Маргарита Свидерская

Юность Екатерины Великой. «В золотой клетке»

Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben,

Der taglich sie erobern muss[1].

Иоганн Вольфганг Гете

Глава I. Под надзором

1745-1762

Тонкий пальчик изящной женской руки, обрамленной в кружевной рукав темно-синего бархатного платья, рисовал узоры на заиндевевшем окне. В темные пятнышки на оттаявшем после прикосновения стекле проглядывали очертания домов, где в окнах мерцали одинокие огоньки. У окна стояла Ее Императорское Высочество Екатерина Алексеевна – супруга недавно взошедшего на престол Российской империи Петра Федоровича, племянника почившей двадцать пятого декабря прошлого года (всего месяц назад) Елизаветы Петровны из династии Романовых.

Екатерина Алексеевна грустила: она вновь беременна, на сей раз не от мужа. Отцом ребенка был влюбленный в нее гвардеец Григорий Орлов, что темпераментом и едва скрываемой страстностью сметал на пути все сословные преграды, будил мечты о несбыточных, далеко идущих планах. Их связь длилась уже давно, Екатерина подозревала, что и ее не удалось скрыть от Петра Федоровича – во дворце слишком все пронизано наушничеством, даже после смерти Елизаветы Петровны нравы придворных не изменились. И, конечно же, едва ли не главным объектом для слежки была она – Екатерина. Сплетни и разговоры по большей части и повлияли на отдаление супругов, Петр уже не так часто спрашивал ее совета, полностью полагаясь на канцлера Воронцова. Была и еще одна причина охлаждения – племянница канцлера Елизавета Воронцова – любовница государя – чрезвычайно «тихая» молодая женщина, во всех причудах потакавшая Петру.

От размышлений Екатерину оторвал стук дверью. С поклоном вошел слуга с вязанкой дров и служанка. Последняя сделала реверанс и спросила:

– Ваше Императорское Высочество, подать ли чаю?

– Да, принеси. Меду тоже, – и повернулась снова к окну, пытаясь в очертаниях домов рассмотреть тот единственный, где проживал Григорий Орлов.

Екатерину настолько усиленно оттесняли от царственного супруга, что она уже всерьез начала беспокоиться о своей судьбе. Собственно, в шатком положении Екатерина была постоянно, ей все время приходилось приспосабливаться и выкручиваться. Память услужливо высветила некрасивую сцену из юности, и Екатерина нервно передернула плечами, укутанными в меховое манто, на мгновение прикрыла глаза. Щеки тут же заалели, как тогда, от полученных пощечин, которыми ее щедро наградила маменька – княгиня Иоанна-Елизавета Ангальт-Цербстская.

В сущности, тогда Екатерине часто доставались оплеухи от родительницы – весьма темпераментной и заносчивой женщины. Но тот случай прочно засел в памяти и навязчиво напоминал о себе, едва Екатерина, по доброте душевной, вдруг начинала грустить о превратностях судьбы. После него она твердо взяла судьбу в руки.

Поздним летним вечером Екатерина, предоставленная самой себе (маменька отправилась верхом в гости к принцу и принцессе Гессен-Гомбургским; Петр, еще жених, развлекался самостоятельно в своих покоях), решила прогуляться по саду – слишком душно было в комнатах.

Женщины, что прислуживали ей, радостно поддержали предложение, суетливо похватали шали и выстроились рядком в ожидании замешкавшего камердинера Тимофея Евреинова, убежавшего кликнуть для сопровождения еще двух бездельников-лакеев. Екатерине не терпелось быстрее покинуть покои еще по одной причине: несносная Шенк отсутствовала, появился шанс улизнуть и весело, без одергиваний и нравоучений просто прогуляться.

– Вы без матушки уходите в такое время?! – В дверях внезапно появилась соглядательница Шенк. Свита с Екатериной не скрыла огорченного вздоха.

– Душно. Мы прогуляемся по парку, – решила настоять на самостоятельности Екатерина. – Если матушка спросит меня, когда вернется из гостей, позовите.

Внешне Екатерина давно научилась на лице держать невозмутимую маску, старательно скрывая, как испуганно то стучит, то замирает сердце. Шенк поморщилась, но не желала уступать:

– Ваша матушка рассердится. Это неприлично!

– Я иду не одна, меня будут сопровождать мои женщины и вот, – Екатерина взмахнула рукой, указывая на входящего камердинера с лакеями внушительного роста. – С охраной. К тому же мы будем гулять здесь же под окнами. Вы легко можете меня известить, когда матушка появится! – Екатерина сделала два мелких, осторожных шажка к двери. Край пышной юбки вынырнул в коридор, благополучно миновав порог комнаты. Строгого оклика, коим славилась Шенк, не последовало. И Екатерина выпорхнула на свободу, облегченно вздохнув и радостно улыбаясь.

В отсутствии неприятной дамы Шенк, да и матушки, Екатерина с женщинами прекрасно провела вечер, стараясь не думать о возможных последствиях. Вернулись с прогулки веселыми, в прекрасном настроении, его тут же испортила Шенк, которая встретила ослушницу у окна и с довольным видом сообщила:

– Ее Светлость легли спать рассерженными вашим отсутствием!

– Вам ничего не стоило за мною послать, раз я была нужна матушке! Почему вы этого не сделали?

– И где бы я вас искала?! К тому же даме, одной, неприлично в такое время бегать!

– Достаточно было приказать любому лакею нас найти! – возмутилась Екатерина.

– Вы забрали их с собою! – настаивала Шенк.

Екатерина покачала головой, решив стоять до конца:

– Вы специально не позвали меня!

– Вот как, с чего бы это?

– Чтобы досадить! – Екатерина едва успела замолчать, а так хотелось добавить: «Чтобы в очередной раз вызвать скандал, чтобы…» Причин было слишком много – накопились за столь короткий срок.

На застывшем лице Шенк вдруг оживились тонкие губы, на них мелькнула довольная улыбка, дама сделала реверанс и удалилась с гордым видом, пренебрежительно бросив через плечо:

– Княгиня устала и просила ее не будить.

Екатерина гордо вздернула острый подбородок и отвернулась, повернувшись на каблуках, она направилась к алькову – пора спать. Утром все прояснится. Но внутри перепуганной пташкой трепетало сердце – Екатерина не знала, что наговорила Шенк ее матери. В сильном беспокойстве она уснула, тщетно убеждая и успокаивая себя, что не совершила ничего, совершенно ничего дурного и предосудительного; и матушка выслушает, поймет ее объяснения и примет сторону дочери. Ей очень хотелось верить, что они вместе еще весело посмеются над этой противной доносчицей Шенк!

Едва проснувшись, Екатерина быстро собралась и направилась в покои матери. Княгиня еще не встала и полулежала, опираясь на две большие подушки, коих в множестве раскидала на высокой постели под балдахином. Он столь умело был задрапирован, что потертости ткани едва проглядывали в пышных складках. На коленях матушка держала небольшой серебряный поднос, где разместилось блюдце, на него она периодически ставила крохотную кофейную чашечку, сделав маленький глоток и промокнув губы небольшой салфеткой, лежавшей рядом с блюдцем. Волосы Ее Светлости были неубранные и торчали подмятыми прядями во все стороны, придавая ей взъерошенный и сердитый вид, белый с кружевами ночной чепец сиротливо валялся в подножье кровати. Маленькие глазки, немного с прищуром, смотрели прямо перед собою, в чашку, и тоже не работали на смягчение образа доброй «маменьки».

Екатерина подошла к кровати и сделала реверанс. Не поднимаясь, она попыталась взять свободную руку матушки, чтобы поцеловать. Но едва ее теплая рука коснулась тонкой кисти княгини, как та резко дернулась, отняла руку и отвернула голову к окну, продолжая попивать утренний кофе.

– Доброе утро, матушка! – пролепетала Екатерина, она поняла, что мать не в настроении и разговор ожидается, как всегда, тяжелый, с криками, обвинениями, а того гляди и пощечинами. Но оставалась слабая надежда – а вдруг ей показалось, что княгиня в гневе? Ведь все можно объяснить, только бы выслушала.

– Матушка, как ваша вчерашняя поездка? Как поживают принц и принцесса Гессен-Гомбургские? – сделала робкую попытку начать разговор Екатерина, со страхом вслушиваясь, насколько нервно княгиня отпивает чай: постукивание чашки о блюдце было неровным и говорило о нарастающем и едва сдерживаемом гневе матушки.

– Поживают нор-маль-но!.. Меня расстроили и огорчили вы, Фике! Я не ожидала, что моя дочь окажется настолько легкомысленной и безответственной особой! Я полагала, что у вас есть хоть толика мозгов, чтобы не совершать предосудительные проступки, не-по-пра-ви-мые! Вы понимаете значение этого слова? Как вы могли забыть, Фике, что недопустимо появляться в столь поздний час в покоях Его Императорского Высочества?! Что скажет императрица Елизавета?! Какие оправдания мне придумывать?! – Княгиня швырнула пустую чашку на постель, сбросила с колен поднос и свесила на пол ноги, обтянутые длинной ночной рубашкой. Двумя пальцами княгиня приподняла голову дочери за подбородок и немного нагнулась к ней, пристально вглядываясь в побледневшее лицо. – Как такое могло прийти вам в голову?! Кто надоумил вас? Немедленно говорите! Смотрите мне в глаза, Фике!

Екатерину начала бить дрожь, как только княгиня непроизвольно стала повышать голос. Последнюю фразу она уже кричала ей в лицо, цепко обхватив холодными пальцами острый подбородок дочери.

– Я же сказала вам: смотреть мне в глаза!.. Ну же! Кто вас подговорил пойти в покои Его Императорского Высочества?! Говорите!

– Никто, мадам! Я там не была!

– Вы лжете! – взвизгнула княгиня и, не сдержавшись, залепила Екатерине пощечину.

Слезы градом посыпались из глаз, Екатерина прижала похолодевшую ладонь к горящей щеке. Испуганно моргая, она вытянула вторую руку, как бы защищаясь от возможных последующих ударов.

– За что, матушка?! Я не совершала ничего дурного! Мы с женщинами всего лишь прогулялись у нас под окнами!

– Ничего дурного?! Как вы смели поставить под удар свою репутацию, негодная, дрянная девчонка?! – Княгиня нагнулась и прошептала побелевшими губами: – Столько сил потратить на подготовку этого брака, с наследником великой, богатейшей державы, и все пустить коту под хвост! Вы растоптали и наплевали на мои старания, мои силы и нервы. Вы забыли про мое унижение, в конце концов!.. Я столько сделала для вас, Фике, а вы, неблагодарная, одним махом разрушили все! Вы подумали обо мне, своей матери?! Как вы могли забыть о чести семьи?! О том позоре, который теперь будет шлейфом тянуться за вами, где бы вы ни появились?! Да вас не пустят ни в один порядочный дом, вас ждет жалкое существование в монастыре!

– Я не совершила ничего предосудительного, клянусь вам! Я даже не понимаю, за что вы меня ругаете… – всхлипывая, пролепетала Екатерина, ладошкой утирая быстро капающие слезы.

– Ваш визит к Петру Федоровичу без меня и в мое отсутствие в непозволительное время!

– Но никакого визита не было! Мы с моими женщинами просто гуляли по аллее под окнами. Нас сопровождали двое лакеев и камердинер!

– Не лгите! Это низко и недостойно вас! – еще одна звонкая пощечина украсила румянцем другую щеку.

– Я говорю правду! – залилась слезами Екатерина.

Княгиня встала, подобрала подол рубашки и подошла к секретеру. Несколько минут она перебирала бумаги, совершенно не обращая внимания на дочь.

– Вы слишком безответственно относитесь к своей репутации, Фике. Запомните наконец-то: здесь каждый, именно каждый, постарается вас оклеветать, оболгать, сделать все, чтобы вас очернить в глазах императрицы Елизаветы и Петра Федоровича. И так будет всегда, – княгиня обернулась, – вы должны быть предельно осторожны, сколько же мне вас наставлять?!

– Я не обманываю вас, матушка, это все несносная обманщица Шенк! Она постоянно клевещет на меня! – не выдержала Екатерина, аккуратно промокнув платочком мокрые глаза. Она на миг замешкалась, задумавшись: стоит ли этим изящным предметом утереть и нос… ведь это испортит дорогую вещь, а вышивка весьма подходит к ее утреннему платью, это может снова рассердить матушку. Столь простого выбора княжна сделать не смогла. Екатерина растерялась и прослушала какой-то вопрос маменьки, и таки разбудила новую волну гнева, что не преминул вылиться.

Княгиня разозлилась, не услышав вовремя ответ дочери, она подошла к той, решив поинтересоваться, чем так занято ее неразумное великовозрастное дитя. Созерцание Фике носового платка ее возмутило в большей степени, чем молчание, и княгиня, вцепившись в длинные волосы дочери, развернула ее к себе, залепив очередную пощечину.

– Не смейте рыдать! Вы – будущая императрица! Подумать только: через пару месяцев вы будете обвенчаны с великим князем! Если, конечно, не испортите все своим недолгим куриным умишком! Не вздумайте опять предаться детским выходкам! Вытрите сопли, Фике! Да выкиньте вы этот платок!

Екатерина послушно выполнила указания матушки: бросила платочек на пол не глядя. Княгиня немного успокоилась и, присев на кровать, потратила целый час, вдалбливая прописные истины в пустую, по ее мнению, голову дочери.

– Ступайте переодеваться, приведите лицо в порядок. Скоро обедать у Его Императорского Высочества. Я надеюсь, вы запомнили мои слова?!

– Да, матушка! – Екатерина поднялась с пола, сделала реверанс, поцеловала руку у матери и вышла к себе.

Яркие отметины изящной руки княгини, алеющие на щеках, да красные припухшие веки сказали окружающим, что девушке досталось от матери за невинную вечернюю прогулку. Времени на переодевание к обеду и примочки для век почти не осталось, и прислуга засуетилась.

«Господи, помилуй, как же я устала от этих доносчиков! Я же ничего не делаю плохого! Почему матушка так строга? Почему она верит всяким сплетням, а не мне?! Ведь я ее дочь, мы же должны любить друг друга, жалеть, поддерживать. Но я только и слышу упреки и жалобы о моей нелюбви и неуважении к ней! Но я же ценю ее, почитаю. Слушаюсь. Так отчего же она так сурова со мною?» – Екатерине было необычайно себя жаль, слезы, что накатывались на глаза, она не смела показать перед прислуживающими женщинами, отчего непроизвольно опускала голову и часто-часто моргала. Только юность и веселый нрав не позволили Екатерине долго печалиться.

Наконец-то туалет был закончен, и Екатерина сорвалась с места, побежала в комнату матери. Не дай бог, та уже готова и ждет ее, пусть даже и несколько секунд! Так и оказалось. Княгиня раздраженно прохаживалась по комнате, на небольшом свободном «пятачке» между кроватью и столом, изредка цепляя юбками кресла с изогнутыми ножками и редкими проплешинами на обивке.

– Неприлично опаздывать и заставлять себя ждать, Фике! Столько времени сегодня говорила с вами и опять зря! – прошептала княгиня, оскорбленно поджала тонкие губы и прошла вперед к лестнице, заставив дочь посторониться и пропустить ее.

Екатерина грустно вздохнула, стряхнула с подола невидимую пылинку, подняла вверх подбородок и последовала за матерью, шепотом считая ступеньки, находя удовольствие в этом занимательном занятии. К тому же число ступенек все время получалось разным, возможно, Екатерина часто сбивалась со счета, отвлекаясь на происходящее рядом. Вот и сейчас вкусно запахло жареной курицей со специями от блюда, накрытого серебряным колпаком, которое продефилировало в руках официанта, что бодро спешил подать его к столу великого князя.

«Ой-ля-ля! Мы опаздываем – курицу уже понесли!» – и Екатерина прибавила шаг.

В первой комнате покоев, где располагался жених Екатерины – Петр Федорович, толпились придворные и сновали официанты. Екатерина иногда задавалась вопросом: «Как им удается сохранять такую слепящую белизну перчаток?» Но девушка и на этот раз не стала задумываться. Ее отвлекли, нужно было отвечать всем собравшимся на приветствия.

Назойливые взгляды буквально буравили маленькую княжну, подмечая припухлость и красноту век, неровный румянец на бледных щеках. Она смутилась. Но тут же отмела нерешительность – для придворных не было секретом, что княгиня Ангальт-Цербстская частенько потчует дочь затрещинами и пощечинами.

Из приотворившейся двери, что вела в покои великого князя, выглянул сам Петр, он схватил Екатерину за руку и втащил ее.

– Что же вы так задержались?! Я получил новые книги и фортификационные чертежи!.. Смотрите! – Жених увлек ее к столу, где высились стопками томики и пологой горой расползлись рулоны чертежей. Петр быстро разворачивал один за другим, тыкал пальцем и восторженно сыпал военными и строительными терминами, которые Екатерине были непонятны. Невольно она подавила зевок, ее больше заинтересовали книги.

– Петр Федорович, позвольте мне посмотреть книги?

– Екатерина, что с вашим лицом?! – Жених наконец-то отвлекся и заметил следы утренней выволочки. Екатерина засмущалась, схватила первую же книгу и принялась листать страницы, не разбирая и не вчитываясь. Буквы немецкого шрифта слились от набежавших слез при напоминании об утреннем инциденте. Петр решительно, немного резко, свернул чертежи, которые интересовали его буквально минуту назад, гневно отшвырнул их в общую кучу и подошел к невесте. Та замерла с раскрытой книгой, в полной растерянности: ей не хотелось врать другу, а тогда они еще были добрыми друзьями. И правду говорить не хотелось – слишком унизительными считала Екатерина оплеухи княгини Ангальт-Цербстской – ее отхлестали как обычную прислугу, как неразумное дитя, забыв о возрасте и ранге.

– Это опять пощечины от вашей матери?! – тихо спросил Петр, закипая от гнева, осторожно проводя пальцами по щеке. – Вы опять плакали?! Не отрицайте, Екатерина!

– Да. Я прогневила ее… – тихо ответила она, непроизвольно оглянувшись по сторонам. Кроме них в комнате находился чудаковатый карлик, который взгромоздился на стол и пытался перекладывать книги, пыхтя и вздыхая от усердия.

– Какое она имеет право вас бить?! Как только мы поженимся… Нет! Я сейчас же ей запрещу поднимать на вас руку! – Петр направился к выходу. Екатерина сорвалась с места и остановила.

– Умоляю вас – не делайте этого! Матушка ругалась не со зла! Такой у нее характер! А нечестные люди этим пользуются! Мы сразу простили друг друга! Не нужно скандала. Умоляю вас!

– Екатерина, – Петр высвободился. – Как вы не понимаете, я не могу оставить этот инцидент просто так. Я не могу молчать. Пусть я пока не муж вам, но защитить вас – моя обязанность! К тому же ваша мать давно уже испытывает мое терпение, она несносная интриганка! И не смотрите на меня такими глазами, не просите! Княгиню давно пора поставить на место! А еще лучше выпроводить за пределы империи!

– Нет! Вы только еще больше разожжете огонь скандала, который я погасила! – Екатерина преградила дорогу, прекрасно понимая, что не сможет удержать негодующего жениха, который возвышался над нею. Петр рассерженно переминался с ноги на ногу. Потом признался себе, что Екатерина права и еще неизвестно, как отнесется к прилюдному скандалу тетушка-императрица. Непредсказуемый результат охладил порыв наследника – ему тоже приходилось балансировать в окружении соглядатаев и доносчиков. Он и уступил.

– Хорошо, но пусть… пообещайте мне, такое больше не повторится. И вообще, мы с вами друзья. Значит, должны помогать друг другу и поддерживать, иначе эти мадамы нас просто уничтожат! Идемте обедать, я не буду ничего говорить вашей матери! Сегодня, – уточнил Петр и предложил руку.

За столом Екатерина постоянно ловила на себе насмешливые взгляды придворных, мать посмотрела в ее сторону всего лишь раз – скользнула взглядом как по пустому месту.

«Опять холодность. Опять она на меня дуется! Видимо, правда в ее словах: нужно притворяться и быть любезной со всеми, чтобы не навредили. Нельзя никому доверять. А Петру? Доверяю ли я своему жениху? Вот уж не знаю. А зачем мне это? Пусть он мне доверяет! Так будет лучше для меня».

Вот уж скоро Красное Село. Екатерина вглядывалась в лицо матери, стараясь запомнить каждую черточку – скорее всего княгине Ангальт-Цербстской больше не будет дороги к русскому двору. Императрица Елизавета и канцлер Бестужев дали понять, что ей больше не рады. Она выполнила великую миссию – выдала дочь замуж за будущего императора Российской империи и теперь не нужна. Слишком много интриг, многочисленных скандалов и ссор провоцировала, изрядно утомив императрицу Елизавету Петровну. Бестужев же утомился от ловли и перекупки шпионов, которых постоянно вербовала для Фридриха Прусского неутомимая княгиня.

Мать и дочь держали на лицах маску холодности, легкой напускной грусти – соответствующей моменту расставания. Но внутри у них бурлили страсти.

Княгиня злилась, что не успела выполнить задуманное – не всех намеченных людей удалось подкупить, слишком дорого стоили шпионы, немерено тянули у нее золото, а информации пшик. Приходилось искать новых – замкнутый круг. Но более всего ее душила зависть, настолько сильная, что при одном взгляде на юную дочь, великую княгиню и будущую императрицу, она пробегала в оскорбленно-обиженных складках у тонких губ, в узком прищуре темных глаз.

«Эх! Мне бы твои годы, Фике. Уж я бы развернулась! Всех взяла б, в кулаке держала! Только ты, глупенькая, не понимаешь, какая тебе досталась удача – Империя! И мужа – олуха Питера под каблуком держать не сумеешь. А он – вот, бери и крути им! Мало. Ох мало я Фике наставлений дала. Да что уж теперь – поздно. Попытаюсь на остановке с ней переговорить» – княгиня искоса, из-под ресниц взглянула на зятя, который сидел напротив нее и откровенно скучал.

Петр не пытался проявить вежливость и завязать разговор с отъезжающей родственницей. А о чем говорить? Показывать радость – неприлично, растекаться в любезностях и приглашать наведаться – Боже, спаси! Пусть по другим дворам путешествует, тут уже всех допекла. Наконец-то отбывает! Счастье-то какое! Екатерина теперь не будет такой дерганой и заплаканной. Они смогут разговаривать, больше общаться. Он непременно научит ее стрелять из ружей, разбираться в фортификационных чертежах – это же так занимательно! И все без оглядки, не прячется ли кто за занавеской.

В отличие от близких людей, Екатерина грустила по-настоящему. Родной человек уезжал навсегда. Приходилось считаться: не будь княгиня столь расторопна и настойчива, Фике никогда не стала бы женой будущего императора. Матушка приложила много сил, чтобы этот брак состоялся. Вот только тепла и любви не получила от нее, так что ж – судьба такая. Но научила ее маменька многому, и Фике будет хитрить, интриговать, потому что так принято в обществе. Чтобы дружить с кем-то – ни-ни: отошлют подальше, как Жукову. Только Екатерина теперь знает, как себя вести: всех обласкивать, вокруг держать людей подкупленных, не забывать благодарить по праздникам, благо их в православии достаточно.

– Сто-о-й! Прибыли! Красное Село!

Карета остановилась, и путешественники вышли размять ноги и попрощаться: княгине было предписано на ночлег не останавливаться, а следовать дальше. Осень только вступала в права, солнце светило еще ярко, но шальной ветерок периодически налетал и весело трепал вуали на шляпах дам, играл с пышными складками юбок, заставлял изредка прищуриваться.

Петр Федорович то ли из деликатности, то ли от желания скрыть радость расставания ушел выпить пива с дороги и перекусить. Мать и дочь остались одни. Екатерина молчала, ей нечего было сказать, кроме слов благодарности. Княгиня же нервно кусала нижнюю губу, периодически оглядывалась и все не решалась начать разговор, который она считала важным.

– Фике, бесполезно говорить что-то: ты все равно сделаешь по-своему, но поверь, твоей матери не безразлична твоя судьба, – решилась наконец-то княгиня. – Я положила столько сил и средств, чтобы состоялась сея партия, лучшая, между прочим, в Европе, и надеюсь, тебе хватит ума не разрушить все.

– Я благодарна вам, матушка, – потупила глаза Екатерина.

– Не перебивай меня, Фике! Мне так сложно разговаривать!

Екатерина послушно склонила голову. Княгиня продолжила:

– Умоляю тебя, Фике, не вздумай доверяться Елизавете! Ваш брак… Он важен, но твоя малейшая оплошность – и тебя ждет либо ссылка, либо каземат! Не верь ей никогда. Ее ласке, расположению! Все может измениться в любой момент! – Княгиня опять оглянулась. – Никогда не забывай, есть еще претенденты на престол, Петр Федорович не единственный кандидат на трон! С Бестужевым будь осторожна – хитрейшая лисица, старайся дружить… Собственно, что я говорю? Располагай всех, одаривай словом, лучше монетой, без разбора, Фике, потому что слуги много чего слышат, а потом доносят! Не скупись! От этого зависит, как долго ты проживешь в России!.. И не забывай, – тут княгиня прижала платочек поочередно к уголкам глаз, промокнув якобы набежавшие слезы, – не забывай, Фике, свою мать!.. Я столько для тебя сделала!

Обратно ехали молча, Петр попытался затеять разговор, но Екатерина ответила невпопад и вызвала неудовольствие. Петр надулся и замолчал, иногда искоса поглядывая на ту, время которой, настроение, желания и жизнь, по его разумению, теперь всецело принадлежали ему. И все же, когда оставалось совсем недалеко до Петергофа, наследник вдруг пересел на сторону Екатерины и, заговорщицки подмигнув, приблизил губы к ее уху, выдал:

– Одной мадамой стало меньше. Это хорошо или плохо?

– Не знаю, – честно ответила Екатерина. Чувство свободы, освобождение из-под гнета матери пока совершенно не отразились на ее состоянии. Пустоту ничем не заполнить, сейчас она ощущала одиночество, хотелось плакать. Совсем иначе она представляла освобождение от опеки матушки.

– Пока княгиня была при дворе, она притягивала всех шпионов тетушки, а вот теперь… Они все будут следить за вами, Катрин!.. И еще больше за мною.

– Но зачем? Ведь я не собираюсь делать ничего предосудительного!

