Stephen King - A Death (2015)

СМЕРТЬ

СТИВЕН КИНГ

Эксклюзивный перевод

https://vk.com/kingomania

Джим Трусдейл жил в хижине на западном отшибе запущенного ранчо своего отца, и именно там и нашёл его шериф Баркли с полудюжиной своих добровольных помощников из числа горожан. Он сидел в кресле возле остывшей печи в грязном пальто и читал старый выпуск «Пионера Чёрных Холмов» при свете фонаря. По крайней мере, просматривал.

Шериф Баркли встал в дверном проёме, практически заслонив собою солнечный свет. В руках он держал свой фонарь.

– Выходи, Джим, и держи руки поднятыми. Я не вытаскиваю свой пистолет и не хочу делать это.

Трусдейл вышел. В одной поднятой руке он до сих пор держал газету. Он стоял, глядя на шерифа своими блёклыми серыми глазами. Шериф смотрел на него. Взгляды остальных тоже были направлены на Джима. Четверо из них были верхом, а двое сидели в лёгкой бричке с выцветшей надписью на боку «Похоронная Служба Хайнса», написанной жёлтыми буквами.

– Ты не спросил, почему мы пришли, – сказал шериф Баркли.

– Почему вы пришли, шериф?

– Где твоя шляпа, Джим?

Трусдейл ощупал голову свободной рукой, словно пытаясь найти свою коричневую шляпу, которую носил обычно и которой сейчас там не было.

– Она в хижине, да? – спросил шериф. Порыв холодного ветра растрепал гривы лошадям, прижал к земле траву и побежал по ней на юг, оставляя волны.

– Нет, – сказал Трусдейл. – Не думаю.

– Тогда где?

– Наверное, потерял.

– Полезай в бричку, – сказал шериф.

– Я не хочу ехать в телеге, в которой возят покойников, – сказал Трусдейл. – Дурная примета. Это к неприятностям.

– У тебя и так неприятности, – сказал один из мужчин. – Ты увяз в них по самую макушку. Залазь.

Трусдейл подошёл к заду брички и залез в неё. Снова налетел ветер, на этот раз сильнее, и он поднял воротник своего пальто.

Двое мужчин, сидевших спереди, спустились на землю и встали по бокам. Один достал пистолет, второй остался безоружным. Трусдейлу были знакомы их лица, но имён он не помнил. Они были из города. Шериф с остальными четырьмя вошёл в хижину. Одним из них был Хайнс, гробовщик. Какое-то время они были внутри. Они даже открыли дверцу печки и начали рыться в золе. Наконец они вышли.

– Шляпы нет, – сказал шериф Баркли. – Мы бы её заметили. Она чертовски большая. Ничего не хочешь нам сказать?

– Жалею, что потерял её. Мне подарил её отец, когда ещё был в своём уме.

– Тогда где она?

– Я же вам говорю. Потерял, наверное. Или кто-то её украл. Такое тоже может быть. Я вообще-то собирался ложиться в кровать.

– О кровати можешь забыть. Ты был в городе сегодня днём, так?

– Конечно, был, – сказал один из мужчин, садясь в седло. – Я его видел своими глазами И шляпа на нём была.

– Заткнись, Дейв, –сказал шериф Баркли. – Ты был в городе, Джим?

– Да, сэр, был, – сказал Трусдейл.

– В баре «Везунчик Чак»?

– Да, сэр, именно там. Я пошёл отсюда пешком, пропустил пару стаканов и вернулся домой. Думаю, там я и потерял свою шляпу.

– Это всё?

Трусдейл посмотрел в чёрное ноябрьское небо.

– Больше мне сказать нечего.

– Посмотри на меня, сынок.

Трусдейл посмотрел на него.

– Это всё?

– Говорю же, больше мне сказать нечего, – сказал Трусдейл, глядя на него.

Шериф Баркли вздохнул.

– Хорошо, поехали в город.

– Почему?

– Потому что ты арестован.

– Совсем, мать его, рехнулся, – вставил один из мужчин. – Хуже, чем его папаша.

Они поехали в город. До него было четыре мили. Трусдейл ехал в похоронной бричке, дрожа от холода. Мужчина, державший вожжи, сказал не оборачиваясь:

– Ты не только забрал её доллар, ты ещё и изнасиловал её, животное?

– Я не знаю, о чём ты говоришь, – сказал Трусдейл.

