?

— Расскажу по дороге.

Они оделись и спустились к машине.

— Значит, так, — инструктировал Мышкин, выруливая на дорогу. — Пленку сразу же отдать в проявку. Фотографии забрать и поехать в Ленинку. Нужно попытаться выяснить, была там Агния в день убийства или нет.

— Как же это выяснишь? — растерялся Коля. — Кто же может помнить? Конкретный день, я имею в виду…

— Шанс ничтожный, — согласился Мышкин. — И все-таки я вас прошу… Поговорите с консультантами, с девочками на выдаче, пусть посмотрят требования — когда что заказано, на сколько оставлено, когда брали… Ну и совсем дохлый номер — буфетчицы и гардеробщицы. Чем черт не шутит… Внешность у нее, как вы понимаете, запоминающаяся… Возможен ведь и отрицательный результат. Например, на этой неделе ее здесь не было. Смотрите, Коля, один раз я послал вас туда — не знаю куда, и нам повезло. Вдруг опять повезет…

— Хорошо, — покорно кивнул Коля. Было видно, что мышкинская идея не вызывает у него особого энтузиазма. — А потом что мне делать?

— Потом… потом… — Мышкин помолчал, прикидывая. — А потом, пожалуй, приезжайте обратно в подвальчик. Едва ли я быстро освобожусь… Ну, в крайнем случае, если меня не будет, поезжайте на работу — значит, я там.

Они вышли из машины, спустились по крутым каменным ступенькам и оказались в маленьком и очень уютном зале с несколькими столиками и смутно видневшейся в полумраке стойкой бара. Мышкин выбрал столик у стены, наискосок от входа. Сам он сел лицом к двери, а Колю посадил сбоку. Почти сразу же подлетел официант.

— Мы ждем даму, — сказал Мышкин. — Если можно, чуть позже.

Официант молча кивнул и испарился.

— Извините, Коля, — виновато сказал Мышкин. — Вам лучше вообще ничего не заказывать. Агния вот-вот появится — вам придется «закурить» и удалиться…

— Да я не голодный… — пробормотал Коля. Ему действительно было не до еды — это было видно невооруженным глазом.

— А я бы как раз поел, — печально сообщил Мышкин. — Но, боюсь, это будет неуместно. Впрочем, поглядим.

Коля принялся делать голубя из салфетки, изо всех сил стараясь не коситься на дверь. Прошло минуты две. Вдруг Мышкин приподнялся и сделал приветственный жест рукой. Коля торопливо встал. Агния подошла к столу и остановилась, в нерешительности глядя на непредвиденное третье лицо.

— Добрый день, — приветливо сказал Мышкин. — Познакомьтесь, Агния, это наш сотрудник, Николай Скворушко. Мы как раз обсудили все, что было нужно… Он уходит. Садитесь.

Аня кивнула Коле и села. Щеки у нее горели — не то с мороза, не то от волнения, и Коля еще раз подумал, что такое бывает только в кино или на картинках. Увы, надо было действовать в соответствии с намеченной программой…

— Ну, я пошел, — сказал Коля. — Всего хорошего.

— Идите, — напутствовал его Мышкин. — И… поаккуратнее там…

«О чем это он? — изумился Коля. — Что может быть опасного в библиотеке?!» — И тут до него дошло. «Это ж он мне рекламу делает! — мысленно воскликнул он. — Как будто я ухожу на опасное задание… Чтобы ее заинтересовать! Нет, классный мужик, я же говорю, классный!» Агния действительно взглянула на него заинтересованно. Коля удалился совершенно счастливый, едва не забыв по этому поводу щелкнуть «зажигалкой»…

— По-моему, я его где-то видела… — пробормотала Аня, провожая Колю взглядом. — Только не помню где…

Мышкин не стал поддерживать эту тему.

— Что вам заказать, Агния? — спросил Мышкин, делая знак официанту. — Что вы будете есть?

— Я? — рассеянно переспросила она. — Ах да… Спасибо… Я не хочу есть, я только что поела… в библиотеке. Кофе, если можно. И… коньяк. Чуть-чуть.

«Для храбрости», — прокомментировал про себя Мышкин. Так оно, по-видимому, и было. Во всяком случае, до появления коньяка разговор не начинался — Аня, извинившись, ушла мыть руки и отсутствовала минут десять. Когда она вернулась, на столе уже были и коньяк, и кофе. Аня выпила чуть не целую рюмку, закурила и проговорила одним духом, не поднимая на Мышкина глаз:

— Вы хотели знать про Катю и моего жениха. Вчера я сорвалась и прошу меня извинить. Мне, конечно, неприятно — вы сами понимаете… А сегодня я успокоилась и готова дать все необходимые объяснения. Мне хотелось бы прояснить ситуацию.

— Да-да, спасибо, — как ни в чем не бывало кивнул Мышкин. — Я вас слушаю.

— Если можно… — пробормотала она, слегка покраснев, — лучше задавайте вопросы.

— Ради бога… — согласился Мышкин. — Прежде всего, мне хотелось бы знать, как зовут этого человека. Знаете, я его так для себя условно и обозначил — «жених». Кличка — «жених», кодовое название…

Ему хотелось ее заболтать, отвлечь, дать немного расслабиться. Он с удовлетворением отметил, что она как будто слегка улыбнулась.

— Так вот, — продолжал Мышкин. — Как зовут «жениха», кто он по специальности, что собой представляет и так далее?..

— Алексей Крымов, — бесстрастно отрапортовала она. — Двадцать пять лет, аспирант, филолог. Очень талантливый. Умный. Многообещающий. Уже довольно известный. Все. Вот его координаты. — Она протянула Мышкину заготовленную заранее бумажку.

Почему-то эта бумажка, написанная четким, красивым почерком, Мышкина сразила. Все-таки в этой девушке было что-то… механическое…

— А вы с ним давно знакомы? — осторожно поинтересовался он.

— Три месяца и три недели, — последовал четкий ответ. — Ну и еще почти месяц… после… — Голос все-таки слегка дрогнул.

— Вы так точно помните… — пробормотал Мышкин.

— Очень просто, — пояснила она. — Мы познакомились на конференции, а конференция была в августе… в начале. Познакомились из-за дурацкого квипрокво, устроители все напутали… — Она внезапно улыбнулась забавному воспоминанию, но тут же посерьезнела. — А пятого ноября я познакомила его с Катей, на чем наш роман благополучно и завершился, но знакомство-то ведь не завершилось… Вот я и говорю…

— Понятно, понятно, — кивнул Мышкин. — Скажите, пожалуйста… он красивый?

— Что-о? — изумленно переспросила она. — О Господи, почему вы спрашиваете? При чем здесь?..

— Я объясню, — заторопился Мышкин. — Скажу вам откровенно… я не знал Козлову лично и, конечно, не могу судить… Но… как бы это сказать… Она не представляется мне бескорыстной ценительницей интеллекта и эрудиции. Ведь она, насколько мне известно, бросила Дерюгина. Бросила власть и деньги… Все это ужасно странно. Вот я и пытаюсь понять…

— Насчет бескорыстия и интеллекта — это… особая тема, — скороговоркой пробормотала Аня. — Отвечаю на ваш вопрос, хотя я могу быть необъективна — не забудьте… Алеша, по-моему, красивый, хотя, конечно, совсем не в том жанре, что Дерюгин. Не атлет. Кстати… — вдруг добавила она, криво усмехнувшись, — чем-то он очень похож на вас…

«Только красивее, — мысленно дополнил Мышкин, вспомнив мастерицу Наталью. — Но эта, конечно, ничего такого не скажет. Поэтому, что ли, она вчера вздрогнула?..»

— Я вчера даже вздрогнула, когда вас увидела, — сказала Аня, словно подслушав его мысли. — Там темновато, на площадке…

— Скажите, Агния, а как это вышло, что вы их познакомили? Случайно?

Мышкин задал этот вопрос наугад, но сразу же почувствовал, что задел какую-то важную и, очевидно, болезненную точку. Ложечка, которую девушка положила на блюдце, предательски зазвенела. Она отодвинула чашку, налила себе коньяку и выпила залпом. Теоретически Мышкину следовало быть более осторожным. Она могла в любой момент разозлиться, сорваться, как сорвалась вчера, и просто уйти. Однако что-то говорило ему, что больше этого не случится. Что-то успело сцепиться, какие-то крючочки, ниточки — бог его знает, он не смог бы этого объяснить, — но почти не сомневался, что никуда она не уйдет и что ей хочется высказаться. Другое дело, что он не знал, где у этой девушки кончается искренний порыв и начинается заранее задуманная программа…

— Нет, не случайно… — медленно проговорила она в ответ на его вопрос. — Мы заключили пари…

Мышкин не поверил своим ушам.

— Пари? На… него?

— Ну да. — Она пожала плечами. — Сама не знаю, как это вышло. То есть идея-то, конечно, была ее… А я почему-то согласилась…

— Очень странно… — пробормотал Мышкин.

— Странно, что я согласилась? — уточнила она. — Еще как странно! Я, правда, сама не понимаю. Было так: сперва мы говорили как-то так, ни о чем, она что-то рассказывала, ерунду какую-то, как всегда… — Анины губы едва заметно скривились. — А потом вдруг прицепилась к «Идиоту»…

— К какому идиоту? — удивленно переспросил Мышкин.

— К «Идиоту» Достоевского, к роману, — пояснила Аня. — Стала говорить невесть что… Что все там неправильно, что все должны любить Настасью Филипповну, а не Аглаю… Что-то в этом роде…

«Опять она, опять эта книга, — расстроенно подумал Мышкин. — Всю жизнь она меня…»

— И я почему-то завелась, стала спорить, — продолжала Аня. — И тут она, без всякого перехода, пока я не опомнилась, — давай, говорит, заключим пари… Ты нас знакомишь, и через неделю он уйдет от тебя ко мне…

Все это было рассказано спокойно и даже несколько бесшабашно, что, по-видимому, стоило ей некоторого труда.

— Я ничего не понимаю, — признался Мышкин, беспомощно разводя руками. — Я не понимаю, во-первых, зачем ей это понадобилось? Во-вторых, почему, выиграв пари, она не остановилась, а действительно ушла от Дерюгина? И в-третьих, я все-таки решительно не понимаю, как вы могли на это согласиться…

— Возможно… я согласилась на это потому, что устала ее бояться. То есть не ее лично, а… это трудно объяснить… Вдруг возникло такое острое желание — все разрубить, разом… Ну и гордость дурацкая, конечно, тоже. Не без того. Чтобы она, не приведи бог, не догадалась, что я боюсь… Как будто она и так не догадалась! Знаете, как на «слабо» берут? Ну вот… А он… «Катя К. своею кровью…»

— Катя — кровью? — снова не понял Мышкин и насторожился. — Что — кровью?

— Это цитата, — уныло пробормотала Аня. — «A.M.D. своею кровью начертал он на щите»… «Жил на свете рыцарь бедный…» — знаете?

— Зачем ей понадобилось это пари? — тихо спросил Мышкин. — Почему она не могла оставить вас в покое?

— Ага, значит, вы не спрашиваете, почему я ее боялась, значит, это вам кажется естественным… — Ее голос обиженно зазвенел. Мышкин сурово обругал себя за промашку. — Ну что же… Вы хотите знать, почему она от меня не отставала? У меня есть кое-какие предположения, могу поделиться, только, боюсь, вы не поймете… Впрочем, вы-то как раз, может быть, и поймете, кто вас знает… Она не могла со мной смириться, я не давала ей покоя… то есть не я лично, а… как бы это сказать… я — как явление. Вы когда-нибудь думали… вот если человек, скажем, глухой от рождения… И он видит, как люди слушают музыку… По-вашему, он до конца верит, что они не просто сидят, уставившись в одну точку… что они не просто сговорились?… До конца, по-вашему? Она не могла понять, как это я думаю, книжки читаю… стихи… для души, а не по заданию. Не могла она в это поверить. Не верила и все хотела меня поймать… на том, что я вру или притворяюсь. Или наоборот — если не вру и не притворяюсь, значит, я дура, идиотка, ненормальная. Зачем-то ей это было надо. Все никак не могла успокоиться.

— Близнецы… — с чего-то вдруг выговорилось у Мышкина.

— Ничего подобного! — Она презрительно вздернула подбородок и, как ни странно, стала похожа на ребенка. — Никакие не близнецы! Я-то без нее обхожусь прекрасно… обходилась, я хочу сказать… Она мне нужна была, как… как рыбе зонтик! Это она все не могла успокоиться. И что ей, казалось бы? Успех бешеный, деньги тоже бешеные… Все, чего душеньке угодно, о чем всю жизнь мечтала… Казалось бы, что ей до меня, правда?

— Правда, — негромко подтвердил Мышкин. — Я же об этом и говорю…

— Откуда я знаю почему, — быстро заговорила Аня. — Может, это из детства, откуда я знаю! Я не психоаналитик. У нас была хорошая школа, сильная. Учителя замечательные. А система была такая: три четверти класса набирали «за таланты» — экзамены проводили, собеседования… Ну и кое-кого из своих, по блату. Это была «элита». А четверть была из микрорайона — чтоб не вязались… разные там роно, гороно… Их так и называли — «микрорайонские». Сами учителя и называли. И относились к ним соответственно. Вообще-то заслуженно чаще всего. Но мне и тогда не по себе бывало…

— Генератор социальной ненависти… — пробормотал Мышкин.

— Вот-вот. Нас с ней за одну парту посадили и меня чуть ли не каждый день в пример ставили. Откуда я знаю — может, все это еще с тех времен… А может, что-то другое, еще глубже. Какой-то комплекс ее заедал, это точно, я точно знаю, хотя мне бы, наверное, никто не поверил. Козлова — и комплексы! Это же смех! А на самом деле так оно и было — хотите верьте, хотите нет. Она… как будто чувствовала, что есть в жизни еще что-то… что-то другое, ей недоступное. И злилась. Она такая была… всего хотела. Всего сразу, понимаете?

Она немного помолчала, потом как будто собралась с духом и решительно продолжала:

— Ну вот… У меня с личной жизнью всегда были… проблемы. Она знала. И это ее… успокаивало, что ли… Как-то примиряло со мной… и с порядком вещей. Ей нужно было, чтобы я была такая… ученая дура, несчастная, одинокая… И вот… Она заявлялась ко мне время от времени — проверить, как дела. Видела, что все по-прежнему, все как надо, успокаивалась и уходила. Понимаете? А тут вдруг — жених. Вот этого она уж никак не могла вынести. Понимаете? Равновесие нарушилось. Она вся была в тот раз какая-то… как на иголках. И вот придумала пари это дурацкое… А я… — Она внезапно умолкла.

— Вы на него надеялись? — тихо спросил Мышкин.

— На Алешу-то? Не знаю… Не знаю… Может быть… Конечно, надеялась. Он… не такой, как другие. То есть… мне так казалось. И зря казалось. Но… дело-то в том, что я все равно всегда боялась, что в один прекрасный день она явится и все поломает, всю мою жизнь… Злой гений мой. И вот… Знаете, как бывает… Пусть уж лучше скорее поломает и всему конец, чем все время бояться. Сил не было больше бояться…

— Как вы думаете, почему она с ним осталась? Почему ушла от Дерюгина?

— Вот этого я не понимаю, — сказала она с неподдельным недоумением. — Тут — загадка. У меня даже была такая мысль: может, ей показалось, что я мало страдаю?… Я ведь сдержанная. Может, она хотела, чтобы я при ней головой об стенку билась, просила, умоляла… Или, может, чтобы я вообще утопилась. Она ведь мне звонила весь этот месяц, чуть не каждый день: сегодня мы с Алешей идем туда-то, сегодня — туда-то… Иногда звала присоединиться. А то принималась рассуждать, кого выбрать — Дерюгина или Алешу.

— Ну, это совсем уж дешевка какая-то, — поморщился Мышкин.

— Неужели? — с иронией переспросила она. — Что же я могу поделать? Исторический факт. А может, это у меня мания. Какая-то там… не то величия, не то преследования. Может, я тут просто — побочный продукт, а она правда в него влюбилась. Может, ей льстило, что он такой ученый, интеллигентный. Говорил с ней небось об умном…

Мышкин пристально за ней наблюдал. Что-то тут было не так, или он чего-то не понимал. Можно было не сомневаться, что уход этого самого Алеши был для нее страшной травмой. Но с другой стороны, говорила она об этом так, словно это произошло тысячу лет назад и давным-давно перегорело, оставив по себе чисто академический интерес. Никакой тоски не было в ее голосе, а было что-то совсем другое, чему он не мог подобрать названия. Чуть ли не задор, не азарт…

— Ей бы, наверное, скоро надоело, — продолжала между тем Аня. — Может, даже уже надоело, кто знает…

— У вас есть основания так думать? — насторожился Мышкин.

— Никаких оснований. Общие соображения, — отрезала она.

— Скажите, пожалуйста, Агния… Вы говорите, что никогда не бывали в квартире у Козловой…

— Никогда, — подтвердила она.

— И не собирались? Я объясню, — торопливо проговорил он, видя, что она собирается что-то сказать, и, по-видимому, что-нибудь резкое. — У Козловой на столе лежал дневничок — ну такой, знаете, где записывают дела и планы. В тот день она ожидала визита двух людей. Одного человека мы нашли. А второй обозначен одной буквой. Буквой «А».

Она чуть заметно вздрогнула и сделала глоток коньяку. Прошло несколько секунд.

— Это не я, — вдруг сказала она. — Я хочу сказать, «А» — это не я. Она никогда не звала меня ни Агнией, ни Аней, как другие. Родители зовут меня по-дурацки: Гуся. Агния — Агуся — Гуся… Детское прозвище, я его не люблю. Катя как-то раз услышала, еще в школе, давным-давно, и с тех пор только так меня и звала. Так что я была бы не «А», а «Г»…

— А-лексей, — пробормотал Мышкин с полувопросительной интонацией, подумав, что, судя по дерюгинскому «Пришел, с-сука!», это вообще больше похоже на правду. — Козлова не говорила вам, случайно, ждет она его или нет?

Некоторое время она молчала, потом провела рукой по лбу и заговорила странным глухим голосом:

— Он уезжал на несколько дней. На очередную конференцию. Должен был вернуться как раз в тот день, очень рано утром, фактически ночью. Она позвонила мне за день до его приезда. Сообщила, что его доклад имел большой успех, что его пригласили куда-то там… в Европу и в Америку… Что он, разумеется, придет к ней в день приезда и все расскажет. Потом сказала: «Если хочешь, заходи тоже. Посидим, поболтаем, тебе, наверное, интересно послушать…» Я еще, помню, злобно подумала, что она просто не знает, о чем с ним разговаривать. Потом завелась на свою любимую тему — как она за него боится… Тут я сказала, что мне некогда, и повесила трубку.

— Почему — боится? — быстро спросил Мышкин.

— Потому что «Антон — зверь, ревнует как дьявол»… Цитирую дословно. Мало того… У Антона есть пистолет, надо бы его выкрасть, а то как бы он в припадке ревности чего не натворил. — Она фыркнула. — Но это, впрочем, кажется, не в тот день — это еще раньше.

— Почему, собственно, вы смеетесь? — с живейшим интересом осведомился Мышкин.

— Да потому, что все это бред собачий. Дерюгин с пистолетом… со шпагой… Разве такие, как он, сами стреляют? Зачем им? И потом, с чего бы он месяц терпел и вдруг сломался?

«А ведь этот ее рассказ мягко и ненавязчиво выводит на Алешу, — вдруг подумалось Мышкину. — Неплохо бы понять, сознательно или нет…»

— Она не говорила, когда Алексей должен прийти? В котором часу?

Аня покачала головой:

— Нет. Сказала: отоспится — и приедет.

— Как же она вас звала? К которому часу?

— Ну-у… Она же знала, что я не приду, — ответила Аня с легким раздражением, как учитель непонятливому ученику.