– Возможно, ни вы, ни я, но мы ведь не единственные претенденты на трон Российской империи! Нужно быть готовыми к любым неприятным событиям… А еще лучше: опережать их, на час, на сутки, на годы. Как считаете?

– Не понимаю вас!

– Неправда! Все вы поняли, Катрин, мы теперь заложники тетушки Елизаветы, должны быть ей покорны и послушны, но стоит кому-то захотеть заработать на ее вечном страхе перед переворотами, и все… Бах! И мы в темнице.

– От злого языка нет спасения, вы сами знаете, так что пусть нас Бог хранит! – попробовала увернуться Екатерина, но Петр не позволил. С него слетела напускная ребячливость, он продолжил:

– Готов может быть только тот, у кого будут верные люди: кто предупредит, кто вооружит, кто пойдет на государственное преступление и прольет кровь. Без этого мы обречены, Катрин! Ну, мы же друзья с вами! Вы мне не верите?

– Верю!

– Тогда… Вместе?

– Но у нас достаточно солдат стоит на охране! Много слуг…

– Вздор! Они все служат тетушке! А нам нужны свои слуги. Свои гвардейцы. Люди, преданные только нам! Нужно подкупать шпионов, нужно вложить оружие в руки слуг и тренировать их – это будет наша тайная армия, которая нас защитит от гнева императрицы. Они спасут наши жизни… Вы поможете мне?

– Вы пугаете! Это похоже на заговор! За такое уж точно в казематы Тайной канцелярии!

– Так и есть! Ну же, Катрин, с кем вы?!

«Это сумасшествие! На что он меня толкает?! Но и матушка говорила не верить императрице, про Петра она ничего не сказала. Мы с ним друзья. Он откровенен, раз решился сказать мне такое – я же могу пойти и донести! Одной мне не выстоять, нужен друг. Но может ли Петр меня защитить, а нас?» – мысли проносились подобно вихрю.

– Катрин? – торопил ее наследник престола, впиваясь пальцами в ее руку. – Вы со мною? Вы поможете мне нас защитить?

– С вами.

Глава II. Комнатная гвардия

1746

Показавшаяся сначала забавой, игра в солдатики, где Екатерина оказалась рядовым и должна была часами замирать, поворачиваться, делать определенной длины шаги, очень быстро ей наскучила. Да и утомительно это – стоять и не шевелиться! И потом, ну как так, она – жена будущего императора и вдруг рядовой. Не выйдет. И великая княгиня взбунтовалась.

– Почему это я все время рядовой?! Мне надоело!

– Встаньте на пост! – приказал Петр строгим тоном. – Вы охраняете наследника Российской империи!

– Вот пусть он и охраняет! – Екатерина отняла у лакея поднос с чашками, поставила его на стол, заваленный книгами и чертежами. Пока лакей в недоумении хлопал перепуганно глазами, она вручила ему палку, которая служила ей ружьем, и, довольная, плюхнулась на диван. Юбки взметнулись, задрались вверх, обнажив стройные ноги в белых чулках. Великая княгиня быстро исправила беспорядок в одежде.

– Вот так лучше. Ноги устали! – пояснила Екатерина.

– Мне нужны еще четверо, – задумчиво проговорил Петр, отрываясь от записей. – Кликни людей! – приказал он лакею.

– Смотрите. Я начертил план крепости на полу, – взмахнул наследник рукой, приглашая Екатерину присоединиться, – надобно расставить солдат и проверить… Встаньте сюда!

– Ни за что! Ваше Высочество, помилуйте! – отпрянула Екатерина, отбегая на несколько шагов и спрятав руки за спину.

– Мы же договорились?! Вы никогда не сможете понять…

– Ваше Высочество, поймите, я никогда не буду офицером! Посмотрите, это же смешно выглядит, когда я в пышных фижмах и с палкой вместо ружья! Нелепее только пугало в поле!

Петр застыл, поправил парик, обошел Екатерину по кругу и задумчиво проговорил:

– Пожалуй, вы правы, с вашими пышными юбками вы не сможете ходить строем. Вы будете мешать!.. Я понял! Нам срочно нужно купить мундиры! И палки эти, они не дают нужный вес ружья. Безобразие, как я мог такое упустить! Екатерина, вы слышите? Нам нужна форма для нашей гвардии!

– И что? – хлопнула ресницами Екатерина.

– Нужно ее достать!

– Где?

– Вы не хотите быть солдатом?

– Ни за что! – вскинула голову Екатерина.

– Назначаю вас интендантом! Теперь слушайте мой приказ: позаботьтесь и приобретите форму для нашей гвардии! Закупите настоящие ружья, каски, все, что нужно!

– Вы шутите, Ваше Высочество?! – сделала попытку возразить Екатерина. Понимая, что не только не смыслит во всем многообразии воинской амуниции и оружии, но и не знает, где взять столько денег на все запросы будущего государя.

– Вы-ы-пол-нять! Раз-два! Вас уже нет здесь, господин интендант!

Озадаченная Екатерина поплелась к двери, оглянулась, чтобы проверить – может быть, наследник с нею шутит? Но вслед донеслось:

– Что за улитка ползет в суп? Строевым, мадам! Носок тянем!

Не слушая приказа, Екатерина предпочла выбежать из покоев. В передней она столкнулась с поручиком Андреем Чернышевым, что служил при наследнике. Молодой человек вскочил и поклонился. Чернышев был приятной наружности и имел особое расположение Петра Федоровича. Тот ему полностью доверял и любил. Да и Екатерине нравилось общение с камер-лакеем мужа. Взаимная симпатия обнаружилась у всех троих. Всегда находились темы для разговоров, которые прерывались лишь особыми поручениями. Но сейчас Екатерина не желала задерживаться, она спешила к себе, чтобы реально отдохнуть. Тем не менее вежливое участие Чернышева, спросившего, не нужна ли великой княгине помощь, раз она так спешно покидает покои наследника, вынудили Екатерину остановиться. Она позволила себе немного пококетничать с молодым человеком, самую малость – легкий флирт, во время которого случайно обронила, что не знает, где ей найти достаточно денег на выполнение поручения от Его Высочества. Екатерине эта проблема казалась весьма сложной.

Чернышев задумался и высказал предположение, что великая княгиня могла бы обратиться к барону Сергею Григорьевичу Строганову – человеку доброму и благонамеренному, к тому же богатому и доброму. Болтать о нуждах великой княгини он никогда не будет – не того нрава, в скандалах и интригах не замечен и помочь щедро сможет – богат непомерно. Екатерина забыла о спешке, присела на диванчик и подробно выспросила все о нужном ей человеке.

Екатерина собиралась ложиться спать, но тут вошла Крузе с докладом от императрицы:

– Ее Императорское Величество требуют вас зайти завтра после ужина в кабинет, – сказала, как выстрелила, и добавила: – Слишком много трат вы совершили, Ваше Высочество. Ее Величество гневались, – добавила едва слышно, приблизившись к кровати вплотную.

Екатерина немного побледнела, спрыгнула с кровати и подошла к столику, распахнула крышку большой резной шкатулки, достала небольшой синий мешочек, обернулась к даме:

– Сильно гневалась?

Мешочек перекочевал в руки Крузе и исчез в складках пышного платья.

– Сильно. Разнос учинили. Список купленных вещей потребовала.

– Составь, – тихо приказала Екатерина, возвращаясь на кровать, укутывая в одеяло босые ноги, замерзшие на холодном полу. – Шпильки, булавки, десяток книг, ружье новое, что подарено мне, платьев десяток, два ожерелья, одно кольцо с изумрудом неодеванное.

– Как скажете, – поклонилась Крузе и направилась к выходу. – Только ружье бы не советовала вписывать.

– Напиши, что охотничье.

– Поняла, сделаю, – на выходе Крузе столкнулась с престолонаследником. Его дама одарила глубоким реверансом.

– Ей дня мало? – поинтересовался Петр, скривив губы. – Мне показалось, или эта ненасытная паучиха что-то утащила в лапках?.. Катрин, помогите мне, – наследник подошел к большому ящику и попытался отодвинуть от стены. – Нужно же еще один спектакль сделать!

– Не показалось. Я ей отсыпала за работу, завтра после ужина меня вызывает императрица, она недовольна моими тратами, – Екатерина вновь сползла с кровати и помогла супругу сдвинуть ящик. За ним давно устроили тайник. Петр вынул несколько документов, свернутые в рулон чертежи, перенес это на кровать и углубился в чтение.

– Ваше Высочество, вы забыли, – Екатерина порядком замерзла стоять босиком на холодном полу.

– Что? – оторвался Петр от бумаг.

– Солдатики, – едва сдержала улыбку Екатерина. – Вдруг Крузе войдет?

– Ммм, сделайте одолжение, расставьте их на сундуке. И пару кукол добавьте.

Занятие предстояло долгим, и Екатерина прошлепала к кровати, натянула чулки и обулась. Потом она терпеливо расставила игрушки на сундуке. Непроизвольно подвигала солдатиков, перемещая их без всякой системы, пока наследник не видел. Его всегда раздражал беспорядок в «боевом построении». Взяла двух кукол: даму в пышном платье и бравого гвардейца. Расправила складки, поправила шляпку, за куклу-даму сделала несколько реверансов и приблизила ее к кукле-гвардейцу. Дальше в руках Екатерины игрушки начали танцевать. Великая княжна полюбовалась на них и бросила грустный взгляд на лежащего поверх одеяла мужа.

«Кружатся в танце куклы, подвластные моей воле, вот бы и в жизни было так! Но Петра интересует совсем другое, а я красивее куклы, я живая…» – мысли и робкие взгляды Екатерины прервал деликатный стук в дверь. Через паузу, за которую наследник престола Российской империи успел быстро сгрести разложенные на кровати книги и карты, закинуть их под подушку и прикрыть все одеялом, Екатерина перекинула ему кукол. В двери провернулся ключ, и вошла Крузе.

Дама сделала реверанс, бросила внимательный взгляд на строй солдатиков и застывших в танце кукол, с которыми игрался Петр, улыбнулась и подошла к Екатерине.

– Ваше Высочество, нужно ли чего?

– Благодарю вас, нет.

– Спокойной ночи, Ваши Высочества! – Крузе поклонилась и отвернулась уходить, бросив взгляд, полный сожаления, на супругов, где один валялся на кровати и забавлялся куклами вместо жены. Та же, в свою очередь, бесполезно вертела в пальцах солдатика в мундире гвардейского офицера.

«Сущие великовозрастные дети… А наследников им тоже куклы и солдатики будут рожать? Беда с ними!» – еще раз поклонившись, Крузе покинула супругов. Теперь она пойдет к императрице и доложит той вновь безутешную новость: играют в куклы, можно спать спокойно.

– Мне кажется, тучи сгущаются, как бы опять не раскрыли наш замысел! – оторвался Петр от раскладывания книг и чертежей.

– Крузе напишет список, как всегда, и меня просто отругают за чрезмерное использование шпилек и пудры.

– Нет, Катрин! Мы слишком увлеклись и вы в опасности! Нужно срочно отвлечь тетушку от ваших трат, она может ужесточить слежку, а ведь на днях мы должны получить ружья. Никак нельзя допустить, чтобы тетушка дозналась о них!

– Вы пугаете меня!

– Нет, просто нужно быть осторожными, – Петр усадил жену рядом, взял ее холодные руки, нежно погладил. – Катрин! Я уже придумал! Я отвлеку внимание на себя! Не нужно бояться!

– Что вы придумали? – Екатерина с надеждой посмотрела на супруга, придвинулась к нему ближе, он обнял ее за плечи и зашептал, делясь планом. Но, едва она услышала, что он хочет сделать, как тут же вывернулась из его рук и вскочила:

– Нет-нет! Это недопустимо неприлично!

– Именно так! – рассмеялся Петр. – Но мы сможем на нужное время отвести внимание от вас!

– Вас назовут безумцем!

– Не в первый раз! Куда важнее отвлечь внимание и гнев тетушки от вас!

Утром пришла Крузе, список получился внушительный. Екатерина просматривала его, диктовала исправления. До полудня она нервничала, пытаясь представить себе ситуацию, которую собирался в домашнем театре марионеток буквально разыграть Петр. Риск провала был настолько велик, что Екатерину немного лихорадило. Она попыталась читать, только чтобы не выходить из комнат и ни с кем не разговаривать. Ее все равно отрывали вопросами:

– Подать ли кофе, Ваше Высочество?

– Вы наденете голубое или сиреневое платье к ужину? Какие драгоценности приготовить?

Все это необычайно раздражало, Екатерина отвечала невпопад и немного резче, чем обычно. Женщины переглядывались и не принимали всерьез: мало ли кто испортил настроение великой княжне.

Екатерина ждала начала спектакля. Петр ворвался в ее комнаты, размахивая руками, то и дело поправляя сползающий парик, который от быстроты и резкости движений наследника не мог удержаться на голове. Петр Федорович был необычайно возбужден, можно сказать, что весь набор гримас, на которые оказалось способно его подвижное лицо, сменялось быстрым калейдоскопом. Он хватал всех за руки и пытался вытолкать за дверь, при этом приговаривая:

– Скорее! Я приготовил вам сюрприз! Вы такого еще не видели! Обхохочетесь, идите же!.. Мадам, – обернулся к Екатерине, крутнувшись на каблуках, Петр. – Скорее. Вы пропустите все самое интересное! – и, подмигнув, бросился в свои покои.

«Господи, помоги нам!» – подняла глаза к небу Екатерина, перекрестилась и пошла следом за всеми.

Как ни странно, но в покоях наследника стояла тишина, изредка ее прерывало смущенное хихиканье и шушуканье. В театральной мастерской большая группа кавалеров и дам восседала на различных стульях, табуретах, скамеечках для ног перед заколоченной дверью, смежной с покоями императрицы Елизаветы. Все гости наследника пялились на эту дверь, изрешеченную просверленными дырочками на ту сторону покоев.

– Присоединяйтесь, я оставил вам самое лучшее место, мадам, – указал наследник на стул с высокой резной спинкой. Вы все сможете рассмотреть наилучшим образом!

– Как вам не стыдно, Ваше Императорское Высочество! Это верх неприличия подглядывать за императрицей! – зашептала Екатерина, не думая присаживаться. Она продолжала стоять в дверях. Притворяться не приходилось, задумка наследника действительно была ей омерзительна, как человеку, находящемуся под постоянным контролем. – Сейчас же прекратите этот гнусный спектакль, он не делает вам чести и чести вашим зрителям!

Первыми из придворных, кто посмел, стыдливо опустив глаза, встать и проскользнуть между супругами, оказалась Крузе, а за нею остальная свита Екатерины. Щеки дам пылали от румянца, глаза старались держать опущенными.

Крузе одарила Екатерину довольным взглядом, а на наследника посмотрела, опустив уголки губ, что у нее означало степень крайнего негодования.

Так же тихо, с понурым видом, покинули мастерскую и остальные придворные. Петр улыбнулся, глядя последнему в спину. Екатерина попыталась выдохнуть и расслабиться, когда вздрогнула – прохладная рука наследника коснулась ее и ласково пожала.

– Ждем ужина… – прошептал Петр и тут же громко крикнул:

– Эй, бездельники, разгребите все эти стулья! Спектакль закончен!

Сделав реверанс, Екатерина удалилась.

Обед и ужин прошли без происшествий, сегодня не было ни бала, ни маскарада, так любимых императрицей. Екатерина обождала некоторое время Чоглокову и направилась в покои Елизаветы. По пути она несколько раз останавливалась и осеняла себя крестным знамением. В передней ее встретила Мария Чоглокова.

– Ее Императорское Величество Елизавета Петровна занята, она не может вас принять, о встрече я уведомлю вас позже, – дежурный реверанс со слегка наклоненной головой окончил короткий разговор.

«Ждать?! О, Боже! Господи, Иисусе Христе, спаси и сохрани меня, рабу Твою, Екатерину! Теперь каждую минуту может вызвать к себе, буду висеть и болтаться на ниточке, как кукла!»

…Прошло три дня. Ружья для «комнатной гвардии» наследника были успешно доставлены и спрятаны в его покоях. Шпионы Екатерины разом умолкли и не доносили ни о каких разговорах.

Дворец замер в ожидании большого скандала.

Не приходилось сомневаться, что о проступке Петра Федоровича императрице известно. Сам Петр продолжал веселить себя и придворных, словно ничего не произошло. И вот наступило воскресенье. Платье Екатерины, в котором она посещала церковные службы, оказалось неготовым, и великая княжна припозднилась к обедне. Это было тут же замечено. Под сводами проплыло недовольное шушуканье дворян. Екатерине едва удалось сосредоточиться на молитве, как рядом опустился Петр, который вызвал новый всплеск эмоций у придворных, которые в отсутствии Елизаветы вели себя раскованно. Императрица не ходила в придворную церковь, а посещала богослужение в своей малой домашней.

После службы Екатерина собралась переодеться, но услышала, что к ней с визитом идет императрица.

Елизавета вошла красная, с лицом, искаженным гневом: по щекам расползались красные пятна, губы дрожали. Екатерина поторопилась к ней, чтобы по этикету опуститься в глубоком реверансе и поцеловать руку в знак приветствия, так как они еще не виделись в этот день.

– Здорова ли, Екатерина Алексеевна? – Теплые губы императрицы ласково коснулись лба великой княжны, которая преклонила перед императрицей колени. – А где мой наследник? Где Петр Федорович? Велите доложить ему, чтобы немедленно шел сюда! – приказала Елизавета. Крузе поклонилась и быстро побежала выполнять указание.

– Что же ты, Екатерина Алексеевна, – Елизавета уселась в кресло, но Екатерине сесть не предложила. Та так и осталась стоять перед нею, в волнении, непроизвольно теребя кружево длинного рукава, – опаздываешь к обедне? Негоже в воскресный день спать долго! Не стоит уделять большое внимание нарядам – перед богом мы все едины! Недовольная я тобой! Нужно брать пример с меня: во времена не столь давние, в дни правления императрицы Анны, я не жила во дворце, но никогда не нарушала своих обязанностей. Вставала засветло, часто при свечах, и никогда не опаздывала к церковной службе. Ты же, милочка, слишком много времени уделяешь внешности и нарядам!

– Простите меня, Ваше Императорское Величество, больше такого не повторится! – Екатерина поклонилась, скромно опустив глаза.

– Кто ваш камердинер-парикмахер, ему что, уже лет за сто будет? Слабость в руках, ноги не передвигает? Немедленно позовите сюда, – велела Елизавета. – И узнайте, почему задерживается Петр Федорович!

Теперь к Екатерине присоединился склонившийся и трясущийся камердинер, которого ровным, спокойным голосом распекала императрица:

– Если ты будешь так медленно причесывать свою госпожу, я выгоню тебя!

– Помилуйте, виноват, виноват, матушка-государыня! – Камердинер бухнулся Елизавете в ноги, жадно схватил подол платья и припал, лобызая.

– Если ты, бездельник, понял меня, то помилую, если не понял – прогоню! Работать нужно споро, чтобы госпожа не опаздывала из-за тебя и я ее потом не ругала! Ступай!

– А вот и племянничек мой, гляди, Екатерина Алексеевна, бери пример: так спешил, что и одеться не успел!

Великий князь, очевидно, тоже собирался сменить платье, но приказ императрицы явиться немедленно вынудил Петра прийти в шлафроке и с ночным колпаком в руке, который вовсе не соответствовал времени и месту. Наследник подошел к императрице, весело размахивая белой тряпкой, изредка поднимая ее над головой подобно белому флагу. Он приседал и кружился, с довольно развязным видом насвистывал ему одному известную незатейливую мелодию. Екатерина готова была заткнуть уши, настолько звук резал нестройностью и отвратительным исполнением.

Императрица рассмеялась и протянула племяннику руку:

– Довольно! Оглушил совсем уж, шутник!

Петр встал на колено, облобызал руку; тетушка поцеловала его в лоб, перекрестила и позволила подняться с колен. И тут началось. Притворно ласково Елизавета для начала спросила:

– Вот что, племянничек, скажи-ка мне, откуда у тебя, негодного мальчишки, взялась смелость сделать то, что ты сделал?

– Явился в шлафроке, государыня? Так лучше быть неприлично одетым, чем разгневать вас! – притворился Петр и живо схватил руку императрицы для нового поцелуя. Но та вырвала и уже сухо пояснила:

– Я была страшно удивлена, когда вошла в комнату, а дверь к тебе, что была забита уж давно, вся в дырках, вся просверлена. И через каждую дырку видно место, где я сижу по обыкновению.

Екатерина почувствовала, как начали пылать ее щеки, глянула на мужа – у того горели уши, на лице читалось глупейшее недоумение.

– Али забыл ты, Петр Федорович, кому милостью обязан?! – императрица повысила голос, и чем сильнее он становился, тем более увеличивалась бледность, прогоняя красный стыд с лица наследника. – Твой поступок показывает, насколько ты неблагодарен мне, вытащившей тебя из грязи в великие князья! Так я напомню тебе историю рода нашего, которую ты так плохо усвоил! Твой дед, мой отец Петр I, тоже имел сына, неблагодарного мальчишку. Тебе напомнить, что он с ним сделал?.. Лишил наследства! Ты этого хочешь? Ты ставишь свою персону выше моей, что позволяешь вторгаться в мою личную жизнь?!. Когда я жила при императрице Анне, то никогда не позволяла ни словом, ни делом, ни намеком ее обидеть – только уважение, подобающее помазаннице Божией! Но императрица Анна также не любила подобных шуток. Да и вообще шуток. Она сажала в крепость и за меньшие проступки! Вы – бессовестный и неблагодарный мальчишка, Петр! Но я сумею вас проучить!

– Ваше Им-им-ператорское Величество… – пробормотал Петр, слегка заикаясь, пытаясь что-то сказать, но императрица уже настолько себя распалила, что перебила его:

– Молчать! Мне не надобны ваши оправдания! Вы – распущенный и наглый мальчишка, нищий, которого я вытащила и обласкала! Да я в любой миг могу бросить вас в казематы, приказать пороть!

– Я не просил вас привозить меня в Россию! – рассердился Петр и шлепнул себя колпаком по ноге.

– Как ты смеешь говорить мне такое?! Неблагодарный!

Екатерина застыла испуганно, она никогда еще не видела такой ярости у императрицы. Неожиданно ей стало жалко Елизавету как женщину, на глазах проступили слезы, что было тут же замечено:

– То, что я говорю, к вам не относится. Не ревите! Я знаю, что вы не принимали участия в этом гнусном спектакле, вы не подсматривали и не хотели подсматривать через дверь! Вы не предавали меня, Екатерина, и я рада, что не ошиблась в вашей порядочности! Возможно, со временем вы сможете привить чувства благодарности и такта этому великовозрастному болвану, который станет императором, если не усугубит своей никчемностью положения и не доведет меня до необходимости заточить его в крепость! – выпалив, Елизавета взмахнула платком у раскрасневшегося лица, остужаясь, и пошла на выход.

Великий князь усмехнулся и ушел к себе закончить переодевание, предупредив, что будет обедать у Екатерины и всем гостям надобно отказать. Едва он вышел, появилась Крузе, помогла госпоже поменять платье. Вид у дамы был загадочно-довольный, она порывалась вызвать Екатерину на разговор, но та отмалчивалась либо отвечала односложно. Никак не могла прийти в себя.

За маленьким столом накрыли для двоих. Великий князь не заставил себя ждать. Они сели, пришлось обождать, пока слуги подадут и выйдут.

– Она была так зла, что походила на фурию, – хихикнул Петр. – Ей бы волосы распущенные да хламиду вместо фижм!

– Ее гнев меня напугал. Я до сих пор не могу успокоиться! – прошептала Екатерина.

– Мы смогли отвлечь ее от вашей персоны. У нас все получилось!

– Но такой ценой! Она высказала все, о чем мы догадывались, в любой момент может передумать и отправить нас в крепость!

– Не отправит! Но теперь вы видите, как шатко наше с вами положение. Я был прав, когда начал организовывать из верных нам людей маленькую гвардию!

– Ваше Высочество, все ваше войско умещается в ваших покоях… – грустно улыбнулась Екатерина. – Не слишком ли она комнатная?

– А какая разница, где обучать офицеров моей комнатной гвардии? Малый размер – меньше подозрений, больше умений и внимания к каждому!

– Вы забываете, что у нас их постоянно забирают, едва начинают подозревать в неблагонадежности.

– От этого они не перестают быть моими верными слугами! – рассердился Петр. – Они продолжают быть преданны мне и только мне. Я всегда смогу рассчитывать на них!

«Я смогу всегда рассчитывать на них» – сильно резануло слух Екатерине, она непроизвольно посмотрела на супруга-наследника и вдруг весьма отчетливо поняла не очень приятную правду. Люди, которых готовил Петр, будут преданы ему, а не им обоим, не ей, что рискует не меньше, добывая для комнатной гвардии необходимую амуницию и вооружение. Он – наследник, как бы ни было в прошлой истории Российской империи, но Елизавета сто раз подумает, накажет его, но сохранит ему и статус и жизнь. А ей, Екатерине, грозит смерть, наверняка Тайная канцелярия обвинит и припишет все проступки наследника по организации заговора против императрицы. Над открытием следовало подумать. И в голове маленькой семнадцатилетней княгини возник план собственного спасения. От кого? От собственного мужа, если он предаст их дружбу.

После ухода супруга в комнату вошла Крузе, она сделала реверанс перед Екатериной и сразу затараторила:

– Я восхищаюсь нашей матушкой-императрицей, ее мудростью: согласитесь, она поступила как настоящая мать! Объяснила Петру Федоровичу, в чем смысл его проступка и какое наказание ждет! Истинно матушка, любящая детей своих!

Крузе крутилась перед Екатериной, пытаясь вызвать ее на разговор. Но маленькая княжна спряталась за чтением книги и демонстрировала полное безучастие к словесному фонтану восхищения императрицей. Только Крузе не унималась, и Екатерина решила, что дама специально прислана к ней: Елизавету интересует ее мнение. Нужно было дать достойный ответ.

– Ее Величество поступила как мать, которая ругает детей для их блага! А вы, Ваше Высочество должны были оба поклониться и ответить: «Виноваты, матушка!», как должно детям неразумным, и все – она бы остыла и простила вас сразу! – щебетала Крузе.