Остаток пути проехали в тишине, которую нарушал только ветер. В городе люди выстроились вдоль улицы. Вначале они стояли тихо. Потом какая-то старуха в коричневой шали, подковыляла к бричке и плюнула в Трусдейла. Она промахнулась, но в толпе кто-то захлопал ей.

Возле тюрьмы шериф Баркли помог Трусдейлу спуститься на землю. Дул холодный ветер, и в воздухе пахло снегом. По Главной Улице неслись перекати-поле, устремившись к городской водонапорной башне, где натыкались на покачивающийся забор из кольев и бились об него.

– Вздёрнуть этого детоубийцу! – раздался мужской голос, и кто-то швырнул камень. Он пролетел мимо головы Трусдейла и застучал по дощатому тротуару.

Шериф Баркли обернулся и поднял фонарь над головой, оглядывая толпу, которая собралась перед зданием.

– Не делайте этого, – сказал он. – Не будьте дураками. Всё под контролем.

Шериф провёл Трусдейла через свой офис, держа его за подмышку, и они подошли к камерам. Их было две. Баркли завёл Трусдейла в левую. В ней была койка, стул и помойное ведро. Трусдейл попытался сесть на стул, но Баркли сказал:

– Нет. Встань там.

Шериф обернулся и увидел своих помощников, которые сгрудились в проходе.

– Выйдите все отсюда, – сказал он.

– Отис, – сказал один из мужчин, – а если он набросится на тебя?

– Я усмирю его. Я благодарю вас за то, что вы выполнили свой долг, но теперь расходитесь по домам.

Когда они ушли, Баркли сказал:

– Сними своё пальто и дай его мне.

Трусдейл снял пальто и начал дрожать. Под ним у него была лишь нательная рубашка и вельветовые штаны, настолько заношенные, что рубчики почти вытерлись, а одно колено торчало наружу сквозь дыру. Шериф пошарил в карманах и нашёл табак, завёрнутый в страницу, Вырванную из каталога Часовой Компании Р. В. Сирса, и старый лотерейный билет суливший выплату выигрыша в песо. Там же лежал чёрный мраморный шарик.

– Это мой счастливый шарик, – сказал Трусдейл. – Он у меня с детства.

– Выверни карманы штанов.

Трусдейл вывернул. В карманах лежали пенни, три пятака и сложенная газетная вырезка о серебряной лихорадке в Неваде, которая выглядела такой же старой, как лотерейный билет.

– Сними ботинки.

Трусдейл снял. Баркли заглянул внутрь. В одной из подошв была дырка размером с десятицентовую монету.

– Теперь носки.

Баркли вывернул их наизнанку и отшвырнул в сторону.

– Спусти штаны.

– Я не хочу.

– Не больше, чем я хочу видеть, что у тебя под ними. Снимай.

Трусдейл спустил штаны. Нижнего белья он не носил.

– Повернись и раздвинь ягодицы.

Трусдейл повернулся, взял себя за ягодицы и развёл их в стороны. Шериф Баркли поморщился, вздохнул и просунул палец в анус Трусдейла. Трусдейл застонал. Баркли вытащил палец, снова поморщился, когда Трусдейл пустил газы и вытер палец о его рубашку.

– Куда ты спрятал её, Джим?

– Мою шляпу?

– Ты что, думаешь, что я залез к тебе в задницу в поисках шляпы? И в золе в твоей печи я лазил для этого? Умника из себя строишь?

Трусдейл натянул штаны и застегнул их. Он стоял босиком и дрожал. Час назад он был дома, читал газету и подумывал развести огонь в печи, но с тех пор, казалось, прошла вечность.

– Твоя шляпа лежит у меня в офисе.

– Тогда зачем ты спросил меня?

– Посмотреть, что ты скажешь. Мне нет дела до шляпы. Что я хочу знать, так это куда ты спрятал серебряный доллар этой девочки. Я не нашёл его ни в твоём доме, ни в твоих карманах, ни в твоей заднице. Ты почувствовал угрызения совести и избавился от него?

– Не знаю ни о каком серебряном долларе. Могу я забрать назад свою шляпу?

– Нет. Это улика. Джим Трусдейл, я арестовываю тебя за убийство Ребекки Клайн. Ты хочешь что-нибудь сказать по этому поводу?

– Да, сэр. Я не знаю ни о какой Ребекке Клайн.