— Что ж, если так… Получается, что он там был… — Мышкин сознательно пустился в рассуждения при ней. — Только вот когда? Это, как вы понимаете, не просто важно — это, может быть, самое важное и есть. Теоретически он мог прийти… после… Мог увидеть толпу, милицию, услышать от людей о том, что произошло, — и сбежать. И почему, собственно, «сбежать»? Даже не сбежать — уйти. Просто уйти, чувствуя себя не в состоянии отвечать на вопросы… Могло быть и так. А могло и по-другому…

Бормоча все это с самым глубокомысленным видом, он одновременно, не отрываясь, следил за ее лицом, за необыкновенно выразительными руками, пытаясь уловить хоть какую-нибудь реакцию. Она слушала молча и вдруг подняла на него глаза, чуть ли не впервые за все время разговора. Мышкин в очередной раз подивился их размеру и глубине. Взгляд был абсолютно непроницаем. Мышкину стало не по себе. Полтора часа очень откровенного разговора — почему-то он не сомневался, что никому, кроме него, она ничего подобного не рассказывала — и тут же этот взгляд, словно глухая стена, не пробьешься… «Впрочем, она же потому со мной и разоткровенничалась, что я не имею к ее жизни никакого отношения. Как с врачом… или, если угодно, с исповедником… Только без раскаяния и отпущения… — подумал он с какой-то странной тревогой. — Не говоря уж о том, что тут мог быть с ее стороны какой-то расчет».

— Козлова не говорила вам, каким образом она собирается добыть дерюгинский пистолет?

— О Господи! Вы это всерьез? Всерьез спрашиваете? Да она же молола что попало, для «интересности». Я, наверное, плохо объясняю. Что-то она такое говорила… Я ее почти и не слушала… По-моему, говорила, что либо зайдет и выкрадет сама, либо попросит домработницу. У них с Дерюгиным была общая домработница. Такая романтика…

— Козлову убили из того самого пистолета, — негромко сообщил Мышкин.

Черные глазища широко раскрылись, блеснули — и тут же опустились.

— Ах вот оно что!.. — с каким-то непонятным выражением пробормотала она.

Мышкин украдкой взглянул на часы. Прошло больше полутора часов. Ему совсем не хотелось с ней расставаться, чего греха таить… но где-то там, у себя в квартире, сидел перепуганный Илья Рогов, с которым происходило неизвестно что, и это тревожило Мышкина все сильнее, мешало ему, как гвоздь в ботинке. «Труба зовет», — сказал он сам себе и взглянул на часы еще раз, уже открыто. Аня моментально отодвинула чашку и выпрямилась, собираясь встать.

— Мне пора идти, Агния, — сказал Мышкин и добавил от всей души: — К сожалению. Большое спасибо за разговор. Вы дали мне множество информации к размышлению. Я позвоню вам, если у меня возникнут вопросы?

— Разумеется. — Она кивнула и встала.

Мышкин тоже поднялся и сделал знак официанту. Аня на секунду замялась.

— Я хотела бы заплатить, — пробормотала она.

— Ни в коем случае, — возмутился Мышкин. — Я же вас пригласил!

— Всего хорошего. — Она сняла сумку со спинки стула, надела ее на плечо и направилась к выходу.

«Неправильная походка, — подумал Мышкин, глядя ей вслед и ощущая странную пустоту. — Зачем она сутулится?» И в ту же секунду, точно подслушав его мысли, девушка расправила плечи и пошла совсем иначе — упругой и элегантной походкой. Это был жест раскрепощения. «Освободилась. — Почему-то Мышкину пришло на ум именно это слово. — Она освободилась… Поговорив со мной? Или… раньше?»

Тут к нему подошел официант. Мышкин машинально расплатился, продолжая думать о своем, и направился к висевшему в глубине зальчика телефону-автомату. Он набрал номер Роговых, договорился с Ильей и, к немалому удивлению официанта, вновь уселся за тот же столик. Официант покорно подошел снова.

— Я еще посижу, — сообщил Мышкин. — Ко мне тут опять… придут…

— С заказом подождем? — понимающе осведомился официант.

— Пожалуй… — рассеянно пробормотал Мышкин и вдруг оживился. — А знаете что? Принесите-ка мне, пожалуйста, меню. Не буду я никого ждать, а возьму и поем. И вина красного… немножко…

«Что я хочу понять? — говорил он себе, машинально покачивая бокал с вином и пристально глядя в темно-красную сердцевину. — Прежде всего, я должен понять, допускаю ли я, что это могла сделать она…» Он попытался как можно честнее проанализировать свои ощущения и вынужден был признаться, что да, допускает. Очень не хочет допускать, но все-таки допускает. «Она кажется рационалисткой, очень сдержанной и разумной, — рассуждал он сам с собой. — Но это, конечно, ничего не значит. Под этой крышкой наверняка кипят страсти. Это говорит только о силе личности, умеющей держать эти самые страсти под спудом. Но если какая-то из них вдруг вырвется на свободу… И кроме того, — продолжал он, унывая все больше, — у нее есть мотив. Не для того, чтобы вернуть этого Алешу, — это вряд ли. Не думаю, чтобы это было восстановимо. Хотя… кто его знает… бывает всякое… Ненависть? Да, конечно, — она этого и не скрывает. Но главное… главное — вот этот ее жест, эти плечи расправленные… освобождение… Избавиться от «злого гения» — избавиться от собственного страха, от комплексов… что-то такое с себя сбросить раз и навсегда, распрямиться. Новая жизнь, свобода… Э-э… инициация, так сказать… Ритуальное убийство… Куда это меня занесло? Мотив, конечно, вещь важная, но неплохо бы и все остальное обдумать… Книжка моя, между прочим, сюда хорошо укладывается. Пришла, сняла ее машинально с полки, а под конец спохватилась — и вытерла… «Не где-то вы ее видели, а у Козловой в квартире!» — припомнилось ему. — Она знала, что у Козловой эта книжка есть, хоть и объяснила по-своему… Стойте… что же это у меня получается?.. Пришла, сняла перчатки, посмотрела книжку, потом надела перчатки и взяла пистолет?.. А что, вполне возможно… Может, она вообще ничего точно заранее не знала. Пришла поговорить, та могла сказать что-то… невыносимое, она схватила пистолет, которым Катя наверняка хвасталась, и… надела перчатку? Да, — вынужден был он признаться, — могла. Могла спохватиться, сообразить — и надеть. Она могла. Эта девушка наверняка могла даже в порыве ярости действовать относительно рационально. И что же у нас в таком случае выходит с пистолетом? Дерюгина ей подставлять вроде бы незачем… Значит, отпечатки Дерюгина здесь ни при чем, это — элемент какой-то другой игры, чужой игры, очевидно не сыгранной…»

Он перевел дух, дожевал отбивную, не почувствовав вкуса, и залпом выпил полбокала вина. «Возможны такие варианты, — сказал он себе. — Вариант первый: Катя заранее рассказала Агнии, что план удался и пистолет у нее. Агния идет к ней с сознательным намерением. Вариант второй: Катя демонстрирует Агнии пистолет, потом говорит что-то не то, и Агния не выдерживает… Что, разумеется, вовсе не означает, что она не вынашивала этого плана заранее. Хотя бы подсознательно… А тут все как раз сошлось. Однако если все это так, то вот что странно… — вдруг пришло ему в голову. — Зачем же было говорить мне, что Катя рассказала ей о пистолете? Ведь это уже совершенно лишнее… И вообще… Я строю концепции на песке… на томике стихов… А соседка, между прочим, наркоманка, и не исключен подкуп… И кто все-таки похитил этот пистолет именно в таком виде — с отпечатками? Придется еще раз с Натальей побеседовать… Не говоря уж об Алеше… И про аукцион, между прочим, тоже не следует забывать. И где же, наконец, этот Илья? Минут сорок, должно быть, прошло… Уж не передумал ли, не дай бог?.. Нет, не сорок, меньше…

Официант унес тарелки, оставив только вино, и тут наконец появился Илья. Мышкин краем глаза подметил разочарованный взгляд официанта и усмехнулся. Тот, надо полагать, думал, что клиент поджидает очередную красотку. Однако вместо красотки явился мужчина и к тому же мужчина весьма непрезентабельный — в видавшей виды куртке, с волосами, стянутыми в нелепый хвостик, покрасневшими от мороза ушами и беспокойным взглядом.

— Чаю, — сказал он официанту. — Чаю горячего. И водки… нет, лучше виски…

Он снял куртку и сел, затравленно оглядываясь.

— Что случилось, Илья? — нервно спросил Мышкин. — Не молчите, пожалуйста, рассказывайте.

— К нам приходил ваш сотрудник… — начал Илья и замолк.

— Ну да, я знаю, — кивнул Мышкин. — И что?

— З-знаете? — Илья вытаращил глаза.

— Ну да, разумеется, знаю, — с нетерпением подтвердил Мышкин. — Не понимаю, почему это вас удивляет…

— Он мне сказал…

— Постойте! — перебил Мышкин. — Как это — вам? Вас не было дома. Он разговаривал с вашей женой…

— Это вчерашний. А сегодняшний — с нами обоими.

— Сегодняшний? — удивленно воскликнул Мышкин. — Очень интересно! Пожалуйста, продолжайте. Что он вам сказал? Только, пожалуйста, как можно подробнее.

— Чего там — подробнее… — Илья кивком поблагодарил официанта, сделал большой глоток виски и тут же, следом большой глоток чая. Чай, видимо, оказался слишком горячим, потому что он долго и мучительно ловил ртом воздух, и, наконец отдышавшись, сбивчиво поведал следующее:

— Пришел сегодня утром… из уголовного розыска… Еще раз все выспросил, но как-то так… по верхам, сказал, что вообще-то все и так знает, просто хотел еще раз услышать, собственными ушами… Ну вот… а потом говорит: Дерюгина, говорит, все равно арестуют, на него дело уже заведено, никто, говорит, вашей истории не верит и не поверит, вас арестуют как соучастников. Особенно, говорит, когда узнают, что он вам деньги давал… Поменяйте, говорит, показания, пока не поздно, отмените эту историю — про то, что Дерюгин у вас сидел… А Танька говорит, тот, вчерашний, тоже все про Дерюгина и про деньги… Разнюхал он… про наше несчастье… Я теперь к вам пришел… Чтобы спросить… А вам что нужно, чтобы мы сказали? Я Таньке не говорил, а сам решил — как вы скажете, так мы и сделаем… — Он замолчал, глядя на Мышкина красными, слезящимися глазами.

«Башмачкин… — пронеслось в голове у Мышкина. — Маленький человек… Тоже мне…»

— Как он выглядел? — спросил он вслух.

— Кто? — ошарашенно переспросил Илья.

— Ну этот… визитер ваш… из угрозыска?

— Вчерашний?

— Нет, сегодняшний!

— Ну как выглядел? Никак. Гладкий такой, в костюме. В сером.

— Усатый?

— Черт знает… По-моему, да…

«По-моему»? — лихорадочно соображал Мышкин. — Нет, «по-моему» не годится… Зуевские усы бросаются в глаза первым делом. Значит, не он…»

— Удостоверение он вам показывал? — поинтересовался он.

— Не-ет, — растерянно пролепетал Рогов.

— Ну как же так, Илья? — укоризненно сказал Мышкин. — Открывать или не открывать дверь незнакомым людям — это, в конце концов, ваше дело. Хотя… может, лучше все-таки не открывать. Дверям закрытым, конечно, грош цена, зато как-то спокойнее… Ну ладно, это, повторяю, ваше дело. Но тут все-таки особая ситуация. Территория преступления, так сказать. Приходит неизвестно кто, вас обо всем выспрашивает, вы ему все рассказываете…

— Мы в себя не могли прийти… после вчерашнего, — бледнея, пробормотал Илья. — Танька перепугалась до смерти и меня довела. Совсем разум потеряли. Вы поймите — ведь никто до сих пор про нее не знал… почти что. И потом, — он ведь назвал ваше имя… Мы, говорит, ведем это дело с майором Мышкиным. А что… он не?..

— Вот именно, — пробормотал Мышкин, на ходу пытаясь разобраться, что к чему. Этот лжедетектив располагал некоторым количеством информации, известной сравнительно узкому кругу лиц. Во-первых, он знал, что дело ведет Мышкин, и что Роговы с ним знакомы, во-вторых, и в-главных, он знал о дерюгинском алиби и о роли Роговых в этой истории. Таковых людей и вовсе было раз, два и обчелся. Тем самым круг сужался до нескольких известных персонажей, если, конечно, не подозревать в измене самих сотрудников уголовного розыска, причем всех разом, включая Терещенко. «Зуев должен был бы понимать, что излишняя осведомленность укажет прямо на него, — размышлял Мышкин. — Хотя, позвольте… — вдруг вспомнил он. — Зуев спрашивал меня, раззвонили ли газеты про соседей и про алиби… И я сказал что-то вроде «да», а почему — сам не знаю. Значит, он, вполне вероятно, считает эту информацию общедоступной. Та-ак. И все-таки… странный жест… Слишком прямой и наглый, слишком рискованный… Впрочем… он, конечно, не рассчитывал, что Рогов кинется за помощью к сотруднику милиции. Откуда-то он знает про Дерюгина и деньги, возможно, знает и про наркотики… Расчет был на запуганность, на то, что они не высунутся, ну а в крайнем случае… им все равно никто не поверит. А он — ко мне, как к отцу родному… Все-таки Зуев, что ли? А как же усы?..»

— Дерюгин давал вам деньги? — мрачно поинтересовался он, глядя Илье прямо в глаза.

Рогов заерзал на стуле.

— Давал, — упавшим голосом признался он. — Чего теперь скрывать. Весь этот месяц давал. Чтобы мы за Катькой следили. Кто к ней ходит, когда — то да се… А жениха-то мы все равно прошляпили… н-да… Катька-то, может, и догадалась, ее так просто не проведешь… Он… много давал. Нам бы надолго хватило. Танька с работы ушла — чтоб рисовать…

— Ее лечить надо… а не рисовать, — сказал Мышкин, страдая от своего менторского тона.

— Так я ж и хотел! — воскликнул Илья. — Сейчас, говорят, новые методы… Опять же, конечно, за деньги.

«Точно так же он мог попросить их еще об одной услуге, — мрачно подумал Мышкин. — Сперва платил за слежку, а потом мог обещать что-нибудь грандиозное, какую-нибудь огромную, по их понятиям, сумму, чтоб до конца жизни хватило, если они расскажут байку про алиби. И тогда этот, сегодняшний, не жулик, а благородный рыцарь, хочет разоблачить обман. И анонимку, видимо, послал он же. Сперва послал, потом увидел, что не помогает, и решил взяться за дело лично. И в таком случае опять же выходит, что это Зуев. Скорее всего… Не то бандит, не то Робин Гуд, не поймешь…»

— Как бы мне понять, кто это был?.. — нечаянно вырвалось у него вслух.

— На вид лет тридцать пять, — беспомощно пробормотал Илья. — Танька, правда, говорит — сорок, но она вечно спорит…

И тут Мышкин вспомнил. Он вспомнил наконец, почему в первую же встречу поверил их рассказу. И даже не то что вспомнил, а осознал. Они ругались. Ругались и спорили относительно каждой мелкой детали — будь то время, возраст, цвет или что угодно другое. Это была, собственно, не ругань, а стиль общения. Они не стали бы спорить о времени, если бы излагали заранее придуманную и отрепетированную версию, — это было бы нелепо, рискованно и вообще невозможно. С юридической точки зрения этот аргумент был, разумеется, абсолютно несерьезным, но Мышкин почти не сомневался, что дело обстоит именно так.

— Ладно, Илья, — примирительно сказал он. — Выбросьте этого, вашего, из головы. Никто вас трогать не собирается. Я, может быть… завтра покажу вам фотографию, а вы мне скажете, он это или не он.

— А… — робко пролепетал Илья, — а что нам дальше говорить-то?

— Ну как что? — расстроился Мышкин. — Очень просто. Как дело-то было? Как вы рассказали?

— Ей-богу! — Илья быстро и истово перекрестился.

— Ну вот. Так и говорите, как было. Дверь кому попало не открывайте. Жену успокойте. И попробуйте все-таки… с лечением… Вдруг поможет?..

В эту минуту в зале появился Коля. Увидев, что Мышкин не один, он сделал специальное, индифферентное лицо и прошествовал к бару. Но тут Мышкин его окликнул. Коля послушно развернулся и подошел к столику.

— Вот это мой коллега, — представил Мышкин. — Настоящий. Зовут Николай. Возможно, фотографию привезет он. Ему можно открывать без опаски.

Официант, увидев очередное новое лицо, опять подошел к столику.

— Я ничего не буду, — сказал Коля. — Я поел там… в библиотеке. В буфете, — пояснил он, повернувшись к Мышкину.

Рогов расплатился с официантом и пробормотал с вопросительной интонацией:

— Я пойду?

Мышкин кивнул. Илья встал, натянул куртку и вдруг схватил Мышкина за руку.

— Спасибо вам… Уж такое спасибо! Спасибо! — вдохновенно повторил он несколько раз.

— Да за что спасибо-то, Господи?.. — с видимым мучением отмахнулся Мышкин. — Всего хорошего. Увидимся.

Оставшись вдвоем с Колей, Мышкин несколько секунд смотрел на него вполне бессмысленным взором, потом вздохнул и сказал:

— Фу, устал. Казалось бы, сижу себе целый день в злачном месте, ем, пью и чешу языком. Тоже мне труд. А вот поди ж ты… Ну, что там у нас с библиотекой? Ничего не вышло?

— А вот и нет! — совершенно по-детски воскликнул Коля. — Вышло! — И тут же сник.

Мышкин понимал, в чем дело. Сыщицкое честолюбие было удовлетворено, но сама по себе добытая информация явно была не из приятных.

— Ну, что еще?.. — уныло поинтересовался Мышкин.

— Похоже, не было ее там, — так же уныло сообщил Коля. — Похоже на то. Девочки проверили, по требованиям. В тот день она книжки не снимала. Даже фотография не понадобилась. Только фамилия, а по ней — номер билета. И все… — Он немного помялся и добавил: — Она ведь могла быть в другом зале. Журналы там какие-нибудь читать или что…

— Могла, — печально согласился Мышкин. — А буфетчица?

— А буфетчица… — Коля горестно опустил голову. — Такая бабулька… Она говорит: вчера была, сегодня была… А до этого, говорит, несколько дней не ходила. Я, говорит, ее помню, она такая… заметная… Но разве она может помнить? Ей, наверное, кажется… — закончил он совсем упавшим голосом.

— Вы молодец, Коля, — сказал Мышкин. — Зажигалка при вас?

Коля кивнул и похлопал себя по карману.

— Значит, так… Покоя вам сегодня не будет. Поезжайте-ка вы к Зуеву, под любым предлогом. Можете у выхода подождать… Можете позвонить и что-нибудь наплести… Мне нужна его фотография. Срочно. Особенно если он подстриг усы…

— Это еще почему? — удивился Коля.

— Ну… если он не стриг, тогда… в общем, можно и не фотографировать… В общем, не слушайте меня, Коля. Это все ерунда. Сфотографируйте в любом случае, а завтра повезете фотографии Роговым. Я вам все объясню.

Ресторанчик успел надоесть Мышкину хуже горькой редьки, и, проводив Колю, он сам с удовольствием его покинул. Минуты две он постоял во дворе, соображая, что делать дальше, и вдруг, вопреки первоначальному плану, решил не возвращаться в контору, а ехать прямо домой. Все равно было уже поздно. Ему хотелось все спокойно обдумать. «И кроме того, — сказал он себе, — настал черед «жениха».

Обдумать спокойно не получилось. Стоило Мышкину добраться до дому и устроиться в своем любимом кресле, мягком и глубоком, в своей «берлоге», как он называл это кресло, как его охватило беспокойство. Сперва оно было бесформенным, как облако или туман, однако потом Мышкин сделал над собой усилие и разглядел в этом облаке кое-какие очертания, хоть и смутные. Он вынужден был признаться себе, что «дело Кати К.» занимает его до чрезвычайности и что он испытывает острейшую потребность докопаться до истины.