– Я настолько была смущена поступком великого князя, растеряна и напугана гневом нашей императрицы, что, видит Бог, не могла найти слов и повиниться перед нею, – пролепетала Екатерина, скромно опуская взгляд в распахнутую книгу. – И единственное, что могла в тот момент сделать – молча стоять и краснеть, слушать и внимать словам матушки-императрицы. Чтобы не вызвать ее дополнительного расстройства и гнева.

– Запомните мои слова, Ваше Высочество: «Виновата, матушка!» Всегда их говорите, ежели государыня сердиться начнет. Позвольте вас покинуть? – довольная разговором Крузе поклонилась и вышла. Екатерина не сомневалась, что она побежала доложить о разговоре императрице.

«Какие простые слова, а ведь я не раз их слышала, даже вот недавно камердинер так сказал, и гнев Елизаветы сразу поутих. Видно, это волшебные слова в России? Недаром существует поговорка «Повинную голову меч не сечет». Достаточно повиниться и тебя простят? Нужно запомнить».

Наследник Елизаветы любил музыку, а больше всего – играть на скрипке. При дворе была необычайная скука, и для развлечения он организовывал концерты днем, на которые собирался весь Малый двор. Петр Федорович решил не изменять привычкам и устроил небольшой концерт. Екатерина любила балы, она хорошо танцевала. Но вот такие самодеятельные концерты у нее вызывали раздражение и скуку, к тому же проходили они в дневное время, когда в летнюю жару нестерпимо тянуло спать. Так и в этот раз, демонстративно подавляя зевок за зевком, великая княгиня тихо выскользнула из комнаты, прикрыла дверь и поспешила к себе. В покоях стояла тишина, летали с жужжанием мухи. Крузе в этот день уехала к дочери, и в покоях никого не было. Читать не хотелось, в окно смотреть тоже. Екатерина открыла дверь в большую залу Летнего дворца, решив посмотреть, как далеко продвинулись художники, что работали над росписью потолка. Зал был в строительных лесах и пуст, очевидно, работники ушли на обед. Екатерина задрала голову вверх и залюбовалась участками уже обновленной росписи. Держать так голову оказалось неудобно, и занятие ей быстро наскучило, великая княгиня пошла к себе. Но внезапно тишину прорезал скрип в противоположной стороне. В приоткрытую дверь выглянул камергер наследника – Андрей Чернышев.

Екатерина обрадовалась: Чернышев был приятен в общении. Она вернулась к себе, махнула ему рукою, подзывая.

Чернышев, не скрывая испуга от неловкого положения, робея, все ж подошел.

– Сударь, скоро ли вернется императрица? – начала невинный разговор Екатерина, стоя в своей комнате и держа дверь полуоткрытой.

– Ваше Императорское Высочество, впустите меня в комнату, тут очень шумно, – попросил Чернышев, рукой опираясь на дверь. Екатерина перехватила инициативу и удержала порыв молодого человека.

– Нет. Мы можем говорить только так, – она уже была и не рада, что позвала его.

– Я давно хотел вам сказать, что вы – предмет моего обожания, я не могу жить без вас, каждое поручение вашего супруга к вам я принимаю как дар – я могу видеть, слышать вас… Это такое счастье! Не гневайтесь на меня. Я ваш покорный слуга!

– Немедленно прекратите! Вы меня компрометируете!

– У меня нет сил скрывать свои чувства к вам!

Екатерина оглянулась и увидела: дверь в комнату была открыта, но она ее закрыла, когда пришла. Скорее ощутила, чем заметила непонятное шевеление за портьерами.

– Держите себя в руках, сударь! Прощайте! Мне не следует слушать такие речи! – она резко захлопнула дверь и обернулась: в комнату вошел камергер Петра – граф Дивьер. Екатерина всегда подозревала этого человека в слежке за Малым двором.

– Ваше Императорское Высочество, великий князь заметил ваше отсутствие и желает вас видеть, – камергер вежливо поклонился.

– Благодарю вас. – Екатерина прошла в покои супруга, гадая, насколько случайной могла быть встреча ее с Чернышевым и последующее появление графа Дивьера.

Вечером великий князь пришел в спальню необычайно возбужденный – красные пятна украшали его лицо.

– Представляете, у меня забрали трех камер-лакеев, наших верных братьев Чернышевых. Прямо в передней им зачитали приказ о зачислении их поручиками в полк рядом с Оренбургом. Я ничего не понимаю! Я привык, что моих любимых слуг забирают и меняют, тасуют людьми как картами в колоде, но Чернышевых! Я не выдержал и пошел к императрице, а она еще не вернулась. Я не смог спасти своих солдат!

На следующий день Петр, когда они были на ужине у императрицы, прошептал Екатерине:

– Боюсь, наша тайна раскрыта! Тайная канцелярия арестовала: Румберга, Долгова, Леонтьева.

– Амуниция и оружие спрятаны хорошо? – побледнела Екатерина.

– Надеюсь. Не будут же они обыскивать мои покои?!

– В вашем присутствии не посмеют, а в отсутствие им никто не помешает, если кто из доносчиков не донесет.

– О тайнике знают Чернышевы.

– Ой-ля-ля…

Тем временем в кабинете Елизаветы всесильный канцлер Бестужев зачитывал специальные инструкции новому обер-гофмейстеру наследника князю Василию Аникитичу Репнину – генерал-губернатору Санкт-Петербурга, который был огорошен новым назначением, а потому от растерянности не слишком внимательно вслушивался в читаемые инструкции:

– …Для соблюдения должного себе респекта всякой пагубной фамильярности с комнатными и многими другими служителями воздерживаться имеет. Мы повелеваем их в пристойных пределах содержать. Никому из них не позволять с докладами, до службы их не касающимися, и иными внушениями или наущениями к Его Высочеству подходить и им всякую фамильярность, податливость, притаскивание всяких непристойных вещей, а именно: палаток, ружей, барабанов и мундиров и прочее – накрепко и под опасением наказания запретить…

«О, Господи, помилуй! – перекрестился Репнин. – Прям тюрьма!» – и прослушал следующую фразу, но поднатужился и услышал остальное, отчего генерала прошиб холодный пот.

«…Великой княгине должно быть прилежно применяться более покорно, чем прежде, со вкусами мужа, казаться услужливой, приятной, влюбленной, пылкой даже в случае надобности, употреблять, наконец, все свои посильные средства, чтобы добиться нежности своего супруга и выполнить свой долг…»

Елизавета усмехнулась:

– Все, что вы, князь, здесь услышали – величайшая государственная тайна. Вам оказывают высочайшее доверие. Я приветствую интерес наследника к военному искусству, но больно много людишек могут воспользоваться слабостью и неопытностью наследника нашего. Потому жесточайше придерживайтесь сей инструкции. Будьте предельно осторожны с великой княгиней – мастерицей обласкивать людей к ней приближенных. Судьба России в ваших руках, князь!

– Государыня-матушка, помилуйте, больно напуган я таким документом. По силам ли милость ваша?

– Сам понимаешь, князюшка, наследнику нужно знать военное дело, но не создавать своей армии… Мало ли куда его подтолкнут лживые люди? Молод еще, разобраться в правде-то. Мы, чтобы тебе помочь, устроим так, что не будет у наследника постоянной прислуги, канцлер уже указ подписал. Каждую неделю лакеи будут сменяться. Так что остальное за тобой! Не подведи меня.

Екатерина подозревала, что тайные занятия военной наукой Петра с камергерами и камердинерами были открыты шпионами Елизаветы. Через пару дней она получила подтверждение своим догадкам. На удивление, императрица была радостной и приветливой – небывалый случай, пригласив супругов к себе, осчастливила новостями:

– Радует меня, Петр, ваше стремление и любовь к военным знаниям. Токмо что ж это за занятия с камердинерами и лакеями? Чему они вас научить могут, здесь нужен муж грамотный в военном деле, да и не все по книжкам можно изучить. Решила я назначить тебе наставника, что всегда при тебе будет, и растолковывать знания разные.

Петр и Екатерина переглянулись: вместо гнева милость? Неслыханное дело! Наставник в военном деле? Радость! А в чем подвох-то?

– И кого же вы, матушка-государыня, ко мне назначили? – не стал скрывать заинтересованности наследник.

– Да ты его знаешь, это наш славный генерал-губернатор Петербурга, князь Василий Аникитич Репнин, человек бывалый, в походах участвовавший. Да и в остальных вопросах порядочный и честный человек.

– Генерал Репнин? – удивленно протянул Петр, стремительно пытаясь вспомнить о названном человеке всю информацию и определить для себя: хорошее или плохое назначение. Екатерина тоже непроизвольно сморщила носик и быстрее Петра поняла – это хороший подарок, очень неожиданный, но им с Петром нужный.

– Я уже сообщила князю о назначении его обер-гофмейстером вашего Малого двора, с завтрашнего дня он приступит к новым обязанностям. А бездельников графа Брюммера и обер-камергера Бергхольца от занимаемых ими должностей при великом князе я приказала освободить. Довольно. Ну-с, вижу, вы довольны, Петр Федорович? Угодила. А теперь побалую я и вас, княгиня Екатерина Алексеевна! Так и быть, назначаю к вам обер-гофмейстериной свою родственницу – графиню Марию Чоглокову! Дама известная своими добродетелями и преданностью! Вы с нею знакомы.

– Благодарю вас, Ваше Величество! – побледнела Екатерина. Она хорошо знала новую статс-даму – двоюродную сестру императрицы. С одной стороны, назначение ей в услужение столь знатной женщины – особая милость, но с другой – надзор за княгиней ужесточался прямо пропорционально. Гофмейстерина должна всегда быть рядом с Екатериной, общение любого человека с княгиней только через нее.

«Чем же я так прогневала Елизавету?! Ни для кого не секрет, что Чоглокова – глаза и уши Бестужева! А уж он-то ни любви, ни слабой приязни ко мне не питает».

Появление на следующее утро Чоглоковой Екатерина пережила с большим трудом. Присутствие женщины давило на нее и угнетало. Княгиня пряталась за чтением книг, изредка прислушиваясь к мельтешению надзирательницы – Чоглокова переселялась, внимательно следя за слугами, которые перетаскивали узлы и корзины с вещами.

Образ добропорядочной, счастливой и любящей жены, что демонстрировала новая гофмейстерина, раздражал, и Екатерина, обычно приветливо принимавшая новых женщин в свою свиту, пыталась успокоиться – читала новый французский роман.

История влюбленных оказалась печальной. Слезы сами набегали на глаза, Екатерина, как ей казалось, смахивала их украдкой и тайком вздыхала. На отношение к Чоглоковой повлиял донос Крузе, дама преданно доложила об инструкциях Елизаветы в отношении великой княжны и причины, по которым это назначение состоялось.

«Ее Величество так и сказала: ты, сестрица, должна служить образцом для великой княгини. Ты теперь – хранительница супружеского согласия великокняжеской четы!» – вспоминала слова Крузе, передавая их дословно Екатерине. И так горько становилось от всеобщей осведомленности ее семейных отношений с Петром, что уж и книжных строк не видела, и думать ни о чем не могла. Ведь не было этих отношений! Склонная корить во всем себя, Екатерина металась в попытке их устроить, придумать, но все разбивалось не начавшись. Для Петра Федоровича она оставалась верным другом и соратником, но никак не возлюбленной. Описанные в романах сцены соблазнения вызывали яркий румянец на ее щеках, она пыталась представлять себя и супруга наедине в постели, но не получалось – выходило грубо и пошло. Екатерина понимала: она оказалась совершенно неподготовленной к семейной жизни. И это при знании о флирте, любовных страстях, адюльтерах, окружающих ее. Печаль и отсутствие подсказки, редкие, но имеющие место намеки императрицы, что всплывали в воспоминаниях, довели Екатерину почти до обморочного состояния.

– Я плохо себя чувствую, пойду прилягу! – объявила она женщинам, в надежде, что в спальне сможет спокойно поплакаться, вдали от назойливых глаз. Но не тут-то было. Чоглокова засуетилась, приказала привести лекаря, послала сообщить о плохом самочувствии великой княгини императрице и наследнику, словом, подняла шум, от которого так стремилась уйти Екатерина. Это ее расстроило еще пуще, и слезы неудержимо полились ручьем.

Лекарь осмотрел великую княгиню и пообещал на следующий день пустить кровь.

Екатерина вздохнула с облегчением: ее наконец-то все оставили в покое. В слезах она уснула, пообещав себе стать счастливой – назло врагам, которые отнимали у нее остатки свободы, дорогих ее сердцу людей, лишали права радоваться. Любить она еще не умела, в том смысле, что не знала, как это не иметь силы жить без другого человека, ловить взгляд, трепетать внутри при его приближении. Она понимала, что любовь – это нечто большее, чем привязанность, которую испытываешь к родителям или родным. Хотя Петр был ей родственником, и по зову крови она уже любила его. Прояви он хоть маленький намек на нечто большее, и Екатерина бы загорелась, зажглась. От незнания что делать и плакала. Вечером, ночью, под утро, засыпая.

Утром пришла императрица. Она положила прохладную руку на лоб великой княгини и внимательно осмотрела ее.

– Нельзя так много плакать, дорогая! У вас красные глаза, вы плохо выглядите.

– Виновата, матушка, что-то с нервами, – пролепетала Екатерина, применяя на деле совет уволенной от нее Крузе. Императрица, подхватив пышные юбки, присела на край кровати, взяла ее за руку, нежно погладила.

– Вы похожи на молодую жену, которая не любит своего мужа. Слишком много слез. Я не понимаю вас. Когда решался вопрос о браке с Петром Федоровичем, ваша мать уверяла меня, что мой наследник не противен вам. Вас ведь не принуждали к браку, Екатерина? Вы по доброй воле пошли за Петра?

– Клянусь Богом, государыня, конечно, по доброй воле! Как вы могли подумать иное? – перепугалась Екатерина предположения императрицы. – И тогда и сейчас я испытываю к мужу нежную привязанность.

– Тогда мне не понятны эти ваши нервы! Вам нужно прекратить плакать и больше уделять внимания своему супругу. Это ваш долг как жены, но есть и другой – долг женщины, будущей императрицы – вы обязаны подарить государству наследника! Я надеялась, что ваша мать говорила с вами об этом, – внимательный взгляд императрицы проникал глубоко и смутил Екатерину. – Говорила?

Екатерина залилась румянцем и кивнула, попыталась ответить, но императрица подняла руку, останавливая ее:

– Нежные чувства – это хорошо. Но этого мало, дорогая. Чувства должны быть видны, а вы их прячете за слезами и нервами. Нельзя забывать о долге, мужчины не любят плачущих жен! Я специально назначила графиню Чоглокову гофмейстериной. Она добра, но ее главное достоинство – она любящая супруга, счастлива в браке. У нее дети. Считаю, имея такой пример перед глазами, вы быстрее научитесь правильно себя вести с мужем и, надеюсь, вскоре подарите мне наследника.

Императрица поцеловала Екатерину в лоб, перекрестила:

– Поправляйтесь, ведите себя благоразумно – вы нужны России, – и вышла.

После кровопускания Екатерина почувствовала себя легче, она смогла подняться на следующий день, ее навестил Петр. Вид супруга был несколько смущенным, что он тут же по прямоте своей и пояснил:

– Я в растерянности. Мне дали понять, что вы меня не любите, так ли это, Екатерина?

– Ах! Я совершенно ничего не понимаю, Ваше Высочество! Это очередной заговор против нас! Ко мне приставили графиню Чоглокову, и это чудо, что ее нет сейчас рядом! Мне дали понять, что я должна брать с этой дамы пример, и только так смогу доказать свою привязанность и любовь к вам! Боюсь, меня подозревают в чем-то грязном и неприличном!

– Фуух… Я уж думал, что-то серьезное! – обрадовался Петр. – Надеюсь, ваше самочувствие улучшилось?

– Да. Спасибо, но…

– Замечательно, мы продолжим наши занятия! – перебил Петр, – Генерал Репнин просто чудо, он прекрасно разбирается в артиллерии, а это весьма важно: за нею будущее всех побед в новых войнах! Еще он хорошо понимает в фортификации, Катрин. Вы так много пропустили со своей болезнью!

– Ваше Высочество! – перебила словесный поток мужа Екатерина, у которой уже не было сил слушать бурное излияние похвал новому наставнику. – Вы не видите проблемы?

– Простите. Какой? Наоборот, у нас все складывается замечательно, генерал…

– Ваше Высочество, мне скоро открыто будут говорить о моем долге! Остановитесь хоть на минуту и постарайтесь меня понять и услышать!

– Мадам, вы о чем? – На лице Петра читалось искреннее недоумение. – Я не сомневался в вашей дружбе, в вашем хорошем отношении ко мне. Вы устраиваете меня как супруга. Зачем вы тратите время и нервы на какие-то мелочи, они не существенны! Вы устраиваете меня! А что кому-то что-то кажется, бог с ним! Я доверяю вам, – взмахнул рукой Петр и, чтобы прервать разговор, поспешил к двери.

– Увы, Ваше Высочество, от доверия дети не рождаются… – Екатерина огорченно посмотрела супругу вслед.

«Что же делать?! Намеки могут перейти в прямые высказывания, а высказывания с огромной быстротой перевоплотятся в насмешки, потом в анекдоты. А потом… Потом последует постыдный развод на старости лет и изгнание. Я не хочу этого! Но и адюльтер не выход, любая связь опасна: кругом столько глаз. Да и как? С кем?! Я не посмею!»

Вскоре чета наследников переехала в Петергоф. Петр, постоянно советуясь с Репниным, занялся руководством строительства крепости на южной стороне Ораниенбаумского дворца, недалеко от ворот Парадного двора, на лугу, за Утиным прудом. Масса чертежей, постоянные советы, толпа крестьян, которых согнали на строительство потешной крепости, занимали все время наследника. Екатерина любовалась супругом: он носился целыми днями по стройке с горящими глазами и принимал деятельное участие в возведении укреплений.

– Как только закончим, устроим фейерверк, – довольно потирал руки Петр. – Осталось немного, Катрин, и у нас будет настоящая крепость, плац, арсенал, казармы! А назову я крепость… Догадайтесь, мадам, как я ее назову?

– Малая Голштиния? – рассмеялась Екатерина. – Вы ведь просто бредите ею!

– Нет. Не угадали! Я назову ее именем моего величайшего друга и соратника!

– Фи-и, Репнинштадт? Не звучит, Голштиния была бы лучше, – разочаровалась Екатерина, недовольно надув губы, старательно скрывая ревность к генералу и столь неудачный выбор супруга.

– Нет! Мой друг, что поддержал в начале моего пути, вы, Катрин! Крепость будет названа «Екатеринбург»!

– Благодарю вас, Ваше Высочество, – удивленно пробормотала польщенная Екатерина.

– Василий Аникитич, что ж ты, негодяй, творишь?! – стукнула кулаком по столу Елизавета, собираясь задать жару наставнику Петра. Вчера вечером ей донесли о строительстве крепости в Ораниенбауме, и она пришла в такой гнев, что едва дотерпела до утра, вызвав на «ковер» генерала Репнина.

– Ваше Величество, за что вы на меня так гневаетесь? – Бледный, в тон парика, ничего не понимающий Репнин стоял навытяжку перед императрицей, сверкая начищенными пуговицами мундира.

– Что за укрепления возводятся в Ораниенбауме? Как ты, подлец, посмел такое допустить? Почему нарушил инструкции канцлера Бестужева? – продолжала гневаться Елизавета.

– Что ты, государыня-матушка! – расплылся Репнин в благодушной улыбке. – Какие укрепления? Врут доносчики твои.

– А вот это что? – Елизавета кинула на стол пачку бумаг. Репнин живенько подхватил листки и бегло просмотрел. Это оказались счета на поставку дерева, гвоздей, пеньки. Весь строительный материал пошел на крепость «Екатеринбург» в Ораниенбауме.

– Государыня, не буду отрицать, знакомы бумаги эти. Не слушай ты людишек подлых! Наследник твой, Петр Федорович, учится военному мастерству, строит крепость махонькую, название ее «Екатеринбург», в честь Екатерины Алексеевны. Забавляется. Ты ж сама, матушка, говорила, чтобы я его обучал, все делаю согласно твоему указанию! Наследнику много потом крепостей строить нужно будет во славу Российского государства, а когда ему учиться, если не сейчас, под моим присмотром?

– Ты меня не убаюкивай сказками-то! Чем в «махонькой крепости» заниматься-то будут, а? – не успокаивалась Елизавета, но гнев немного спал, и Репнин, уже не опасаясь, продолжал докладывать:

– Как чем, изучать под моим присмотром осаду и штурм крепостей, да не беспокойся, матушка-государыня, ведь в солдатах мужичье одно будет, с палками…

– Так ли с палками? – с недоверием перебила Елизавета, вновь насторожившись. – Пойми ж ты, Василий Аникитич, не против я изучения наук наследником, против заговоров разных, людей ненадежных, что смущают неокрепший ум Петра Федоровича!

– Нет такого, государыня, клянусь жизнью! Все делается в меру, за всем присмотр тщательный. Не готовят дети твои никаких заговоров! Вот сама бы ты, государыня, поехала б и поглядела, как наследники вместе ходят, играются как дети малые.

– Петр Федорович с Екатериной Алексеевной вместе? Как часто?

– Да всегда вместе, матушка, как голуби, – заулыбался Репнин.

– Что ж, послушаюсь твоего совета, и правда, надобно наведаться да самой поглядеть!

Елизавета Петровна сдержала обещание и прибыла в Ораниенбаум на следующей неделе. Прибыв, она не сразу отправилась смотреть на возводимую крепость, а понаблюдала из окна за поведением наследников. Петр и Екатерина, весело смеясь, кружились вокруг стола с ворохом чертежей. Петр заставлял жену стоять в карауле, но она каждую минуту то начинала притаптывать на одном месте, то махать фрейлинам платочком, то поворачивалась из стороны в сторону, понуждая наследника отрываться от чертежа, подходить к ней и в очередной раз ставить ослушницу на указанное место, прижимать руки по швам, вручать какую-то палку. Все это действительно напоминало больше игру, когда же Петр шутливо погрозил жене за очередную шалость, а та, заливаясь смехом, чмокнула его в щеку, императрица вздохнула облегченно и отправилась к крепости поприветствовать супругов.

Целый час Петр водил Елизавету по строительству, детально рассказывая ей, что и где он планирует поставить. Поход настолько утомил императрицу, что она в изнеможении запротестовала:

– Все, Петруша, утомил ты меня своим строительством, фортификациями! Хватит! Другим бы вы, дети мои, порадовали, наследником побаловали! А это что? Игрушки одни. Баловство!

– Виноваты, матушка, исправимся! – хором пробормотали смущенные «дети».

– Смотрю на вас, таких веселых – душа радуется! Но мои слова помните! – погрозила пальцем Елизавета и отправилась в Петергоф.

– Поверила? – спросил Петр, распрямляясь после поклона.

– Надеюсь, – прошептала Екатерина, вспомнив, сколько серебряных монет пришлось отсыпать доносчику за новость о визите императрицы и времени приезда.

– Вечером…

– Ваше Высочество, я вечером занимаюсь верховой ездой, вы же знаете.

– Да, забыл. Будьте осторожны с ездой в мужском платье, чтобы тетушка вас не увидела.

– Постараюсь, – Екатерина сделала реверанс и пошла к фрейлинам.

Распорядок ее дня этим летом был чрезвычайно насыщен. Вставала она рано, не любя охоту, отправлялась с егерем на залив, где без устали стреляла в уток, тренируя руку и умения. Иногда к ним присоединялся Петр. Предварительно отправив егеря во дворец с добычей, вдали от посторонних глаз, он обучал военным упражнениям Екатерину, доводя ее умения до совершенства. Вскоре великая княгиня могла исполнять все ружейные приемы с точностью самого опытного гренадера, чем весьма радовала супруга. Все эти занятия она выполняла добровольно и с охотой, потому что считала полезными для себя и непонятного будущего. Прежде всего это было целесообразно, а значит, необходимо. Необходимо по одной простой причине – они оба понимали, что государыня или одна из политических группировок при Большом императорском дворе в любой момент могут принять решение поменять нынешнего наследника и его жену. «Призрак во плоти» – Брауншвейгская семья – настойчиво маячил на горизонте, а о том, что в Российской империи все возможно, доказывали многочисленные дворцовые перевороты. Великий князь и княгиня не хотели умирать молодыми, предпочитая быть готовыми и дать достойный отпор в случае перемен. Для этого была необходима армия, а также умение ею управлять. И супруги прикладывали силы, чтобы заиметь и то и другое.

Передохнув и переодевшись, Екатерина отправлялась на конюшню и часами носилась верхом по окрестностям, в мужском костюме, на мужском седле. Как ни старалась быть осторожной, но на глаза императрице Екатерина все же попалась. Ей пришлось выслушать много неприятных слов, перетерпеть большой гнев и услышать самую неприятную фразу:

– Если вы, Екатерина Алексеевна, и далее будете так увлечены верховой ездой и в мужском седле, что само по себе непомерный стыд и срам, то, видно, я никогда не дождусь от вас с Петром Федоровичем наследников. А именно это – ваш первейший долг, сударыня! И не скачками вы должны заниматься, а беречься и родить здорового наследника! Если вы сами не соизволите заняться этим вопросом, то решать его начну я!

Екатерина и рада была бы применить известные женские хитрости, подсмотренные за дамами и матерью, но едва Елизавета покинула Петергоф, в Ораниенбауме все закружилось-завертелось с новой силой. Петру Федоровичу удалось завербовать в свое войско весь Малый двор. Теперь солдатами и младшими офицерами были все: камергеры и камер-юнкеры, дворовые люди, адъютанты и камер-лакеи, даже садовники и егеря, даже князь Репнин и его сын. Все вооружились мушкетами и участвовали каждый день в учениях, караулах. Петр Федорович принял на себя звание капитана, а князя Репнина назначил адъютантом. Вечером и утром проводилась оглушительная стрельба с вала крепости, как будто орды врагов вели наступление на маленькую защитницу их прав. Все терпеливо заучивали разнообразные сигналы, причем наследник сам принимал экзамен у своей армии. Так они проводили день. И в этом расписании у Екатерины не было ни малейшего шанса соблазнить или просто пококетничать, пофлиртовать ни с мужем, ни с любым офицером «комнатной гвардии». Фрейлины грустно дули пухлые губки, крутились подле плаца или недалеко от насыпанных валов крепости, радостно махали тончайшими платочками, и все. Бравая гвардия к ночи падала с ног и проклинала тот день, когда дала добровольное согласие принимать участие в «детских играх» наследника. Многие понимали, что это уже выходит за рамки «детскости», тайком строчили доносы в Тайную канцелярию, но их было меньшинство, и императрица, веря тому, что увидели ее собственные глаза, презрительно отмахивалась от шпионских докладов. Так продолжалось, пока на аудиенцию не попросился с докладом глава Тайной канцелярии Александр Иванович Шувалов, недавно сменивший на этом посту Ушакова.