Шериф вышел из камеры, закрыл дверь, снял со стены ключ и запер её. Язычки замка скрипели, проворачиваясь. В камеру в основном помещали пьянчуг и редко запирали. Он посмотрел на Трусдейла и сказал:

– Мне жаль тебя, Джим. В аду недостаточно жарко для человека, который сотворил такое.

– Такое? Что такое?

Шериф молча вышел, тяжело ступая.

Трусдейл оставался в камере, жратву ему приносили из «Маменькиного Сынка», спал он на койке, справлял нужду в помойное ведро, которое выносили раз в два дня. Его отец не приходил навестить его, потому что на восьмом десятке совсем выжил из ума. За ним ухаживали две скво - одна была из племени Сиу, а вторая из племени Шайенн. Иногда они стояли на пороге заброшенной ночлежки и пели церковные гимны. Его брат отправился добывать серебро в Неваду.

Иногда в аллее напротив окна его камеры собирались дети и распевали: «Палач, палач, иди к нам». Иногда к его камере приходили мужчины и грозили отрезать ему причиндалы. Однажды пришла мать Ребекки Клайн и сказала, что повесила бы его сама, если бы ей позволили.

– Как ты мог убить мою доченьку? – спросила она у него сквозь зарешёченное окно. – Ей было всего десять лет, у неё в тот день был день рождения.

– Мэм, – сказал Трусдейл, встав на койку, и глядя на неё сверху вниз. – Я не убивал ни вашу дочь, ни кого-либо ещё.

– Грязный лжец, – сказала она и пошла прочь.

На похороны убитой девочки собрался почти весь город. Пришли обе скво. Явились даже две шлюхи, ошивавшиеся у «Везунчика Чака». Трусдейл слушал пение из своей камеры, присев над помойным ведром в углу.

Шериф Баркли телеграфировал в Форт Пьерр, и неделю спустя в город приехал выездной судья. Он был недавно назначен на эту должность, для которой был ещё слишком молод. Он выглядел как денди с длинными волосами до плеч, как у Дикого Билла Хикока. Его звали Роджер Мицель. Он носил маленькие очки в круглой оправе и зарекомендовал себя как отъявленный сердцеед и у «Везунчика Чака» и в «Маменькином Сынке», несмотря на то, что носил обручальное кольцо.

В городе не было юриста для защиты Трусдейла, так что Мицель пригласил на эту роль Джорджа Эндрюса, владельца торговой компании, постоялого двора и гостиницы «Знатный Отдых». Эндрюс проучился два года в школе бизнеса на Востоке. Он заявил, что выступит в качестве адвоката Трусдейла, только если мистер и миссис Клайн дадут своё согласие. –

– Сходи повидай их, – сказал Мицель. Он сидел, откинувшись в кресле парикмахера, пока тот брил его. – Не затягивай с этим.

– Что ж, – сказал мистер Клайн, когда Эндрюс изложил ему суть дела, – У меня один вопрос. Если ему не найдут адвоката, его смогут вздёрнуть?

– Это будет противоречить американским законам, –  сказал Эндрюс. – И хотя мы ещё не стали частью Соединённых Штатов, скоро мы к этому придём.

– Он не сможет выкрутиться? – спросила миссис Клайн.

– Нет, мэм, – ответил Эндрюс. – Не вижу, как он сможет это сделать.

– Тогда исполните свой долг, и да благословит вас Господь, – сказала миссис Клайн.

Судебный процесс продолжался одно ноябрьское утро и половину дня. Он проходил в зале городского совета, а за окном в тот день кружились снежные вихри, тонкие, как свадебное кружево. Облака цвета сланца, наползающие на город, грозили ещё более сильной бурей. Роджер Мицель, подробно ознакомившийся с делом, выступал на суде не только судьёй, но и обвинителем.

Кто-то слышал, как один из присяжных во время перерыва на ланч в «Маменькином Сынке» сказал:

– Он как банкир, который берёт сам у себя ссуду и выплачивает проценты. Однако никто не высказал возражений вслух, никто не счёл это плохой идеей. В конце концов, в этом была определённая экономия.

Обвинитель Мицель вызвал полдюжины свидетелей, и Судья Мицель ни разу не выразил возражения против его линии допроса. Мистер Клайн давал показания первым, а последним шёл шериф Баркли. История вырисовывалась довольно простая. В полдень в день убийства Ребекки Клайн был детский праздник с тортом и мороженым. На нём было несколько друзей Ребекки. Около двух часов, когда девочки играли в Прицепи Ослу Хвост и Музыкальные Стулья, Джим Трусдейл вошёл в бар «Везунчик Чак» и заказал стакан виски. На нём была его шляпа. Он не спеша выпил виски, а потом заказал ещё стакан.