Разумеется, то же самое можно было сказать о любом деле, которое ему приходилось вести. Разница состояла вот в чем. Мышкин отнюдь не считал себя сверхчеловеком и, берясь за какое-нибудь дело, всегда теоретически допускал возможность неудачи, но в данном случае эта мысль почему-то была для него совершенно невыносима. У него было странное чувство, что он начал разгадывать эту загадку давным-давно, сто лет назад, и должен наконец довести дело до конца. А между тем чем дальше, тем больше он сомневался в успехе. Пожалуй, он сомневался в нем больше чем когда-либо. Слишком много версий услужливо подворачивалось со всех сторон, одна другой «аппетитнее». И при этом чего-то упорно не хватало — какой-то зацепки, основной идеи, а без нее все мероприятие представлялось Мышкину блужданием по темному лесу с завязанными глазами.

Он временно оставил попытки проанализировать полученную за день информацию и вместо этого попытался представить себе Катю Козлову живой — как она ходит, улыбается, кокетничает, говорит гадости Агнии…

Рассказ Агнии об их отношениях произвел на него сильное впечатление. Слушая ее, он готов был внутренне согласиться с тем, что Катя Козлова воплощает абсолютное зло, но сейчас, восстанавливая в памяти то, что он видел по телевизору — наклон головы, улыбку, жесты, а главное — свое впечатление, он подумал, что это тоже неполная правда, слишком просто. Живая, теплая, наглая жизнь, с одной стороны, — и хрупкое изваяние, чистый дух — с другой… Какие-то нити натянулись между ними, и не просто между ними, а между разными формами жизни, что-то перепуталось и стянулось намертво, и, кажется, нельзя никого винить…

«Неужто нельзя было развязать, а можно только разрезать?.. — подумал Мышкин и сам удивился этому вопросу. — Да с чего я взял, что кто-то резал? Почему я упорно сворачиваю именно на этот сюжет?» На этот раз ему представилась Агния — гордо вздернутый подбородок и восклицание: «Я-то в ней совершенно не нуждалась!» «Ты-то сам за кого? — вдруг, усмехнувшись, спросил он сам себя. — За ту или за другую? «Мне нравятся очень обое»… тоже мне!.. — И, немного поколебавшись, ответил, без особой, впрочем, уверенности: — Я… кажется, за Агнию… все-таки… То есть я был бы за Агнию, — поправился он, — если бы был уверен, что стреляла не она. А я не уверен…» Он встал и принялся мерить шагами комнату — два шага туда, два шага обратно, — машинально повторяя про себя: «Что-то там своею кровью начертал он на щите…» — и вдруг спохватился, что пора звонить «жениху». Он извлек из кармана данный Агнией листочек, развернул его и набрал номер.

— Слушаю вас, — ответил приятный мужской голос.

— Я хотел бы поговорить с Алексеем Крымовым, — сказал Мышкин. — Говорит майор Мышкин. Из уголовного розыска.

В трубке помолчали.

— Я Алексей Крымов, — произнес голос спустя несколько секунд. — У вас, вероятно, есть ко мне вопросы?..

— Да, мне хотелось бы с вами поговорить, — подтвердил Мышкин. — Как насчет завтра?

— Хорошо, завтра. Куда мне приехать? К вам или в какое-нибудь… нейтральное место?

«Ну уж нет! — мысленно воскликнул Мышкин, представив себе сегодняшний ресторанчик. — Надо и честь знать!»

— Приезжайте к нам, — сказал он вслух. — Закроемся у меня в кабинете. Тоже будет вполне… нейтрально…

— Да-а? — с сомнением протянул голос. — Ну хорошо, как вы скажете. В котором часу? Можно не с утра, а, скажем, часа в два?

— Вполне, — сказал Мышкин. — Буду вас ждать. До завтра.

Он положил трубку и попытался представить себе своего будущего собеседника. «Похож на меня, только красивее… ну да, и моложе, разумеется… но, видимо, сильно похож, если Агния так отреагировала. Вот дикое совпадение!» В эту минуту зазвонил телефон.

— Подстриг! — без предисловий сообщил Коля. Мышкину потребовалась пара секунд, чтобы отключиться от «жениха» и сообразить, что речь идет о зуевских усах. — Не очень сильно, но все-таки… Другой вид. Я сфотографировал… Завтра поеду к Роговым, но подумал — надо сразу вам позвонить. Все-таки интересно, что вы угадали!

— Угадать-то было несложно… — пробормотал Мышкин. — Ну ладно, круг пока не расширяется — и на том спасибо. А то какие-то самозванцы мистические… Спасибо, Коля! Надо, впрочем, еще послушать, что Роговы скажут. Жду вас завтра, сразу от них.

— А как же! — сказал Коля. — Обязательно. Спокойной ночи.

ГЛАВА 8

Приехав на следующий день на работу, Мышкин в очередной раз подивился терпению начальства. Он знал, что Терещенко пару раз беседовал с Гаврюшиным, расспрашивал, как идут дела, однако его, Мышкина, никто не трогал. Минут через пятнадцать после его прихода появился Гаврюшин — подтянутый, сосредоточенный и почему-то довольно мрачный. Мышкин сразу же принялся пересказывать ему все, что успел выяснить за вчерашний день, и как раз дошел до финального аккорда — Колиного звонка про усы, когда появился сам Коля.

— Уже съездили? — удивился Мышкин.

— А я прямо с утречка, — бодро откликнулся Коля. — Он, конечно. Сомнений нет. Оба сразу узнали.

— Так, — сказал Гаврюшин. — Это серьезно. Напоминаю: пистолет он мог достать с помощью Натальи. Мотив у него вполне мог быть — это мы, я думаю, выясним. Его имя было у Козловой в органайзере, она ждала в тот день его визита. Недурно для начала? Или мало, по-вашему?

— Плюс давление на свидетелей, — задумчиво согласился Мышкин. — Что само по себе… Странно, конечно, что он не побоялся так светиться… если это его рук дело.

— Так ведь смотрите, что получается, — сказал Гаврюшин. — Предположим, ему позарез нужно убрать Дерюгина. А из-за этого алиби выходит, что все мероприятие псу под хвост… Ну что?

— А по-вашему?

— Жесткий разговор… для начала. А там — как пойдет.

— Хорошо. Помнится, он нас в прошлый раз адвокатом пугал…

— Да пусть хоть десять приводит! — внезапно вышел из себя Гаврюшин. — Я ему покажу — адвоката!

— Неплохо бы до этого с Натальей поговорить, — предложил Мышкин.

— Верно, — согласился Гаврюшин и тут же потянулся к телефону.

Наталья оказалась дома. Сперва она пыталась отказаться от встречи, сославшись на занятость, но Гаврюшин разговаривал совсем не так, как Мышкин, — коротко и сурово, как бы не предполагая возможности отказа, — и это сработало.

— Сейчас прибудет, — удовлетворенно сообщил Гаврюшин, нажимая на рычаг и тут же набирая следующий номер. — Господина Зуева, пожалуйста, — сказал он в трубку тем же железным голосом. — Василий Михайлович? Добрый день. Капитан Гаврюшин беспокоит… Да, оттуда… тот самый. Тут обнаружились кое-какие обстоятельства… хотелось бы с вами обсудить… Это пожалуйста. Но знаете, Василий Михайлович, я бы на вашем месте не стал настаивать. Повестку я вам обеспечу моментально, а может, и еще что-нибудь… Нет, я не запугиваю. Просто говорю — есть обстоятельства… В общем, я бы на вашем месте не рвался… чтобы официальным путем… Впрочем, дело ваше. Как хотите… Нет, не прямо сейчас. Через два часа. Договорились.

Гаврюшин положил трубку и бросил на Мышкина гордый взгляд. Мышкин ответил ему взглядом, искренне восхищенным. Коля тихо сидел в углу, о чем-то размышляя.

— Повестку ему, видишь ли! — возмущенно фыркнул Гаврюшин. — Официальным путем! А про адвоката молчит чего-то. Видать, забыл. Кто с ним говорить будет?

— Вы, Женя, — попросил Мышкин. — Если, конечно, не возражаете. У меня — «жених». Кстати, вы насчет Орловского выясняли?

— Выяснял. Помер Орловский, царство ему небесное… Два года назад. Спился…

— О Господи… — вздохнул Мышкин.

Домработница Наталья появилась минут через двадцать.

— Добрый день, — сказал Мышкин. — Садитесь, пожалуйста.

Девушка провела рукой по светлым волосам, стряхивая снежинки, и села на самый краешек стула, озираясь довольно затравленно. Мышкин открыл рот, чтобы ее утешить и успокоить, но поймал выразительный гаврюшинский взгляд и тут же стушевался. Ему ужасно захотелось куда-нибудь выйти.

— Вот что, Наталья Петровна… — внушительно начал Гаврюшин. — Нам необходимо прояснить некоторые обстоятельства. Вы понимаете, что лгать здесь нельзя?

Девушка сделала какой-то протестующий жест, но Гаврюшин не дал ей ничего сказать.

— Любая ложь — понимаете? — любая! — может объективно оказаться пособничеством, — продолжал он.

— Да я и не собираюсь! — все-таки прорвалась Наташа. — Почему вы сразу так?

Мышкин сказал себе, глядя в окно: «Вообще-то он прав…»

— Я вас просто предупредил, — пояснил Гаврюшин. — Значит, так. Прежде всего, сообщаю вам, что Екатерина Козлова была убита из пистолета, который принадлежит Антону Дерюгину и был вынесен из дерюгинской квартиры…

Он собирался продолжать, но Наташа неожиданно его перебила.

— Я не брала его… — проговорила она дрожащим голосом. — Вот и он тоже спрашивал… — она указала на Мышкина, — знаю ли я, где лежит… Не брала я. Катька меня просила, а я не взяла… Не хотела связываться.

— Козлова просила вас достать пистолет? — насторожился Гаврюшин.

— Не вообще достать… а забрать у Антона. Якобы он этому угрожал… жениху ее… Как будто Антон другого не мог купить!..

— Вы ей поверили?

— Сама не знаю… — Она покачала головой. — Скорее нет. По-моему, это Катька так… фантазировала… для романтики. Но… — Она неожиданно умолкла.

— Что?

— Нет-нет, ничего… Просто… Это ведь я так думала, а другие, может, и по-другому…

— Зуев когда-нибудь говорил с вами об этом пистолете?

— Как это — говорил о пистолете? Чего о нем говорить? Но вот Василий-то как раз думал, — она неожиданно покраснела, — что Антон может… запросто. Он мне говорил: «Вот увидишь, он кого-нибудь из них шлепнет — не одного, так другого»… то есть… другую, — закончила она, сбившись.

— Значит, вы виделись с Зуевым в течение последнего месяца? — пристально глядя на нее, спросил Гаврюшин.

Она покраснела еще больше и опустила глаза.

— От него не отвяжешься, — почти прошептала она. — Так-то я Антону жаловалась, а тут ему стало не до меня…

— Как вы думаете, кто мог вынести пистолет из квартиры Дерюгина?

— Не знаю я! Вот ей-богу, не знаю!.. Да мало ли кто… Тот же Васька мог… Хотя Васька, может, и не рискнул бы. Сама Катя могла… Я, правда, с тех пор ни разу не видела, чтоб она к нему заходила, но мало ли… Я ж за ней не следила…

Она замолчала, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, и приложила руки к щекам, и Мышкину невольно подумалось, что, пожалуй, все-таки следила… отчасти… хоть и совсем не в той мере, в какой требовалось Зуеву.

— Еще один вопрос, Наташа, — негромко начал он. — Как вам кажется… причем поймите меня правильно — я спрашиваю о ваших личных впечатлениях… так вот, как вам кажется, Козлова могла вернуться к Дерюгину, или это было совершенно исключено?

Наташа задумалась.

— Как вам сказать… — проговорила она, старательно взвешивая каждое слово. — Я думаю, могла… Мне она ничего такого не говорила, но мне самой так казалось. Смотрю на нее — и думаю: вернешься, никуда не денешься. Там деньги, там власть, там шик… Она ж без этого не могла. Тут, правда, любовь… Так она говорила. А я думаю: любовь любовью… Но вообще-то я ничего не знаю, — неожиданно заключила она.

— Ладно, — вздохнул Гаврюшин, подписывая пропуск. — Пожалуй, хватит. Спасибо, всего хорошего.

Девушка вскочила, растерянно переводя взгляд с одного на другого.

— До свидания, — хором сказали Коля и Мышкин.

Она кивнула, подхватила сумочку и поспешно удалилась.

— Никакого толку, — резюмировал Гаврюшин. — Ждем Зуева. Пойду настроюсь. Буду делать котлету.

— Знаете что… — вдруг сказал Мышкин. — Задайте ему, пожалуйста, вот какой вопрос. Не было ли у него впечатления, что Козлова собирается к Дерюгину возвращаться?

— Спрошу, — коротко ответил Гаврюшин. — Значит, вы уверены, что Роговы не врут? Ну смотрите, инспектор… Подведет ваше психоложество — останемся в дураках…

Он развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

— Выходит, — робко начал Коля, преданно глядя на Мышкина, — есть шанс, что это Зуев? Я к тому… что ведь она наврала… ну вот насчет алиби-то, про библиотеку…

— Ох, Коля, погодите… — отмахнулся Мышкин. — Ничего я пока не знаю. Голова кругом. Сейчас «жених» придет. Еще один… И между прочим, она-то мне как раз на него и указывала…

— У него же мотива вообще никакого… — растерянно проговорил Коля и тут же с размаху хлопнул себя по лбу. — Так вот почему вы спрашиваете, не собиралась ли Козлова к Дерюгину возвращаться!

— Ну, в общем… И поэтому тоже… — неохотно пробормотал Мышкин. — Давайте чай пить.

Некоторое время они пили чай, разговаривая о посторонних предметах, — больше всего о политике. Причем, к обоюдному удовлетворению, выяснилось, что взгляды их в основном совпадают, — но, говоря о суде присяжных, они чуть не рассорились, потому что Мышкин утверждал, что да, система несовершенная, с множеством слабых мест, но все остальные, кажется, еще хуже, а Коля спорил до хрипоты, доказывая, что «никуда эта система не годится, наши дураки такого наворочают! да вы посмотрите, что в Америке делается!..» — и так далее. Потом Коля ушел, чрезвычайно довольный содержательной беседой, а Мышкин остался ждать Алексея Крымова.

Ровно в два часа раздался стук в дверь. «Действие третье, — сказал сам себе Мышкин. — Те же — и Дон Жуан». К собственному удивлению, он обнаружил, что немного волнуется.

Дон Жуан оказался стройным молодым человеком, с очень светлыми волосами и чуть более темными усами и бородкой. «Признак породы», — мысленно процитировал Мышкин, вспомнив Печорина. Глаза у молодого человека были чуть удлиненные, темно-серые и очень выразительные. Вообще он был, безусловно, хорош собой. Мышкин, разумеется, рассматривал его с особым пристрастием и даже пожалел, что не может одновременно взглянуть на себя в зеркало. Ему показалось, что между ними нет решительно никакого сходства. Он, во всяком случае, представлял самого себя как-то совсем по-другому. «А ведь им, наверно, виднее, — подумал он, имея в виду Агнию и Наташу. — Очень интересно…»

Алексей переступал с ноги на ногу, явно смутившись под его пристальным взглядом. «Тьфу, что это я! — спохватился Мышкин. — Уставился что твой Феликс Эдмундович. Еще подумает, что это у меня метода такая…»

— Садитесь, Алексей Дмитрич, — сказал он, сделав над собой усилие и перестав есть посетителя глазами. — И приступим.

— Спасибо, — ответил Алеша, садясь на указанное место. — Я вас слушаю.

Опять наступил ненавистный Мышкину момент начала беседы с совершенно незнакомым человеком. Первый вопрос был как барьер, который следовало непременно взять с места. «Как бы это сформулировать?..» — с тоской подумал Мышкин — и сформулировал неудачно.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с Козловой, — попросил он — и тут же мысленно плюнул.

Алеша, разумеется, не мог упустить такой возможности.

— Простите… что именно вас интересует? — переспросил он с подчеркнуто невинным видом, ударив на слове «именно».

Мышкин рассердился на себя и на него разом и сказал более решительно:

— Для начала, скажем, так… история ваших отношений. Когда и как вы с ней познакомились?

— Это было… немногим больше месяца назад, — на этот раз он говорил серьезно и печально. — Нас познакомила… — он слегка замялся, — одна наша общая знакомая. Мы встретились у нее в доме. Случайно.

«Случайно! — хмыкнул про себя Мышкин. — Как бы не так! Он, впрочем, кажется, искренне в это верит. Ну и пусть себе верит».

— Скажите… Вы собирались пожениться?

— Да.

— Поймите мой вопрос правильно, Алексей Дмитрич. Меня интересуют конкретные планы, — уточнил Мышкин. — Понимаете? Не общие соображения о том, что вам назначено быть вместе, а, скажем, точные сроки, практические решения…

— Понимаю, — кивнул Алеша. — Сроки были. Мы собирались пожениться весной. Так она хотела. А практически… Ну что практически? Квартиру, думали, нужно другую…

— А кстати, почему вы просто к ней не переехали? Не в штампе же дело, надо думать?

Алеша пожал плечами:

— Как вам сказать… Она говорила, что хочет чуть-чуть отдохнуть… Что ей надоело переезжать из одного брака в другой и теперь хочется просто романа… Потом… как раз насчет квартиры… что маленькая очень, тесно… А главное, она хотела подождать, пока Дерюгин остынет… — Он горько усмехнулся.

— Вы с ним сталкивались? — быстро спросил Мышкин.

— С Дерюгиным? Почти нет… Один раз.

— Расскажите…

— Подстерег меня однажды, у ее дома. Подошел вплотную, взял за грудки… сначала молчал… мне показалось — час, а наверное, минуты две, а потом изрек: «Я тебя уничтожу, с-сука». Довольно спокойно сказал, между прочим, без всякой экспрессии. Так, констатация.

«Дерюгин соврал, сказав, что жениха не знает, — на ходу отмечал Мышкин. — Зачем?»

— А вы?

— А я сначала перепугался до смерти, а потом со страху обнаглел и говорю ему: «Вы думаете, она к вам после этого вернется?» На «вы», главное, он мне — «сука», а я его — на «вы»! И смех и грех! Он посмотрел на меня диким взглядом, а потом вдруг отпустил и ушел.

— Вы рассказали об этом Кате?

— Да. Тут же и вывалил все, по свежим следам, под впечатлением. Слабость, конечно. И глупость. Напугал ее только…

— Как она отреагировала?

— Самым естественным образом. Перепугалась, побледнела, ахала… потом мы с ней разыграли, как по нотам: «брось меня, комиссар!» — «ни за что!» — или как там?..

Мышкин внимательно посмотрел на него — он был абсолютно серьезен, даже мрачен.

— А дальше?

— Да ничего, собственно. Она сказала: надо придумать, как его обезвредить…

— Придумала? — перебил Мышкин.

Алеша уныло махнул рукой:

— Да что она могла придумать! Меня, правда, успокаивала. Однажды вдруг говорит: «Не бойся, он нас не тронет!» Это примерно за неделю… — Он горько усмехнулся.

«Интересно, — подумал Мышкин. — Наталья говорила что-то похожее. Надо вспомнить… потом, когда он уйдет…»

— А в тот раз… — продолжал Алеша. — Погоревали — и сменили тему. Нельзя же все время об одном. Хотя… она, конечно, нервничала.

— Скажите, — Мышкин прикинул и решил идти напролом, — вам никогда не приходило в голову, что она может все переиграть и вернуться к Дерюгину?

— Из страха? — с недоумением переспросил Алеша.