Граф Шувалов имел репутацию слишком серьезного человека и в неурочное время доложить мог только нечто выходящее за рамки обычных сообщений, к тому же он был братом фаворита императрицы – любезного сердцу стареющей государыни Ивана Ивановича. Елизавета забеспокоилась, отменила вечернюю игру в карты и уединилась с высоким, статным графом в кабинете, запретив кого-либо пускать.

Со спокойным видом, не проронив ни слова, граф Шувалов разложил на столе перед императрицей исписанные протоколы допросов, что вынул из увесистой папки, и отошел к окну, заложив руки за спину. Пока Елизавета изучала документы, он не проронил ни слова.

– Допросы проводились с пристрастием? Может, со страху оболгали? – задала первые вопросы императрица.

– Сначала доносы, потом допрос, а потом и пристрастие, – тихо ответил Шувалов, поворачиваясь от окна к Елизавете, с легким поклоном. – Все как при сложном дознании.

– Сам присутствовал?

– Присутствовал, при пристрастии, чтобы куда дальше не пошло, матушка-государыня, – вновь поклонился Шувалов.

– И что делать предлагаешь? Как к этому отнестись?!

– Изъять оружие, амуницию, палатки, людишек разогнать, кто чином повыше и родовитостью, можно ко мне в Тайную канцелярию, поспрошаю, остальных в армию. А как еще поступить, ведь скандала нужно избежать? Строганова, прикажи, сразу поспрошаю.

– Все тебе «поспрошать»! Строганова не трогай, здесь его вина малая, попросили деньги занять, был капитал свободный – дал, не трогайте его. Меня другое волнует: кто научал и подбивал наследника моего неразумного на организацию этого дела? Что Катька крутит хвостом и деньги занимает, то давно уж и без тебя знаю. Траты непомерные ведет, докладывают постоянно. Доносы обманные шпионы научились составлять. Всех обласкала, кто не поддался – подкупила. Прав Бестужев был – вся в маменьку! Но я никогда не могла подумать, что они сговориться смогут против меня, своей благодетельницы, ишь, заговор удумали!

– Позволь, государыня-матушка, тебя поправить, ить не было заговора против тебя.

– А это что? – Елизавета схватила пачку бумаг и потрясла ими.

– Это они так себя защитить хотели, почитайте внимательно вот это. – Шувалов быстро нашел среди разбросанных листов нужный и подал его императрице. – Больно ты прижимаешь их.

– Дай им свободу, так они таких вольтеровских вольностей напустят, так Россию потом по кускам разнесут, что не соберешь! – отрезала Елизавета. Она хотела подумать, но перевешивало желание наказать свободолюбивых неблагодарных родственников, которых выбрала себе в наследники. – Все, что ли?

– Так точно, Ваше Величество. Будут ли какие указания? – поклонился граф Шувалов.

– Нет. Ступай!.. Постой!.. Дело это закрой. Сама разберусь с виноватыми!

– Слушаюсь, Ваше Величество!

Утром императрица приказала вызвать графа Репнина и канцлера Бестужева.

Первым явился Бестужев, изучив документы, что принес Шувалов, он замер и посмотрел на Елизавету, не спеша излагать свое мнение.

– Что скажешь, граф?

– А что тут говорить, наказывать нужно да ответственных лиц снимать с должности, пока не попустили на нечто большее, матушка.

– Сейчас же составь документ, я здесь набросала о чем. Скоро появится князь Репнин. Он военный человек, не сомневаюсь, что предан нам, но в дворцовых интригах не искусен, как видно из протоколов допросов. Не буду его наказывать, отправим в армию, куда подальше, пусть своими пушками занимается, в этом он преуспел. А на его место нужен человек надежный. Что Чоглоков, зять наш, уже вернулся? Ловким ли, надежным себя показал?

– Ловким, матушка. Да службе при наследнике особая ловкость и не нужна. Верность прежде всего требуется и послушность. Сгодится.

Граф Репнин был потрясен, когда Бестужев зачитывал указ императрицы об отстранении его от службы у наследника. Это было настолько неожиданно, что фразы приказа сливались в монотонный гул, долетая лишь отрывками:

– …Яко же мы едва понять можем, что некоторые из оных предерзость возымели так называемый полк в покоях Его Высочества учредить и себя самих командующими офицерами над государем своим, кому они служат, сделать, особливые мундиры с офицерскими знаками носить и многие иные неучтивости делать, чем Его Высочества чести крайнейшее предосуждение чинится, военное искусство в шутки превращается, а Его Высочеству от столь неискусных людей противные и ложные мнения об оном вселяются…

– Вы не оправдали нашего доверия, граф. Вас отстраняют от службы у нашего наследника… Благодарите за милость государыню, что не в Сибирь отправляем.

Глава III. Под колпаком

1749

После отставки Репнина и замены всей прислуги при Малом дворе положение супругов стало больше напоминать содержание государственных арестантов. Особенно тяжело переживала Екатерина, потому что Петр принял это как должное и вновь занялся своими солдатиками и чертежами. Изредка наследник продолжал обучать ее, Екатерину, чтобы та не потеряла выучки. Но теперь это делалось вновь тайно и редко. Роптать было бесполезно, но Екатерина смирилась лишь после того, как смогла установить связь с верными людьми из полка, где служил Чернышев. Золота и подарков, а также любезностей стоило немало, но оно того стоило.

Наступила Масленица, но двор оказался в унынии, балы не проводили, и Екатерина уж не знала куда себя деть, с тоской глядя в окно, где по улице бегал народ и веселился. Причиной оказалась внезапная болезнь императрицы, которую приближенные старались от всех скрыть, но только не от великой княжны, что имела осведомителей, начиная от конюха и заканчивая придворными фрейлинами государыни.

О недуге Елизаветы Петровны Екатерина прознала сразу. Рано утром пришел Евреинов и сообщил, что канцлер Бестужев и генерал Апраксин провели ночь в комнатах у Чоглокова. Это могло означать только резкое ухудшение самочувствия императрицы.

Теперь Екатерина поняла, отчего супруги-надсмотрщики имели нахмуренно-встревоженный вид на обеде и ужине с великокняжеской четой. Вот только загадочным оказалось их умалчивание состояния императрицы. Екатерина сочла необходимым сообщить догадки Петру, умолчав, от кого получена информация.

– Но это безобразие! Мы не смеем ни у кого спросить о состоянии тетушки, потому что нам ничего не сообщили о ее недуге! Мы не можем задать вопросы, не вызвав подозрения и не навлекши беду и Тайную канцелярию на головы друзей! А если что случится вдруг? Что тогда будет с нами, ведь нас держат в неведении. Это очень плохо для нас, Катрин! А у меня нет ни одного рядового! Ни оружия. Ни верных людей! Что же делать?

– Насчет людей не переживайте, Ваше Высочество, у нас есть целый полк Чернышева, еще и капралы. Имен называть не могу, но защитить нас есть кому.

– Вот как? И каким образом вы… Хотя, зачем я спрашиваю, правду вы не скажете… Но не ожидал, что у вас будут связи и защитники!

– С Божьей помощью, Ваше Высочество! У нас есть защитники, – сделала ударение на «нас» и скромно потупила глаза Екатерина.

Напряженная жизнь в неизвестности продолжалась почти две недели. Наконец императрице стало лучше, и Екатерине шепнули: Елизавета украшала бриллиантами одну из своих фрейлин к свадьбе, но настолько слаба, что к праздничному столу пока не выйдет. Присутствовать вместо нее будет великокняжеская чета.

За столом Екатерина оказалась рядом с графиней Шуваловой, именитой Маврой, родственницей фаворита Ивана Шувалова.

«Вот же незадача, так попасть!» – огорчилась Екатерина, зная подноготную лучшей и верной подруги императрицы Елизаветы, неизменно веселой и остроумной, охочей до колкостей и насмешек дамы, которой опасались все придворные. Поговаривали, и не без основания: сам Кирилл Разумовский, боясь за свои грешки, иногда заискивал перед ней.

А Екатерина в очередной раз диву давалась, как такое сокровище, ужасное и снаружи и внутри, могло покорить сердце мужчины – отца Петра Федоровича. Скрыть, что Мавра долгое время являлась фавориткой, отбив у цесаревны Анны мужа – отца Петра Федоровича, не удалось, об этом шептались при всех дворах. Еще матушка Екатерины в то время кривила губы и поражалась дурному вкусу своего брата.

– Мы так переживали за нашу государыню, – молвила, начиная разговор Шувалова, с аппетитом вгрызаясь в крылышко утки. Екатерина насторожилась, а потом обрадовалась – графиня первая заговорила о состоянии императрицы, теперь великая княгиня могла поддержать разговор на интересующую тему, не выдавая своих доносчиков. Любимица императрицы поведала во всех подробностях о злоключениях Елизаветы: в постель ее уложил сильнейший приступ колик.

– Мне доставляют огромное огорчение болезнь и страдания Ее Императорского Величества, но я молилась о ее скорейшем выздоровлении и рада, что оно наступило, – искренне ответила Екатерина. Мавра покосилась на великую княгиню, но, не уловив в голосе ничего, кроме необходимого искреннего сочувствия, ласково улыбнулась, ободряя:

– Я обязательно сегодня же передам государыне о вашем беспокойстве и участии. Уверена, Ее Величество с удовольствием узнает, что близкие молятся и желают скорого выздоровления.

Екатерина вежливо наклонила голову, чтобы скрыть ликование и улыбку на губах – никак не могла удержать радостного удовольствия – происки врагов неожиданно разрушил достаточно сильный противник. Теперь императрица будет знать, что наследники переживают, молятся о ней, но ничего из инструкции, составленной Бестужевым, ими не нарушено.

Через день Екатерине представился случай щелкнуть ненавистную Чоглокову по носу ее же правилами. Утром, по обыкновению, гофмейстерина вошла в покои и в присутствии фрейлин, с безразличным лицом, объявила:

– Государыня Елизавета Петровна гневается на ваше Высочество и великого князя за недостаток внимания к ее состоянию. Вы даже ни разу не послали узнать, как она себя чувствует! Это неслыханно!

– Вот как, мадам? А каким образом я и великий князь могли бы послать узнать о самочувствии нашей любимой государыни, если ни вы, ни ваш муж не уведомили нас о болезни Ее Величества? Какое участие мы можем принимать в столь важном для нас событии, если нас с великим князем не информируют? Ведь это ваша прямая обязанность, графиня, как моей гофмейстерины, не так ли?

– Вы утверждаете, что ничего не знали о болезни государыни? Но это ложь, Ваше Высочество! На свадебном пиру вы разговаривали с Маврой Шуваловой именно об этом! Графиня сама сказала императрице, что вы говорили за столом о ее болезни!

– Разумеется! Так и было все. Когда графиня Шувалова сообщила мне причину, по которой Ее Величество отсутствует на празднике, я подробно расспросила ее, ибо для нас с великим князем это горе узнать, что близкий тебе человек болен, а ты не имеешь ни сведений о его состоянии, ни права послать уведомить больного в своем участии и молитве о скорейшем выздоровлении. Так что это ваша вина, графиня, Ваше несоответствие службе!

Очевидно, слова Екатерины рассердили Чоглокову, и та покинула покои, недовольно бурча себе под нос. Одна из фрейлин не выдержала, предварительно убедилась, что вокруг только «свои», тихо обронила:

– Странно обвинять людей и сердиться на них за то, в чем они не осведомлены. Графиня Чоглокова забывает свои обязанности, но только она с супругом была вправе сообщить о болезни нашей императрицы. Раз они этого не сделали, пусть и ответ несут перед государыней! Может быть, Ее Величество увидит, как плохо служат ей эти Чоглоковы?

– Надеюсь, – тихо ответила Екатерина.

Едва императрица окончательно поправилась, на первом же приеме Екатерина без стеснения подошла к Елизавете и прояснила ситуацию.

– Ваше Величество, позвольте выразить вам радость видеть вас! Вышло недоразумение, мы с великим князем ничего не знали о вашей болезни и не могли выразить участия…

– Знаю, голубушка, Екатерина Алексеевна. Хорошо хоть верная Мавра доложила, что некоторые лица не сочли важным такое событие. Знаю, что молились вы о моем выздоровлении, все знаю. Не беспокойся, на вас с Петром не сержусь!

Весьма удивительным в этот жуткий период изоляции оказался внезапный подарок, доставленный из Парижа от герцогини Ангальт-Цербстской. Было удивительно получить что-либо от матери, получить дорогое и нужное, да и вообще что-то получить извне. Герцогиня прислала дочери два куска богатой и красивой материи.

Екатерина с восторгом любовалась, гладила ткань, восхищалась ее переливами. Она сразу же решила, что подарит ее императрице.

«Нужно сделать подарок Елизавете. Как не жаль с ними расставаться, но дело важнее. Может быть, в ответ она смягчится и ослабит надзор? Этот подарок непременно нужно сделать лично, самой принести и вручить Елизавете!»

Вокруг крутился новый камердинер Шкурин, прошлого, верного Евреинова сослали в Казань. Екатерина приглядывалась к слуге, но доверия между ними пока не возникало. Человек прислуживал исправно, вот и сейчас поворачивал ткани, как она просила.

– Решено! Я дарю эти ткани Ее Величеству, думаю, они достойны нашей государыни. Так красивы, богаты, – вслух произнесла великая княжна. Проблема была лишь в том, что теперь с императрицей было довольно сложно встретиться. Все, в чем возникала необходимость у Екатерины, императрице докладывали надсмотрщики. Для встречи с государыней Екатерине нужно было просить аудиенции через Чоглокову и ждать высочайшего соизволения.

– Прибери эти ткани, я вскорости пойду к государыне и тогда их возьму. Да смотри аккуратно положи! – приказала великая княгиня камердинеру. – И никому ничего не говори! Поклянись!

– Слушаюсь, Ваше Высочество, – низко поклонился Шкурин.

Екатерина поспешила передать свою просьбу о встрече с императрицей через Чоглокову. Гофмейстерина сообщила, что императрица примет великую княжну в понедельник, то есть через два дня. Оставалось набраться терпения. Екатерина даже помечтала: Елизавета поблагодарит ее за подарок, обязательно ответит, они поболтают, выпьют чаю, государыня предложит принести Екатерине кофе, который та любит. Придворные будут шушукаться по углам, но главное – императрица смягчит свое отношение к ней, ведь Екатерина ее уважает и почитает, она не считает государыню врагом. Просто не так сложились обстоятельства, но ведь все можно поправить…

В понедельник утром, когда великую княжну одевали, в комнату вплыла Чоглокова и с равнодушным видом сообщила:

– Государыня Елизавета Петровна просит передать, что ей пришлись по душе материи, которые вы ей передали. Ее Величество оставляет одну себе, а другую возвращает вам.

– Как?! – Екатерина отмахнулась от фрейлины, что подавала ей ленту для банта на рукаве. – Как вы посмели отнести без меня мой подарок государыне?! Я не просила вас об этом! Да вы вообще не могли знать моих планов в отношении подарка матери! Это подло! Это низко! Вы лишили меня права сделать это самой! По какому праву?! – Екатерину уже трясло от гнева, она взмахивала руками, вскочила со стула и швырнула в стену расческу, которую выхватила у парикмахера. На громкие крики сбежались фрейлины из других комнат.

– Ваше Высочество, я не сделала ничего, что бы мне ни предписывала инструкция, подписанная нашей государыней!

– Вы совершили подлость! Откуда вам стало известно о материях? Об этом знал только лакей Шкурин, это он меня предал?! Немедленно уволить негодяя!

– Ваше Высочество, возьмите себя в руки! Шкурин лишь выполнил предписания, он передал ваше желание мне. И вы не посмеете уволить его без разрешения Ее Величества, – настаивала Чоглокова. Она высоко подняла голову; придавая фигуре осанку, отчего распрямилась еще больше. Старалась говорить тихо. Порою срывалась на крик, но тут же вновь брала себя в руки. Появление фрейлин придало ей сил – нужно именно сейчас показать значимость своей особы и безграничные права, которыми наделила ее императрица.

– Я приставлена к Вашему Высочеству, чтобы через меня велись все переговоры. Сами вы не должны разговаривать с Ее Императорским Величеством, я говорила вам, что это приказ государыни Елизаветы Петровны, и нарушать его я не намерена! И если вы, Ваше Высочество, запамятовали, то я напомню вам, что все ваши фрейлины и слуги обязаны передавать все, что вы говорите, – мне. Это их долг. Шкурин выполнил свой долг и доложил, а я свой – отнесла Ее Величеству материи. Мы оба сделали правильно, как требует инструкция Ее Величества!

Екатерина стояла перед Чоглоковой и больше не спорила. Ее щеки пылали от стыда и гнева, но она взяла себя в руки, переборола желание расплакаться – надсмотрщица не дождется.

«Такова моя судьба, терпеть от ничтожнейшего человека унижения».

Высказавшись, Чоглокова повернулась к застывшим фрейлинам, те вздрогнули от неожиданности и опустили взгляды в пол.

– Напоминаю и вам, дамы, не забывайте свой долг! Вы обязаны мне докладывать обо всем. Не забывайте и о нуждах Екатерины Алексеевны!

Когда Чоглокова вышла, Екатерина подхватила юбки и направилась в маленькую переднюю, которая служила гардеробной, именно там должен был находиться Шкурин по утрам.

– Слушаю вас, Ваше Высочество! – Шкурин перекладывал туфли, осматривал каблуки. Едва вошла госпожа, он низко ей поклонился.

Екатерина сделала ровно один шаг от порога и влепила камердинеру пощечину, вложив в нее боль и обиду за унижения, страдания, за обман и предательство. Голова слуги дернулась, он схватился за щеку и посмотрел на госпожу в полном непонимании.

– Вы – мерзкий и подлый человек, нет, вас нельзя называть человеком! За все мои благодеяния и внимание вы предали меня, вы передали мои слова, даже когда я просила вас оставить их тайной! Вы неблагодарный из людей! С нынешнего дня вы не будете служить мне, даже более, я прикажу вас высечь!

– Виноват, Ваше Высочество, простите меня, не губите! Чоглокова заставила меня это делать, – упал на колени Шкурин и непритворно зарыдал.

– А ты, дурья башка, подумал, кому ты служишь, кого предаешь: ведь я всегда останусь великой княжной, будущей императрицей! Кто такая Чоглокова?! Таких, как она, тут тьма перебывала! Чоглоковых все презирают и ненавидят, они кончат свою карьеру, когда матушка-императрица поймет, рано или поздно, что они глупые, жадные, подлые людишки, не способные быть на этой должности! Что их определили ко мне из ненависти и мести дурные люди! Ты вообще понимаешь, кто есть я, а кто такая Чоглокова?!

– Простите меня, Ваше Высочество, бес в юбке попутал! Вот вам крест, – Шкурин встал на колени и истово перекрестился. – Я буду наивернейшим вашим слугой. Рабом верным буду, только не прогоняйте! Умоляю вас! – трясся в рыданиях и ползал по полу, целуя подол Екатерины, перепуганный дальнейшими печальными перспективами в судьбе Шкурин.

– Хорошо. Прощаю. Но смотри, я в любой день выполню свое обещание. Если заподозрю от тебя новую подлость! – Сцена была омерзительной, и Екатерина быстро вышла.

Желая отомстить Чоглоковой, Екатерина каждому встречному печалилась о подлости гофмейстерины, лила слезы и добилась, что по дворцу поползли разговоры, в которых ее жалели и возмущались хамством и самонадеянностью Чоглоковой. Разговоры быстро дошли до императрицы, и та, нарушая свои же указания, постаралась лично отблагодарить Екатерину за подарок и добавила на словах, что не одобряет такое чрезмерное усердие Чоглоковой. Это был первый бой, причем выигранный Екатериной против жесточайшего надзора.

– Я просто не понимаю, откуда опять такие счета?! – кричала Елизавета. Она восседала за столом и перебирала бумаги пухлыми белоснежными руками. Толстые пальцы унизывали перстни, и отблеск драгоценных камней играл разноцветными зайчиками. – Вы мне можете пояснить: куда она тратит такие суммы?!

Перед Елизаветой Петровной стояла чета Чоглоковых: камергер и обер-гофмейстер Николай Наумович и его жена Мария Симоновна – любимая двоюродная сестра императрицы. Супруги во время реплики недоуменно переглядывались, очевидно, в поисках ответа, но сказать что-либо пока не решались, предпочитая дождаться конкретного вопроса к конкретной персоне.

А императрица, продолжая в уме подсчитывать затраченные рубли, сокрушалась:

– Наша великая княжна скоро перегонит свою мать в расточительстве государственной казны! Мотовство! Нет, почему ты молчишь, Николай?! Я для чего тебя приставила к наследнику?! А? Чтобы ты развлекался за его счет? Или докладывал мне? А ты, сестрица? Вот уж не ожидала от тебя-то такого безобразия, в чем дело, Мария?! Ты можешь мне объяснить, куда Катька спустила тридцать семь тысяч рублей сверх назначенных ей тридцати на год?! Что ты глазами хлопаешь?!

– Так, Ваше Величество, на бумаге ж должно быть написано, на что потратилась Екатерина Алексеевна, – пожала плечами Чоглокова.

– Должно? И ты считаешь, что я должна верить любой бумажке? Я хочу знать точно: куда пошли деньги государства! Список купленного: столько-то булавок, столько-то кружев, шпилек! А ежели она что матери своей отправила, то скандал учиню, посажу того, кто осмелился за моею спиной предательство такое совершить! Ну? Есть у тебя список, Мария?

– Нету, матушка. – Чоглокова бухнулась на колени и заплакала. – Не гневись, свет-Елизаветушка… Помилуй моих деток!

– Да что ты, в самом деле, дурочка?! Дети твои при чем? Мне служба твоя нужна! Каждый вздох Катькин, каждый шаг! О чем думает, о чем говорит с престолонаследником! Для этого я вас возвеличила и к ним приставила!

– Сделаю, матушка, все вызнаю! – Слезы высохли в момент – буря миновала. И сестрица искоса взглянула на супруга. Елизавета не могла оставить его без выволочки.

– Ну а ты что скажешь, Николаша? – устремила взгляд на камергера Елизавета, бросив счета на стол и оправив кружева на рукавах платья.

Чоглоков, равнодушно осматривавший свои аккуратные ногти, поднял глаза на императрицу, церемонно поклонился.

– Всех любимчиков разогнал…

– Это когда было-то? – Елизавета откинулась на спинку стула. – Твои прошлые заслуги мне известны – докладывал.

– Нахожусь при престолонаследнике ежедневно и еженощно, никаких связей, неугодных моей императрице, не допускаю. Наследник развлекается с солдатиками. Все общение с людьми через меня, и к тому ужо все приучены.

– Хорошо. Куда Катька тридцать семь тыщ потратила, ведаешь? Ладно, тут другое интересно, где взяла?! – Елизавета прищурилась. Она прекрасно понимала: ее шпионы явно проглядели и начинают перечислять давным-давно проделанную работу, а новых успехов у них нет. Нечем хвастать. Вот и выкручиваются.

– Ясно где – у Строганова.

– Опять у Сергея Григорьевича? – переспросила Елизавета и записала что-то на листке.

– У него, причем не раз.

– Почему не доложил?

– Великая княжна слишком маскировалась – то книжку ей принесут от Строгановых, то картину какую наследник запросит посмотреть. Недавно узнал.

– Со Строгановым сама разберусь. А вы дознайтесь, на что деньги понадобились – слишком сумма большая! Понятно? Глаз не спускайте с них! Чтобы завтра Екатерина после обеда пришла ко мне! Постарайтесь дознаться до времени.

Глава IV. Первая любовь…

1753

Опять весна! Все расцветает и начинает теплее греть солнце, все стремится к любви и счастью, и только Екатерина тайком грустила. Девять долгих лет супружества без любви и самих супружеских отношений вынуждали задуматься о горькой и одинокой судьбе. Только вот не верилось великой княгине, что ей не дано испытать пылких чувств, познать страсть, о которой поначалу она зачитывалась в дамских романах. Теперь уже повзрослела, не рисует в мечтах разных кавалеров, вкладывая им в уста те заветные, волшебные слова, которые бы хотела услышать. Но не было рядом никого, достойного на роль героя из романа, и пребывание под пристальным надзором свиты, доносившей каждое ее слово, совершенно не располагало к адюльтерам. Это Петру Федоровичу было все позволено, что он с успехом и использовал – для развлечения кричал о влюбленности то в одну, то в другую фрейлину. Но глянуть на них, так спать не будешь: одна страшнее другой, а ума и вовсе не сыскать.

Со временем Екатерина привыкла к невниманию супруга и чисто дружескому отношению, как же – они соратники, только было это удивительно давно. Иногда казалось, что и не было между ними той детско-отроческой дружбы и легкости в отношениях. Теперь каждый сам за себя.

Переезд императорской семьи в летний дворец произошел после Пасхи. Именно тогда Екатерина обратила внимание на слишком частое посещение Малого двора Сергеем Салтыковым. Он служил камергером Петру Федоровичу, но по непонятной причине большую часть времени проводил в кругу приближенных великой княгини. Он всегда приходил со Львом Нарышкиным – любимцем двора – настолько Левушка был душой компании, умел оригинально веселить собравшихся и нравиться всем окружающим, особенно Екатерине. Сказать о Салтыкове то же самое Екатерина не могла, но ей был симпатичен молодой, красивый придворный, который умел занять разговором. Раздражала только его дружба с семейством Чоглоковых, но поменять общество своих тюремщиков великая княгиня не могла.

Из-за очередной беременности надсмотрщицы Малый двор Екатерины теперь чаще собирался у Чоглоковых, если великий князь не давал концерт в своих покоях или не было приема при дворе.