Снял ли он в какой-то момент свою шляпу? Может быть, повесил её на один из крючков около двери? Никто не мог вспомнить.

– Вот только я никогда не видел его без шляпы, – сказал Дейл Джерард, бармен. – Шляпа была его частью. Если он и снимал её, то положил рядом с собой на стойку. Он выпил второй стакан и пошёл восвояси.

– Его шляпа лежала на стойке, когда он выходил? – Спросил Мицель.

– Нет, сэр.

– Висела ли она на крючке, когда вы запирали бар на ночь?

– Нет, сэр.

Около трёх часов того дня Ребекка Клайн вышла из дома и направилась в аптеку на Главной Улице. Её мать разрешила ей купить немного леденцов на подаренный серебряный доллар, но сказала не есть их, потому что для одного дня сладостей достаточно. Когда она не вернулась домой к пяти часам вечера, мистер Клайн и ещё несколько мужчин отправились на поиски. Они нашли её в Аллее Баркера, между стоянкой дилижансов и «Знатным Отдыхом». Она была задушена. Её серебряный доллар исчез. И когда убитый горем отец взял её на руки, мужчины увидели широкополую кожаную шляпу Трусдейла. Она лежала под юбкой праздничного платья девочки.

Во время судебного перерыва на ланч из-за стоянки дилижансов, менее чем в девяноста шагах от места преступления, стали раздаваться удары молотка. Это строили виселицу. Строительством руководил лучший плотник в городе со вполне подходящей ему фамилией. Его звали мистер Джон Хаус. Ожидался большой снег, и дорога до Форт Пьерра станет непроходимой, возможно, на неделю, а возможно, и на всю зиму. Никто не собирался держать Трусдейла в местной каталажке до весны. Это было неэкономно.

– Построить виселицу проще простого, –  говорил Хаус всем собравшимся поглазеть. – Это под силу даже ребёнку.

Он объяснил принцип действия рычажного механизма под люком и рассказал, что всё будет должным образом смазано колёсной мазью, чтобы в последнюю минуту не возникло никаких проволочек.

– Когда надо провернуть подобное дело, важно, чтоб всё прошло гладко с первого раза.

После обеда Джордж Эндрюс вызвал Трусдейла для дачи показаний. Собравшиеся начали презрительно свистеть, но Судья Мицель призвал их к порядку, пригрозив очистить зал суда, если присутствующие не будут вести себя подобающе.

– Вы были в «Везунчике Чаке» в тот день? – спросил Эндрюс, когда порядок был восстановлен.

– Думаю, да, – ответил Трусдейл. – Иначе бы я здесь не стоял.

При этих словах раздался смех, и Судья Мицель снова призвал всех к порядку, хотя сам при этом улыбался.

– Вы заказали два стакана выпивки?

– Да, сэр, так и было. У меня было денег всего на два.

– Но ты сразу нашёл, где разжиться ещё долларом, а, животное? – выкрикнул Эйбел Хайнс.

Мицель указал молоточком вначале на Хайнса, а затем на шерифа Баркли, сидевшего в первом ряду.

– Шериф, выведите, пожалуйста, этого человека из зала суда и оштрафуйте его за нарушение порядка.

Баркли вывел Хайнса, но штрафовать за нарушение порядка не стал. Вместо этого он спросил, какая муха того укусила.

– Прости, Отис, – сказал Хайнс. – Просто увидел, как он сидит там как ни в чём не бывало.

– Сходи посмотри, не нужна ли помощь Джону Хаусу, – сказал Баркли. – И не возвращайся, пока тут всё не утихнет.

– У него достаточно помощников, да и снег повалил.

– Ничего, тебя не сдует. Иди.

Тем временем Трусдейл продолжал давать показания. Нет, он ушёл из «Везунчика Чака» без шляпы, но не понял этого до тех пор, пока не дошёл до своего дома. А к тому времени, сказал он, он уже был слишком уставшим, чтобы идти обратно в город. Кроме того, уже стемнело.

Мицель прервал его:

– Вы просите суд поверить в то, что вы прошли четыре мили, не заметив, что у вас на голове нет вашей чёртовой шляпы?