— Да нет, даже не из страха. Просто передумать…

— Нет. — Алеша сощурил глаза. — Это мне в голову не приходило. А почему вы спрашиваете, если не секрет?

— Вопрос совершенно естественный, — вздохнув, пояснил Мышкин. — И ничего в нем нет оскорбительного… Согласитесь сами, девушка с такими запросами, вкусившая сладкой жизни… и вдруг от всего отказывается. Я не говорю, что это невозможно. Я говорю, что это не совсем обычно. Вот и все. Отсюда и мой вопрос про Дерюгина.

— Вы правы, — быстро и взволнованно проговорил Алеша. — Это странно. Я бы тоже так думал на вашем месте. Но… это так. Хотя я понимаю, что поверить трудно. Вы ее не знали, — он провел рукой по лицу, и Мышкин как-то сразу увидел, что вид у него измученный и под глазами — круги. — Вы ее не знали… — повторил Алеша. — Она была… уникальная. Господи, этого ведь не объяснишь… Я бы сам в такое не поверил… Она говорила… впервые речь человеческую услышала… Говорила, ей всегда и со всеми было скучно… а со мной — нет… У нее раньше простая схема была — или для души, или для… — Он смешался и на секунду умолк, но тут же оправился. — Для души ей как-то вообще не попадалось… Ну и потом, — добавил он, неожиданно усмехнувшись, — она все-таки рассчитывала, что я тоже в люди выйду… в какой-то мере.

«Что ж, это возможно, — подумал Мышкин. — Может, ей какие-нибудь конгрессы мерещились, симпозиумы, мировая слава… Кто ее знает, что она могла себе напридумывать. А он, однако… трезво судит…»

Надо сказать, что Мышкина на протяжении всего этого разговора не оставляло чувство легкого разочарования. Он сам скорее всего затруднился бы объяснить, откуда оно происходит. Отчасти, вероятно, дело было в том, что он заранее ожидал от этой беседы и от самого «жениха» чего-то необыкновенного — разряда молнии, который разом все потрясет и разом все осветит. Прежде всего, сам «жених» просто обязан был оказаться личностью необыкновенной. Как-никак именно его не поделили между собой две замечательно красивые женщины, и очень возможно, что именно из-за него дело дошло до смертоубийства. Однако ничего такого Мышкин в нем не обнаружил. Ну красивый. Ну голос приятный, интонации, речь интеллигентная… Стихи, наверное, хорошо читает… и говорит о них хорошо… «А чего тебе, собственно, надо? — одернул он самого себя. — Не так уж мало… И потом, не тебе судить. Тут могут судить только женщины. Может быть, что-то в нем есть такое, что тебе недоступно и не может быть доступно… Учти опять-таки еще одну вещь: может, он сейчас вообще на себя не похож — растерян, подавлен, выбит из колеи. Нельзя требовать от людей невозможного… Опять же я, может быть… не совсем беспристрастен… самую чуточку, но все-таки… А может быть, все не так, — вдруг подумалось ему. — Что, если это действительно… фантом?.. С Агнией все понятно — ее подкупило его внимание, тут много не надо, а Катя поверила в ее выдумку… и потом… уж очень он непохож на дерюгинское окружение, мог сработать принцип контраста… Нет, это все-таки странно. Скорее я ошибаюсь и чего-то не чувствую».

Все это пронеслось в голове у Мышкина за несколько секунд и нисколько ему не помогло, а наоборот — отвлекло от дела. Он провел рукой по лбу, отгоняя посторонние мысли. К разочарованию от личности добавлялось еще одно: отчего-то ему казалось, что этот разговор станет поворотным пунктом во всей истории, однако пока ничего похожего не происходило. Надежды оставалось все меньше, хотя разговор еще не был кончен.

Плавного перехода к вопросу об алиби не получалось. Его, впрочем, никогда не получалось. Мышкину всегда хотелось ввернуть его как бы между прочим, и никогда из этого ничего не выходило. «Значит, и нечего тянуть», — сказал себе Мышкин и спросил:

— Скажите, пожалуйста… где вы были в тот день, когда погибла Козлова?

Он ожидал возмущения, обиды, вообще какой-нибудь бурной реакции, но Алеша, к его удивлению, отвечал как ни в чем не бывало, словно не замечая в вопросе никакого подтекста.

— Я вернулся с конференции… Ночь не спал — я в поездах не сплю, устал как собака. Помылся, поел и лег спать. И проспал целый день…

— Вы не собирались навестить ее в день приезда?

— Она сказала, что ее целый день не будет. Мы договорились, что она позвонит вечером, когда вернется.

— Как вы узнали о том, что случилось?

— Сказали по телевизору. Мать была у меня… Она включила, пока я спал…

— Ваша мать… она была у вас весь день?

— Да, с утра… Приехала часов в девять, кажется, — я уже спал…

— А знаете, это очень странно… — сказал Мышкин. — Во-первых, у Кати в дневничке было записано, что она в тот день ожидает визита некоего «А». Ну, это, допустим, могли быть и не вы. Тот же Антон мог быть… Но тут еще вот что… Катя звонила Агнии, звала ее в гости и говорила, что вы непременно придете. Я это знаю от Агнии.

— Катя звонила… Агнии?! Звала в гости?! — Алеша изумился до такой степени, что, казалось, упустил из виду основной смысл происходящего и не осознал, что его уличают во лжи. — Но… зачем?

Он уставился на Мышкина широко раскрытыми, непонимающими глазами, как будто ждал от него решения непостижимой загадки. Именно в эту минуту Мышкину пришло в голову, что очень может быть, это и есть те самые глаза…

— Это сложный вопрос, — ответил он, внимательно глядя на Алешу. — И, если хотите, мы его обсудим. Но… не сейчас. Сейчас не об этом речь.

— Я понимаю, — быстро сказал Алеша, отводя глаза. — Ну хорошо… Дурак я… Даже врать толком не умею. Был я там… Но только снаружи, у подъезда.

— Когда вы пришли? — перебил Мышкин. — В котором часу?

— Около половины четвертого… не помню точно… У подъезда милиция, «скорая», люди толкутся. Я подбежал, спросил, в чем дело, — тут же все рассказали, с восторгом, наперебой… — Он передернулся. — Я постоял сколько-то там, как в столбняке… и ушел.

— А почему вы сразу не сказали? Зачем пытались меня обмануть, я не понимаю? — с искренним недоумением поинтересовался Мышкин. — Что здесь скрывать?

Алеша опустил голову и помолчал.

— А знаете, — сказал он несколько секунд спустя, — стыдно как-то. Не поднялся, не вошел… Как будто сбежал. Смылся. Струсил.

— А почему, кстати, вы не вошли? — продолжал наседать Мышкин, которому это объяснение показалось на редкость несолидным.

Алеша снова помолчал, как будто что-то обдумывая.

— Я же говорю — струсил, — выговорил он наконец, тяжело вздохнув. — Боялся ее… увидеть… Вопросов ваших боялся. Вы бы сразу спрашивать начали — правда ведь? — а я не мог… я думал, вообще не выдержу…

— Вы знали, что Дерюгин там… в доме? — наугад поинтересовался Мышкин.

Алеша чуть заметно вздрогнул.

— З-знал… — сказал он с запинкой. — Просветили… добрые люди.

Его реакция показалась Мышкину странной. «До такой степени боится? — подумал он. — Что ж, не исключено…»

— Уточните, пожалуйста, в котором часу вы вышли из дому, — попросил он.

— Без чего-то три… или в три… примерно… Мать может подтвердить.

«Не сомневаюсь», — сказал про себя Мышкин, и тут Алеша словно опомнился.

— Я не понимаю, — вдруг заговорил он резко и быстро, почти захлебываясь, — вы что, меня подозреваете, что ли? Всерьез? Это же бред какой-то, безумие! Зачем? Зачем, я вас спрашиваю? Зачем мне ее убивать? Я ее любил, как… как я не знаю кто… как ненормальный. Я раньше вообще не знал, что это такое… и что такое бывает… Впрочем, это вас, конечно, не убеждает… Ну, тогда скажите мне хоть с практической точки зрения — зачем?

«А врать не надо!» — сурово прокомментировал про себя Мышкин.

— Успокойтесь, — сказал он уклончиво. — Сами подумайте: есть указания на то, что вы там были, вы это отрицаете… Это странно, согласитесь сами. Есть вещи чисто технические… Ладно… оставим это. Скажите-ка мне вот что… Кого подозреваете вы? Вы ведь наверняка кого-то подозреваете… Кто, по-вашему, мог это сделать?

— Как — кто? — На Алешином лице отразилось непритворное удивление. — Дерюгин, конечно!

Они уставились друг на друга и некоторое время сидели молча, пытаясь сообразить, что к чему.

— Почему? — выговорил наконец Мышкин. — Почему вы так уверены?

— Не пойму я, — тоскливо пробормотал Алеша. — Вы что, серьезно спрашиваете? Да потому, что он от ревности с ума сходил! Я ему тогда сказал: «Вы думаете, она после этого к вам вернется?» — и попал в точку. Нечаянно. Он понял, что меня убивать смысла нет. А оставить все, как есть, тоже не мог. И убил ее. Это же… просто. У вас что, доказательств против него не хватает или вы… его боитесь?

И снова померещилось Мышкину что-то смутно знакомое…

— Доказательств не хватает… — пробормотал он. — А ваши аргументы — это, знаете, все же не доказательства. Мог и другой кто-нибудь быть.

Алеша открыл рот, собираясь что-то сказать, но ничего не сказал и только махнул рукой.

На протяжении всего этого разговора Мышкина подмывало задать один совершенно неуместный и бестактный вопрос. Ему хотелось спросить: как это вышло, что вы променяли одну на другую? В этом вопросе не было ни малейшего укора, никакого подтекста, никакого «как вы могли!». Тут было совсем другое. Ему хотелось проверить самого себя. В общем-то он понимал этого Алешу, но сам своего выбора все-таки не сделал… А ему почему-то очень хотелось понять, какой бы это был выбор. Он сам не понимал, зачем ему это понадобилось. Вопрос не имел ни малейшего смысла хотя бы потому, что выбирать было не из кого: одной из конкуренток не было в живых, другая не имела к нему ни малейшего отношения. Конструкция была чисто умозрительная. Собственно, задачку поставила сама покойница. «Все должны любить Настасью Филипповну», — припомнилось ему. Разумеется, ничего подобного он не спросил, а вместо этого, по какой-то странной ассоциации, задал совсем другой вопрос, без видимой связи с предыдущим разговором.

— Вы ведь филолог? — для чего-то поинтересовался он.

Алеша кивнул.

— А чем вы занимаетесь, если не секрет?

Алеша явно удивился, но не стал спрашивать, какое это имеет отношение к делу, а просто ответил:

— На данном этапе — прозой девятнадцатого столетия. Русской.

— Всей сразу? — в свою очередь удивился Мышкин.

— Нет-нет. — Алеша покачал головой. — Не Толстой, не Достоевский. Даже не Гончаров и не Лесков. Литературная среда, атмосфера, писатели второго и третьего ряда. Всякое такое…

И в третий раз Мышкину что-то померещилось… На этот раз ощущение было настолько острым, что ему захотелось немедленно выгнать собеседника и сосредоточиться, пока еще оставался шанс понять, что это было. «А что мне, собственно, от него еще нужно? — как-то вяло подумал он. — Да пожалуй, все…»

— Ладно, Алексей Дмитриевич, — сказал он. — Довольно на сегодня, я думаю…

— На сегодня? — насторожился тот. — Меня… еще вызовут?

— Точно не знаю, — честно признался Мышкин. — Скорее всего да.

— Понятно, — уныло пробормотал Алеша. — Всего хорошего.

Он принял из рук Мышкина подписанный пропуск и понуро направился к выходу. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг застыл, как будто о чем-то вспомнив, и обернулся к Мышкину.

— Скажите… — пробормотал он с совершенно растерянным видом. — Это правда, что Катя звонила Агнии и… приглашала в гости? Вы это… не для того, чтоб меня… поймать?

— Не для того. Так говорит Агния, — терпеливо повторил Мышкин. — Не думаю, чтобы она это сочинила. Да и зачем? Впрочем, вам виднее…

— Н-нет, она не сочиняет… — покачал головой Алеша. — Но ведь это безумие? — добавил он с какой-то странной, беспомощно-вопросительной интонацией.

— У них были сложные отношения, — уклончиво проговорил Мышкин. — Вы тут, может быть, кое-что проглядели…

— Я не проглядел… Я не хотел… видеть… Ну ладно. — Алеша устало махнул рукой и вышел из кабинета.

«Еще хотелось бы знать, что они в нем все-таки нашли, причем обе», — сварливо подумал Мышкин, глядя ему вслед, — и тут же сам над собой от души поиздевался.

Как только за Алешей закрылась дверь, Мышкин вскочил и повернул ключ в замке. Секунду спустя он тяжело вздохнул и повернул ключ в обратную сторону. Запираться не имело смысла — если бы кто-нибудь постучал, он все равно не выдержал и открыл бы. «Нужно быстренько, быстренько все это обдумать, пока никто не пришел, — сказал он сам себе. — Прежде всего, этот разговор. Пойдем по обычной схеме… Допускаю ли я, что он — убийца?» Мышкин немного поразмыслил и ответил совершенно честно, причем ответ удивил его самого: «Не знаю». Он еще раз старательно перебрал в памяти свои и Алешины реплики и вынужден был признаться, что у него не сложилось никакого мнения, интуиция молчит. «Это потому, — подумалось Мышкину, — что разговора не получилось. И между прочим, скорее всего по моей вине. Как-то я на него с самого начала смотрел… не так. А как? А так! Черт знает как я на него смотрел! Похож — непохож, что они в нем нашли — как будто он не подозреваемый, а конкурент мой, ей-богу! Как будто я тут не убийство расследую, а отношения выясняю. Вот и не понял ничего. Конечно, при таком подходе ничего не поймешь! Ну, хорошо, интуиция молчит — попробуем рассуждать логически. Мотива не видно. То есть просто совсем не видно. Он пытался убедить меня, что это Дерюгин… Надо полагать, он действительно так считает — разумеется, если он сам не убийца… Иначе какой ему смысл подставлять Дерюгина? Если бы Катя была жива, тогда другое дело, тогда было бы понятно. Но теперь?.. Инцидент исчерпан… Делить больше нечего. Но вот что странно… Чего-то он все-таки недоговаривает… Интуиция мне, конечно, отказала, но не до такой же степени… Постеснялся признаться, что был возле дома… Малодушия постеснялся. Тоже, между прочим, странно. Тут, казалось бы, не до этических тонкостей… Когда я сказал, что против Дерюгина нет доказательств, он что-то хотел… но смолчал. Знает про пистолет и отпечатки? В таком случае это все-таки он… — Мышкин вздохнул и потер лоб рукой. — Хожу по кругу… Стоп! Но что-то там было такое… совсем из другой оперы… Что-то такое, что я его чуть не выгнал… и даже в общем-то выгнал… Что же это было-то, Господи? Я спросил… да, кажется, я спросил его, чем он занимается. Он ответил: русской прозой, писателями второго ряда… Что-то тут есть… — И тут его осенило. — Что там говорила Агния? «Мы познакомились из-за дурацкого квипрокво, устроители все напутали…» — Он вскочил со стула и забегал по комнате. — Ну конечно же! Вот она, точка пересечения! Только что же все это значит?»

Ему не удалось понять, что это значит, потому что по местному позвонил Гаврюшин, сообщил, что только что спровадил Зуева, и попросил разрешения зайти. «Придется отложить, — огорчился Мышкин. — Ну ничего. Теперь уж я не забуду».

— Ну как? — спросил он входящего Гаврюшина. — Сделали котлету?

Гаврюшин потянулся, как сытый кот, и кивнул.

— Как следует! — сообщил он с довольным видом.

— Вы, Женя, — как тигр после удачной охоты, — усмехнулся Мышкин, сознательно повысив сытого кота в ранге. — Расскажите, пожалуйста.

— Сначала он огрызался, — сообщил Гаврюшин. — И еще как! Но я его быстренько… Так и так, говорю, Роговы рассказали нам о вашем посещении… Так что, говорю, подумайте, не лучше ли нам поговорить серьезно. Он, надо сказать, позеленел… но сначала все-таки рыпнулся. «Роговы ваши, говорит, наркоманы, темные личности. Кто им поверит?» А я ему: «Ничего подобного. Проблемы с наркотиками только у Татьяны. И кстати, ее недееспособной тоже никто не признавал, а Илья — так вообще полноценный член общества. Так что, говорю, два свидетеля против вас. А кроме того, говорю, скажите, пожалуйста, откуда это вам известно про наркотики? Выходит, вы за ними следили? Очень, говорю, все это странно. То, что вы пытаетесь утопить Дерюгина, не подлежит сомнению. Вопрос в том, зачем вам это нужно. Чтобы выгородить себя или для других целей?» Вот тут он шухернулся, инспектор. То ли он допер, что сам под подозрением, то ли понял, что за Роговых тоже по головке не погладят… В общем, не вдаваясь в подробности… Чайковский его нанял, две недели назад. Можно было сообразить… Насчет аукциона-то вы правильно угадали. История такая… Этот Чайковский вроде бы сдался заранее — так вышло, что у Дерюгина были все козыри, но ему, Чайковскому, эта история была как кость в горле. Где-то он там просчитался и не мог успокоиться. Убивать он Дерюгина не собирался — у них там, знаете, свои отношения… правила… Он хотел убрать его с дороги на время, совсем ненадолго. Заметьте, что у Дерюгина с Зуевым отношения непростые — это, оказывается, кому надо, давно известно. И вот этот Чайковский каким-то образом выходит на Зуева и говорит: «Помоги мне!» То есть не говорит, ясное дело, а требует. «Ты, говорит, дерюгинский мозговой центр — вот ты и думай. Дерюгина ты хорошо знаешь…»

— Постойте, Женя, — перебил заинтригованный Мышкин. — Он его что, купил?

— А хрен его знает! — пожал плечами Гаврюшин. — Зуев говорит — не купил, а угрожал. У него сын… Может, и правда. А может, и купил. Хотя он вроде и так не бедствует.

— Понятно, — кивнул Мышкин. — И что же? Он согласился?

— Вот тут любопытный момент, — сказал Гаврюшин. — Он не отказался, но ничего не придумал. Не смог. Дрожал как овечий хвост — сам говорит. Все это, инспектор, как вы понимаете, его версия… Сына хотел за границу переправить, в какую-нибудь закрытую школу. Как раз договаривался, когда ездил. А все равно страшно. А тут вдруг такая история, такое совпадение. Неслабо, согласитесь. Зуев прямо-таки счастлив — с того самого момента, как у козловского подъезда народ сообщает ему, что Козлову убили и Дерюгин как раз сейчас там… Козлову ему, может, и жалко, но, с другой стороны, она его уже несколько раз посылала куда подальше… Я его спрашиваю, между прочим: «Чего же вас туда опять понесло?» Ну, тут он, инспектор, сказал матом, не для ваших нежных ушей. «А фиг его знает, говорит, зачем. Как магнитом тянуло, как медом намазано… Наговорил ей с три короба — будто у меня к ней дело…» Ну, не важно. В общем, он думал, проблема решилась сама собой. И тут — мы с вами, с нашим алиби, то есть не с нашим, разумеется, а с его. Ну, он и решил вмешаться и подправить… в меру сил и разумения. Конечно, думал, что Роговы побоятся высунуться… Повторяю, инспектор: это его версия. Очень может быть, что все вранье, от первого до последнего слова…

— Разумеется, — задумчиво кивнул Мышкин. — Но если это правда… то вот что любопытно… Получается, что он действительно думал, что это Дерюгин. Так ведь?

— Так, — подтвердил Гаврюшин. — Ну и что с того?

— Нет, это странно. Можно подумать, что убийство из ревности — самое обычное дело и встречается в наше время на каждом шагу. «От прав моих не откажусь или хоть мщеньем наслажусь!» И никого это не удивляет. Надо же! Между тем это случается не так часто и скорее в другом социальном слое, причем действующие лица, как правило, пребывают в состоянии опьянения.