Беседы с людьми недалекими, незанимательными не могли быть приятными, тем более приходилось следить за каждой фразой. Но камергер исправно посещал их и вызывал недоумение у Екатерины: так мог поступать человек, преследующий личные, скрытые цели. Странно было и то, что именно Сергей Салтыков нашел выход, как нейтрализовать одного из надсмотрщиков – Николая Чоглокова. Оказывается, этот человек питал страсть к сочинительству песен… Теперь же, если маленькое общество желало отделаться от присмотра, Чоглокова просили срочно сочинить песню. Его тут же устраивали в каком-либо далеком углу покоев и могли говорить, о чем желали – пока песня не была сочинена, надсмотрщик корпел с пером, не поднимая головы и полностью погружаясь в процесс. Правда, потом приходилось ее слушать в исполнении Льва Нарышкина и самого автора, да еще и бурно восторгаться, что было недорогой платой за спокойный и веселый вечер.

Именно во время одного из таких домашних концертов Екатерина услышала тихий шепот от Салтыкова, что расположился сзади.

– Ваше Высочество, я рад служить вашим интересам! Для вашего блага я готов терпеть и потакать этому ничтожеству… Ради одной вашей улыбки… Вы – причина моих посещений… Смилуйтесь, позвольте с вами поговорить наедине…

Видимо, Салтыков придвинулся еще ближе, потому что шею Екатерины обдало его дыхание, вызвало легкую дрожь, вынудило великую княгиню напрячься и отодвинуться на край стула. И раньше Екатерине говорили комплименты, объяснялись в любви, но все это было пристойно, больше напоминало флирт или шутку. А здесь, сейчас, они сидели несколько поодаль от остальных, чуть позади всех, что создавало интимную обстановку.

– И на что вы надеетесь, граф? – повернула к нему голову Екатерина, стремясь уследить, чтобы не заметили этого зрители домашнего концерта.

– Я люблю вас. Я вижу, как вы одиноки, но нет никаких препятствий для нашей любви! Я смогу растопить ваше сердце, зажгу огонь в ваших прекрасных, но грустных глазах, только не отталкивайте меня! Я – ваш! Мы сможем быть счастливы в своей любви, нам никто не посмеет помешать! Да что там помехи?! Их нет и не может быть!

Екатерина краснела, но скорее не от смущения, а от негодования – она помнила свадьбу Салтыкова с фрейлиной императрицы, тогда тоже весь двор шептался о неземной любви красавца-камергера.

– А как же ваша жена, сударь? Помнится: два года назад вы тоже кричали о безграничной и истинной любви? Вы же недавно утверждали, что влюблены, и это взаимно – жена до безумия любит вас. Кого вы пытаетесь обмануть? И как отнесется к вашему новому увлечению ваша жена?

– Помилуйте, Ваше Высочество! За миг ослепления я теперь буду несчастен всю жизнь. Я увлекся внешним блеском, а теперь вот настал миг расплаты! – Глаза Салтыкова увлажнились, голос задрожал, руки безвольно опустились. Да и вообще, глядя на него, Екатерине становилось неуютно, настолько соблазнитель имел жалкий вид несчастного супруга. Бесспорно, граф считался красивейшим мужчиной двора, а наличие ума и такта делало его в глазах дам интересной фигурой.

– Граф, мне нет дела до ваших ошибок, прошу: прекратите – эти жалобы не по адресу, – тихо ответила Екатерина после паузы, когда обдумывала, насколько можно верить кавалеру в искренности.

– Я лишь умоляю вас не отталкивать меня, ведь любовь нельзя затушить… Я страдаю без взаимности… – Салтыков осторожно, как бы невзначай коснулся руки великой княжны. Екатерина опустила взгляд, но прекратила вольность – встала и перешла на другую половину комнаты, подсев к фрейлине Гагариной, которую очень любила за верность и внимание.

– Утомил… – тихо прошептала подруге Екатерина.

– Не выношу этого повесу – тащится за каждой фрейлиной! И всегда расписывает безмерное несчастье в браке с женой, – фыркнула Гагарина в ответ, не сдержав довольной улыбки, которую послала Салтыкову. – Красив как бог, вот же зараза! А голос как у искусителя, того глядишь и не устоишь от соблазна!

– Твоя правда, – Екатерина наконец-то смогла успокоить сердцебиение, участившееся из-за, что и говорить, приятных слов лучшего кавалера Малого и Большого двора. Только в правдивость слов не верилось, но так хотелось, чтобы пусть малая капелька их оказалась правдой. Разве она, Екатерина, не красива, не достойна любви и восхищения, не умна, не начитанна? И кто сказал, что в этот раз чувства Салтыкова ложь?

– Хорошо умеет скрывать свои недостатки, – решила продолжить Гагарина, но Екатерина перебила, слишком поспешно:

– Значит – умен, и этого не скрыть!

– Вы защищаете его? Салтыков – человек, не придерживающийся строгих правил, он обычный, но опытный интриган и ловелас, Ваше Высочество! – комплимент придворному вызвал удивление фрейлины, и она постаралась настоять на своем мнении.

– Пусть и так! Сколько их было, куда они делись? Не так-то страшно, если знаешь особенности человека… У нас ведь как: всегда легко оговаривают человека. А потом выясняется – ничего-то и не было, может, так и с Салтыковым? Уж больно хорош… – рассмеялась Екатерина. – Не хмурьтесь, графиня. Мне ничего не грозит, а если вдруг, вы рядом!

– Я всегда буду рядом, Ваше Высочество!

Салтыков несколько изменил тактику, продолжив ненавязчивые ухаживания за великой княжной, но под бдительным взором фрейлины Гагариной Екатерине удалось его рассекретить и отстаивать независимость. В легких пикировках, случайных или запланированных встречах Екатерина никогда не отпускала от себя фрейлин, оставаясь на людях, что мешало создавать интимную обстановку и принуждало графа вести себя подобающе. Так прошли конец весны и лето. Наконец-то верная фрейлина Гагарина отлучилась по делам, да и Чоглоковы где-то задержались, и Екатерина оказалась один на один с искусителем. Причем ни уйти, ни позвать никого, не привлекая лишнего любопытного внимания.

– Наконец-то мы одни! Мое сердце ликует! – воскликнул Салтыков, загородив выход из небольшого зимнего сада, что устроила Чоглокова у окна еще в прошлый год.

– Оно нашло новый предмет для обожания? Поздравляю!

– Вы никогда не найдете более преданного сердца, чем мое! – Салтыков, нарушая этикет, схватил руку Екатерины и припал к ней с горячим поцелуем.

– Вы так и не поняли? – Екатерина попыталась отнять руку. – Мне нет дела до ваших сердца и чувств!

– Не верю! Ваше сердце стучит в унисон моему. Вы любите, но не хотите признаться даже себе!

– Почему же? Да, я люблю, мое сердце занято, но не будьте настолько самоуверенны, сударь, что оно занято вами! Есть более достойные кавалеры. Пустите же. Вы переходите все границы приличия! – Екатерина оттолкнула графа и ушла. Когда она оказалась в пустом коридоре, быстро поднесла руку к губам и коснулась места поцелуя.

«Господи, спаси и сохрани меня! Я борюсь из последних сил… Направь меня. Господи, я не хочу адюльтера! Но так хочу любви… Люблю ли я сама? Да! Да! Да!»

Приглашение от Николая Чоглокова, стремящегося развеселить своего подопечного – великого князя, пришло ранним утром – Малый двор отправлялся на охоту, на остров, принадлежащий надсмотрщику. Сменить обстановку постылого дворца было радостно, к тому же все дамы носили одинаковую одежду: нижнее платье серое, остальное – синее с черным бархатным воротником, и все безо всякой отделки, куда уж лучше – издали и не понять, какая парочка уединилась в молодой зеленой поросли густого леса. Лошадей Чоглоков, как организатор, отправил заранее, и караван из лодок, заполненных фрейлинами и кавалерами великого князя, весело устремился навстречу приключениям. Петр Федорович с женою плыли в разных лодках, до Екатерины доносился веселый смех и громкий визг дам – ответ на шутливые брызги, которыми осыпали их кавалеры. Это больно укололо великую княгиню, но она смирила чувства – не последний раз муж прилюдно показывает безразличие к ней.

Едва ли не первой великая княгиня вскочила в седло и помчалась вслед за спущенными собаками, бросившимися с веселым лаем искать зайцев.

Стоило Екатерине остановиться, как Салтыков ее тут же нагнал и, подхватив повод, увлек ее лошадь под кроны густого клена.

– Как вы смеете?! Немедленно отпустите! – сопротивлялась Екатерина, пытаясь выдернуть поводья, уловив по лаю собак и звукам рожков: охота уходит дальше.

Она остается наедине с соблазнителем.

Разум кричал, что этого нужно избежать – последствия могут быть необратимыми, но не было сил сделать движение – она не хотела убегать. Салтыков приблизился вплотную, обнял за талию Екатерину и ловко перетащил ее к себе. Бережно опустил добычу вниз на зеленую, немного подернутую золотом осени, высокую траву. Легко спрыгнул сам.

– Я не могу без вас жить, дышать, Катрин! Не могу больше молчать и видеть вашу холодность! Это невыносимо – вы поставили между нами стену из своих фрейлин, а мое израненное, верное сердце рвется к вам!

Екатерина молчала, отвернулась от него, сделала один, затем другой шаг в сторону и остановилась, прислонившись спиной к клену. Золотыми нитями пробивались лучи света в тени густой кроны. Салтыкову пришлось пригнуться, чтобы последовать за нею.

– Я понял! Вы боитесь мне поверить! Вы живете под этим жутким надзором. Но уверяю вас: мои чувства искренни, поверьте мне, Катрин! Я никогда и никого так не любил! Да и вообще, после знакомства с вами не могу назвать прошлые чувства даже увлечением, в моей жизни есть только вы, – продолжал объяснение Салтыков. Под кронами, вдали от глаз он осмелел и снова прикоснулся к великой княгине, но та твердо убрала его руки с талии.

– Катрин, как мне доказать свою любовь?! Сжальтесь! Я как нищий вымаливаю у вас милость, но вы не позволяете мне даже прикоснуться к вам!

Екатерина молчала. Салтыков терялся в догадках. А она наслаждалась каждым словом кавалера. Его то просящий, то негодующий тон, периодически срывающийся в отчаяние, музыкой лился на сердечные раны и врачевал их. Она желала слышать без конца восхищенное бормотание Салтыкова – она так долго этого ждала! Она повторяла его ласковые слова, слушала и слушала…

Салтыков не мог остановиться. Близость к хорошенькой, но по-прежнему неприступной женщине возбуждала и дразнила, с трудом сдерживая желание схватить в охапку предмет вожделения и бросить в высокую траву, что опьяняла и манила. Кружил голову аромат от волос и бархатистость нежной белоснежной кожи. Ясные синие глаза великой княгини смотрели внимательно, изредка подергивались загадочной дымкой. А он терялся как юнец, не решаясь на более дерзкое действие, и вынужденно молол всякую чепуху, которую уже не раз опробовал не на одной хорошенькой фрейлине.

«Бог мой! Что, ну что еще ей сказать?! Статуя! Бездушная и холодная! Я уже исчерпал весь запас слов и комплиментов, а она равнодушна! Смотрит ледяными глазами и… Эх!» – метался в мыслях соблазнитель, наконец-то рискнув дрожащей рукой коснуться великолепных черных волос Екатерины, но тут же прекратил:

«Опять этот взгляд! Да она ледяная глыба! Она холодна как снег! Вот почему великий князь не уделяет ей внимания! Такую пока расшевелишь – пять потов сойдет, и то не факт!»

– Вы только доверьтесь мне, Катрин! Я уже продумал, как мы будем с вами тайно встречаться – никто ничего не узнает! Клянусь вам! Мы подарим друг другу невиданные наслаждения! Я буду целовать каждый пальчик на ваших чудных ножках! Никто не сможет нам помешать наслаждаться друг другом!

Екатерина молчала, только лукавая улыбка изредка пробегала по розовым губам.

– Катрин! Вы только представьте, как мы будем любить друг друга! – уже в отчаянии, полностью исчерпав запас заготовленных фраз, воскликнул Салтыков.

– Не представляю, – равнодушно призналась Екатерина. – Но не могу помешать вашему воображению.

«Возможно, она влюблена в кого-то другого? Тогда это провал!»

– Согласитесь, я – достойная кандидатура! – и Салтыков начал сравнивать себя с другими придворными из окружения великого князя, чем вызвал громкий смех Екатерины. Ей больше нравилось слушать комплименты, но неопытность мешала ей повернуть разговор в необходимое русло, и великая княгиня сдалась:

– Согласна, вы действительно заслуживаете предпочтения! Но я и выделяю вас из всех придворных кавалеров. Не пора ли вам, граф, ехать и искать охоту? Ваше долгое отсутствие вызовет ненужные разговоры! Мне они не нужны, а вы обещали сохранить мою репутацию. Действуйте!

– Скажите мне, что я вам нравлюсь!

– Никогда.

– Тогда, скажите, вы ведь не равнодушны ко мне? Скажите, и я тут же уеду!

– Хорошо. Да. Я не равнодушна к вам, только убирайтесь прочь! Вы меня компрометируете!

Салтыков вышел из-под дерева и вскочил на коня.

– Я запомню ваши слова!

– Нет. Убирайтесь прочь!

– Да-да. Катрин! Я получил ваше признание! Я уже счастливейший человек!..

Присоединяться к охоте Екатерина не стала, она направилась в охотничий дом, что стоял на острове. Чоглоковой, которая из-за очередной беременности не принимала участия во всеобщем увеселении, она пояснила свое возвращение:

– Вам же так скучно, вот я и решила скрасить ваше одиночество.

Объяснение великой княгини вызвало благодарную улыбку надзирательницы – кроме слуг, готовивших ужин, дом был пуст, и Чоглокова, маясь, бродила по комнатам, приставая к каждому, подолгу читая нотации и распекая за мелкие нарушения этикета.

– Это так благородно, Ваше Высочество! Все бросили меня. Слово не с кем молвить!

Шумная кавалькада охотников вернулась, когда солнце уже золотило водную гладь. Пышный ужин с зажаренной зайчатиной и фаршированными утками (егерь постоянно отправлял помощников с подстреленной дичью), пучками свежей зелени и овощами, густым французским вином был шумным и веселым, пока не застучали тяжелые капли дождя. Совершенно внезапно налетевший ветер нагнал волну, и остров оказался затоплен. Буря шумела за толстыми стенами, компания приуныла было, хотелось оказаться в более спокойном месте, но Чоглоков велел подать припрятанное шампанское, и настроение Малого двора вмиг поднялось.

Сергей Салтыков воспользовался моментом, когда великая княгиня стояла одна у окна, наблюдая за всполохами молнии, и радостно сообщил Екатерине:

– Видите, Ваше Высочество: само небо благоприятствует мне сегодня! Я могу и дальше любоваться вами!

Екатерина рассеянно скользнула взглядом по лицу кавалера, пожала плечами:

– Проще заказать портрет и не выходить из комнаты.

– Вы жестоки!

– Вы слывете умным, а говорите глупости.

– Когда, я смею надеяться, что это будет скоро, вы полюбите, вам станет понятна моя радость видеть вас каждую минуту!

– Пустое, граф! Фантазии вашего воображения!

Салтыков поклонился и отошел.

Но в лодке, воспользовавшись темнотой, Салтыков сел рядом с Екатериной и взял ее руки. Екатерина сначала ощутила благодатное тепло, было сыро и свежо, а руки Салтыкова согрели ее тонкие пальцы. А потом началось то, что Екатерина впоследствии вспоминала как сладкую муку. Их пальцы сплетались в странном танце. Легкие поглаживания сменялись нежными поцелуями каждого пальчика и, осмелев от безнаказанности и молчаливости великой княгини, жаркими поцелуями ее ладоней. Ласки были то робкими, то дерзкими: губы Салтыкова прорывались к кисти и выше, а Екатерина едва успевала останавливать кавалера, зашедшего столь далеко в любовной шалости. Ей очень хотелось заглянуть ему в глаза, услышать хоть слово, ибо она еще не научилась понимать свои волнения и чувства, была слепым котенком, которым играют, доводя ее ощущения до наивысшей точки наслаждения, и, обманув ожидания, бросают в бездну отчаяния, заставляя придерживаться приличия, оглядываться с опаской на сидящих сзади. Тайна, в которую вовлекал ее Салтыков, раскрывала объятия и манила в сад бесконечных удовольствий, что уже пробудились от его горячих поцелуев. Она ощущала трепет сердца и понимала, что вот она – страсть, та самая, описанная в романах, совсем рядом, только нужно переступить внешние преграды из придворных и слуг, что крутятся рядом и мешают насладиться в полной мере незнакомыми, но такими желанными ощущениями. Этим чувствам, проснувшимся так внезапно, было тесно, корсаж платья нестерпимо давил грудь и мешал дышать. Великая княгиня с трудом сдерживалась, чтобы не оторвать голову кавалера от рук и самой не припасть к его губам, чтобы наконец-то почувствовать, попробовать, вкусить, что есть настоящий поцелуй.

…В раздумьях Екатерина провела несколько дней, она избегала встреч с предметом своего вожделения, стараясь взвесить последствия такого рискованного шага. На кону стояла корона империи, а, претерпев столько унижений, великая княгиня была не готова потерять ее. Она боролась с желанием, которое вызывали воспоминания о по сути ничего не значащем свидании на острове. Так, обычный флирт, который легко прекратить. Екатерина уже решила. Не будет любовника. Значит, такова судьба. И тут же воображение нарисовало страстную любовную сцену, когда-то прочитанную в романе. Губы ожег придуманный поцелуй, все тело пронзило томление, она застонала и отшвырнула гребенку, которой расчесывала волосы.

«Страшно, Господи Иисусе, как же страшно любить!» – шептала Екатерина и понимала – она ничего и не знает о любви, а что прочитано в книгах, мало соответствует реальной жизни, только чувства, лишь интриги совпадают.

«Я не верю – Салтыков влюблен в меня!»

Петр Федорович прислал слугу с сообщением, что не будет сегодня у нее. Великая княгиня безразлично пожала плечами – не в первый раз. Это уже становится привычным.

Будет возможность почитать. Нужно лишь отпустить фрейлин. Сегодня дежурили самые нерасторопные и ленивые.

– Ступайте! Вы свободны! – приказала Екатерина, запахивая на груди шаль и устраиваясь удобно в кресле, чтобы почитать. Девушки сделали реверанс и, хихикая о чем-то своем, удалились, аккуратно притворив двери.

Но даже в тишине Екатерине потребовалось много времени, чтобы настроиться и углубиться в чтение. Случайно она выбрала не ту книгу, что хотела, это оказался роман о любви. Улыбнувшись ошибке, Екатерина с удовольствием читала сцены объяснений, поцелуев, остальные страницы перелистывала – не могла заставить себя читать, не интересно.

«Значит, при поцелуе женщины закрывают глаза, так они лучше отдаются чувствам?»

«Сердце стучит, кожа пылает, кровь бьет в висках, в глазах темнеет…»

«Когда же я испытаю это?..

А так бывает всегда?..

А так бывает у всех?»

Внезапно горячее дыхание обожгло кожу шеи, мягкие губы нежно и быстро пробежали до обнаженного плеча…

«Мне снится?!»

Екатерина вскочила и обернулась. Перед нею склонился в поклоне Сергей Салтыков. Настоящий. Во плоти. Он быстро прижал палец к губам, призывая великую княгиню к тишине. Взгляд его красивых глаз умолял помиловать.

– Что вы здесь делаете?! – изумилась Екатерина. – Кто вас посмел впустить?! Немедленно уходите, и я никого не накажу.

– Катрин, я не мог больше ждать… Я безумно люблю, – Салтыков сделал к ней несколько шагов и протянул руки.

– Уходите немедленно! – Екатерина стояла, не шевелясь, гордо вскинув голову, и смотрела, как к ней приближается Салтыков.

Вот они уже стоят рядом, напротив друг друга. Вот его руки легли на ее бедра. Не об этом ли мечтала она несколько минут назад?! Вот вниз поползла предательница-шаль, обнажив плечи и грудь в распахнутом вырезе ночной рубашки. Взгляд Салтыкова устремился туда, а губы прошептали:

– Как вы красивы…

И вот уже руки проникли под ткань и нежно ласкают ее грудь. Она чувствует бегущую кровь, пожар щек и желание, чтобы это чудо продолжалось. Салтыков подхватывает ее на руки и несет на кровать. Екатерина не сопротивляется. Она немного напугана его решительными действиями, но он так нежен, что нет сил его остановить. Прохлада касается обнаженной кожи, исчезла рубашка, валяется на полу, отброшенная Салтыковым. В глазах мужчины она читает восхищение. Уши заполняет его горячий прерывистый шепот:

– Люблю… ты прекрасна… ты божественна!

Его руки жадны и ненасытны. А она уже понимает, что все прочитанное в книгах – истина, и жаждет еще большего наслаждения, еще более смелых ласк… И вот они обрушились на нее водопадом, небом, пламенем. Дыхание сбивается. Мысли путаются… Темнота наплывает на нее… Но нет – это она закрыла глаза, чтобы отдалиться, уйти в себя и вкушать немыслимое наслаждение, которое дарят руки и губы Салтыкова.

Ей хочется открыть глаза, но страшно… Стыд заливает румянцем белоснежную кожу, что горит от бесконечных и сладких поцелуев. Распахивает глаза и видит его – обнаженное, сильное, красивое тело! Рука непроизвольно касается его плеч. Совершает путешествие по сильным рукам, груди. Мужчина перехватывает и покрывает поцелуями каждый пальчик… Резкая боль пронзает Екатерину. Но она только теснее прижимается к любовнику в стремлении слиться с ним еще ближе, чтобы раствориться до конца…

Теперь она знает, что такое любовь.

Первые звуки надвигающейся грозы раздались с совершенно неожиданной стороны. Отношения с великим князем Екатерина не могла назвать дружескими, теперь они больше напоминали приятельские. Кануло в небытие их тайное военное содружество, но, помня его, а также искренность, Петр Федорович, по привычке, регулярно захаживал к супруге, спрашивал ее невзначай о сущих пустяках и уходил развлекаться, чтобы вернуться в спальню ближе к утру. Екатерина недаром тратила неограниченные средства, чтобы быть в курсе всех, даже незначительных, событий при Большом и Малом дворе. Но здесь новость не стоила ей ни грамма трат.

Вечером, томясь в ожидании концерта у великого князя, публика растеклась по покоям и развлекалась пустой болтовней. К Екатерине, раскланявшись и перецеловав ручки у всех фрейлин, подошел Салтыков. Она приготовилась услышать очередные комплименты, но, испросив разрешения присесть в соседнее кресло, кавалер очень тихо сообщил, что Его Императорское Высочество Петр Федорович нынче поделился со своим камер-лакеем Брессаном, родом из Франции, неприятным мнением о супруге.

– Его Высочество считает, что мы с вами обманываем Чоглокова и смеемся над ним, уверяя его в дружбе.

– Очень плохо, что мой супруг раскрыл нашу хитрость, – расстроилась Екатерина. – Пока ничего страшного, но у великого князя может в любой миг испортиться настроение, и тогда он непременно может сказать Чоглокову, они ведь так близки. Постарайтесь, граф, впредь быть осторожнее.

Давая совет Салтыкову, Екатерина не подозревала, что неприятности, подобно тучам, сгущаются и с другой стороны. Императрица устала ждать наследника от неразумных супругов и вновь напомнила Екатерине о ее долге, придравшись к мелочи.

Началось все с одинаковых платьев, принятых Малым двором. Выслушав о недовольстве государыни костюмами от Чоглоковой, удивленно приподняв черные брови, Екатерина ответила, что на следующий год, раз это не угодно Елизавете Петровне, они делать не будут, а сейчас-де пусть матушка-государыня простит вину неразумных детей своих.

Чоглокова усмехнулась, крутнулась на каблуках и поплелась к царственной родственнице. Очевидно, кто-то постарался испортить настроение императрице – Елизавета была сильно не в духе, и Чоглоковой влетело за невнимательность, нерасторопность и лень.

– Я очень недовольна тобой, Мария! Ты в ответе за великокняжескую семью, а обязанности выполняешь из рук вон как плохо!

– Что ты, государыня-матушка, как можно. Наветы все это, я денно и нощно при твоих наследниках! – перепугалась Чоглокова, а про себя подумала и помянула недобрым словом семейство Шуваловых – уж и не знают какую должность под свое семейство подгрести.

– То-то с пузом постоянно ходишь, и когда ж успеваешь-то еще за наследниками услеживать? За Катькой вообще не смотришь, явилась недавно на куртаг в мужском костюме! Сидючи в седле по-мужски! Это твое упущение, Мария! А я вот все думаю, отчего никак Катька ребенком-то не обзаведется, ан вот оно в чем дело! Наказывать вас с мужем твоим беспутным, что постоянно с Петром Федоровичем развлекается, буду строго! Не следите вы!

– Ну, сестрица-государыня, не ожидала я от тебя такой милости! Нашла причину, чтоб с больной головы на здоровую проблему переложить! Это за мою добрую службу!

– Ладно, не плачься! Служили б по чести, так и не было б претензий!

– А ты мою службу в одну кучу с чужими проблемами не мешай, не каша с маслом!

– Ишь разошлась! Пошто Катьке дозволяешь днями в мужском седле скакать? А? Знаешь ведь, что вредно это! Знаешь, что я наследника жду!

– Э-э-э! Сестрица-государыня, а мы-то с мужем, верные твои слуги, здесь каким боком?! Сама же знаешь, дети без причины не могут появиться!

– Это ты о чем, Мария? Петр с Екатериной чай десять лет живут, спят в одной постели, какая еще нужна причина?! – распалялась императрица.

– Та самая, матушка-государыня, та, опосля чего дети появляются!

Находясь в крайней степени гнева, императрица забегала по кабинету, изредка останавливаясь рядом с сестрой и впиваясь в нее взглядом.

– И за десять лет не было такого?

– Как на службу, по воле твоей, заступили, не было. И незаконных деток не было!

– Как такое может быть?! И ты считаешь себя и мужа невиноватыми?

– Нет нашей вины в том! – настаивала надзирательница.

– Да я, Мария, взыщу с вас обоих за нерадивость вашу! Твой разлюбезный муж как есть колпак! Его какие-то сопляки водят вокруг пальца за длинный нос! А вы оба, вместо того чтобы усовестить наследников, разъяснить и разрешить проблему, жируете!

Мне нужен наследник, поняла, Мария? – Императрица подошла к сестре и шепотом добавила:

– Любым путем, все равно как, законный или незаконный. Твоя и мужа головы – залог. И немедленно прекратить пересуды, закрыть всем рты. Главное – наследник. В короткий срок. Ступай!