– Думаю, дело в том, что я ношу её всё время. Вот и решил, что она на месте, –  сказал Трусдейл. Это вызвало очередной взрыв смеха.

Баркли вернулся и сел рядом с Дейвом Фишером:

– Над чем они смеются?

– Этому болвану даже не нужен палач, – сказал Фишер. – Он сам затягивает себе петлю на шее. Нехорошо над этим смеяться, но ничего не могу поделать с собой.

– Вы напали на Ребекку Клайн в аллее? – спросил Джордж Эндрюс громко. Оказавшись в центре внимания, он обнаружил в себе дотоле прятавшуюся склонность к драматизму. – Вы напали на неё и похитили доллар, подаренный ей на день рождения?

– Нет, сэр, – сказал Трусдейл.

– Вы убили её?

– Нет, сэр. Я даже не знал её.

Мистер Клайн вскочил со своего места и выкрикнул:

– Это ты сделал, лживый сукин сын

– Я не лгу, – сказал Трусдейл, и в этот момент шериф Баркли поверил ему.

– Больше вопросов нет, – сказал Эндрюс и вернулся на своё место.

Трусдейл начал подниматься с места, но Мицель приказал ему оставаться на месте и задал ещё несколько вопросов.

– Вы продолжаете утверждать, мистер Трусдейл, что кто-то похитил вашу шляпу, пока вы выпивали в баре «Везунчик Чак», надел её, отправился в аллею, убил Ребекку Клайн и оставил на месте преступления вашу шляпу, чтобы выставить вас причастным к этому делу?

Трусдейл молчал.

– Отвечайте на вопрос, мистер Трусдейл.

– Сэр, я не знаю, что означает «выставить причастным».

– Вы полагаете, что мы поверим, что кто-то подставил вас?

Трусдейл задумался, сжав руки вместе. Наконец он сказал:

– Возможно, кто-то взял её по ошибке, а потом выбросил.

Мицель обвёл взглядом внимательно слушающую толпу:

– Никто не брал по ошибке шляпу мистера Трусдейла?

В зале стояло молчание, которое нарушал только снег бившийся в окна. Первая большая зимняя вьюга пришла. Такую зиму старожилы называли Волчьей Зимой, потому что стаи волков спускались с Чёрных Холмов и рылись в мусоре в поисках пищи.

– У меня больше нет вопросов, – сказал Мицель. – А ввиду ухудшающейся погоды мы обойдёмся без заключительных речей. Присяжные удалятся для принятия решения. У вас три возможных решения, джентльмены - невиновен, виновен в простом убийстве, виновен в убийстве первой степени.

– Совсем непростом, – заметил кто-то из толпы.

Шериф Баркли и Дейв Фишер отправились в бар «Везунчик Чак». К ним присоединился Эйбел Хайнс, отряхивая снег со своего пальто. Дейл Джерард поставил им по кружке пива за счёт заведения.

– У Мицеля, может быть и нет вопросов, – сказал Баркли, – но у меня один есть. Чёрт с ней со шляпой. Если её убил Трусдейл, почему мы так и не нашли этот серебряный доллар?

– Потому что он струхнул и выбросил его, – сказал Хайнс.

– Я так не думаю. Он слишком туп для этого. Если бы у него был этот доллар, он бы вернулся к «Везунчику Чаку» и пропил бы его.

– К чему ты клонишь? – спросил Дейв. – Ты считаешь, он невиновен?

– Я говорю, что мы не смогли найти крупную монету.

– Может, вывалилась через дыру в кармане.

– У него были карманы без дыр, – сказал Баркли. – У него была дыра в подошве, но недостаточно большая, чтоб через неё мог выпасть доллар.

Он отпил пива из кружки. Перекати-поле, которые неслись по Главной Улице, походили на присыпанные снегом мозги.

Присяжные совещались полтора часа.

– Мы сразу же проголосовали за повешение, – рассказывал Келтон Фишер позднее, – но хотели, чтоб всё выглядело честь по чести.

Мицель спросил Трусдейла, желает ли он что-нибудь сказать, прежде чем приговор приведут в исполнение.

– Ничего не приходит в голову, – сказал Трусдейл. – Я просто не убивал ту девочку.

Вьюга бушевала три дня. Джон Хаус спросил Баркли, сколько, по его мнению, весит Трусдейл, и тот ответил, что около ста сорока фунтов. Хаус сделал чучело из грубого мешка, набитого камнями и взвешивал его на весах на постоялом дворе до тех пор, пока стрелка не застыла на ста сорока. Затем он вздёрнул его на виселице, пока половина горожан стояла в снежной круговерти и наблюдала. Пробная казнь прошла как по маслу.