— Дерюгин — горяч… — напомнил Гаврюшин. — Как нам разъяснили сведущие люди… Специально держит Василия, чтоб тот его охолаживал…

— Не совсем так, я думаю… На одних эмоциях таких денег не сделаешь. Не охолаживал, я думаю, а проверял расчеты. Это ведь не одно и то же… Ну, не знаю…

— Я вам больше скажу, — задумчиво добавил Гаврюшин. — Очень может быть, что он к Роговым шел, действительно считая, что они подкуплены и врут. Потому что иначе на что же он рассчитывал?.. Я ему говорю: «У нас есть основания полагать, что они говорят правду». Это я с ваших слов, инспектор, заметьте. Основания-то тоже, прямо скажем, не фонтан. Ну ладно… «А я, говорит, им не верю…» И все тут.

— Вот я и говорю, что это странно. Сплошные романтики кругом. Убийство из ревности не исключено, — я только хочу сказать, что это все-таки не самый стандартный вариант… И я не понимаю, почему их это не удивляет…

— Их? — насторожился Гаврюшин. — Что, «жених» тоже на Дерюгина катит?

— Ну да, — кивнул Мышкин и вкратце пересказал ему свой разговор с Алешей. Некоторые детали он при этом все-таки опустил — не потому, что хотел держать их в секрете, а потому, что не хотел обсуждать, не разобравшись. Рассказывая, он снова испытал острейшую потребность остаться в одиночестве, чтобы все как следует обдумать и сопоставить.

Гаврюшин, по-видимому, испытывал нечто подобное — во всяком случае, выслушав мышкинский рассказ, он вдруг объявил, что у него есть дела и кое-какие соображения, которые хорошо бы обдумать, поэтому он, пожалуй, пошел бы к себе и поработал, если, конечно, инспектор не возражает. Инспектор не только не возражал, но в ответ на это объявил с величайшим энтузиазмом, что он и сам тоже… ужасно устал и, пожалуй, возьмет да и поедет сейчас прямо домой. На том они и порешили и разошлись до следующего рабочего дня.

Аня возвращалась домой из библиотеки. Угрозыск угрозыском, а сессию все-таки нужно было сдавать. День, впрочем, прошел совершенно впустую. «И все из-за дурацкой мнительности, — ворчала она про себя, шагая по темной улице и стараясь дышать в воротник. — Надо же, холодина какая! Если мне и дальше будет мерещиться — пожалуй, вылечу из университета… или просто попаду в психушку…»

Сперва ей показалось, что девочки в библиотеке, на выдаче, смотрят на нее как-то… особенно заинтересованно. Но об этом она довольно быстро забыла и, может быть, и не вспомнила бы, если бы не буфетчица. Потому что буфетчица, безусловно, смотрела на нее с особенным выражением, просто ела ее глазами и даже, кажется, собиралась что-то сказать, но в последний момент передумала.

«Называется — мания преследования», — сказала себе Аня, входя во двор своего дома, и, вздрогнув, застыла на месте. В глубине, у подъезда, ей померещилась темная фигура. Секунду она стояла не двигаясь и изо всех сил вглядывалась в морозную мглу, пока не заслезились глаза. У подъезда царили полная тишина и неподвижность. «Вот я и говорю — мания преследования», — сердито сказала себе Аня и двинулась вперед — впрочем, все-таки с некоторой опаской. Темная фигура отделилась от стены в тот момент, когда она поравнялась с подъездом. Аня судорожно вцепилась в ручку двери и хотела закричать, но тут фигура повернулась так, что висевшая над дверью лампа осветила лицо, и она узнала Алешу. Она машинально рванула дверь на себя, инстинктивно желая одного — проскочить мимо, не видеть, не слышать, нету этого человека, нету… Но Алеша успел удержать ее за локоть.

— Аня, — сказал он, — ровно два слова…

Она растерялась, опустила голову и застыла.

— Аня, я был у Мышкина — это… в угрозыске…

— Я знаю, — прошептала она одними губами.

— Он сказал, что Катя тебе звонила… что она звала тебя прийти… вместе со мной…

Аня молчала.

— Я не знал… Значит, это из-за тебя… то есть ей нужно было, чтобы ты… на тебя было рассчитано?..

— Ну, я думаю, не только… — Эти слова Аня проговорила с великолепным издевательским великодушием. Что-то такое начинало подниматься у нее в душе, какая-то волна… раздражение? злорадство?

Алеша не почувствовал подвоха.

— Ну, может, не только… Наверное, не только, но все-таки…

— А я знаю, где ты был в тот день, — медленно проговорила Аня. — Куда ты ходил… Я шла за тобой… всю дорогу… Хотела поговорить… но так и не смогла решиться…

— А я знаю, как ты ее ненавидела… Там… Сологуб валялся… Серия «Серебряный вихрь»…

Оба умолкли, как-то дико глядя друг на друга.

— Прости меня, Анечка, — вдруг сказал Алеша. — Ради бога, прости… за все…

И вот тут она сняла варежку, задумчиво посмотрела на свою ладонь, а потом размахнулась и влепила ему пощечину, настоящую пощечину, увесистую пощечину оскорбленной женщины, испытывая при этом несказанное наслаждение. Потом она быстро развернулась и вошла в подъезд, но почему-то не поехала на лифте, а побежала вверх по ступенькам, приговаривая про себя: «И, как гром, его угроза поражала мусульман» — что было на первый взгляд совершенно некстати.

ГЛАВА 9

«Заболеваю я, что ли? Или просто промерз? — думал Мышкин, отпирая дверь своей квартиры и ежась от холода. — Сварю-ка я глинтвейн, вот что».

Он вылил в кастрюльку остатки красного вина из бутылки, нашел в шкафчике все необходимые специи и даже обнаружил в холодильнике два полузасохших апельсина. Минут через пятнадцать он сидел в своем любимом кресле, со стаканом глинтвейна в руке и при выключенном телефоне, что позволял себе крайне редко. На этот раз ему думалось гораздо лучше. Ощущение паники от грозящего провала почему-то прошло. Напротив, возникло что-то вроде вдохновения. «И все из-за чего? — мысленно одернул он сам себя. — Из-за крошечной детали, которая, может быть, еще и не сработает… А телефон, кстати, придется включить».

Он встал, сунул вилку в розетку, снял трубку и задумался. «Кому звонить — ему или ей?» Ему хотелось позвонить Агнии — именно поэтому он обошелся с собой сурово и позвонил Алеше. К телефону никто не подошел. Тогда он нажал на рычаг и с чистой совестью набрал номер Агнии.

— Я слушаю, — ответил знакомый ясный голос.

— Добрый вечер, Агния. Это Мышкин. У меня к вам один вопрос.

— Пожалуйста.

— Вы говорили про квипрокво… Крымов занимается Соллогубом?

— Ну да. — Он услышал по голосу, что она улыбается. — Только не тем, что я, не Тетерниковым, а настоящим Соллогубом, графом Соллогубом, через два «л», из девятнадцатого века… Слышали?

— Слыхал… — сказал Мышкин. — «Тарантас»… И кажется, что-то еще, но больше я не знаю…

— Правильно! А устроители напутали и поставили нас в одну секцию. Сунули его в двадцатый век. Да зачем вам это все? — с любопытством поинтересовалась она.

— Потом объясню, — сказал Мышкин. — Если сам пойму. Большое спасибо, Аня. Всего хорошего.

«А ведь у нее хорошее настроение, — подумал он, вешая трубку. — Голос веселый. Интересно, с чего бы?..»

Он снова выключил телефон и вернулся в свое кресло. «Так… Это совпало. И что с того? Это может ничего не значить, — сурово одернул он самого себя, с единственной целью — обуздать азарт, одолевавший его все сильнее, и рассуждать хладнокровно. — Может… Ладно, это мы, разумеется, учтем и временно вынесем за скобки… Будем временно исходить из того, что эта деталь имеет некоторый смысл… Что у нас получается? Если Сологубы перепутаны — другими словами, если имелся в виду граф Соллогуб, а на сцене оказался Федор Сологуб, он же — Тетерников… то кое-кого это скорее всего обеляет, зато, безусловно, вводит в круг третье лицо, причем лицо, информированное наполовину. Именно наполовину!.. И кто это, хотел бы я знать?» На секунду ему вновь стало не по себе. Вдруг показалось, что это — тупик и нужно не размышлять, а продолжать копить информацию. «Нет, — решительно сказал он себе, — это дело… — он немного подумал и нашел определение, которое показалось ему приемлемым, — концентрическое… Причем круги множатся и множатся, но не… сужаются… Не-ет, хватит! Даешь умственный прорыв! Так что не будем распускаться…»

Он размышлял до глубокой ночи и в конце концов отправился спать в состоянии полной растерянности. Вывод, к которому он пришел, оказался очень странным, чтобы не сказать — бессмысленным…

На следующий день выяснилось, что Мышкин все-таки идеализировал начальство. Впрочем, надо отдать должное Терещенко, он и так проявил чудеса терпения. С утра Мышкину пришлось выдержать беседу не то чтобы суровую — скорее наоборот, — но именно потому особенно неприятную. На этот раз Терещенко выбрал стилистику: «Ну что же ты, старик? Я на тебя надеялся…», и Мышкин решительно не знал, как на это реагировать.

— Знаете что, Геннадий Петрович, — сказал он в конце концов. — Дайте мне еще два-три дня в таком же режиме… А там я уже в случае чего сам приду сдаваться…

— В таком же — это в режиме благоприятствования? — уточнил Терещенко.

Мышкин кивнул:

— Ну, в общем, да…

— Ну, в общем, нет! — Терещенко хлопнул рукой по столу. — Я тебя еще столько же трогать не буду, хрен с тобой, но чтобы никаких «сдаваться»! Да что ты мне тут!.. Тебе самому должно быть противно. — И дальше понес нечто совсем уж несусветное. — У такого, как ты, висяков быть не должно!

— П-почему? — Мышкин даже заикнулся от изумления.

— П-потому! — передразнил Терещенко. — Потому что ты у нас как из книжки. А если в книжке сыщик — импотент… ну, в широком смысле… то на хрен такая книжка кому нужна! Ладно, иди…

Мышкин вернулся к себе в некотором обалдении. У дверей его поджидали Гаврюшин и верный Коля. Гаврюшин смотрел непроницаемо, Коля — сочувственно.

— Вломили? — лаконично поинтересовался Гаврюшин.

— Черт знает что он говорит! — в сердцах воскликнул Мышкин и тут же, спохватившись, умолк.

Все трое вошли в кабинет. Гаврюшин только открыл рот, собираясь что-то спросить, но не успел — в эту минуту зазвонил телефон. Мышкин снял трубку.

— Да, — сказал он. — Да, пожалуйста. Да, я на месте. Хорошо, жду.

— Это еще кто? — поинтересовался Гаврюшин, когда Мышкин повесил трубку. — Если, конечно, не секрет…

Мышкин обвел своих сотрудников недоумевающим взглядом.

— Нас собирается почтить своим присутствием лично господин Дерюгин, — растерянно сообщил он. — Сейчас приедет.

— Зачем — не сказал? — в возбуждении поинтересовался Гаврюшин.

— О чем-то хочет спросить… — Мышкин пожал плечами. — Скоро узнаем…

Дерюгин появился минут через двадцать. Мышкин отметил про себя, что выглядит он, пожалуй, даже хуже, чем в прошлый раз. Он заметно осунулся, глаза были пустые и усталые. Вообще он производил странное впечатление. Мышкин попытался сформулировать для себя, в чем дело, и понял, что имидж энергичного и уверенного хозяина жизни, видимо, приросший к Дерюгину, как вторая кожа, находился в странном противоречии с какой-то внутренней отрешенностью и рассеянностью, сквозившей в его взгляде и жестах. Увидев, что Мышкин не один, он заметно поморщился, но смолчал. Гаврюшин и Коля то ли не заметили его недовольства, то ли проигнорировали, что Мышкин внутренне одобрил.

— Я хотел спросить вас вот о чем… — начал Дерюгин, усаживаясь и обращаясь исключительно к Мышкину. — Удалось вам что-нибудь выяснить?

«Всего-то!» — хмыкнул про себя Мышкин, вслух же очень вежливо сказал следующее:

— Это сложный вопрос, Антон Антонович, согласитесь сами… Кое-что мы, конечно, узнали. Но я, как вы, вероятно, догадываетесь, не имею права этого разглашать…

— Хорошо, — мрачно кивнул Дерюгин. — Я спрошу иначе. Есть ли какой-нибудь шанс, что вы это дело раскроете?

Мышкин развел руками, пожал плечами — словом, сделал все, что делает человек перед тем, как ответить: «Кто знает… Мы приложим все усилия…» или что-нибудь в этом роде — и вдруг, к полному изумлению Гаврюшина, сказал совсем не то:

— Как вам сказать… Я думаю, разгадаем, — причем, что особенно поразило слушателей, довольно уверенно.

— Хорошо, если так! — Дерюгин удовлетворенно кивнул. — Я вам верю. Теперь вот что… Чего вам от Васьки надо?

— От Васьки — это от Зуева? — уточнил Мышкин.

— От него.

Мышкин немного подумал и решил раскрыть кое-какие карты — опять-таки к полному недоумению Гаврюшина, который был уверен, что сейчас Мышкин пошлет любознательного Дерюгина куда подальше — разумеется, в присущей инспектору деликатной манере. Когда этого не случилось, Гаврюшин почувствовал, что перестает понимать, что к чему.

— Видите ли… — осторожно начал Мышкин. — Дело в том, что Зуев для чего-то наведался к Роговым, соседям Козловой… Нас это, разумеется, заинтересовало.

— Это не он, — мрачно заявил Дерюгин. — Ни при чем он здесь. Под меня он копает — это да. Но убивать он ее не убивал…

— А почему, собственно, вы так уверены? — быстро спросил Мышкин, попутно отметив про себя, что информация про поход Зуева к соседям Дерюгина нисколько не удивила. «Параллельное следствие? — подумал он. — Следят друг за другом? Очень может быть…»

— Я его сто лет знаю, — твердо сказал Дерюгин. — Не тот тип. Васька расчетливый, сто раз отмерит, за то и держим. Исподтишка пакостить, подстроить что-нибудь… какую-нибудь такую комбинацию подлую… это пожалуйста, но убить не убьет. Да и на меня он попер, надо думать, не сам по себе… а по указке… — Глаза его мрачно сверкнули. — Я понимаю, — он заметил, что Мышкин собирается заговорить, и протестующе поднял руку, — сейчас вы скажете — это не доказательство. Но хоть подумайте… в эту сторону, чтоб время зря не тратить. То есть не в эту, а, наоборот, — в другую… Точно вам говорю — это не он.

— Я не это хотел сказать, — покачал головой Мышкин. — У меня тоже к вам вопрос… Почему вы сказали, что не знаете Катиного жениха?

— Сказал, потому что не знаю, — ответил Дерюгин по некотором размышлении.

— Вы подошли к нему как-то раз у Катиного дома… — напомнил Мышкин, словно рассказывая совершенно постороннюю историю.

Дерюгин взглянул на него исподлобья.

— Так вот оно что… — протянул он со странной, насмешливой интонацией. — Угадал, значит. Подходил, это верно… И даже припугнул его. Только я… не к жениху подходил. Я не знал, жених он или не жених. Просто подошел к тому, который к ней чаще других таскался. Я за ней, скажу вам честно, следил одно время… Значит, угадал… — повторил он. — А кто он и что, я и сейчас не знаю. Может, вы мне скажете?

— Извините, нет, — усмехнулся Мышкин. «Все это странно, — промелькнуло у него в голове. — Следить следил, а самого главного не выяснил. Чепуха какая-то. Врет? Пожалуй… Зачем?»

— Ладно, — сказал Дерюгин, поднимаясь. — Если у вас все, то у меня — тоже. Пойду я… Вы меня обнадежили. Спасибо, до новых встреч.

— До свидания, всего хорошего, — вразнобой ответили Мышкин, Гаврюшин и Коля.

— Ничего не понимаю, — сказал Гаврюшин, как только за Дерюгиным закрылась дверь, немало подивив Мышкина такой откровенностью. — Зачем он приходил? Узнать, как дела?

Мышкин молчал, о чем-то размышляя.

— Сказать, чтоб мы не трогали Зуева? — продолжал наседать Гаврюшин. — Зачем? Неужто он так в нем заинтересован? Он, говорит, под меня копает, и тут же — не замай! Это что ж такое?

— А может, он хочет указать нам на кого-то другого… — задумчиво проговорил Мышкин.

— Если хочет, то почему не указывает? — резонно поинтересовался Гаврюшин. — И на кого?

— Да, это вопрос… — неопределенно пробормотал Мышкин.

Гаврюшин уставился на него с величайшим подозрением во взоре и совсем было открыл рот, чтобы что-то спросить, но внезапно передумал, махнул рукой и встал.

— Я вижу, вы не настроены делиться, инспектор. Дело ваше… — бросил он, отчего-то краснея. — Я иду к себе…

— Да я… — начал было Мышкин, но Гаврюшин уже ушел.

Мышкин огорченно покрутил головой, глядя ему вслед.

— Чего это он? — робко поинтересовался Коля.

Мышкин пожал плечами:

— Видимо, он решил, что я что-то знаю, но не хочу говорить…

— А… а вы знаете? — неожиданно брякнул Коля.

— Что именно? — уточнил Мышкин. — Что вы имеете в виду?

— Я говорю… Вы знаете… кто убил? — выговорил Коля, замирая от любопытства.

Мышкин посмотрел на него совершенно отрешенным взглядом.

— А я, Коля, не знаю, знаю я или не знаю, — задумчиво сообщил он. — Вот в чем беда. Потому-то я и не знаю, что Жене сказать…

— Как это — не знаете, знаете или не знаете? — путаясь в словах, переспросил Коля.

— А вот так, — сказал Мышкин. — Так оно и есть. С одной стороны, мне кажется, я знаю, кто это сделал… а с другой — не получается у меня… не сходится… Не пойму, как это может быть. Все-таки ошибся, наверное…

Он сокрушенно покачал головой.

— Не расстраивайтесь! — внезапно воскликнул Коля, глядя на Мышкина сверкающим взглядом. — Все равно разгадаете, вот увидите!

— Почему? — искренне удивился Мышкин.

— А видно по вам! У вас вид такой! — бестолково, но убежденно объявил Коля. — И потом, вы… ну… вы — необычный…

«Ну надо же! — сердито подумал Мышкин. — В одну дуду с Терещенко! Что это они из меня литературу делают?!»

— Почему это я необычный? — возмутился он вслух.

— Конечно, необычный! — упорно гнул свое Коля. — Вы все знаете, вас все слушают, вам все рассказывают… И говорите вы необычно, не как все…

— Нормально говорю… — пробурчал Мышкин.

— Ну да… но не всегда.

— Ну хорошо, — вздохнул Мышкин. — Пусть так. Оставим это. Что я могу поделать, в конце концов… Вот что, Коля… Я, пожалуй, сейчас поеду… К Роговым…

— Опять к Роговым? — удивился Коля. — Про Зуева выяснять? Или они все-таки чего-нибудь наврали?

— Нет, они не наврали. Просто… нужно кое-что уточнить…

— Все, молчу, — замахал руками Коля. — Больше не спрашиваю. Только… вы мне потом расскажете?