Чоглокова испугалась не на шутку. Пришлось развить бурную деятельность, начала она с того, что переговорила с Нарышкиным и Салтыковым, убедив покинуть их на время двор, чтобы исчез предмет пересудов. На следующий же день молодые люди уехали к родителям. Зная любовь мужа к развлечениям и неспособность его помочь в решении задачи, что поставила перед семьей императрица, Чоглокова организовала проблемы в дальнем имении и с радостью спровадила Николашу. Самой себе дама определила месяц на разрешение проблем.

Без стеснения, правда изредка покрываясь красными пятнами от стыда, графиня провела беседу с камер-лакеем великого князя Брессаном. Она подробно выспросила у него, какие женщины нравятся наследнику, есть ли у него постоянная «дама сердца». Вначале Брессан насупился, возмутился, собрался уже бежать и жаловаться императрице, но Чоглокова успела остановить прыткого слугу, сказав пару слов:

– Воля императрицы.

Вздыхая и огорченно качая головой, камер-лакей успокоился и внимательно выслушал план, по которому решила действовать Чоглокова. Пришлось Брессану побегать по Ораниенбауму в поисках достойной кандидатуры-метрессы для наследника. Нашел. Молодую, хорошенькую вдову художника, из бедных, не обремененных лишними моральными принципами, но с чисто лавочной хваткой. Вдовушка долго упиралась, притворившись тупой, не поддавалась на уговоры послужить великому делу. Лишь появление Чоглоковой, а скорее всего увесистого мешочка со звонкой золотой монетой, уговорило ее, что нужно послужить императрице, а заодно обеспечить свое приличное существование на оставшуюся жизнь. Сведения о мужской состоятельности наследника, которые подробно расписала вдова Брессану и Чоглоковой, повергли их в уныние, но доклад императрице они сделали. Елизавета Петровна расстроилась, призвала канцлера Бестужева и вызвала из Москвы своего духовника. Будучи набожной, она желала удостовериться, что не пойдет супротив воли Божьей, приказав тайно совершить наследнику операцию.

После длительного обсуждения Елизавета призвала Петра Федоровича в кабинет и, положившись на изворотливость Бестужева, поручила ему начать деликатный разговор.

Наследник попытался бунтовать, оскорбившись вмешательством в его личную жизнь, но Елизавета применила старую тактику:

– Ваше здоровье – это залог будущего Российской империи! Не желаете быть наследником, выгоню. На такой трон долго искать желающих не придется! А если и по возрасту подойдет, выдам Екатерину за него, а то больно долго и дорого искать невест-то.

Дело свершили быстро и тайно, взяв с каждого посвященного клятву о неразглашении под страхом смерти и короткого пребывания в застенках Тайной канцелярии. Вдовушку художника никто более не видел, она заблаговременно исчезла из окрестностей Ораниенбаума, продав маленький домик, лавку и остальное имущество.

Переезд императорского семейства из Летнего дворца в Зимний прошел, как всегда, шумно и хлопотно. Екатерина привыкла к тому, что Двор Елизаветы постоянно перемещался, они никогда не жили подолгу на одном месте, постоянно переезжали. Теперь же великая княжна грустила – Салтыков вернулся, но бывал у нее редко, часто вообще витал в облаках и рассеянно отвечал на вопросы.

На очередной ночной визит супруга Екатерина сначала не обратила внимания: ляжет, расскажет пару незначительных дворцовых новостей и уснет. В лучшем случае они попробуют поболтать, опять же строго о новых чертежах крепостей, кои скопились в несметном количестве у наследника в кабинете. Скучно. Грустно. Обыденно. Зевотно. Да, именно так – зевотно, потому что Петра Федоровича не интересует мнение Екатерины. И говорить он будет об очередной мнимой или явной победе в охоте за вниманием фрейлины.

Первой неожиданностью для Екатерины стала немного смущенная улыбка супруга. Как-то неловко он влез на высокую кровать, не стал вытаскивать из тайника ни книг, ни многочисленных бумажек.

«За две недели отсутствия не соскучился? Чем же был так занят, вот интересно. Хотя какое мне дело?»

– Катрин, вы собираетесь спать? – поинтересовался немного охрипшим голосом супруг, укрываясь одеялом и расправляя подушки.

– Конечно, вам мешает свет? Потушить?

– Да. Может быть, вы сегодня ляжете раньше?

«Что с ним?»

– Как вам будет угодно… – нерешительно произнесла Екатерина, задула свечи и отправилась в постель.

– С вами говорила тетушка? – донеслось до Екатерины с другого края кровати.

– О чем? Я не видела ее уже несколько дней.

– Она потребовала от нас наследника.

– Она желает этого уже много лет.

– Я готов исполнить свой долг.

– То есть? – опешила Екатерина, поворачиваясь к супругу, но темнота мешала рассмотреть его лицо, от этого она чувствовала неловкость.

– Я готов исполнить свой долг, – повторил супруг и зашуршал одеялом, придвигаясь к Екатерине. – Давайте сделаем это побыстрее и забудем как страшный сон!

Петр Федорович неловко притянул Екатерину. Руки его поползли вниз, миновали ее бедра и попытались задрать длинную рубашку вверх.

– Ваше Высочество! – попыталась протестовать Екатерина, но тут же прикусила язык, понимая, что не должна, не имеет права сейчас ему помешать. Было гадко. Она кусала губы и пыталась вспомнить ласковые и нежные руки Салтыкова. Не помогало. Но она терпела. Супруг настолько неумело, скрывая робость, пытался совершить свой долг, что это вызывало жалость и к себе и к нему. Его ласки казались грубыми, движения были слишком быстры и без какой-либо нежности. Он тыкался губами, пытаясь «произвести» фальшивый донельзя поцелуй, чем вызывал брезгливое отторжение у нее.

– Во-от! Теперь… Вы не посмеете говорить, даже… думать… Я смог!.. Я сделал вам ребенка!.. Теперь… отстаньте от меня! Фу-ух…

Свершив, что от него требовали столько лет, Петр Федорович неумело чмокнул Екатерину – попал куда-то в висок, поднялся с кровати. Попрыгав голышом по комнате, неуклюже натянул на себя бриджи, рубашку:

– Спокойной ночи, мадам! – и удалился, оставив на кровати истерзанную Екатерину. Ей сначала хотелось заплакать, но она взяла себя в руки, приказав:

– Не сметь! Пусть хоть так, но теперь брак свершился, даст бог – будет ребенок!

Тайные встречи с Салтыковым чудом удавалось скрывать. Дошло до того, что любовник фактически прекратил оказывать обычные знаки внимания Екатерине, он перестал говорить даже комплименты. Чаще всего был задумчив и рассеян, чем очень обижал великую княгиню. Екатерина не выдержала такого отношения и рассердилась, выговорив ему накопившиеся обиды.

– Любовь моя, я не могу так рисковать нашими отношениями! Вдруг кто прознает! – пытался оправдаться Салтыков, подтверждая слова грустным взглядом. Но Екатерина чувствовала: изменился он, не такой, как прежде. Только гордость удерживала желание влепить любовнику пощечину. Такую – от всей измученной души! Это был первый жестокий урок – человек, которому она доверилась, оказался трусом. Но она стерпела – очень хотелось ласки, доброго слова, ощущения нужности и любви. А еще ласк тех, что при воспоминании бросали в краску, поцелуев, когда дышать нельзя и уста оторвать невозможно. Не ждать же ей, что этим одарит вдруг великий князь! Нужно было срочно придумать, как обезопасить свою репутацию и положение графа Салтыкова.

Екатерине объявили: двор отправляется в Москву. Дорога оказалась настолько разбитой, что болели все кости, в итоге у Екатерины случился выкидыш. Великая княгиня вздохнула, поплакала немного и успокоилась – она нашла выход, как восстановить желанные отношения с Салтыковым. Сейчас этот вопрос ее беспокоил куда больше. Зная от соглядатаев, что Бестужев присутствовал на всех совещаниях у императрицы, где решался вопрос о престолонаследии и несостоятельности великого князя, Екатерина решила рискнуть и обратиться к канцлеру. Но повела дело весьма хитро. Она не сомневалась, что Бестужеву докладывали о внимании, уделяемом ей графом Салтыковым, а значит, старик должен обрадоваться любому варианту, решающему проблему. Поэтому она начала оказывать канцлеру внимание, доверительно беседовать с ним о пустяках. А стоило появиться в Москве Салтыкову, немедленно повелела любовнику ехать с визитом к Бестужеву, пообещав, что благодаря этой встрече они заручатся его поддержкой.

Не слишком веря в успех, – но мало ли какие интриги закручиваются вокруг него! – Салтыков отправился к старику. Принял его канцлер радушно, а напоследок, как бы между прочим, сказал:

– Я знаю о вашем добром отношении к Чоглоковым, совершенно пустые и недалекие люди. Подозреваю в вас ум, дорогой граф, только он помогает вам выносить их глупость!

– Глупость не самый большой порок, я стараюсь быть снисходительным, – скромно ответил Салтыков.

Потом Бестужев помолчал некоторое время и решил начать издалека, о положении при дворе, многочисленных интригах и борьбе за власть, в которой несчастной оказывалась Екатерина, и это при такой неземной, ангельской доброте. В довершение он, как истинный дипломат и опытный царедворец, обронил:

– Я премного благодарен великой княгине за ее доброту и внимание ко мне, а также за доверие. Поэтому: услуга за услугу. Я сделаю фрейлину Владиславову, что служит у нее, кроткой, как овечка, верной, как собака. Она не будет более чинить препятствий и сложностей вам, граф. Особенно в столь деликатном деле, когда судьба России поставлена под угрозу.

Граф Салтыков понял, что крылось за словами мудрого канцлера: его интригу с великой княжной одобрили, на него буквально возложили миссию по спасению Отечества. Особенно понравилось последнее. Но то, что разрешено, не настолько привлекательно – по натуре граф был интриганом и любил приключения, его интересовали неприступные красавицы двора, а Екатерина уже сдалась… Что и говорить, Салтыков попал в сложное положение: чувства к великой княгине начали остывать, его манили другие замки, а тут – миссия… Посмеиваясь над старым канцлером, граф пришел к выводу, что все же его устраивает безнаказанный адюльтер для разнообразия, на который благословили. Пусть и не искушенная, неумелая, но Екатерина недурна собой, и, совершенно неожиданно, – страстна, если уж нужно Отечеству, то он постарается, с непременной выгодой для себя. Не овец же пасти заставляют, все же удовольствие, в кровати покувыркаться и наивную дурочку наставить в любви. Она же так искренне смущается его ласкам, так наивно смотрит большими синими глазами…

Забавно.

Потерпит.

Чоглокова продолжала бурную деятельность по воссоединению великого князя с Екатериной. Выглядело это забавно, потому что дама уверилась в никчемности своих усилий в данном направлении и взялась за дело с иной стороны. Наконец-то Чоглокова собралась с духом для разговора с подопечной. До этого все было не с руки: то наследником престола занималась, то беременность и роды седьмого ребенка. Вот теперь осталось последнее – серьезный разговор с Екатериной Алексеевной. Империи нужен здоровый наследник, и желательно скоро, в течение года. Поставив себе цель – вернуть расположение сестры-императрицы, Чоглокова приступила к исполнению, начав издалека:

– Ваше Высочество, я должна непременно с вами поговорить о серьезном вопросе.

Екатерина склонила голову в знак согласия выслушать и предложила даме присесть. Руки великая княжна положила на колени, закрыв перед этим книгу, которую читала. Чоглокова велела фрейлинам выйти и не мешать.

– Вам известно, как я люблю своего мужа, боготворю его. Наша семья, а именно нежные отношения друг к другу, наша привязанность – пример истинной добронравной христианской семьи, по мнению матушки-государыни Елизаветы Петровны, – начала с разглагольствований, в свойственной ей манере, Чоглокова. Обычно к концу многословной тирады те, кому она предназначалась, могли бы успешно забыть, о чем велась речь вначале, если бы «вступление» не повторялось постоянно – все лица, которые подвергались словоизлиянию, давно его выучили и использовали предоставленное время для поиска ответа: «Что я натворил? Как вывернуться? Что мне за это будет?»

Так и Екатерина, продолжая преданно смотреть в глаза Чоглоковой, быстро перебирала в уме, не обронила ли она случаем неосторожную фразу, не попался ли кому на глаза Салтыков после последнего свидания, не могли ли всплыть старые интриги.

– …Иногда между супругами возникают периоды непонимания и временного охлаждения, которые можно преодолеть, использовав благоразумие, – донеслось до Екатерины, она улыбнулась, вспомнив, как недавно Николая Чоглокова поймали на измене жене, и только заступничество (валяние в ногах и мольбы) жены перед императрицей спасло его от изгнания, а беременную фрейлину от позора развода.

– …Для любви нужно взаимное уважение, доверие и желание, ведь супружеские узы зачастую отягощают при длительных отношениях. Мужчины иногда подвергаются соблазну на стороне, но каются, и мир в семье налаживается… Это в обычных семьях.

«К чему она ведет свои нравоучения?»

– Но есть семьи такие, как ваша, где долг и обязанности, освященные Божьей волей и интересами государства, вынуждают супругов совершать не совсем… обычные действия. Для вас, Екатерина Алексеевна, делаются исключения из правил, для вас другая мораль семейных отношений, ибо все подчиняется интересам семьи и государства.

«Что?!» – теперь Екатерина слушала витиеватые рассуждения внимательно.

– Ваш долг думать об интересах престола, и уж если не складываются супружеские отношения с Петром Федоровичем, то нужно искать другое решение.

«Намек на адюльтер? Я должна завести любовника? Это серьезно?! Но Чоглокова не может ничего делать и говорить без разрешения Елизаветы. А если это ловушка?! Если императрице стали известны мои встречи с Салтыковым? Мог и увидеть кто. Но Бестужев знает, благословил. Ничего не понимаю, к чему теперь-то меня подталкивают?»

– Я люблю свое Отечество, я верна престолу и нашей императрице Елизавете Петровне. Стране нужен наследник, Ваше Высочество. Не сомневайтесь в моей искренности! Вы должны выбрать надежного мужчину, чтобы исполнить свой долг. Считайте это повелением государыни!

– Вы серьезно говорите мне об адюльтере?! Вы же предлагаете мне совершить измену мужу! Да императрица или великий князь немедленно потребуют развода! Я немедленно иду к государыне! Вас выгонят за предательство! – Екатерина вскочила и направилась к двери, она уже хотела крикнуть стражу, чтобы арестовать изменницу, но та оказалась быстрее и преградила путь великой княгине:

– Поверьте, моя сестра все знает и благословляет вас на этот шаг. Мы понимаем, что ваша искренняя вера в бога и семейные ценности служит препятствием, но нет ничего важнее продолжения династии! Ценности важны, но не в вашем случае, Екатерина Алексеевна! Вам зачтется мука и душевные страдания, а вынужденная измена будет прощена! О ней никто не узнает! Не спешите, – Чоглокова взяла Екатерину за руку и вновь усадила на диванчик.

– Я уверена, вы можете отдать предпочтение одному из двух лучших мужчин двора: Сергею Салтыкову или Льву Нарышкину, оба происходят из знатных семей России. Мне кажется, вы больше благоволите к последнему?

– Нарышкину? О нет! – Екатерина была в полной растерянности. Она не могла и представить себя в постели с Левушкой! Сердце выдало ее с головой, но Чоглокова была настолько убеждена: великая княгиня борется с собой из чувства порядочности, что не поняла значения ее слов.

– Уж если не он, то тогда другой. Тоже достойный и преданный нам человек. Я не буду помехой вашим отношениям. Будьте ласковой, внимательной с этим кавалером, постарайтесь не затягивать… ваше сближение, – Чоглокова поклонилась и вышла.

Через пару дней, когда у Екатерины произошел второй раз выкидыш и она не могла встать с постели, Чоглокова продолжила убеждать великую княгиню:

– Вы видите, Ваше Высочество! Очередной выкидыш, если так будет продолжаться, то очередная беременность от наследника, чье семя оказалось нежизнеспособно, может вас просто убить! Чего вы боитесь?! Пора бы уже мне доверять! Вам нужен другой мужчина, вас благословили! Вам позволили иметь любовника, чего вы медлите и убиваете себя?!

– Уйдите, – прошептала запекшимися губами Екатерина, которая боролась с высокой температурой и не хотела никого слушать, а тем более Чоглокову, не понимающую, насколько великой княгине худо.

А Екатерина изнывала от жары и высокой температуры еще две недели, пока не пошла на поправку. Состояние было настолько тяжелым, что императрица решила проведать больную. Положив руку на лоб Екатерины, откинув пряди мокрых от жара волос, она взяла ее слабые руки и ласково спросила о самочувствии. Затем взмахнула рукой, что означало всем удалиться из комнаты и оставить их одних.

– Вы напугали меня, Екатерина Алексеевна! Нужно беречь свое здоровье.

– Виновата, матушка-государыня, – улыбнулась Екатерина, вспомнив волшебную фразу.

– Да твоей вины в этом нет: на куртагах не плясала, верхом не скакала. Здесь другое. Знаю все, Екатерина Алексеевна. Пыталась помочь. Лекаря приглашала к супругу твоему, Петру Федоровичу, да видно, не судьба законного наследника получить от вас обоих. А наследник нужен. Сейчас как оправишься, заставлю строже смотреть за племянником, лекарь сказал, что ему есть надобно. Прикажу, чтобы только этим и кормили. И ты, дорогая, будешь есть только предписанное медиками моими. Запрещу все выезды великого князя. Постарайся быть с ним ласковой, Екатерина Алексеевна, ты же женщина, должна уметь. При дворе, пока не понесешь, будут только свои люди. Никого чужих. Среди них есть умные, грустить не дадут, есть и красивые, ловкие, что преданны и не болтливы, так ведь, Екатерина Алексеевна? Воспользуйся случаем али оказией, на то тебе мое благословление.

«Что ж они меня обложили, как зверя на охоте?!»

– Что думаешь, Мария? – Елизавета готовилась ко сну, сидела в рубашке у камина и смотрела на огонь, Чоглоковой приходилось стоять и придерживать пышную юбку, чтобы ее не лизнуло пламя огня. Ткань платья была плотной, и сестре государыни было жарко, изредка она утирала капли пота, про себя ругая сестру за невнимательность и безучастие.

– Ее Высочество скоро оправится, сегодня был лекарь, он не сомневается в скором выздоровлении, молодой организм, государыня, – склонила голову Чоглокова и осторожно сделала шажок от камина, совсем крохотный и незаметный: жаль было портить ткань – дорогая, да новая.

– Петр Федорович питается согласно предписанию лекаря?

– Да, но сильно ругается и буянит, Ваше Величество, не по вкусу, говорит.

– Может быть, зря мы мучаем наследника? Да и что может пища дать, пилюли бы, капли какие прописали, точно не знают, что делать, вот и выдумывают, кудесники!.. Я вот что думаю, Мария, а не зря ли мы все это затеяли?

– Что, матушка?

– Все. И Петрушу мучать, после операции он, вон, гоголем скачет вокруг фрейлин; мне доносят: девицы вполне довольны им. Вдруг все проблемы в Катерине нашей? Говоришь два выкидыша за полгода у нее, не достаточно ли?

– Точно, два было. А что достаточно-то, матушка? Никак не пойму тебя.

– Достаточно супружества. Десять лет чай срок не малый. Только развод официально делать никак нельзя – Фридрих обозлится, Европа вся возмутится. Я с Бестужевым еще не говорила, но чую: много подводных камней будет. А надобно без обвинений нашего дома все сделать. Адюльтер. Так сказать, в это поверят – с такой непутевой матерью, что прославилась любвеобильностью на всю Европу, легко. Петруша жену прогонит. Все ему посочувствуют. А там найдем ему, как в старину, нашу, русскую, кровь с молоком, дворянку и женим, а?

– Да как же… – смущенно пролепетала Чоглокова.

– Да вот так, волю мою ты ей передала? Чтобы обратила внимание на кавалеров придворных? Не ломалась, не тянула?

– Передала, матушка-государыня!

– А теперь и Петруше передай, что Катерина обманывает его с Салтыковым, легонько так шепните, без доказательств! Чтоб взревновал, кровь взыграла, да побегал за женой, почаще к ней захаживал и оставался для надобного нам дела. На ключ их запирай всякий раз, как будет у Екатерины, хоть днем, хоть ночью. Кто их мужчин поймет: коли девка одна, так никому не надобна, а как любовник появляется, то стаями за ней бегают, не оттянешь. Чудеса! И жену Салтыкова не забудь одарить, пусть к родителям съездит, под ногами не путается – мало ли, соблазнит мужа невольно, не ко времени. А его из дворца ни ногой, да пригрози, чтоб к фрейлинам не приставал, не заигрывал и не шалил – сошлю в Сибирь. Поняла? А на все нам нужное – воля Божья.

– Да, государыня. Все сделаю!

– Меня сегодня сестрица приглашала для доверительного разговора. – Чоглокова, сияя лоснящимся лицом, удобно устраивалась в кровати, перекладывая подушки, обещая, дать горничной нагоняй – опять положила любимую думочку на гусином пуху вниз, а не сверху. Николай лениво повернул к жене голову и зевнул.

– О чем шептались? – спросил так, для проформы, зная: за каждой встречей супруги с императрицей следует новое, жестче предыдущего, предписание в отношении великокняжеской четы.

«Итак уже воздухом дыхнуть не позволяют, опять что-то придумали. Ну не нравятся ей наследники, так отмени решение да новых найди. Ан нет, им все хуже, уж и пожрать путного не подают, блажью маются, так и мне жизни никакой при дворе нет!»

– Не могу тебе сказать, Николаша, обещалась в тайне все держать, государственной важности разговор был, – притворно вздохнула Мария, стрельнув взглядом на мужа.

– Ну и держи при себе вашу «важность»! – Чоглоков зевнул во весь рот и сделал вид, что собирается отвернуться и спать.

– Ну, Николаша, – ткнула мужа в бок полушутя и заигрывая, сделав губки бантиком, Чоглокова, одновременно взбивая кружево на пышной груди. – Ну не заставляй меня разглашать государственную тайну!

– Утомился я сегодня, скука при дворе смертная, ни тебе куртагов, одни и те же морды и перья в прическах. Поесть и то по-человечески не дают, как арестантам в крепости, овощи какие-то есть заставляют. А ты все об государстве печешься!

– Николаша, скоро все закончится.

– И служба, – не скрыл надежды Чоглоков.

– Да щас! А жить на что будем, детей учить?

– И то правда, люблю озоровать, – Чоглоков шустро нырнул под одеяло и ухватил жену за груди. Та охнула:

– Искуситель! – захихикала, шлепнув слегка ладошкой по лбу, и жадно припала к его губам. Повозившись с женою, Чоглоков сумел-таки выпытать задумки императрицы. Не умела Мария хранить от мужа секреты, особенно в постели. Оставалось подумать, как использовать информацию себе во благо.

Следующим местом жительства оказались Люберцы, что очень обрадовало Екатерину: дом для них был совсем новый, хорошо и удобно устроенный, крыша не текла, сквозняки не дули. Чоглоковых как подменили – танцы, смех, шутки, весь Малый двор толпится в полном сборе каждый вечер, а они принимают участие и не брюзжат. Невиданное дело! Только вот Чоглокова все где-то пропадает, появляется редко, все с детьми в Москве сидит.

Екатерина знала, в чем дело, и нервно передергивала плечиками, когда натыкалась взглядом на кого-нибудь из надсмотрщиков. Сказать, что она покорно приняла уготованную ей участь, нет. Не такой была великая княгиня, чтобы позволить торговать ею как безмолвной рабыней на рынке в Стамбуле. Вся эта «мышиная возня в постельных вопросах», как для себя она назвала великую миссию Чоглоковых и императрицы, ее насмешила. Правда, после вечера слез и обиженного всхлипывания. Но сейчас Екатерина знала: она не позволит манипулировать собою, да и отомстит своим надзирателям – случай представится непременно. Заодно и императрице – за постоянные выволочки и золотую клетку. Время пришло.

Если все веселятся, то человек с грустным или задумчивым лицом сразу привлекает к себе внимание. Докучливые вопросы преследовали Николая Чоглокова с начала бала. Едва он присел на стул, к нему тут же подошел великий князь, который очень долго ему о чем-то говорил, судя по мимике и размахиванию рук, пытался убедить или успокоить. Во время разговора, который подслушать никому не удавалось – Петр и Чоглоков сразу умолкали, на лице последнего сменилась целая гамма выражений. От печали до задумчивости и обратно в той же последовательности, еще Чоглоков постоянно хмурился.

Тайну удалось приоткрыть ловкому Салтыкову, как лицу весьма заинтересованному. Граф подсел к Марфе Шафировой – новой пассии Петра Федоровича. Сказав ей кучу комплиментов, прошептал на ушко анекдот, который удачно подобрал к месту, а фаворитка великого князя еще не слышала, несколько раз сорвал поцелуй «нежнейшей ручки» и вызнал у нее подробности длинной беседы.

Шафирова, не забывая строить графу глазки и игриво подхихикивать, озадачила кавалера. Оказывается, великий князь несколько раз был в сильном гневе. Он с чего-то вообразил себе, что Николай Чоглоков влюблен в Екатерину Алексеевну.

– Представляете, граф, он так и сказал: «Сергей Салтыков с моей женой подлейшим образом обманывают моего лучшего друга и наперсника, они смеются над ним и за его спиною творят что хотят!» Будьте осторожны, граф. Петр Федорович сейчас убеждает беднягу Чоглокова в правде, очень уж хочется ему доказать, что он больший друг для него, нежели великая княгиня.

Расцеловав, уже с разрешения, обе пухлые ручки Марфы Шафировой, Салтыков в крайней обеспокоенности примчался к Екатерине с докладом.

Так как это был первый их разговор за вечер, да и вообще за несколько дней, великая княгиня не скрывала радости встречи, начала с расспросов о здоровье, обиделась на его невнимание. Салтыков не мог удержаться и перебил, сообщив, что их связь известна Петру Федоровичу и над ними нависла угроза скандала.

– Немедленно нужно что-то делать! – сказал Салтыков, пересказав беседу с Шафировой.