Вечером накануне казни погода улучшилась. Шериф Баркли сказал Трусдейлу, что он может заказать, что угодно на ужин. Трусдейл попросил стейк, яичницу и домашнюю жаренную картошку с соусом. Баркли заплатил за ужин из своего кармана, а затем сел за свой стол и принялся чистить ногти, слушая размеренный звон столовых приборов Трусдейла. Когда звук прекратился, он вошёл в камеру. Трусдейл сидел на койке. Его тарелка была настолько чистой, что Баркли решил, что он вылизал остатки соуса, как собака. Он плакал.

– Я кое-что понял, – сказал Трусдейл.

– Что именно, Джим?

– Если меня повесят завтра, я уйду в могилу со стейком и яичницей в желудке Они не успеют полностью перевариться.

Какое-то время Баркли не знал, что ответить. Его ужаснул не сам образ, а то, что Трусдейлу это пришло в голову. Затем он сказал:

– Вытри нос.

Трусдейл вытер.

– А теперь слушай меня, Джим, потому что, возможно, это твой последний шанс. Ты был в баре в середине дня. Народу в тот час там было немного. Так?

– Думаю, да.

– Тогда кто взял твою шляпу? Закрой глаза. Вспомни. Постарайся увидеть это.

Трусдейл закрыл глаза. Баркли ждал. Наконец, Трусдейл открыл глаза, красные от слёз:

– Я даже не помню, была ли она на мне.

Баркли вздохнул:

– Давай мне свою тарелку и осторожнее с ножом.

Трусдейл протянул тарелку с лежащими на ней вилкой и ножом сквозь прутья решётки и сказал, что хотел бы выпить пива. Баркли поразмыслил над этим, затем надел своё тяжёлое пальто и стетсоновскую шляпу, пошёл к «Везунчику Чаку» и купил там маленькую бутылку пива у Дейла Джерарда. Гробовщик Хайнс допивал вино из стакана. Он вышел вслед за Баркли.

– Завтра большой день, – сказал Баркли. – В этом городе никого не вешали вот уже десять лет, и если нам повезёт, то не придётся никого вешать и в следующие десять. А к тому времени я уже уйду со службы. Жалею, что не ушёл до этого.

Хайнс посмотрел на него.

– Ты и впрямь думаешь, что он не убивал её?

– Если это не он, – сказал Баркли, – то тот, кто это сделал, до сих пор гуляет на свободе.

Казнь была назначена на девять утра следующего дня. День выдался ветреным и жутко холодным, но большая часть горожан пришла поглазеть. Пастор Рэй Роулес стоял на подмостках рядом с Джоном Хаусом. Оба дрожали несмотря на то, что были одеты в пальто и замотаны в шарфы. Страницы Библии пастора Роулеса трепетали на ветру. За пояс Хауса был заткнут чёрный выцветший клобук из домотканой материи, который тоже мотало ветром из стороны в сторону.

Баркли подвёл Трусдейла, руки которого были связаны за спиной, к виселице. Трусдейл держался уверенно, пока не встал на первую ступеньку. Вдруг он начал вырываться и кричать.

– Не делайте этого, – сказал он. – Прошу вас, не делайте этого со мной. Прошу вас, отпустите меня. Пожалуйста, не убивайте меня.

Для такого маленького человека он был очень силён и Баркли подал знак Дейву Фишеру, чтобы он подошёл и помог. Вдвоём они протащили упирающегося, вырывающегося и брыкающегося Трусдейла ещё на 12 ступеней вверх. Один раз он дёрнулся с такой силой, что все трое чуть не упали. Из толпы вытянулись руки, готовые поймать их.

– Прекрати это и прими смерть, как мужчина! –  закричал кто-то.

Наверху Трусдейл моментально замолчал, но когда пастор Роулес начал читать 51 псалом, он вновь принялся кричать. «Как баба, которой защемило сиську между вальцами» сказал кто-то позднее у «Везунчика Чака».

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей, – читал Роулес, повышая голос, чтобы его было слышно сквозь вопли приговорённого. – И по множеству щедрот твоих очисти беззаконие моё.