— Вам — первому, — улыбнулся Мышкин. — Было бы что…

Коля покинул кабинет на цыпочках — от почтительности. Мышкин подвинул к себе телефон, собираясь позвонить Роговым, и вдруг снова впал в задумчивость. «Почему, собственно, я решил, что догадался? — придирчиво спросил он себя. — У этой версии есть кое-какие достоинства… например, в ней сходятся некоторые детали, которые иначе никак не сходятся… но ведь, откровенно говоря, недостатков в ней все-таки больше… Да не недостатков — дыр! Прежде всего — мотив. Он есть, он даже очевиден, но… неубедителен. Убейте меня — неубедителен! И потом… как раз то, что меня к этой идее привело, меня же от нее и отталкивает. Потому что уж слишком похоже… Чудеса, да и только. Съезжу все-таки…»

Он заставил себя встряхнуться и набрал номер. Говорить нужно было как можно спокойнее и приветливее — ему совсем не хотелось их пугать. Разумеется, они все равно испугались, и Мышкину пришлось несколько раз повторить, что у него нет к ним никаких претензий, что он просто хотел бы уточнить одну деталь и очень надеется на их помощь и, кстати, на их память, потому что совсем не факт, что они эту деталь запомнили…

Дверь открыл Илья. Мышкин проследовал за ним в комнату и сел на стул. Секунду спустя туда же вошла Татьяна. Она поздоровалась и встала, прислонившись к стене, глядя исподлобья.

— Я так понял, что вы хотите… — начал Илья.

— Я хочу чаю, — перебил Мышкин. — Если не трудно. Горячего чаю… и уже потом — информации…

Обстановка немного разрядилась, на что он и рассчитывал. Все трое перебрались на кухню, Татьяна захлопотала, заваривая чай и подавая чашки, Илья закурил, слегка приоткрыв форточку, Мышкин сел на табуретку и вытянул ноги.

— Сейчас вам захочется послать меня к черту, — сообщил он самым безмятежным тоном. — И я вас вполне пойму. И все-таки я прошу вас набраться терпения и рассказать мне еще раз, с самого начала, все, что происходило в тот день, когда погибла Козлова. Как к вам пришел Дерюгин, что вы услышали и так далее…

Роговы переглянулись.

— Вы нас подлавливаете? — с горечью пробормотал Илья. — Думаете, мы собьемся, позабыли что-нибудь…

Мышкин сделал протестующий жест.

— Клянусь! — торжественно сказал он. — Ей-богу, нет. Себя я подлавливаю, себя, а не вас, понимаете? Пытаюсь понять, не упустил ли я чего, и если упустил, то где…

Илья вздохнул и покорно приступил к очередному рассказу. Мышкин исподтишка поглядывал на Татьяну. Несколько раз ей явно хотелось вмешаться и поспорить, но она удержалась.

— Я сказал: «Да что ты, Антон? Может, это она сама куда-то ушла…» — говорил Илья. — И тут заиграла музыка…

— Какая? — быстро перебил Мышкин.

— Какая музыка? — растерянно переспросил Илья.

— Да.

— Новый альбом Киры Мун, — ровным, бесцветным голосом проговорила Татьяна. — Называется «Черный павлин». Катька его накануне купила, специально куда-то гоняла.

— Точно, — подтвердил Илья.

Мышкин дослушал историю до конца, изредка кое-что уточняя, и спросил:

— А что, кстати, сейчас происходит в Катиной квартире? Там кто-нибудь живет?

— Катькина мать живет, — снова ответила Татьяна. — Но это временно. Она ее вроде продавать собирается, не то менять…

Мышкин допил чай, поблагодарил Роговых за помощь и откланялся.

Перед дверью Катиной квартиры стоял человек. Он был в длинном сером пальто и в шапке, кроме того, Мышкин видел его со спины и поэтому Сначала не узнал. Но вот человек, нажав кнопку звонка, снял шапку и провел рукой по лысой голове…

Времени на размышления не было. Мышкин не успел сообразить, что лучше — подойти сейчас или перехватить его на выходе, или вообще дать ему уйти, а потом поговорить с Катиной матерью. Все это вихрем промелькнуло у него в голове, а ноги тем временем уже несли его вперед. Он очутился за спиной у генерала ровно в ту секунду, когда дверь открылась. В результате женщине, стоявшей в коридоре, предстала такая картина: огромный, немного сутулый, бритоголовый мужчина перед дверью, а сзади и чуть справа — еще один, державший над плечом первого раскрытое удостоверение сотрудника угрозыска. Неизвестно, какое это произвело на нее впечатление — во всяком случае, она отступила в глубь квартиры и впустила обоих. Вид у нее, впрочем, был чрезвычайно удивленный. Мышкину показалось, что удивление относится в первую очередь к его удостоверению и, может быть, к нему самому, из чего, по-видимому, следовало, что визит генерала удивил ее меньше или не удивил вовсе. «Они могли быть знакомы через девочек… по школе, могли встречаться на родительских собраниях, — подумал Мышкин. — Хотя Татьяна, кажется, говорила, что Катя была при бабушке, а мама тут была особенно ни при чем…»

Генерал повел себя странно. Несколько секунд он не оборачивался, хотя, безусловно, сразу понял, что он не один. Мышкину послышалось брошенное шепотом сквозь зубы слово «shit» — впрочем, могло и померещиться, потому что уж очень напрашивалось по контексту. Во всяком случае, когда генерал обернулся, на лице у него была улыбка — несколько похожая на оскал, но все-таки это усилие следовало оценить. «Черт, забыл спросить, как ее зовут», — вдруг сообразил Мышкин, глядя на изящную блондинку лет сорока пяти, не сводившую с них больших, серых, сильно накрашенных глаз. Очень обыкновенная была женщина, хотя и хорошенькая…

— Валентина Петровна, — внушительным басом заговорил генерал, тем самым решив проблему, — извините, бога ради. Мне нужно сказать товарищу… э-э… господину… пару слов наедине…

— Пожалуйста, — пожав плечами, сказала женщина.

Она провела их в комнату — другую, не ту, в которой случилась трагедия, та была плотно закрыта — и вышла. Мышкин огляделся. Комната была маленькая, меньше той, заставленная ящиками и коробками, — здесь явно готовились к переезду. Мышкин и генерал сели на стулья, сиротливо стоявшие у стены. Генерал помолчал, собираясь с мыслями, подъехал со своим стулом к Мышкину, наклонился к нему и заговорил.

— Я думаю, лучше сказать все как есть… — начал он. — Хотя, откровенно говоря, очень не хочется. Но раз уж так вышло — ничего не попишешь. Я… Я должен сделать вам одно признание… Как мужчина мужчине. Но поймите меня, господин Мышкин, я очень, очень надеюсь на вашу… как это говорится-то?.. дискретность, что ли?

— Скромность, — подсказал Мышкин.

— Ну да, ну да, — закивал генерал. — Скромность и сдержанность. Я вас, можно сказать, просто умоляю… Если жена узнает, будет ужасно, но если дочка — это вообще страшно себе представить… Я от этой девочки разум потерял, — сообщил он после секундной паузы. — Просто потерял разум, знаете, как это бывает? Вы меня понимаете… как мужчина… Она приходила… к дочке… А я каждый раз прямо на стенку лез… Ну вот… Терпел, терпел… и не выдержал. А она, ей-богу, с каждым разом все лучше и лучше, просто с ума сойти. У нас дома колье было, бриллиантовое, старинное… Бабки моей… Я ей подарил… В сумочку сунул, с запиской, пока она у дочки сидела… А сумочка — в передней…

— Она приняла? — не удержался Мышкин.

— Она-то? Еще как! По телефону позвонила. Смеялась… Ну вот… Тогда мне, верите ли, было наплевать… на все наплевать. А тут жена говорит: «Давай, говорит, дочке колье подарим, к окончанию университета…» Я этой… матери Катиной… целую историю сплел — якобы оно ворованное, денег обещал — и заплачу! — чтоб она его нашла и мне вернула. Вы по своим делам к ней пришли? — неожиданно прервал он самого себя.

Мышкин кивнул:

— По своим.

— Ага, ну ладно, ну ладно, — засуетился генерал. — Тогда я в другой раз… — И прежде чем Мышкин успел что-либо предпринять, вскочил и пулей вылетел в коридор, а затем и из квартиры, на ходу крикнув: — Извините, Валентина Петровна. Вам сейчас не до меня. Я в другой раз зайду. Не забудьте, что я вам говорил!

Мышкин не стал его преследовать. Он остался сидеть в одиночестве, обдумывая услышанное. В комнату заглянула Катина мать. Вид у нее был совершенно растерянный.

— А… вы?.. — начала она — и умолкла, явно не зная, что спросить.

— Садитесь, Валентина Петровна, — устало вздохнул Мышкин. — И объясните мне, ради бога, в чем дело. Зачем он приходил?

— Да я не знаю… — пролепетала она. — Просто… поговорить…

— Поговорить? — переспросил Мышкин. — И часто он к вам захаживал… в последние двадцать лет?

Она промолчала.

— Знаете, Валентина Петровна, — сказал Мышкин, — вы мне лучше правду скажите… Потому что… вы, может быть, не понимаете… но тут дело пахнет очень серьезными вещами… Нехорошо это дело пахнет… Утаиванием улик и, может быть, прямым пособничеством… Придется вызвать вас для дачи официальных показаний…

Он действовал наугад, произнося суровым тоном набор клише, известных всякому человеку по книжкам и фильмам. В книжках и в фильмах люди обычно пугались и рассказывали все, что знают. Он очень надеялся, что механизм сработает и она отреагирует так, как предписано в детективах. В голове у него, правда, вертелась еще одна фраза, с которой, вообще говоря, следовало бы начать: «Речь все-таки идет о вашей дочери…» Но она почему-то не выговаривалась.

— Он позвонил мне… — медленно и ровно проговорила женщина. — Позвонил и попросил найти одну… вещичку. Это он так сказал — «вещичку». Бандероль. Он сказал — конверт она, конечно, могла и выкинуть. Но на всякий случай описал — и конверт, и марки. А внутри — ну или не внутри, а сама по себе — должна была быть видеокассета. Вот ее-то он и хотел. «Кавказская пленница». Чтобы на этикетке в верхнем углу — галочка, зеленым фломастером…

Мышкин не стал спрашивать, согласилась ли она, и если согласилась, то почему. И так все было более или менее ясно. «Либо подкупил, либо припугнул, — решил он. — В конце концов, методы его работы меня в данный момент не касаются… как и ее моральный облик…» Он сразу задал другой, главный вопрос:

— Нашли?

Она снова замялась.

— Валентина Петровна, поймите, это — улика, — напомнил Мышкин, снова постаравшись придать своему голосу как можно больше суровости. «А вдруг нет?» — ехидно прошептал внутренний голос. Мышкин постарался не обращать на него внимания.

— Нашла, — вздохнула она, испуганно глядя на него. — То есть не то что нашла… А я знала, где оно… она… ну, словом, бандероль эта…

— Знали? — удивленно переспросил Мышкин.

— Ну да, — подтвердила женщина. — Недели две назад приезжает она… — Голос ее внезапно прервался, она отвернулась, откашлялась и продолжала: — Приезжает Катя… и говорит: «Мать, вот тебе пакет. Спрячь его где-нибудь и никому не показывай. Да тебя никто и не спросит. Сама можешь посмотреть, но я тебе не советую… Ничего там для тебя интересного… и потом… спокойнее спать будешь, лучше тебе в эти дела не мешаться и лишнего не знать». Денег мне дала… Мне деньги очень нужны… — вдруг с какой-то дикой наивностью добавила она. — И унеслась. Я подумала — и не стала смотреть, от греха подальше. Я вообще-то не очень любопытная. Кто его знает, думаю, может, лучше мне и правда не знать. На случай, если кто спросит… Я и вообще про это дело забыла. Лежит себе и лежит… А как он позвонил и спросил, я тут же и вспомнила…

Мышкину не особенно верилось, что она могла не поинтересоваться загадочной «вещицей», но это, в сущности, не имело особого значения.

— Давайте, — решительно сказал он, протягивая руку. — Извините, Валентина Петровна. Ничем не могу вам помочь… — Он хорошо понимал, что в этот самый момент вынимает у нее из кармана кругленькую сумму.

Она вышла из комнаты и через минуту вернулась, неся в руках большой распечатанный конверт. Мышкин внимательно взглянул на нее. Ему хотелось понять, почему она его послушалась. Теоретически она могла не только не давать ему кассету, но и вообще ни о чем не рассказывать… Что на нее подействовало? Магические формулы типа «улика», «официальные показания» или сама мысль о возможном пособничестве убийце собственной дочери? Мышкин наверняка попытался бы разобраться с этим вопросом, будь у него чуть больше времени и, главное — свободного места в голове. Ему же необходимо было решить другую проблему.

— Валентина Петровна, — решительно сказал он, прикинув, сколько времени займет поездка домой или на работу — до ближайшего видео, — могу я посмотреть эту кассету прямо сейчас, у вас?

— Да ради бога. — Она пожала плечами. — Мне уйти?

— Ну да, вы же понимаете… Так будет лучше.

— Да ради бога, — равнодушно повторила она и вышла, плотно притворив за собою дверь. Секунду спустя она загремела посудой на кухне, явно подавая Мышкину сигнал о том, что находится на безопасном расстоянии. Мышкин включил телевизор и поставил кассету.

Ровно через тридцать минут он аккуратно вытащил ее и упаковал обратно в футляр. Кое-что прояснилось… Во всяком случае, он мог считать, что нашел ответ на вопрос, занимавший его с самого начала этой истории… и даже несколько раньше. «Интересно, а колье-то было на самом деле или нет? — ни с того ни с сего подумалось ему. — Может, и было. Одно другому не помеха…»

«Время загадывать загадки… и время их разгадывать… — торжественно объявил он самому себе. — Надо разгадывать скорее, пока время не кончилось…»

— Валентина Петровна, — позвал он.

Она не слышала — в кухне лилась вода. Мышкин заглянул в кухню и попросил:

— Валентина Петровна, можно я зайду в ту комнату… в другую?..

Она заметно вздрогнула.

— Идите. Там незаперто, просто дверь закрыта. Я туда не хожу. Так с тех пор и не заходила. Как паковаться буду, не знаю…

Мышкин вошел в комнату и огляделся. Все было, в общем, как в прошлый раз, только, разумеется, ощущение было совсем другое… Все как будто затянулось патиной, что выражалось материально в заметном слое пыли, лежавшем на всех предметах. В нижней части музыкального центра было отделение для компакт-дисков, которых у Кати было великое множество. Мышкин присел на корточки и принялся методично перебирать их один за другим. Минут через пять он распрямился, держа в руках квадратную пластиковую коробочку со вставленной внутрь яркой этикеткой. «Черный павлин», — было написано на этикетке. — Кира Мун». Мышкин зачем-то повертел его в руках, разглядывая со всех сторон, и сунул в сумку — туда, где уже лежала видеокассета. Потом он несколько раз прошелся по комнате, внимательно разглядывая мебель, и наконец опустился на колени перед зеркалом…

ГЛАВА 10

— Лимон хотите? — спросил Мышкин, подвигая Ане блюдечко.

— Да, спасибо. — Она опустила в чай ломтик лимона, надавила на него ложкой и некоторое время наблюдала за тем, как съедается, тает на глазах темно-коричневый цвет. Потом она старательно размешала сахар, но пить не стала, а отодвинула чашку в сторону.

— Все это время я думала, что это он… — тихо сказала она. — Алеша… Я почти не сомневалась… Понимаете?

— Я догадывался, — кивнул Мышкин. — Но, откровенно говоря, до сих пор не понимаю почему. Ведь у него как раз, казалось бы, не было никаких причин. Вы что, видели что-нибудь?

— Здесь у вас можно курить? — спросила Агния. — Я в форточку…

— Не надо в форточку. Так курите, — разрешил Мышкин.

Некоторое время она курила молча, а потом заговорила каким-то совершенно не своим, глухим голосом:

— Я все те дни была совсем невменяемая… просто совсем… Знаете анекдот: «Опять эта проклятая неизвестность…»?

Мышкин покачал головой:

— Не помню…

— Ну, в общем… муж подозревает жену в неверности и начинает за ней следить. Говорит, что уезжает в командировку, а сам вечером возвращается, влезает на приставную лестницу и заглядывает в окно спальни. Там его жена, с мужчиной. Они пьют вино, ставят музыку, танцуют, потом гасят свет — и все, мужу больше ничего не видно. Он слезает с лестницы и говорит: «Ах, черт возьми! Опять эта проклятая неизвестность!» Так вот… это про меня…

Мышкин улыбнулся и кивнул.

— Ну вот… все я знала, все понимала… и все-таки… не то что не верила, нет… алкала новых доказательств… Нет, не знаю, как объяснить. Чистой воды мазохизм. Я за ним ходила, как тень, как хвост… страшно вспомнить, ей-богу… — Она передернулась. — Катька, может, и замечала, между прочим. То-то, должно быть, радовалась… — Она сморщилась, как от боли, и на секунду замолкла, а Мышкин с грустью отметил про себя, что все перегорит и быльем порастет и она думать забудет о своем Алеше, а вот чего она не забудет — так это Катиной радости и своего унижения.

— И в тот день тоже… — продолжала она. — Я пошла за ним, как всегда… Но… как раз в тот день меня одолела еще одна идея. — Она усмехнулась. — Мне вдруг приспичило с ним побеседовать. То есть мне вообще-то с самого начала так казалось… что если поговорить как следует, назвать все словами, разобраться… то все каким-то чудом изменится, весь этот кошмар рассыплется… Он все поймет, что ли… Сама не знаю. Бред, одним словом. Такая идиотка была!..

«Она говорит так, — подумал Мышкин, — как будто все это было сто лет назад, в другой жизни… Как говорят о неразумном младенце…»

— Мне кажется, это было в другой жизни, — задумчиво проговорила Аня, словно подслушав его мысли. — И как будто это была не я. Я с тех пор очень изменилась, честное слово. По-моему… В общем, в тот день я решила поговорить… во что бы то ни стало. Как-то у меня вдруг… совсем сил не стало. Ну вот… и дотащилась за ним до самого ее подъезда… но так и не решилась… Но не ушла, а так там и топталась, как приклеенная… Думала, вдруг он выйдет один — и я решусь…

— И что, Аня? Что вы увидели?

— Увидела… Увидела, как он вошел в подъезд… а потом выскочил оттуда… весь зеленый и на себя непохожий. Пронесся в двух шагах от меня, но не заметил…

— Догонять не стали?

— Да я его просто сразу из виду потеряла… Бесполезно…

— В котором часу, помните?

— Без двадцати четыре. Я посмотрела на часы.

— Что вы тогда подумали?

— В тот момент я подумала, что она его выгнала. Или что он ее с кем-то застукал и убежал. Что-то в этом роде… Вид у него был… ужасный. Ну а додуматься до правды, как вы понимаете, было довольно трудно. А потом, уже вечером, когда в новостях сказали… тогда я уже подумала… Там ведь еще и про время сказали…

— А знаете, — сказал Мышкин, — все-таки это странно, и даже очень. Почему вы, к примеру, не подумали, что он увидел труп и впал в невменяемое состояние? По-моему, это как-то более естественно…

— Вы не понимаете. — Аня покачала головой. — В последний раз, по телефону, Катя рассуждала, не вернуться ли ей к Дерюгину. Я подумала — вдруг она сказала ему что-нибудь в этом духе… а он не смог вынести…

— Но вы же его знали… — гнул свое Мышкин. — Вам казалось, что он способен на убийство?

— И опять-таки вы не понимаете. С того момента, как все это закрутилось… вся эта история с Катей… я стала воспринимать его как… как оборотня… Вот! Именно оборотня! А что можно знать про оборотня заранее? И потом… у меня все время было какое-то такое чувство… что вот-вот случится какая-нибудь дикость, что-то совершенно ни на что не похожее. Конечно, глупо — вы правы. Но не очень-то я могла рассуждать…

— Ну хорошо, — сказал Мышкин. — Переходим к наиболее неприятному вопросу. Почему вы ничего не сказали? Зачем, извините, наврали про библиотеку?