Екатерина усмехнулась, отправила Салтыкова пообщаться с Чоглоковым и стала наблюдать, как двое мужчин болтаются по зале, выходят из нее, потом входят, при этом один вздыхает, бросает грустные взгляды в ее сторону, а другой пытается ему что-то доказать. Пантомима получилась веселой, и Екатерина, зная суть вопроса, пару раз даже улыбнулась. Расстраивало лишь поведение супруга, который все затеял.

– Ваше Высочество, просветите: что вас заставило вдруг настраивать против меня нашего Чоглокова? Вы не забыли, случаем, чем это может нам грозить? – поймала Екатерина великого князя между танцами, когда он остался один.

– Вы о чем? – прикинулся несведущим Петр, но покраснел.

– Я о вашем долгом разговоре на ухо.

– Мы говорили не о вас, – попробовал увильнуть великий князь.

– Только смотрели все время на меня!

– Не придумывайте! – И Петр, стремясь завершить неприятное объяснение, с легким поклоном отошел к фаворитке.

«Ах так?! Хорошо, Ваше Высочество, вы еще пожалеете, что пошли против меня!»

Причина, по которой Мария Чоглокова вдруг резко потеряла интерес к своим обязанностям, да еще и во время «государственной миссии», оказалась проста и банальна – она влюбилась в князя Петра Репнина. Такой крах благонравной семьи со стороны ее главного «стержня» был тайной для всех, но не для Екатерины. Чувства и страсть, охватившие Чоглокову, били фонтаном и, посчитав, что они не будут полными, а также вполне соответствуют линии, которую она теперь проводит, Мария сама поделилась тайной с Екатериной. Великая княжна смекнула выгоду и тут же сообщила ее любовнику – без бдительного ока Чоглоковой они могли встречаться смело. Сначала Салтыков посещал Екатерину часто, потом все реже и реже. Наконец не пришел на свидание совсем, а великая княгиня прождала его всю ночь, волнуясь и переживая – не схватил ли его караул. На следующий день граф открыто подавлял зевки и скучал, когда Екатерина смогла на краткий миг остаться с ним наедине, не удержалась и поинтересовалась:

– Что случилось? Я прождала всю ночь, но вы не пришли. Я волновалась…

Екатерина ожидала, что любовник начнет виниться, скажет это так, что она поверит в серьезность причины, которая помешала их свиданию. Уже были заготовлены слова поддержки и прощения. Но граф, без тени смущения, зевнул, одарив любовницу скучающим взглядом, безразлично молвил:

– Ничего. Решил поспать.

– Вот как? Вы уснули и проспали, нужно отругать вашего лакея за нерасторопность, – пошутила Екатерина, сжав платочек в кулаке.

– Лакей меня устраивает, Ваше Высочество, он выполняет только то, что я ему велю, – Салтыков надменно поджал губы. – Я хотел спать и велел меня не будить.

– Но… – пролепетала Екатерина, краснея от возмущения.

– Я ведь не раб, не слуга, я волен поступать как хочу, – взгляд Салтыкова стал холоден. – Я служу великому князю, вы не вправе мне приказывать или что-то от меня требовать, Ваше Высочество.

В комнату вошла фрейлина, Салтыков оживился и подморгнул девушке, та растерялась и замерла в дверях. Екатерина смогла только сдержать крик, но слова сорвались:

– Пошла вон!

Фрейлина замешкалась и услышала вновь:

– Выйдете, мадемуазель, я вам велю!

– Простите, Ваше Высочество! – сделав реверанс, фрейлина выбежала.

– Вы хотите, чтобы я подобно вашей фрейлине или собачке слушался ваших приказов? – рассмеялся Салтыков, откидываясь на спинку кресла. – Так не будет!

– Вы сводите меня с ума! – прошептала Екатерина.

– Только не нужно заламывать рук, не терплю! Я не вещь, сударыня! Вы постарались сделать все, чтобы я это чувствовал! Но вам не усадить меня в золотую клетку! Чем больше вы пытаетесь мною управлять, тем меньше дружбы и привязанностей у меня к вам остается! Что вы мне можете дать, чего не даст мне любая другая женщина? Ни-че-го! Но ваши претензии меня замучили! Если я хочу, то приду, и не нужно мне указывать когда!

– Вы говорите, как единственный мужчина в России, – побелела от злости и обиды Екатерина. – Но прекрасно знаете, что это не так! Не к лицу вам, еще недавно добивавшемуся моей любви, уговаривавшему меня вам уступить, говорить такие слова.

– Вы сами меня провоцировали и желали тех отношений! Вы меня соблазняли и подвергали опасности! – выпалил Салтыков.

– Что?.. Вы мне омерзительны, граф, – взяла себя в руки Екатерина, встала с дивана и вышла. Внутри у нее бушевала буря негодования и обиды. Она металась по спальне, хватала безделушки на столиках и сундуке, но в бессилии ставила их назад, пожалев и не разбив.

«Как он мог?! Он же клялся мне в любви, восхищался мною… Требовал, желал встреч! Как же он может так поступать со мною? Я ведь сделала все, чтобы не было препятствий нашим встречам! Он так хотел. Он не давал мне пройти! А как он меня ласкал, целовал… Так не может делать человек, если не любит! Наверное, я его обидела… да-да, так и есть! Я требую от него внимания, когда он занят, я вынуждаю его рисковать честью – ведь если его схватят, он не сможет признаться, куда шел. Я так легкомысленно рискую его жизнью. Я сама виновата во всем!»

Совершенно неожиданно для Екатерины, которая ждала с нетерпением случая, чтобы помириться с Салтыковым, к ней пожаловал великий князь. Как и в последний раз, наследник был слегка смущен, но вел себя уверенно: смело прошел к кровати, бодро скинул туфли и натянул ночной колпак, крякнул и, подпрыгнув, взгромоздился на кровать поверх одеяла. Екатерину в это время расчесывали фрейлины, они тут же тихо удалились, едва Петр Федорович взмахнул рукою.

– Это мои женщины, – тихо заметила Екатерина.

– Я – ваш муж, – прекратил пререкания Петр, поправляя подушку. – Я пришел выполнить свой долг.

– Я не готова, – вскинула подбородок Екатерина, скрестив взгляд с супругом.

– Вы не находите ситуацию смешной? – спросил Петр неожиданно и улыбнулся.

– Вы сами себя в нее загнали, Ваше Высочество. Как зайца на охоте.

– Признаю, – склонил Петр голову. – Но вы сами меня спровоцировали!

– Вы шутите? С каких это пор я пыталась отнять у вас внимание и любовь Чоглокова? Заберите его со всеми потрохами! И жену его с семью детьми в придачу, – для меня невелика потеря – дышать свободнее станет.

– А вам взамен оставить графа Салтыкова – для услады и любови? – усмехнулся Петр, внимательно наблюдая за супругой. Екатерина выдержала взгляд мужа, пожала плечами, выигрывая время и подбирая слова.

– Отчего же? Он ваш слуга, а не мой, мне он без нужды.

– Днем-то понятно, что без нужды, а ночью?.. Сказывают, ваша постель теперь не пуста.

– Ваша тоже, – парировала Екатерина.

– Катрин, предлагаю мир! Мы супруги, волею тетушки, давайте прекратим ссору?

– Лучше знать, кто твой враг, чем внезапно ошибиться в друге.

– Но ведь вы точно не знаете, о чем я говорил с Чоглоковым, – улыбнулся Петр. – Никто не слышал нашего разговора, так ведь? Вам, судя по всему, что-то о чем-то рассказал граф Салтыков, он перед этим разговаривал с Марфой Шафировой. Почему вы верите ему больше, чем мне? Не считаете ли странным такой подход? Мы с вами в одной лодке, были времена, когда мы поддерживали друг друга, и даже не сомневались в верности, и вдруг – святая вера в слова графа? А вдруг он – пройдоха и обманщик? Почто ему такая честь, вера? Чем он вас покорил, что вы к нему благоволите?

Екатерина не знала, что ответить. Большая обида на любовника, потом обвинения себя для оправдания его. Чоглоковы – тупые орудия чьей-то интриги – она запуталась, но не хотела признаваться, как и мириться, и просто так прощать наследника. Но суть сказанного Петром она уловила, решив подумать на досуге. А сейчас ей было интересно. О чем же так долго шептался муж с надсмотрщиком.

– Я могу допустить, что ваш разговор с Чоглоковым был не обо мне…

– Не совсем, мы говорили и о вас.

– О чем тогда?

– Вы не могли не обратить внимания, что графиня Чоглокова стала меньше появляться при дворе? Каждый раз у нее то дети, то опять дети. Наш граф заподозрил, но не слишком уж, пока не встретил своего… приятеля по фамилии Камынин, тот и открыл глаза Николаю Наумовичу – графиня, этот образец добродетели, тайно встречается и изменяет мужу с князем Репниным!

Едва прозвучала фамилия любовника, Екатерине пришлось ахнуть, всплеснуть руками и сделать удивленный взгляд, чтобы скрыть – новость для нее не нова.

– Вот как? Не может такого быть!

– Может. Именно об этом мы и говорили. Вот видите, вы тоже иногда ошибаетесь, я не мог не утешить графа Чоглокова, а ваш человек все вывернул наизнанку. – Петр сделал паузу, а потом добавил: – Мир?

– Что? – переспросила Екатерина, она задумалась в этот момент – для чего ее обманул Салтыков, если он действительно ее обманул, и не расслышала последней фразы наследника.

– Я предлагаю мир.

– Зачем вам?

– Как-то неудобно спать с врагом в одной постели.

– У вас есть своя, – Екатерина занялась любимым делом – флиртовать она умела. И сейчас ее синие глаза подернулись туманом, губы тронула улыбка, совершенно не детская, как когда-то, а лукавая, теплая, интригующая.

Перед Петром лежала совсем иная женщина, именно женщина, а не проказница-девица, к которой он так привык. Это было ново – неужто шельмец-Салтыков разбудил ее?! Лежит на кровати, как и он, поверх покрывала, все изгибы тела видны – ночная рубашка обтянула, худовата правда, но грация и гибкость ощущаются. Нет былого смущения – вон в кружевном разрезе обнаженная грудь почти вся видна, так и просится в руку, а Екатерина не смущается, не шевельнется, чтобы наготу прикрыть.

Дразнит?

Соблазняет?

Прельщает?

«Кокетка!»

«Юнец!»

– Хорошо. Мне известны ваши… отношения с Салтыковым, допустим, я хочу предоставить вам возможность его наказать…

– С чего такая щедрость или, может быть, немилость? – Екатерина усмехнулась, губы сложились соблазнительным бантиком.

– Ничуть! Вы – моя жена, пусть у нас сложные отношения, но я действительно преследую свои цели, я хочу выполнить свой долг мужа, и вы не можете мне отказать. Но мы цивилизованные люди, не могу же я вас заставлять быть со мною силой?

– Кто вас знает, – скромно опустила глаза Екатерина и устроилась удобнее на подушках, подперев кулачком голову, отчего обнаженная грудь спряталась от жадного взгляда супруга.

На его лице мелькнула мимолетная тень разочарования, которая порадовала и одновременно позабавила Екатерину. В душе она призналась себе, что утомилась впустую препираться с супругом. Любовника она уже имела, кое-чему он ее научил. Что было важно для семейных отношений с таким непросвещенным мужем, каким она его считала. Сначала ее раздражала его медлительность, теперь же она вошла во вкус и решила подразнить – вновь умело шевельнулась, меняя положение, вновь «случайно» обнажила грудь, приковав внимание супруга, только вздох получился томным, выжидающим, и взгляд синих глаз требовал решительных действий, поощрял Петра.

– Отомстите ему со мною? – лукаво улыбнулся Петр, осторожно придвинувшись к жене и распахивая вырез рубашки, обнажив ее грудь.

В феврале месяце Екатерина поняла, что снова ждет ребенка. Едва она известила об этом Чоглокову, как потеряла последние остатки свободы: ей предписали лежать, запретили выходить из дворца и совершать визиты, к ней перестали допускать всех, кроме фрейлин. И Екатерина ощутила себя самой несчастной. Хандра стала ее постоянной спутницей, она часто плакала, чувствовала себя брошенной и забытой. Прекратились всякие свидания и даже переписка с Салтыковым. Она уже и не знала: сам ли он отошел в сторону, ведь примирение у них было бурным, ярким, страстным, или это происки Чоглоковых и императрицы.

Совершенно неожиданно захворал сухой коликой Чоглоков, а Екатерине пришлось присутствовать при его бурном объяснении с женою. Как никогда, Екатерине стало жалко графа – в момент тяжелой болезни жена высказала ему за все его измены и призналась, что в сердце ее теперь царит другой мужчина – князь Репнин. Видимо, и болезнь, и измена жены подкосили здоровье ветреника-Чоглокова, и он скончался. Великий князь лишь пару раз вздохнул – потерял верного спутника, к которому привык и которого научился нейтрализовать.

Малый двор замер в ожидании – особо не гадали, кого назначат на место покойного Николаши, но в момент пересудов произошло еще одно происшествие – императрица уволила Марию Чоглокову. Поговаривали: из-за несоблюдения траура. Но Екатерина не задумывалась над истинными причинами – их все равно не узнать, к тому же тоска по общению и разлука с Салтыковым не позволяли думать ни о чем.

Как гром с ясного неба прозвучало сообщение о назначении на место супругов Чоглоковых семьи Шуваловых. Великокняжеская чета испуганно взмолилась к небесам о помиловании – Александр Шувалов по занимаемой должности был грозою всего двора, и Малого, и императорского, да что там двора, его боялся город, а может быть, и вся Российская империя: он был начальником Государственного инквизиционного суда, который звали тогда Тайной канцелярией. Пропали всякие надежды на свидание с Салтыковым – теперь уж если бы и он хотел встреч, то это было невозможно. От этого у Екатерины развилась такая сильная апатия ко всему, что до смерти напугала Владиславову, которая пока оставалась при ней. Пришлось позволить и организовать на несколько минут разговор с Салтыковым.

– Катрин, я так хотел вас видеть, но обстоятельства меня не допускают! – лепетал Салтыков, осыпая руки Екатерины поцелуями. Почему-то он напомнил ей побитую собаку, которую нужно погладить и пожалеть. Но ей хотелось сейчас, ей нужно было сейчас, чтобы жалели ее… Слезы капали из глаз, она больше расстроилась от этой встречи, чем получила радости.

– Прощай, Сережа. Прощай. Нам не дадут встречаться…

– Я найду способ…

– Нет. Не стоит, не позволят. Прощай.

До самых родов Екатерина грустила, только верная Гагарина на миг поднимала ей настроение.

Наконец, в Летнем дворце, двадцатого сентября, промучившись, Екатерина родила сына – Павла Петровича. Она сделала то, ради чего ее привезли в Россию – она подарила Романовым мальчика, продолжателя династии.

И тут же была забыта всеми. У нее отняли даже единственную подругу – Гагарину выдали замуж. Она осталась совершенно одна, в грусти и слезах. Лишь через несколько месяцев к ней начал захаживать великий князь, изредка для беседы, но больше всего для ухаживаний за фрейлинами. В очередной раз он потряс Екатерину полным безвкусием, выбрав самую некрасивую – Елизавету Романовну Воронцову, племянницу канцлера Михаила Илларионовича Воронцова.

Глава V. «Я позабыл о том, что существует Сибирь…» (С.-А. Понятовский)

1756-1759

– Давно ты не докладывал, неужто ничего в Европах не происходит? – встретила канцлера Елизавета. Бестужев поклонился и раскрыл толстую папку с бумагами.

– Как сказать, матушка-государыня, в мире много чего происходит, только для Российского государства интереса не представляет, чего тебя зазря беспокоить?

– Ты же, старый лис, увидишь двухнедельный след от курицы и раскрутишь так, что хозяин той курицы будет носить яйца тому, кто ту курицу украл; говори, что привело сегодня.

– К императорскому двору собирается прибыть английский посланник сэр Генбюри Вильямс с верительными грамотами, как положено. Подозреваю, что речь будет идти о возобновлении договора от тысяча семьсот сорок второго года. Хотят обеспечить себе помощь русской армии на случай разрыва с Францией.

– Ну-ну, поглядим. Видать, что-то не получилось у прошлого – Диккенса, не выдержал старичок менуэтов, – хихикнула Елизавета Петровна. Бестужев позволил себе хохотнуть, поддерживая императрицу. – Сам едет англицкий сэр али девку какую с собой прихватил?

– Нет, не девку, а кавалера – Станислава Понятовского, секретаря. Интересный дворянин, перспективный – из знатного польского рода Чарторыйских.

– Хм, если б девку – к наследнику бы пытались пробиться, а кавалера, значит, к Катьке. Ты бы по связям своим, Алексей Петрович, рот графу Салтыкову прикрыл: надоел он болтовней своей о лямурах и похождениях с великой княжною. Екатерина Алексеевна не Петр Федорович, который побаловался с протеже и в сторону ушел, Екатерина – темная лошадка, мало ли как взбрыкнуть может. Ты княжне документы, где Салтыков расписывается в любовных отношениях с нею, давал читать? Как влюбленностью ее похвалялся, да тонкости разные… Тьфу! Не мужик, а болтун оказался, показал?

– Так точно, матушка. Давал. Расстроилась Екатерина Алексеевна.

– Это хорошо: умнее в следующий раз будет.

– А что, кандидатуру наметили? – поинтересовался Бестужев, быстро в уме перебрав всех кавалеров, подходящих по возрасту. Но императрица так сурово глянула на него, остудив любопытство, что быстро перешел к делам.

– Как английский посланник прибудет, приставить к нему своих людей надобно, и похлопочи, чтобы толковых Шувалов подобрал… Что еще?

– Позволите, Ваше Императорское Величество? – В дверь заглянул и ступил в комнату Александр Иванович Шувалов, которого только что упомянула Елизавета.

– Проходи, граф!

– Я бы попросил вас остаться. – Легким кивком головы Шувалов остановил Бестужева, который направился к двери, дело важное, нам нужно знать ваше мнение.

– Ну вот, а ты, Алексей Петрович, говорил, ничего в мире не происходит! Если уж графу Шувалову интересно мнение графа Бестужева, то день задался, – пошутила Елизавета, устраиваясь поудобнее в кресле. – С чем пожаловал, Алексей Иванович, только настроение мне не порть.

– Должность моя такая, государыня-матушка, что настроение всем портить обязан, – поклонился Шувалов. – Сама ж наделила.

– К ночи глядя, плохое начнешь рассказывать – прогоню, – пригрозила Елизавета.

– Тут уж как сказать, и не знаю, обсудить нужно. Помните, в тысяча семьсот сорок седьмом году предпринималось правительственное расследование о сущности и цели масонского учения? Тогда решение было принято, что нет вреда для государства, что помыслы тех, кто состоит в этом тайном обществе, направлены на процветание Отечества. Тогда членами общества являлись в основном иностранцы, что на русской службе стояли, потому не придавалось большого значения: пусть думают и служат на благо России. Но недавно в Тайную канцелярию поступил донос, а в нем список – около сорока человек являются членами тайного общества, Петербургской ложи «Постоянство», все они – члены лучших дворянских фамилий.

– Перечисли.

– Руководит ложей Роман Илларионович Воронцов, членами являются князья Щербатов, Дашков, Голицыны, Трубецкой и многие другие вельможи.

– Это заговор?! – Глаза Елизаветы загорелись, она часто задышала.

– Алексей Иванович, не пугай государыню! – нахмурился Бестужев. – Али, граф, доказательства имеешь?

– Обычная болтовня. – Правое веко Шувалова дернулось, лицо исказилось, выдав его – он находится в крайней степени недовольства.

– Теперь понятно, за какие заслуги Воронцова возвели в графское Римской империи достоинство, причем сам император Карл VII, я что-то подобное предполагал, матушка, – хмыкнул Бестужев.

– И все-то вам понятно, все вы разумные, так растолкуйте, что к чему! – рассердилась Елизавета.

– За наследником надобно приглядывать усерднее, очень уж он к Воронцову тянется.

– Вот что, семья Воронцовых мне близка, пока не докажете мне вины какой, запрещаю напраслину возводить. Тайная канцелярия должна работать лучше!

– Дипломатия тоже, – поклонился Шувалов, перенаправив шпильку Бестужеву. – Общество в Россию-матушку из Лондона притащили.

– Вон ты зачем Алексея Петровича оставил для разговора, – лукаво улыбнулась Елизавета, хитро взглянув на Бестужева, который покраснел.

– Матушка, пока пустые разговоры ведут, бояться не о чем! – твердо произнес Бестужев. – Вреда нам от Англии нечего ждать.

– Ну-ну, дипломаты! О тайном обществе узнать все. Спрошу с обоих!

Сэр Вильямс все больше и больше впадал в задумчивость и нервничал – он в России почти второй месяц, а дело не сдвинулось с места. Как и предшественник, он, опытный английский шпион и дипломат, всего лишь день за днем «скачет» менуэты и полонезы со всеми дамами русского двора. Все ноги в мозолях. Перезнакомился с вельможами, припадал к ручке императрицы и великой княгини, и ничего.

На случай провала был предусмотрен еще один вариант, на идею которого его натолкнули сведения о любовных похождениях Екатерины Алексеевны, услышанные и переданные через десятые руки от самого Сергея Салтыкова – бывшего ее фаворита. Вильямс сделал решительный шаг и постарался сблизиться с великой княгиней, но потерпел фиаско. Екатерина радушно принимала его, вела долгие беседы о литературе, с удовольствием слушала комплименты своему уму, а дальше дело не пошло. Не впечатлял ее сэр Вильямс. Опасно было завязывать интрижку с английским посланником. Да и другой интерес, куда краше и импозантнее, крутился рядом, глаз восхищенных с нее не сводил…

– Друг мой, – обращался сэр Вильямс к своему секретарю с наставлениями. – Нужно добавить усилия! Вы пока за бортом, взгляды и вздохи ничего не дадут, максимум – мелкую интрижку, а нам нужно больше. Поднапрягитесь и войдите в ее ближайший круг! И поменьше влюбленности: вы на работе, у вас голова должна быть свободна для правильных мыслей!

Станислав Понятовский кивал головой, соглашался, но патрон наблюдал через секунду, что слова его забыты, а подопечный витает в облаках и, ничего не замечая, грызет перо для письма. Тот вспоминал первую встречу с Екатериной Алексеевной, в Ораниенбауме на Петров день – празднование именин наследника. Никогда шляхтичу не встречались женщины красивее русской княгини. Она занимала все его мысли и стояла перед глазами. Понятовский ощутил легкий укор – встреча эта и его дальнейшие действия подогревают искренние чувства, что пробудила Екатерина, но задание сэра Вильямса добавляет им неожиданный привкус лжи. Лишь по его приказанию он подружился с Львом Нарышкиным, вошел к нему в доверие и начал действовать. Как бы ему хотелось наслаждаться влюбленностью! Искренностью! Тяжело совмещать работу дипломата и зов сердца.

Екатерина оправилась от родов и получала удовольствие, развлекаясь на балах, маскарадах и прочих увеселениях, коими знаменит был русский двор. Выполнив главную миссию своей жизни, она решила предаваться земным утехам. Молодого секретаря английского посланника сложно было не заметить, он ярко отличался от русских дворян, слишком элегантный, и – новое лицо.

Екатерина обратила внимание на Понятовского.

Украдкой бросала взгляды, отмечала вежливость и непринужденность, умение привлекать к себе симпатии и дам, и кавалеров – потрясающее качество для придворных.

«Да он прямо Левушку Нарышкина затмевает! Экий галантный экземпляр!»

Попыталась отвлечься, вроде бы слушает, что ей говорят, а вот ответить – никак, занял мысли поляк! Танцует, смеется… А взгляд так и ищет гостя.

«Только бы не заметили! Только бы… Ах! Была не была! Уж больно хорош!»

– Ваше Высочество, осторожно, – прошептал голос друга ей на ухо, Екатерина обернулась – за спиной стоял Нарышкин.

– Что вы сказали? – притворилась непонимающей Екатерина, потупив глаза.

– Ай-яй, румянец выдает ваше сильное волнение. А длинные ресницы трепещут в смущении! Берегитесь завистников, душа моя! – Нарышкин нежно поцеловал руку великой княжны. – Нужно быть слепым, чтобы не увидеть молнии, которые вы посылаете в сторону гостя, а он в ответ, когда вы не смотрите на него, ищет вас взглядом. Но мне его жаль…

– Вы фантазер! – рассмеялась Екатерина, но, услышав последнюю фразу, не удержалась, спросила: – Почему вам его жаль?

– Предсказываю: он как мотылек обожжет свои крылья… – загадочно прикрыл глаза Нарышкин и, подхватив Екатерину, увлек ее на балкон.

Приятная ночная свежесть остудила великую княгиню, она сделала шаг в темноту, обернулась к Нарышкину и погрозила ему пальчиком:

– Скорее всего, кто-то кому-то сделает выговор за вашу вольность! – это был намек на императрицу, которая требовала соблюдения приличий.

– Пострадать ради дамы – что может быть лучше? – поклонился Нарышкин, взмахнув рукой, словно снял шляпу, а когда выпрямился, указал вглубь, в полумрак, где виднелась высокая фигура. – Я постою под дверью, Ваше Высочество, с вами очень хотят поговорить, уделите аудиенцию несчастному мотыльку. И личная просьба – не сожгите ему крылья…

Екатерина с замиранием сердца сделала несколько шагов к силуэту.

«Понятовский?! Неужели он?! Но как посмел?!»

Это действительно был Станислав Понятовский. Он понимал, что нарушает все мыслимые правила этикета, но не мог совладать с южным темпераментом, доставшимся от предков, – итальянская кровь прадеда – авантюриста Джузеппе Торелли бушевала внутри и толкала на безумства.

– Сударь? – подошла Екатерина на расстояние шага. – Вы очень дерзки!

Понятовский вздохнул и опустился на одно колено, чем вынудил Екатерину отойти назад.

– Простите меня, Ваше Императорское Высочество, простите мою дерзость, но вы настолько красивы, я ослеплен…

– Зачем вы меня позвали? Встаньте!

– Не смею. – Понятовский поднял голову, но было темно, и Екатерина не могла рассмотреть выражение его лица.

– Я попросил своего друга помочь. Мне лишь только сказать вам – вы прекрасны, вы – само совершенство!

– И для этого вы заманили меня, нарушив этикет?

– Поверьте, если бы не Нарышкин, я бы похитил вас!

– Для чего? – Екатерина занялась любимым делом – кокетством и флиртом.