Когда Трусдейл увидел, что Хаус вынул из-за пояса чёрный клобук, он тяжело задышал, как собака. Он замотал головой из стороны в сторону, пытаясь уклониться от клобука. Его волосы метались туда-сюда. Хаус терпеливо водил руками вслед каждому рывку, как человек, который взнуздывает норовистого коня.

– Дайте мне посмотреть на горы! – взревел Трусдейл. Из его ноздрей потекли сопли. – Я буду слушаться, если вы дадите мне ещё хоть раз взглянуть на горы!

Но Хаус, улучив момент, накинул клобук на голову Трусдейла и натянул его глубже до трясущихся плеч. Пастор Роулес продолжал монотонно говорить, и Трусдейл попытался отбежать в сторону от люка. Баркли и Фишер подтолкнули его обратно. Снизу донёсся чей-то крик:

– Прокатись-ка на ней, ковбой!

– Скажите «аминь», –  сказал Баркли пастору Роулесу. – Во имя Христа, скажите «аминь».

– Аминь, – сказал пастор Роулес и сделал шаг назад, закрыв Библию с хлопком.

Баркли кивнул Хаусу. Хаус дёрнул рукоять. Смазанный рычаг пошёл назад и крышка люка упала. Вслед за ней провалился Трусдейл. Раздался громкий треск ломающейся шеи. Его ноги подпрыгнули почти до подбородка, а затем обвисли. Жёлтые капли окропили снег под его ступнями.

– Поделом, мерзавец! – крикнул отец Ребекки Клайн. – Сдох, мочась, как пёс на пожарный кран. Добро пожаловать в ад.

Несколько человек захлопали.

Зрители не расходились до тех пор, пока тело Трусдейла, всё ещё с чёрным клобуком на голове, не положили в ту же бричку, в которой он приехал в город. Тогда толпа начала разбредаться.

Баркли вернулся в тюрьму и сел в камере, которую занимал Трусдейл. Так он просидел десять минут. Было довольно холодно и он видел клубы пара, вырывающиеся у него изо рта. Он знал, чего ждёт, и, наконец, это случилось. Он поднял помойное ведро, в котором плескалась моча Трусдейла после последней бутылки пива, и блеванул. Затем он пошёл в свой офис и развёл огонь в печи.

Восемь часов спустя он всё ещё находился там, пытаясь читать книгу, когда вошёл Хайнс. Он сказал:

– Тебе надо спуститься в морг, Отис. Я хочу тебе кое-что показать.

– Что?

– Нет. Ты должен сам это увидеть.

Они пошли в здание «Похоронной Службы Хайнса». В задней комнате на холодном столе лежал голый Трусдейл. В воздухе пахло химическими препаратами и дерьмом.

– Они всегда валят в штаны, когда умирают таким образом, – сказал Хайнс. – Даже те, кто смело смотрит смерти в лицо. По-другому не бывает. Сфинктер расслабляется.

– И?

– Подойди сюда. Я думаю, ты по долгу службы видел вещи и пострашнее, чем пара обосранных штанов.

Они лежали на полу, почти вывернутые наизнанку. Что-то поблёскивало среди экскрементов. Баркли наклонился и увидел, что это был серебряный доллар. Он протянул руку и достал его из кучи.

– Я ничего не понимаю, – сказал Хайнс. – Этот сукин сын уже давно был под замком.

В углу стоял стул. Баркли тяжело опустился на него.

– Должно быть, он проглотил его, как только увидел свет наших фонарей. И каждый раз, как он выходил наружу, он проглатывал его снова.

Мужчины уставились друг на друга.

– А ты поверил ему, – промолвил наконец Хайнс.

– Дурак был, вот и поверил.

– Может, это больше говорит о тебе, чем о нём.

– Он продолжал твердить, что он невиновен, до самого конца. Наверное, он сейчас говорит то же самое у трона Господня.

– Да, – сказал Хайнс.

– Я не понимаю. Его собирались повесить. Его бы повесили в любом случае. Ты понимаешь это?

– Я даже не понимаю, почему восходит солнце. Что ты собираешься делать с монетой? Отдашь её родителям девочки? Лучше этого не делать, потому что... – Хайнс пожал плечами.

Потому что Клайны знали с самого начала. Все в городе знали с самого начала. Он был единственным, кто не знал этого. Потому что был дурак.

– Я не знаю, что я сделаю с ней, – сказал он.

Порыв ветра принёс звуки пения. Они доносились из церкви. Это было Славословие.

Content

Stephen King - A Death (2015)