— Ну… во-первых, я не хотела, чтобы информация шла от меня, — медленно проговорила Аня, глядя в сторону. — Не хотела, чтобы вышло, что это моя месть… Я надеялась, что вы и без меня разберетесь… Это раз. И потом…

— Это, конечно, очень лестно, — не удержался Мышкин. — Но ведь мы могли и обмануть ваши ожидания… Всякое бывает, знаете…

— А мне было все равно. — Она повернула голову и, явно пересиливая себя, взглянула ему прямо в глаза. — Понимаете? Не то чтоб меня так уж волновало, накажут убийцу или нет. И вообще… Я не была уверена… так ли уж мне нужно, чтоб его наказали именно за это. Я его не за это ненавидела, а за другое…

«Ничего себе! — подумал Мышкин. — Уж не хочет ли она сказать, что его одобряла? То есть не то что его одобряла, а что… такой поворот событий ее скорее устраивал?.. Напрасно она… Все-таки есть вещи, о которых лучше молчать — хотя бы… я не знаю… из щепетильности, что ли».

— А если бы мы ошиблись? — пробормотал он вслух.

— Нет, если бы арестовали кого-нибудь не того, я бы все рассказала. И потом, вы не дали мне договорить… Была вторая причина. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал… чтобы все узнали о моих страданиях… О том, что я за ним ходила… Ни за что не хотела! Ужасно унизительно!

— Ну, Бог с вами, Агния, — вздохнул Мышкин. — Я, честно говоря, расстроен, потому что все это как-то… Ну, нехорошо это все-таки, согласитесь сами… Но все равно, как только я понял, как было дело, я решил сразу вам рассказать, потому что я догадался, о чем вы думаете и кого подозреваете.

— А как вы догадались? — с совершенно детским любопытством спросила она.

— Как я догадался, что вы подозреваете Крымова? Ну, это несложно. Азбука. Вы придумали себе ложное алиби. Так? Вы лгали. Зачем? Если вы не убийца, то естественно предположить, что вы кого-то покрываете. Из всех действующих лиц на эту роль — на роль «покрываемого», я хочу сказать, — хоть как-то подходит Алеша. Хотя… признаюсь, ваше поведение не казалось мне вполне естественным.

— Да я не об этом. — Она покачала головой. — Я спрашиваю, как вы догадались… вообще? Как вы догадались, что я ее не убивала и кто убийца?

— А вот это длинная история. — Мышкин отхлебнул чаю и задумался. — И объяснить все это… довольно трудно. Не знаю, откуда начать. Значит, смотрите… Кто-то положил на видное место этого Сологуба. Разумеется, это могла быть случайность. Давайте, однако, предположим, что это не так. Предположим, его взяли вы…

Она молчала и смотрела на него во все глаза.

— Вы пришли к Козловой с вполне определенным намерением, вошли в комнату, случайно увидели новое издание вашего Сологуба, автоматически сняли его с полки и перелистали. Потом вы дождались удобного момента — например, когда Козлова сядет к вам спиной, надели перчатки, взяли пистолет, о котором заранее знали от самой же Козловой, и сделали свое черное дело. А перед самым уходом спохватились и протерли томик Сологуба… Сходится?

— Кошмар… — с отвращением проговорила она.

— Вот! — воскликнул Мышкин. — Именно кошмар. Мне эта версия тоже ужасно не нравилась. Не говоря уж о том, что одна деталь так и оставалась невыясненной. Допустим, Катя как-то добыла пистолет. Но зачем ей понадобилось добывать его именно в таком виде — с отпечатками одного Дерюгина? Она что, замышляла какой-то заговор против него? Какой? И при чем здесь вы? — Он выдержал эффектную паузу.

— Ну же! — жалобно проговорила Аня.

— Возьмем другой вариант, — невозмутимо продолжал Мышкин. — Это были не вы. И, как мы уже договорились, это не была случайность. В таком случае все могло быть наоборот. Это мог быть человек, который хотел подставить вас. Но… дело в том, что я не видел такого человека. Разве что сама Катя, но… Катя-то здесь уж точно ни при чем — не могла же она заранее придумать способ обвинить вас в собственном убийстве… В общем, этот Сологуб никак не давал мне покоя. И тут вы упомянули квипрокво… Сначала я не обратил внимания… то есть, может быть, и обратил, но как-то… не осознал… А когда Крымов сказал, что занимается русской прозой второго ряда, я вдруг вспомнил ваши слова и понял, в чем дело. И подумал: а что, если Сологубов перепутали дважды? Понимаете? Не только на вашей конференции, но и у Козловой в квартире? Кто-то слышал звон… Кто-то, кто хотел подставить не вас, а Алешу, но ошибся, потому что был… э-э… небольшой эрудит… Кто это мог быть? Кто отвечал этим двум требованиям? Кто ненавидел Алешу и был небольшой эрудит? И тут, знаете, вариантов было не так уж много. То есть были, конечно, но немного…

— Но ведь все-таки были… — задумчиво проговорила Аня. — Мало ли у нее было обожателей!.. Любой из незадачливых мог взбеситься, взревновать и вообще рехнуться…

— Да, конечно, — согласился Мышкин. — Вы правы. Я этого не исключал. Но… тут, видите ли, был еще один момент, который меня, впрочем, совершенно запутал. Этот момент упорно подталкивал меня к определенному решению — и так же упорно от него отталкивал…

— Совсем загадки… — пробормотала Аня.

— Да… Может, я про это никому, кроме вас, и не скажу, — вдруг добавил он задумчиво. — Помните, с чего началось ваше пари?

— Еще бы мне не помнить!.. — прошептала она. — С Достоевского…

— Да! И вот еще одна странность — почему-то мне самому взбрело в голову рассматривать «Идиота» как пособие по криминалистике. Еще раньше… давно… Ну, это трудно объяснить. Смотрите — если «прочитать» убийство Козловой под таким углом зрения, все встанет на свои места. И убийца, казалось бы, очевиден. Но…

— Я понимаю, — перебила она в большом возбуждении. — Алиби!..

— Алиби, конечно, тоже, — согласился Мышкин. — Но, хотите верьте, хотите нет, алиби меня даже не так мучило… Тут еще кое-что. Знаете, говорят, что в мире существует всего сколько-то там сюжетов — немного… семнадцать, что ли?.. Некоторое разнообразие жизни создают действующие лица. А тут, что же? Один к одному — и убийца тот же самый, и мотив у него тот же самый… Уж слишком похоже — вот что меня смущало. И мотив. Главное — мотив! Между прочим, Алешу вашего и еще кое-кого… вы его не знаете… почему-то ничуть не удивляло убийство из ревности… Про меня тут иногда говорят, — он усмехнулся, — что я, «из книжки». Это еще вопрос, кто из нас «из книжки». Я-то, оказывается, еще не самый большой романтик! Мне как раз все время казалось: уж слишком мотив романтический, литературный… для такой фигуры. И главное опять-таки — в точности тот же самый… Ну а потом я получил кое-какую дополнительную информацию и кое-что проверил…

— Постойте! — перебила Аня, глядя на Мышкина широко раскрытыми от удивления глазами. — Так что же… это не из ревности, что ли?

— Это сложный вопрос, Аня. Я думаю так… Из одной ревности ее, может, и не убили бы… Но и без ревности тоже, может быть, не убили бы…

— Как же это так?.. — растерянно начала Аня, но тут в дверь постучали, и в кабинет гуськом вошли Гаврюшин и Коля.

Увидев Аню, Коля вздрогнул и даже слегка попятился. Потом он спохватился и застыл на месте, чуть вытянув шею, приоткрыв рот и пожирая ее глазами. Он заметно покраснел — то есть покраснели лоб и уши, потому что щеки у него были румяные от природы. Мышкин старался на него не смотреть, чтобы не смущать еще больше. Зато Гаврюшин был великолепен. Что-то происходило с ним в этот нелегкий день, какая-то странная каша варилась в душе… Тут было и уязвленное самолюбие — потому что никогда еще ему до такой степени не хотелось раскрыть преступление самому, а Мышкин между тем уже перестал скрывать, что знает, в чем дело, — тут была и обида на жизнь, и зависть, и одновременно какое-то странное смущение, неизвестно откуда взявшееся, и какой-то совсем уж непонятный подъем, и над всем этим — стремление ничего этого ни в коем случае не обнаружить. Вся эта адская смесь почему-то чрезвычайно украсила его внешне. Как-то он был особенно подтянут, элегантен, глаза горели, выражение лица получилось умно-ироническое. «Пожар способствовал…» — подумал Мышкин и перевел взгляд на Аню. Аня не смотрела на Колю. Она смотрела на Гаврюшина. Не то чтобы как-нибудь особенно… но все-таки. Мышкин тяжело вздохнул.

Анино присутствие сбило с толку и Колю, и Гаврюшина, которые, собственно, пришли за тем, чтобы добиться от Мышкина решительного ответа и объяснений. При Ане это, разумеется, было невозможно, чем Мышкин и воспользовался.

— Извините, господа, — сказал он после нескольких незначащих фраз, — и дамы, конечно, тоже… У меня важная встреча. Я думаю, что я знаю, как было дело… Но некоторые детали все-таки неплохо бы уточнить.

«А вы тут разбирайтесь друг с дружкой сами», — чуть не добавил он, но, разумеется, удержался. Аня, Коля и Гаврюшин покорно вышли следом за ним в коридор. Мышкин воспользовался их замешательством, сделал прощальный жест и убежал.

Насчет встречи он не солгал. Правда, до нее оставалось еще полчаса, но ему как раз хотелось пройтись пешком. Мороз неожиданно спал, золотой середины, как всегда, не было — сразу же все потекло и закапало, и все-таки на улице было неплохо. Впервые за много дней можно было не нестись, упрятав нос, от точки до точки, а спокойно идти и даже брести нога за ногу. Под ногами, конечно, была жуткая каша — в компенсацию за приятные ощущения, — но даже она не портила прогулки, потому что еще не успела осточертеть.

Встреча была назначена на бульваре, у памятника. Алеша уже стоял там, о чем-то размышляя, и машинально водя пальцем по постаменту.

— Здравствуйте, — сказал он Мышкину. — Пойдем куда-нибудь или попробуем… здесь сесть? — Он с сомнением взглянул на мокрые скамейки.

— Давайте ходить, — предложил Мышкин. — Как вы?

— Давайте. — Алеша кивнул.

— Вот о чем я хотел спросить вас. — Мышкин сразу взял быка за рога. — Почему вы не сказали мне, что были тогда у Кати в квартире?

Алеша ошеломленно молчал. Он сделал неверный шаг, ступил в подтаявший сугроб и набрал полный ботинок снегу, но совершенно этого не заметил.

— Вы видели его? — негромко спросил Мышкин.

— Видел, — сквозь зубы проговорил Алеша. И еще раз: — Видел. — И тут его словно прорвало. — Я его видел, — повторил он в третий раз. — Потому и молчал. Можете меня презирать, если хотите, — пробормотал он и вдруг стал похож на мальчишку. — Я его боялся. Но как! Никогда в жизни я так никого не боялся. Еще с той встречи… Потому что я ни разу в жизни не сталкивался с такой ненавистью. С прямой ненавистью… С неприкрытой… Меня никогда никто не ненавидел. Вы понимаете?

Мышкин кивнул.

— Вы ушли оттуда, а потом не выдержали и вернулись… Так? Стояли в толпе у подъезда и видели, как я приехал…

— Да.

— Вы надеялись, что его прямо сейчас же… выведут?..

— Да.

— Вы действительно подумали, что это… он?

— Конечно! А что я еще мог подумать? Я же не знал… про соседей. Я думал, во-первых, что это он, а во-вторых, что я — свидетель. И что теперь-то уж он меня наверняка прикончит. Без вариантов. Особенно если его заподозрят. Я до того боялся, что иногда думал: уж скорее бы… Скорее бы прикончил, — для чего-то уточнил он.

— Но все-таки больше вам хотелось, чтобы его арестовали… только без вашего участия… Поэтому вы написали нам письмо… Так?

— Никогда в жизни не писал анонимок, — мрачно сказал Алеша. — И ни за что не поверил бы, что напишу…

«Нет, все-таки он как-то… не тянет… — критически заметил про себя Мышкин. — Впрочем, не судите сами… Я ведь не был на его месте. Кто знает, как поведешь себя, если припечет…»

— Что он делал, когда вы вошли? — спросил он.

Алеша заговорил крайне сбивчиво:

— Он стоял… там… А она… такая… что я как-то сразу все понял… Тем более, что он ведь уже угрожал. Правда, не ей, а мне… но я подумал, что он сменил концепцию…

«О Господи!» — пронеслось в голове у Мышкина.

— Где именно он стоял? Пожалуйста, постарайтесь восстановить в памяти всю картину, как можно подробнее. Я понимаю, как вам тяжело, но это очень нужно…

— Да чего там, собственно, вспоминать… — пробормотал Алеша. — И так перед глазами стоит и, боюсь, уже никуда не денется… Он стоял… — Алеша прикрыл глаза. — Ну да… у этой штуки… у музыкального центра… — он внезапно замолк, словно наткнувшись на какое-то невидимое препятствие, и посмотрел на Мышкина совершенно изумленным взглядом. — Позвольте… По-моему, он музыку хотел поставить!.. У него в руках была пластинка. Ей-богу! Что за бред? Не понимаю… Как это я забыл? Не забыл, наверное, а вытеснил — потому что уж очень неуместно… Знаете, как бывает?

Мышкин кивнул.

— А… что это он делал, если не секрет? — обмирая от ужаса и любопытства, поинтересовался Алеша.

— Не то что секрет… — сказал Мышкин. — И все-таки… я вам лучше потом скажу. В другой раз.

— А знаете, что я вам хотел сказать… — Алеша сделал паузу и вдруг залился каким-то совершенно диким и неуместным смехом. — Агния-то мне… пощечину влепила!.. — давясь, выговорил он.

— Да что вы говорите! — обрадованно воскликнул Мышкин. — Ну слава Богу!

Алеша прямо-таки согнулся пополам от смеха.

— П-почему — слава Богу? — еле выговорил он.

Мышкин сконфузился.

— Я не то хотел сказать… — смущенно пробормотал он, глядя в сторону. — Не про вас, а про нее… про то, что она, может быть, оживает… Драться, конечно, необязательно, но держать все чувства в клетке — тоже, знаете…

Алеша пристально смотрел на него, кивая, как китайский болванчик.

— Ну что ж, — пробормотал он. — Никуда не денешься… Остается попробовать начать новую жизнь…

ГЛАВА 11

Вечером к Мышкину в гости напросился Коля. Он позвонил из автомата и как бы между прочим сообщил, что находится «тут, совсем рядом, в двух минутах», так что Мышкину не оставалось ничего иного, как сказать: «Ну раз так, то, может быть, вы зайдете?» В ответ раздалось такое восторженное: «Иду! Я на минуточку!», что Мышкин невольно улыбнулся. Собственно говоря, он не имел ничего против Колиного прихода. Мальчик был ему вполне симпатичен. Мышкин прекрасно понимал, чему обязан этим неурочным визитом. Коля сгорал от любопытства, и Мышкин его вполне понимал.

Коля действительно появился минут через пять — другими словами, звонил от самого мышкинского дома, куда приехал на свой страх и риск, не зная, впустят его или нет. Он долго топтался в передней, отряхиваясь и стаскивая насквозь промокшие ботинки. Потом он в одних носках прошел в комнату, оставляя мокрые следы, и сел на краешек стула, всем своим видом выражая смущение.

— Да ладно вам, Коля, — с досадой сказал Мышкин. — Расслабьтесь. Во-первых, снимите носки и положите на батарею. Высохнуть, наверно, не успеют, но хоть как-то… Во-вторых, давайте ужинать.

— Я приготовлю! — встрепенулся Коля. — Я умею, честное слово!

Они переместились на кухню и общими усилиями быстренько сотворили салат, тосты и яичницу. У Коли действительно все горело в руках, наблюдать за ним было одно удовольствие. Некоторое время они ели молча, с большим аппетитом. Потом Коля не выдержал, отодвинул тарелку, почему-то поставил вилку вертикально, в виде вопросительного знака, и начал:

— Во-первых, я хотел вот что… Я хотел вам сказать, чтоб вы знали… — сбивчиво пробормотал он. — Я вас уважаю… очень! Вы — молодец!

Мышкин замахал на него руками, но Коля не обратил внимания.

— Да! Вы все разом видите, все детали, ничего не упускаете… хоть я и не понимаю, как это у вас выходит…

— Кто это вам сказал, что я ничего не упускаю? — в крайнем смущении возразил Мышкин. — Еще как упускаю. И в этот раз тоже… Именно что я много чего упустил. Например. Домработница эта… Наташа… говорила мне, что у Кати как-то проскочила фраза вроде: «Ну теперь я их всех — к ногтю». А я мимо ушей пропустил. Но мало того. Потом Алеша сказал… Вдруг она стала его успокаивать — не бойся, мол, ничего он нам не сделает. То все боялась-боялась, а то вдруг — ничего не сделает! Казалось бы, можно задуматься? А я и это прохлопал. Что-то в какой-то момент мелькнуло — и улетучилось. Я уж не говорю о зеркале… Я умудрился забыть о зеркале… то есть не то что забыть, а не учесть… И это уже вообще ни в какие ворота!.. А музыкальный центр?! Стыд и позор! А все потому…

Он слегка покраснел и замялся. Ему не хотелось признаваться Коле, что он в тот момент больше думал о живой Кате, чем о причинах ее смерти, — и ничего не мог с собой поделать.

— Ну теперь-то это не важно! — нетерпеливо воскликнул Коля, глядя на Мышкина горящими глазами. — А помните, вы обещали… мне — первому?..

— Помню, — кивнул Мышкин. — Давайте расскажу. С чего бы мне начать?

— Ну вот, например… Как вы догадались про компакт-диск? Ну вот как это?

— Не диск, нет — зеркало… Все-таки зеркало… Вот откуда надо было плясать с самого начала… Ну хорошо. Давайте вот с чего начнем… Некоторые люди упорно доказывали мне, что убийца — Дерюгин. В том числе, скажем, Зуев, который знал его много лет. Причем Зуев был настолько уверен, что потащился к Роговым — уговаривать их сказать правду. А я ему упорно не верил. И Алеше тоже. По ряду причин… ну и прежде всего, конечно, из-за алиби. А потом в какой-то момент я подумал: ну хорошо, а если бы не алиби?.. Если бы его не было?.. Ведь тогда получилось бы, что этот вариант — самый очевидный… Ну и потом… — он немного замялся, — там еще кое-какие хитрости, сейчас, наверное, не стоит вдаваться…

— А я знаю! — с восторгом воскликнул Коля. — Это про Сологубов-то?

— Ну вот. Не важно… В общем, я стал думать о Дерюгине все упорнее. И видите, что получалось: когда я думал о нем, все сходилось — кроме этого несчастного алиби… Невинная такая деталька — все очень славно, но только не было его там, и все тут! Убедительный факт… или нет… как это там говорится? Упрямый? А меня он не убеждает, хоть ты тресни. Говорю сам себе: это бесполезно, тупик, а отделаться не могу. И вот тут я впервые подумал, что у меня просто нет другого выхода, как найти изъян в фактах, раз мои мозги упорно отказываются искать изъян в теории и строить другую версию. И тут мы снова подходим к зеркалу… на которое я, между прочим, обратил внимание в день убийства, а потом, как уже было сказано, каким-то образом умудрился упустить из виду… Дело в том, Коля, что мебель в Катиной комнате была расставлена довольно странно. Так мне сразу показалось. Ближе всего к окну стоял музыкальный центр. И не только к окну, но и к торшеру. К источникам света, одним словом. Письменный стол с компьютером был загнан в самый темный угол. Заметьте, кстати: в компьютере была открыта игра «тетрис» — надо полагать, кто-то в нее в тот день играл… А между ними — между музыкальным центром и письменным столом — стояло трюмо. В самом центре стены, прямо напротив двери. И тоже сравнительно далеко от окна. Вам что-нибудь кажется странным? Я понимаю, так, сходу, трудно представить… Но все-таки…

— Письменный стол надо… к окну, — предположил Коля.

— Вы думаете? А я думаю, не совсем так. Представьте себе: Катя встает утром, собирается куда-то, накладывает макияж… Что для нее важнее, по-вашему, зеркало или письменный стол? Где нужно больше света?

Коля кивнул.

— Я думаю, — продолжал Мышкин, — что зеркало должно было стоять у окна — на месте музыкального центра. Это бы больше… соответствовало… Тогда я ничего определенного не подумал. Это у меня как-то мелькнуло… Но все-таки подошел и взглянул — так, на всякий случай. Там следы были на паркете, свежие… царапины… Да… Кто-то все это дело переставил, причем недавно. И как можно было это заметить и не учесть — убейте, не понимаю! Затмение нашло, не иначе… — Он горестно покачал головой.

— Зачем? — взволнованно спросил Коля. — Зачем Дерюгин передвинул мебель? Ведь это он?

— Он, конечно, — кивнул Мышкин. — Сейчас объясню. Чтобы воздействовать на восприятие… Фу, как бы это сказать?.. Чтобы люди, которые будут реконструировать ситуацию, то есть, грубо говоря, мы с вами, увидели ее не в том виде, в каком она имела место, а в том, который нужен ему. Тут, между прочим, еще Зуев подсказал мне… невольно. Помните, он говорил что-то насчет того, что Дерюгин ничего от начала до конца продумать не может. Так, чтобы заранее и в деталях… Потому, мол, он, Зуев, Дерюгину и нужен. Помните? У того, мол, — идея, порыв, умение подчинять людей и прочие славные качества, а копаться в деталях, обдумывать, просчитывать — это для Зуева. Так вот… Смотрите, что выходит… Стреляли в затылок. Дерюгин и Роговы услышали крик и выстрел. Крик — а потом выстрел. Понимаете? Что это значит? Это значит, что Катя увидела что-то у себя за спиной… Что-то такое, что заставило ее закричать. Скажем, человека с пистолетом и, скажем, с соответствующим выражением лица. Как человек может увидеть что-то у себя за спиной, не оборачиваясь? Правильно — в зеркале. Все сходится. Ну а если там стояло не трюмо, а письменный стол с компьютером? Если она сидела вовсе не перед зеркалом, а за компьютером и играла в «тетрис»? Может быть, нарочно играла, чтобы показать, что его не замечает и разговаривать с ним не намерена… Впрочем, это уже не о том… Он неслышно подошел сзади… Ведь тогда получается, что она не могла закричать, потому что его не видела. Так? Пойдем дальше. Если убийца специально двигает мебель, чтобы создать определенную картину, значит, все дело в чем? В крике. То есть в том, что его не было. Заранее он не додумался, а по ходу дела вдруг сообразил, что выходит очевидная глупость, и стал выкручиваться экспромтом. Зуева-то на подхвате не было…

Мышкин остановился и перевел дух. Коля взглянул на него с ужасом, явно боясь, что он захочет передохнуть. Мышкин почувствовал, что это было бы антигуманно.

— Вот этот-то крик не крик и навел меня на мысль совершенно шальную и дикую. Про звукозапись. Я спросил у Роговых, какая музыка играла в квартире у Козловой. Они сказали: Кира Мун — и название диска. Тогда я пошел к ней в квартиру еще раз и просмотрел все компакт-диски. Причем знаете, Коля, — вдруг добавил он, — ведь все это время я ничего толком не знал, а шел ощупью, наугад. Как-то так все совпало… Так вот… Этот самый диск, «Черный павлин», стоял себе аккуратненько на полочке, среди прочих. И вот это уже было кое-что. Кто, спрашивается, мог поставить его на место? Катя, увы, не могла. И Дерюгин, и Роговы сказали, что дверь хлопнула практически сразу же после выстрела. Что же, убийца каким-то чудом успел снять компакт-диск, аккуратненько вставить его в обложку и поставить на место? По-моему, более естественно предположить, что дисков было не один, а два и на одном из них был записан не «Черный павлин» Киры Мун, а целый спектакль в постановке Антона Дерюгина…

— Погодите! — воскликнул Коля. — А что там было, на музыкальном центре? Что там стояло, когда мы пришли в первый раз?

— Вы, Коля, молодец! — похвалил Мышкин, снова покраснев при воспоминании о собственном промахе и том странном состоянии, которое было ему причиной. — А ничего там не стояло. Никакого диска. Ведь одного этого было достаточно… — Он с досадой покрутил головой. — А вы говорите: ничего не упускаете, все видите!.. Какое там!

— Но как же… как же он мог так лажануться? — снова перебил Коля. — Что ж он диск-то не поменял? Совсем дурак, что ли?

— Я думаю, все-таки не настолько, — серьезно возразил Мышкин. — Это уж как-то слишком… Я думаю, ему помешали.

— Кто?

— Алеша. Он влетел в квартиру ровно в ту минуту, когда Дерюгин возился с дисками. У Алеши был ключ. Этого Дерюгин не учел. Просто не знал, конечно, и не догадался… Кроме того, Катя очень следила, чтобы они не встречались. Она вообще, как объяснила мне Наташа, тщательно избегала столкновений между своими поклонниками. И Дерюгин это понимал. Отсюда следовал вывод: раз она его впустила, значит, можно быть спокойным — скорее всего никто не придет. В общем, он успел снять и спрятать тот диск, а заменить его не успел. Алеша быстренько убежал, но успел съесть ту самую секунду, на которую Дерюгин рассчитывал — следом за Алешей вернулся Илья… Вот… Так оно и вышло… То есть… я так думаю. Не мог же он просто не подумать о замене диска!.. Потому что… Что же такое тогда российский бизнес!

— А при чем здесь этот… «жених»? — неожиданно поинтересовался Коля. — Книжка эта… Дерюгин, что ли, его подставить хотел?

— «Жених» тут, так сказать, побочный продукт. Эх, надо было Зуева слушать, с самого начала. Недаром он у них там главный аналитик… Он нам, в сущности, чуть ли не все рассказал. Дерюгин — человек вдохновения. Он Катю хотел убрать — и убрал, это была основная задача. А дальше вот что. У него у самого железное алиби. Значит, он может быть спокоен. А раз так, почему не попробовать прихлопнуть второго зайца? Пистолет с отпечатками при наличии такого алиби указывает на что? На то, что кто-то нашего Дерюгина ненавидит и хочет подвести под подозрение. Как мы, собственно, в начале и подумали. «Она бы ко мне вернулась…» — бросает Дерюгин как будто между прочим. Если это так, то у Алеши есть все основания его ненавидеть. И тут же, для полноты картины, — невинная шуточка с Сологубом. Это все, конечно, не прямая наводка, а скорее так… надежда… вдруг выгорит… На нас надежда, между прочим — вдруг мы сообразим. Но тут с Сологубом незадача вышла. Не знал он, что их две штуки… Ну, про это вы слышали…

— То есть книжка ваша все же сработала! — воскликнул Коля. — Не зря вы с самого начала про нее думали…

— Так ведь она совсем не так сработала, как я думал… — пробормотал Мышкин. — Я-то думал: кто ее брал, тот и убийца. А впрочем, я уже сам не знаю, что я думал…

— А почему он врал, что его не знает? Жениха-то?

— А чтоб мы не подумали, что тут есть какая-то связь. Чтобы мы сами на него вышли. Голову нам морочил. Потому он, между прочим, и разволновался, когда мы занялись Зуевым. Сначала все женихом интересовались — и вдруг Зуев! Ему показалось, что мы уходим в сторону…

Коля готов был слушать и спрашивать до бесконечности, но вдруг спохватился, что забежал «на минуточку» больше трех часов назад. Он ужасно смутился, хотя Мышкин убеждал его, что был очень рад, и тут же засобирался домой.

— А можно… — робко начал он, стоя в дверях. — Можно я буду приходить к вам… все равно? Хоть это дело и кончено… И даже потом… после практики?

— Что за вопрос! — сказал Мышкин. — Буду очень рад.

Коля вышел на площадку и неожиданно снова обернулся.

— А я завтра иду в кино… с Агнией… — сообщил он, глядя на Мышкина скорее тревожно, чем счастливо. — Только, по-моему… она это так… Просто так согласилась. Хочет расспросить поподробнее. Она про вас спрашивала…

— Это совершенно не важно, Коля, — бодро сказал Мышкин. — Не важно, почему она согласилась. Все в ваших руках. Хочет расспросить — вот вы ей и расскажите… Как-нибудь так, чтобы дух захватило.

«Тоже мне, ребе!» — мысленно посмеялся он над собой, сохраняя самую серьезную мину. Коля жалобно улыбнулся, помахал рукой и вошел в лифт. Мышкину вдруг пришло в голову, что они с Колей обсудили все, кроме мотива преступления. Это вышло как будто случайно, но… все-таки не совсем случайно… Что-то тут было такое… совсем не для Коли.

Мышкин и Дерюгин сидели друг против друга, по разные стороны длинного обшарпанного стола. («Дорога дальняя, казенный дом…» — без конца вертелось у Мышкина в голове.) На Дерюгине был странный костюм, сильнее всего напоминавший тренировочные костюмы времен советской власти — неопределенно-линялого цвета, с пузырями на коленях. От него заметно пахло спиртным, из чего Мышкин сделал вывод, что случай рассматривается как нестандартный и сделаны серьезные послабления. Он никак не мог понять, пьян Дерюгин или нет. Глаза были красные, но смотрели твердо и, в общем, трезво.

— Это все вы, — медленно и тяжело проговорил Дерюгин. — Если б не вы…

Мышкин молча развел руками. Повисла странная пауза.

— У вас ко мне вопросы? — неожиданно деловито осведомился Дерюгин.

— Да. — Мышкин ошарашенно кивнул, чувствуя, что никак не может сориентироваться в ситуации.

— Странно… — громко удивился Дерюгин. — Вы же вроде сами все поняли.

— Не совсем, — покачал головой Мышкин. — Остались кое-какие детали. Мелкие, впрочем, детали…

— Валяйте! — разрешил Дерюгин.

«Все-таки пьян… — подумал Мышкин. — Неудачно…»

— Вот, например… — начал он, как бы прощупывая почву. — Катя вас шантажировала, правда?

Дерюгин молчал, не сводя с него тяжелого, неподвижного взгляда.

— Как к ней попала эта кассета? Она выкрала ее из вашего дома?

— Ха! Выкрала! — мрачно хмыкнул Дерюгин. — Вы, я вижу, правда кое-чего не поняли. Старый козел сам принес… на блюдечке с голубой каемочкой.

Он помолчал, явно наслаждаясь мышкинским недоумением, и продолжал:

— Этот старый козел, — выговорил он с особым смаком, — ума от нее лишился… Сбрендил… но не как-нибудь там, а по-настоящему. Сперва он ей колье подарил, бриллиантовое… небось у жены спер…

«Ага! — отметил про себя Мышкин, и без того угадавший, о ком идет речь. — Значит, было колье!»

— Взяла? — поинтересовался он.

— Взяла, взяла… чего ж не взять!.. Это еще раньше было, когда мы вместе… Я-то озверел, орал, чтоб вернула, а она… хохочет — и все тут. Ну и ему не обломилось, конечно, — посмеялась над ним, и все. А его все разбирало, все успокоиться не мог, понимаешь ли… И вот тогда… — Он помолчал. — И тогда он придумал штуку похитрее и… поинтереснее, надо признать… Тут еще… вот что надо понимать. Козел этот… он вообразил, что все дело во мне. Что это она из-за меня ему не дает… Вообще, что все от меня зависит. — Он горько усмехнулся. — Если бы!.. В общем, как-то он уговорил ее встретиться и сказал, что это я того журналиста чпокнул, — ему, мол, точно известно… Ну не сам, конечно, а по моей, так сказать, просьбе. Самое глупое, что Катька в тот момент от меня уже свалила, но он еще не вынюхал… Катька, не будь дура, ему говорит: «Очень интересно. Люблю, говорит, разные истории — только хорошо бы это дело еще и доказать…»

— Откуда вы все это знаете? — перебил Мышкин.

— А она мне сама рассказывала… потом… Вы слушайте, не перебивайте. Значит, так… Генерал наш заводится все больше и больше — Катька-то рядом, не забудьте, да еще его подначивает — и говорит: «Есть у меня доказательства!» И заметим, не врет! Генерал-то у нас — откуда? Правильно, оттуда! «Какие?» — спрашивает Катя. «У меня, — говорит генерал, — кассета есть. Мы за ним следили и все тогда записали. Как он заказ делает, как договаривается…» — «Не верю я вам, — говорит Катя. — Врете вы все!» А сама уже стойку сделала. Такая удача, еще бы! Ей ведь это позарез нужно было.

— Зачем? — не выдержал Мышкин. — Я хочу сказать — зачем именно?

— От страху, — мрачно пояснил Дерюгин. — Боялась она меня. Оба боялись. И она, и сопля эта, «жених» недоделанный… Это раз. Два — это любопытство. А три… Три — это чтобы власть. Чтобы я ее боялся и слушался. Она власти хотела… Чем больше, тем лучше…

— Вы и так были в ее власти… — недоумевающе пробормотал Мышкин.

— А это не та власть. Та власть ей приелась. Понятно? Ей захотелось новенького… попробовать.

— И что? — поторопил его Мышкин.

— Угу. Обещал. Попался на удочку. Она говорит: «Давайте приносите — тогда посмотрим…» Вроде как намекнула — если принесет, она с ним расплатится. Сама рассказывала… И он поверил, козел… Принес ей кассету — копию, разумеется… она взяла и стала голову ему морочить… А мне не сразу сказала, молчала сперва… Как-то раз я не выдержал, сорвался и стал ей грозить, и тут она говорит: «Ты сволочь, Тошка! Какая же ты сволочь! Я все про тебя знаю… Не ты, говорит, меня уничтожишь, а я тебя… У меня, говорит, кассета есть… И ты теперь будешь делать все, что я скажу… всегда… Всю жизнь…»

— Это же только копия, — пробормотал Мышкин почти жалобно. — Ведь есть же еще оригинал! Ну избавились вы от нее… оригинал-то остался…

— Ничего-то вы не понимаете! — Дерюгин презрительно усмехнулся, распухшее лицо жутко перекосилось. — С ними можно договориться, с ней — нет. Никогда. Ни за что.

— Значит, она не собиралась к вам возвращаться… — задумчиво сказал Мышкин.

— Не собиралась… Это я тогда соврал. Но от него она бы тоже ушла! Не верите? Точно вам говорю! Нашла бы кого-нибудь третьего…

Он проговорил это с такой страстью, что Мышкину стало жутко. Предмета уже не существовало, а Дерюгин все еще продолжал сводить старые счеты.

— Ну вот… — продолжал Дерюгин. — А потом… уже после всего… старик решил попробовать кассету вернуть. Еще бы! Такой козырь отдал — и зря, без всякого толку. Как-то договорился с Катькиной мамашей, пришел — а вы тут как тут. Повезло вам, между прочим… Вот вам и вся история. Теперь понятно?

— Кажется, да… — задумчиво проговорил Мышкин.

— Как я с диском-то этим лопухнулся!.. — неожиданно воскликнул Дерюгин, обращаясь к Мышкину доверительно, как к другу. — Во глупость! Женишок мне помешал, гнида… Я, между прочим, думал, вы сразу догадаетесь. Я как вас увидел, так сразу подумал: ну, орлянка пошла… Думал, этот заметит, что диска нету, — и все… Да еще зеркало это…

— Да, — признался Мышкин, почти против воли втягиваясь в этот нелепый разговор, — тут я, конечно, опростоволосился… И потом… я все думал: — неужели вы ее из ревности убили? С кассетой все, конечно, понятнее…

— Из ревности, — сказал Дерюгин, наваливаясь грудью на стол и сверля Мышкина взглядом. — Конечно, из ревности. А как же?

— Нет, — сердито возразил Мышкин. — Не из ревности, а из страха. Из-за кассеты — потому что боялись, что она вас выдаст.

— А я-то с ним… как с человеком… — процедил Дерюгин сквозь зубы. — Я-то думал, вы хоть что-то соображаете…

— Ну хорошо, — уступил Мышкин, не переставая удивляться нелепости происходящего и будучи при этом совершенно не в силах остановиться. — Давайте скажем так: одной ревности было мало. Нужен был дополнительный толчок… Но может, и одного страха было бы мало…

— А я тебе говорю — из ревности, — прохрипел Дерюгин.

Мышкин махнул рукой.

— Я ответил на ваши вопросы? — спросил Дерюгин, внезапно резко меняя тон на холодно-любезный.

— Почти. Кто делал запись?

Дерюгин хмыкнул:

— Ишь ты! Сам делал. Я увлекаюсь… А крик знаете откуда? Из ужастика. Не скажу из какого. Хороший крик, натуральный… Ну как, теперь все?

Мышкин кивнул.

— Вот и ладно. А теперь вы меня послушайте. Все, что я вам наговорил, все, что вы там напридумывали, — это ведь, как вы понимаете, никакого значения не имеет. Не вам объяснять… Ваши личные соображения никого не интересуют. А все ваши доказательства — косвенные доказательства, инспектор! Любой нормальный адвокат разнесет их в пух и прах в два счета. А у меня адвокат… нормальный… более чем. Так что…

— Крымов будет свидетельствовать против вас, — тихо сказал Мышкин. — Он видел у вас в руках компакт-диск…

— Врете, — так же тихо ответил Дерюгин. — Не будет. Струсит.

— Будет, — убежденно повторил Мышкин.

Что-то промелькнуло в глазах у Дерюгина, какая-то мысль…

— Нет, — твердо сказал Мышкин. — Этого вы не сделаете. Вы кое о чем забыли. Кассета ведь у меня…

— Еще один камикадзе, — еле слышно пробормотал Дерюгин.

— Нет, — покачал головой Мышкин. — Я не камикадзе. Я неточно выразился. Я знаю, где кассета, — скажем так… Она… в надежном месте. И если со мной что-нибудь случится… и с Алешей, кстати, тоже… ну и так далее…

— Ишь ты! — На этот раз в голосе Дерюгина прозвучало что-то вроде уважения.

Мышкин удивленно взглянул на него. Он ожидал другой реакции.

— А мне в общем-то все равно, — сказал Дерюгин, словно в ответ на его мысли. — Мне без нее все равно не жить… хоть вы меня с дерьмом и смешали… ничего вы не поняли…

Он секунду помолчал и вдруг спросил, отводя глаза в сторону:

— Ну и что… вы ее… обнародуете?

— Утаивать не стану, — сказал Мышкин. — Вообще-то… это не моя компетенция… Но утаивать не буду. Не могу…

— Не так все будет, — неожиданно заявил Дерюгин. — А вот как. Генерал попробует вас подкупить… в ближайшее время. Вы его, надо полагать, пошлете куда подальше, бедняжку. Так что он сам ее и обнародует… чтоб не вышло, что информация через него ушла… Вот и все…

«Нет, пострадать он не хочет… — думал Мышкин, старательно перешагивая через лужи. — В Сибирь добровольно не пойдет, от услуг адвоката не откажется… Да и с чего бы, собственно? Почему я все время сравниваю? Глупость какая-то… А зачем он пытался мне доказать, что убил из ревности? Какая ему, казалось бы, разница? И почему, почему ко мне прицепилось: «Все безмолвный, все печальный…»? Кто — безмолвный? Кто — печальный? Дерюгин, что ли? Вот уж нет! Нормальный мерзавец. Безжалостный и жестокий. Алеша? При чем здесь Алеша? Полная чушь… Так с чего это я? Как безумец… как безумец… как безумец умер он…»

Вера Михайловна Белоусова

Вера БЕЛОУСОВА — после окончания филологического факультета МГУ работала преподавателем, писала для престижных российских и зарубежных изданий. В ее переводах издано несколько романов. В настоящее время преподает русский язык и литературу в университете г. Афины (штат Огайо, США)

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Вера Белоусова
Жил на свете рыцарь бедный

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11