– Чтобы объясниться в любви, – сказал Понятовский, робко беря ее за руку и припадая с поцелуем. Обычное объяснение, но слова гостя прозвучали убедительно, без фальши и привычной шутки.

– Вы можете мне не верить, однако я говорю правду, так бывает.

– Мы видимся впервые! Вас недавно представили ко двору государыни!

– И я ловлю каждую секунду счастья, – поднялся с колена Понятовский, не отпуская рук великой княгини, которая пыталась понять, что творится с нею, почему она не повернулась и не ушла. Почему позволяет незнакомцу, иностранцу держать себя за руки! Неслыханно, она сошла с ума, она навеки погубит свою репутацию! Нужно немедленно уходить и отругать Левушку! Да-да, она выскажет ему все, что думает о таком нахальстве. Но…

Как нежны поцелуи…

Какие ласковые, волшебные у него руки!

Как волнительно!

«Что со мною? У меня кружится голова от обычного поцелуя руки?!»

– Остановитесь! Вы перешли всякие границы!

«Флирт – хорошо, но не так же сразу!»

– Простите мою горячность! – Понятовский тут же покорно отпустил великую княгиню. – Я вдруг разом потерял голову, со мною такое впервые…

– Вы настолько юны?

– Нет. Всего лишь беззащитен перед вами…

– Прощайте! – Екатерина решила сбежать.

Да, рядом прогуливался Нарышкин.

Да, Левушка предупредит.

Да, это обычный флирт!

И еще сто тысяч «да», если бы не было так волнительно стоять рядом с этим поляком, если бы внутри, от одного взгляда на гостя, не начинало трепетать нечто незнакомое, одновременно пугающее и завораживающее. Если бы она могла твердо сказать, повторив шутку Левушки, что мотылек – Понятовский, а не она…

«Вот же негодник!» – улыбалась Екатерина, прочтя письмо Нарышкина с трогательными извинениями, что утопили текст. Левушка сообщал, что заболел и никак не может прибыть ко двору. Но что-то было в его письме не так… Екатерина ощущала: ту или иную фразу Левочка не мог бы и в бреду написать, а вопрос о Вольтере окончательно убедил ее, что пишет кто-то другой. Но раз ее не поставили в известность, а решили разыграть, великая княгиня решила в свою очередь подыграть шутникам. Так началась ее ежедневная переписка с лже-Левочкой. Больному исправно отправлялись банки с вареньем из запасов императорской кухни, подробно давались ответы на философские вопросы, был даже небольшой спор. Переписка настолько интриговала и развлекала Екатерину, что она позабыла о грусти окончательно, открывая для себя неведомого человека, стоящего за письмами из дома Нарышкиных. Смутные подозрения постепенно таяли, с каждым новым посланием она все больше склонялась к мысли, что пишет ей Понятовский. И тем внимательнее она вчитывалась, пыталась разобраться в его характере, взглядах и интересах. Его фразы говорили о самостоятельности и зрелости мысли, представляли Понятовского начитанным и образованным человеком, с которым есть о чем поговорить и обсудить. За две недели то ли мнимой, то ли реальной болезни Нарышкина Екатерина поняла, что ей нестерпимо хочется живого общения с переписчиком, ей мало писем, в которых помимо умных фраз проскальзывает настоящий интерес к ней.

Наконец-то Левочка появился! Екатерина едва сдержала эмоции, бившие через край, и не проговорилась.

– Ваше Высочество, я совершенно здоров и непомерно счастлив вновь служить вам!

– А я рада видеть вас, Лев Александрович! Без вас так грустно и откровенно скучно при дворе, – протянула руку Екатерина. Нарышкин поклонился и припал для поцелуя, тут же великая княжна почувствовала, как в ладонь ей вложили записку. Она сжала кулачок и замерла. Кругом фрейлины, глаза и уши настороже, и куда ж спрятать?!

Нарышкин продолжал стоять перед великой княгиней и наслаждаться ее замешательством, что рисовалось различными сменами эмоций на лице и увеличившимися большими глазами. По лицу Левочки расползалась довольная и лукавая улыбка.

«Пройдоха!» – обозвала друга Екатерина, наконец сообразив засунуть записку в рукав платья. Как только удалось, Екатерина облегченно вздохнула. Теперь предстояло быстро прочесть и опять же думать, куда спрятать!

«Вот неужели нельзя было не писать, а на словах передать?! Куда мне ее потом деть-то?»

– А почему мы все такие скучные? Дамы, дамы. Предлагаю… – Левушка, ловко соединив поклон и поворот, подбежал к фрейлинам, которые сначала сдержанно, а потом все веселее засмеялись и обратили полностью внимание на любимца. Екатерина поднялась с дивана, подошла к столику, где лежала раскрытая книга – она читала ее часа два назад. Хотела вложить и захлопнуть, чтобы унести, но записка свернута трубочкой, вот же незадача! Пришла спасительная мысль – в комнате шумно, а она уединяется в другую комнату читать, если кто сунет нос проследить, попросит не беспокоить – Ее Высочество она или нет?!

Чем больше Екатерине не терпелось прочесть письмо, тем больше препятствий возникало: сначала вошла Шувалова – теперешняя ее надсмотрщица, покрутилась вокруг, Екатерине показалось, что у нее даже нос вытянулся как у охотничьей собаки, так заинтересовало ее, чем Екатерина занята. Но письмо еще в рукаве, и великая княгиня невозмутимо перелистывала страницы книги, тихо посмеиваясь. Удалилась Шувалова, возник Шкурин, ему нужно было именно сейчас спросить, розовые туфельки или белые наденет Екатерина вечером на куртаг. А письмо царапало нежную кожу, предательски пыталось выскользнуть, а еще нетерпение прочесть нарастало в прямой прогрессии с помехами, прямо жгло, шелестело с силой дождя в грозу, просвечивало через кружевные вставки…

Все!

Шкурин удалился!

Чужих шагов под дверью не слышно!

Левушка гоголем мелькает в проеме, поняв, что и тут без его дружеской помощи Екатерина не справится – вон закружил горничную и сказал, что госпожа, ежели захочет кофею испить, то позовет. Владиславова – шпионка Бестужева – тоже пыталась проникнуть, так этот шельмец начал что-то шептать ей на ухо…

«Читай же, Екатерина!» – Она вытащила записку, развернула ее и впилась глазами в слова, что от напряжения заплясали в дикой пляске. Хорошо хоть строчка всего! Но как же это много, чтобы прочесть в такой спешке и напряжении!

«Мечтаю о встрече с самой красивой женщиной»

«Все! Все? И это все…» – Екатерина суетливо свернула записку и засунула ее за пояс – широкую ленту, расправила бант, маскируя выпуклость. Она потом подумает о том, куда перепрятать, до переодевания время еще есть.

«Так что там написано? Он мечтает о встрече? Безумец! Я не смогу пойти на свидание. Он сможет прийти только на прием не раньше чем на следующей неделе. Это сколько дней? Четыре. Долго-о-о. Еще и комплимент – я самая красивая женщина! Он меня такой видит. Нет, почему же? – Екатерина подошла к большому зеркалу в комнате и посмотрела на себя критически. – Нет, он говорит правду! Но четыре дня ждать встречи. Я же сойду с ума столько ждать!»

Великий князь устраивал концерт в своих покоях, неугомонный Нарышкин вывернулся наизнанку, убеждая фрейлин непременно отложить дела и послушать Петра Федоровича – будут новая музыкальная пьеса, итальянские музыканты и певцы с чудесными голосами. Длинный-длинный вечер, под утро, дай бог, закончат! Никто не мог отказать, сославшись на неотложные дела. Весь Малый двор прибыл на концерт в полном составе. Екатерина слегка опоздала, ее место рядом с супругом уже было занято новой фавориткой – Воронцовой.

«И как на одном стуле-то уместилась» – Екатерина проглотила обиду и примостилась почти у двери. Прослушав несколько фрагментов, она встала и пошла к себе, предупредив Владиславову, что болит голова и она ляжет спать пораньше.

Побродив несколько минут без цели, Екатерина по привычке взялась почитать книгу, но внимание и мысли мешали сосредоточиться и вникать в бегущие строки. Она без всякой последовательности открывала и перелистывала страницы.

«Скука… Какая же скука… Но на концерт не пойду…»

Под дверью раздались шаги и тихо замяукали, Екатерина улыбнулась:

«Левушка!» – спрыгнула с кровати, куда забралась почитать, подбежала к двери и приоткрыла ее – так и есть, Нарышкин проскользнул в покои:

– Не беспокойтесь, Ваше Высочество, никого в коридоре и передней нет – все на концерте! Я постарался! Надевайте плащ, шляпу, и едемте!

– Вы с ума сошли, Левушка! – Екатерина отступила на шаг от Нарышкина. – Что вы задумали? Мне нельзя покидать дворец!

– А кто сказал, что его будете покидать вы? Его покинет музыкант великого князя! Переодевайся быстрее! – Нарышкин умел быть серьезным и иногда мог убеждать.

«Боязно… А! Была не была! Еду!» – Екатерина быстро переоделась и позволила Нарышкину себя увлечь. Через непонятно какие переходы и лестницы (она никогда ими не пользовалась, потому и не знала про их существование), не встретив ни души, они вышли к подъезду, где стояла карета с уже открытой дверцей. Левушка шустро подсадил даму, и они помчались. Стоило карете тронуться, Екатерина не сдержалась и весело, задорно рассмеялась:

– Похищение удалось!..

– Никакого похищения, Ваше Высочество шли своими ножками, а я лишь указывал дорогу, дабы вы не споткнулись, – ответил Нарышкин.

– Негодник! Вы пытаетесь все перевернуть!

– Никак нет, вот если бы я вас на руках нес да закатал в ковер…

– Фу-у-у, да вы еще и жестокий – я бы задохнулась от пыли!

– Признаться, не подумал, но у меня дома, куда мы едем, есть живая вода! Я бы вас тут же оживил!

– Как в сказке?

– Лучше!

Весело смеясь над побегом, который превратили в шутку, запретив тревожным мыслям взывать к разуму, они добрались к дому Нарышкина. Карета остановилась на задах, проехав парадный вход. Левочка выпрыгнул первым, шикнув, разогнал слуг от входа и только потом провел Екатерину в дом, свои покои.

Все так же смеясь, они ворвались в гостиную, и Екатерина замерла – посреди комнаты, вместо членов семьи Левочки, как она ожидала, стоял удивленный Понятовский.

Почти бесшумно закрылась дверь за спиной Екатерины, тихо повернулся ключ.

Они были одни.

Между ними стоял диван и стулья на резных ножках, кажется, рядом был еще и столик…

Расстояние резко сокращалось – мужчина и женщина смотрели друг на друга.

Екатерина с интересом и ожиданием, немного смущаясь и иногда опуская глаза.

Понятовский… Он смотрел с любовью и восхищением. Затем первым сделал шаг навстречу, и тут же Екатерина, как кто-то неведомый в спину подтолкнул, пошла к нему, все быстрее и быстрее, стремясь оказаться в его руках, которые он раскинул широко и протянул к ней.

– Катрин! Боже, благодарю тебя! – Понятовский легко подхватил женщину и закружил, поставил. – Вы пришли… Как же я счастлив! – Слова и фразы прерывались поцелуями то мягкими, то обжигающими. В сторону полетел плащ и мужская шляпа, из-под которой водопадом рассыпались волосы, снова укутав Екатерину. Понятовский откинул их и взял лицо великой княжны, подняв за подбородок, ловя взгляд синих глаз: – Вы прекрасны! Я безумно вас люблю!..

Екатерина как во сне ответила на первый, долгий, такой пронзительный поцелуй, что отметал последние сомнения – она любима, она желанна, нет в их отношениях интриги… Это страсть двух красивых людей, это любовь двоих, что случайно встретились. Это жизнь, и нужно ловить каждое мгновение короткой встречи… К чему условности и слова сейчас, когда разум стыдливо умолк, тело горит и руки сами стаскивают с него жилет… Кожа Екатерины пылает от внутреннего огня, она желает, она мечется в руках Станислава. Да-да, теперь для нее просто Станислав, и ей все равно, кто он и откуда, только бы не останавливались его мягкие, властные губы, а руки… Что же они так медленно путешествуют по ее уже обнаженному телу?!. Они томят. Они искрами взрывают пробуждающиеся неведомые ощущения, которые она так давно ждала… О нет, таких ласк она не знала! Не знала до сей минуты, что бывает жажда, бывает бешеный, поднимающийся изнутри бурлящим потоком голод: ей мало ласк, ей мало поцелуев! И только желание исследовать тело мужчины приостанавливает, отвлекает Екатерину. Но под новой волной незнакомых, смелых, в чем-то шокирующих ласк, доводящих ее до момента пресыщенности и неги, она стонет, она кусает его и тут же целует, а он перехватывает ее раскрытые губы, и путь к наслаждению начинается вновь. Только голод непознанного наслаждения опять гонит любовные желания вперед, и они тонут, наконец-то тонут в вихре восторга, что поднимает их на вершину наслаждения…

– Катрин?

– Я умерла… – тихо отвечает женщина. Она распахнула глаза и огляделась: в камине догорают дрова, под нею ковер…

«Какой ужас! На полу! В чужом доме! Как…»

Ей не дают подумать, сильные, теперь знакомые руки разворачивают ее от огня и тут же мужские губы, что дарили негу, страстно впиваются и вновь понуждают пройти долгий путь к тому наслаждению, что она уже познала.

Очевидно, впервые Екатерина поняла, что кроется за словом умиротворение, именно его она теперь испытывала. Тайные встречи с Понятовским продолжались. Чтобы не вызывать подозрения, любовники договорились видеться не чаще двух раз в неделю, но страсть, охватившая их и вырвавшаяся из-под присмотра благоразумия, часто дарила им внезапные встречи. Понятовский, презрев опасности, мог выйти из дома, укутавшись по самые глаза в плащ, и прийти внезапно в покои Екатерины. Случай и судьба им благоволили, как правило, никого не было у дверей великой княгини и рядом, в покоях никто из фрейлин не сидел. Едва открыв дверь и обнаружив на пороге любовника с горящими от счастья и нежности глазами, Екатерина обвивала его шею руками и позволяла отнести себя на кровать. За краткий миг блаженства она могла заплатить пожизненным заключением, ссылкой, разводом, но едва ее тела касались руки Понятовского, ей были не нужны ни Россия, ни корона, ни сама жизнь. Летели в бездну приличия и осторожность ради удовольствия, которые дарили ей всепоглощающая страсть и щедрые ласки любовника.

Частые отлучки Понятовского не прошли незаметными для сэра Вильямса, а его задумчиво-истерзанный счастливый вид открыто говорил – подопечный влюблен и счастлив. Возникал естественный вопрос – в кого? Какие перспективы или неудачи это даст их миссии, и тем ли, необходимым для их миссии, курсом движется подопечный? Если нет, то необходимо срочным образом свернуть интрижку, если да, то подробным образом распланировать дальнейшее продвижение. Сэр Вильямс был слишком прагматичен.

Понятовский выкручивался как мог, скрывая имя дамы сердца и любовных свиданий. Но старый шпион сэр Вильямс прижал его к стенке, прочтя длинную, очень страстную лекцию о долге и обязанностях, интересах стран, ради и благодаря которым молодой человек появился в России. Речь была эмоциональной, с гневными выпадами и суровым приговором: либо Понятовский удаляется в Речь Посполитую к своим родственникам, бесславно завершив дипломатическую карьеру, либо послужит Англии и себе, получая дополнительные удовольствия в алькове, раз они свалились на его счастливую голову. Последней фразой посланника, естественно, была фраза, забившая гвоздь в крышку, что похоронила чистоту отношений между Екатериной и Понятовским:

– Если дамой вашего сердца является особа, – сэр Вильямс снизил голос до такого шепота, что Понятовский скорее по губам прочитал, чем услышал, – Императорского дома, мы немедленно должны сообщить об этом канцлеру Бестужеву. Пока вас не отправили на каторгу! Вы не в Париже, не в Варшаве, друг мой, вы в России!

– Бог мой, я действительно влюблен, сэр! – Понятовский растерянно присел на диван, руки его безвольно опустились. – Я позабыл, что существует Сибирь!..

– Рассказывайте!

Понятовский гордо вздернул подбородок, приосанился:

– Где вы видели, чтобы шляхтич произнес имя любимой женщины?!

– Как говорят русские, не валяйте дурака, пан Понятовский! Ваша жизнь и жизнь вашей дамы в опасности! Да в такой, что вы не только вспомните, где находится Сибирь, но и удостоитесь чести пешком ее посетить! – В гневе сэр Вильямс потерял привычную сдержанность и стукнул по столу кулаком.

Это произвело впечатление на Понятовского, но с обратным эффектом – он развернулся и вышел из кабинета патрона, на пороге бросив:

– Никогда! Сибирь так Сибирь!

– Тьфу!

Сэр Вильямс решил действовать самостоятельно. Канцлер Бестужев предложил прогуляться в парке, причем выбирал такие аллеи и дорожки, где не было деревьев и кустов. Старательно обходил он и скопления слуг, садовников, чтобы, не дай бог, не подслушали, о чем уважаемые люди будут говорить.

– Что такого важного могло произойти, сэр Вильямс?

– Произошло, Ваше Сиятельство, мой секретарь пан Понятовский вступил в отношения с дамой.

– Дело молодое, фрейлины в России красивы. Чем оно может повлиять на наши планы, что так встревожило вас?

– Вопрос касается не фрейлины… – Сэр Вильямс приблизился к канцлеру, слишком суетливо поднял парик, что нависал над ухом Бестужева, и прошептал, предварительно оглянувшись: – Это не фрейлина!

– Ну не горничная же? Упаси бог! Не думаю, что у благородного шляхтича столь презренный вкус, – прикинулся непонимающим Бестужев, покачав сокрушенно головой, предварительно отобрав кусок своего парика у собеседника.

– Не горничная, не фрейлина! – сердито пробормотал сэр Вильямс, обиженно поджимая губы, прекрасно поняв, что Бестужев прикидывается простаком. Поняв, что они будут еще долго топтаться на месте, английский посланник решился: вытянул кулак прям под нос канцлеру и поднял большой палец вверх. – Выше берите!

– Что брать? – отпрянул Бестужев, изобразив испуг. – А-а-а! Да ну, быть того не может! Государыня, что ли? – прошептал последнюю фразу канцлер, пытаясь сделать большими свои маленькие мышиные глазки, что озорно блеснули, показав недоверие к словам собеседника. – Не может быть! Наш Иван краше!

– Ниже, – прошептал побелевшими от злости губами сэр Вильямс.

– Фу-ух! – Бестужев нарочито долго вытаскивал из обшлага рукава платок, стянул парик, вытер якобы проступивший на темени пот, протер лицо, водрузил на место парик и только тогда произнес:

– Предыдущий вариант я бы не пережил!

– Все шутить изволите. А мне вот даже в вашей компании Сибирь раем не покажется, и я туда не хочу!

– Ну, так и не поедем, мы, чай, не каторжники, а? – вдруг весело хлопнул по плечу собеседника Бестужев и быстро засеменил к дворцу, бросив опешившего сэра Вильямса на посыпанной песком дорожке.

– Э-э-э… Умчался! И как понимать сей поворот? Ну что ты будешь делать?! А мне что делать? А нам?

Маскарады Екатерина любила, под маской можно свободно пообщаться, с кем при дворе, на глазах соглядатаев и шпионов всех мастей и хозяев, было невозможно без риска для собственной репутации. К тому же она рассчитывала провести замечательный вечер с Понятовским, который мог свободно присоединиться к ее кругу. Их тайные отношения были в самом разгаре, и влюбленные горели ярким пламенем – маски и костюмы слегка прикрывали пожар сердец. Обычно, в чем будет одета великая княжна, хранилось в глубокой тайне и сообщалось определенному кругу лиц. Императрицу, во что бы она ни обряжалась, узнавали по большой свите. Настроение придворных, в предвкушении различного рода баловства, с утра оказалось на высоте.

Екатерина мечтала, улыбалась и терпеливо сносила плохое настроение Владиславовой, которая отчего-то портила его Шуваловой. Дошло до того, что последняя не выдержала и ушла в другую комнату. Причина тут же открылась – юнг-фрейлина быстро подала записку Екатерине и встала в дверях, чтобы предотвратить появление нежелательного свидетеля, пока госпожа прочтет.

«Надеюсь, вы найдете время для беседы со мною» – брови Екатерины взметнулись вверх:

«Бестужев ищет со мною тайной встречи? Вот так дела!»

– Сообщите, в чем я буду одета, – тихо проговорила Екатерина и подала записку обратно, Владиславова кивнула и вышла.

Ее Высочество успела проплясать шесть туров и находилась в веселом расположении духа, все танцы она ловила на себе восхищенные взгляды любовника. Временами она подходила к распахнутому окну, дышала воздухом и пила морс, который подносил ей Понятовский.

В один из таких перерывов к Екатерине подошла Владиславова и знаком показала, что великую княгиню ждут на балконе. Отделавшись шуткой от сопровождающих ее фрейлин, Екатерина отправилась на балкон к Бестужеву.

На удивление великой княжны, канцлер не стал терять драгоценное время, а сразу, после приветственного поклона, перешел к волнующим его вопросам:

– Думаю и надеюсь, что маленькая принцесса, приехавшая к нам издалека, освоилась и поняла, кто ей друг, а кого следует опасаться.

– Да, времени прошло достаточно, только хочу напомнить, что вы всегда были противником, а не другом этой «маленькой принцессы», и все неприятности, которые она встретила в России, исходили и придумывались вами, – надменно произнесла Екатерина, демонстрируя Бестужеву, что ничего не забыто из прожитых лет.

– Я прежде всего служу государыне и России, Ваше Высочество, тогда и последующие годы я не видел в вас тех стремлений, какие вы доказали в последнее время. Потому и был так строг в отношении вас. Сейчас настало время, когда нам нужно объединить наши усилия.

– Вы считаете, что я поверю вам после стольких лет гонений? – усмехнулась Екатерина.

– Уверен. У вас нет выхода.

– Смешно слышать эти слова из уст опытного дипломата. Выход всегда найдется, нужно хорошо поискать.

– Мои слова – правда, Ваше Высочество, в них не таится интрига. Я вынужден сообщить вам государственную тайну, которая объяснит мое обращение к вам. Наша императрица Елизавета Петровна очень больна, да-да, – Бестужев приложил палец к губам, предотвращая проявление эмоций у Екатерины, которая не выдержала и оперлась на балюстраду балкона.

«Значит, болезнь государыни – правда! Не зря золото потрачено!»

– Я долго думал и решил, что пришло время нам объединиться.

– Ничего не говорится просто так, бесплатно. Ни один союз не существует без интересов. Я никогда не поверю, если вы скажете, что ничего не хотите получить взамен.

– Вы хотите торговаться сейчас?! – изумился Бестужев.

– Каждому положено знать выгоду от нового союза, особенно ту, что зовут благополучием и бескорыстием, – невозмутимо усмехнулась Екатерина. Бестужев предлагает союз – это упрочит ее положение, но все стоит материальных ценностей.

«Посмотрим, каковы аппетиты этого бессребреника в служении Отечеству. Да и что он вообще хочет, к чему ему этот мир».

Бестужев четко изложил великой княгине мысли, которые он давно вынашивал: это был большой список, но канцлер ни разу не запнулся, перечисляя все пункты. Итак, когда императрицы не станет, великого князя следует объявить императором по праву.

«Кто бы сомневался», – передернула плечиками Екатерина.

Вторым пунктом следовала она – Екатерина Алексеевна, которую объявят соучастницей в управлении государством Российским, как законную супругу, выбранную самой Елизаветой Петровной, и мать наследника – Павла Петровича. Это был самый главный момент в плане Бестужева, это было признание ее – Екатерины, признание ее ума и честолюбивых планов и способностей заменить императрицу.

«Когда же он озвучит свою цену?»

– …Все должностные лица останутся на своих местах… Теперь о моих желаниях, соответственно… кхе-кхе… скромным заслугам…

– Перед Отечеством, – добавила за канцлера Екатерина, напрягаясь.

– Мне нужно звание подполковника в четырех гвардейских полках, со всем предписанным содержанием; и председательство в трех государственных коллегиях: иностранной, военной и адмиралтейской, – закончил перечисление Бестужев, от напряжения на лбу выступил пот, который он протер, чтобы скрыть замешательство. – Екатерина не проронила ни слова, а это пугало: «Неужто я ошибся?!»

– Устраивает, – насладившись тщательно скрываемым испугом канцлера и своей властью над ним – жалкой платой за все неприятности, подвела итог Екатерина, поздравив себя с приобретением могущественного союзника. – А теперь откровенно, почему вы, Алексей Петрович, решились искать со мною союза? Я не поверю, что только из-за болезни государыни.

– Многое, Ваше Высочество! Начнем с того, что к вам проявляют интерес некоторые лица, здесь дело молодое, но нужно проявлять осторожность политическую: ваш друг не просто помощник английского посланника, он имеет определенный вес в своей стране. Старый лис сэр Вильямс тот еще иноземный фрукт. Он как паук – попадете в паутину, не высвободитесь.

– Вы же всегда уверяли, что Англия нам друг.

– Бесспорно, почему ж не дружить-то, но пусть сидит на своих островах и не указывает, что Россия, в лице государыни, должна делать.

– Что еще?

– «Мадам Помпадур» и ее семья.

– Вы шутите?! Как можно эту даму воспринимать серьезно!

– Напрасно, Ваше Высочество. Вы недооцениваете противника. Опасна не она, а ее семья, окружение.

– Канцлер Воронцов? Да, у меня с ним весьма натянутые отношения.

– Я скажу вам секретную информацию, Роман Илларионович стоит во главе масонской ложи Петербурга. Это вам о чем-то говорит?

– Тайное общество, которое исповедует идеи свободы совести, всеобщего равенства, уважения и любви, о человеческом достоинстве, а каким боком касается моя персона к этому?

– Мы имеем сведения, что общество не слишком желает видеть на престоле не только вас, Ваше Высочество, хотя женщина-регент лучший вариант, но и Петра Федоровича. Им куда интереснее тайный узник в Шлиссельбургской крепости… Вы – натура цельная, а Петр Федорович слишком непредсказуем. Вами сложно управлять. Хороший вариант ваш сын – Павел Петрович. Но в идеале управлять государством должен не монарх. Ждите подвоха.

– Вы считаете, что английский посланник и его помощник как-то связаны с Воронцовыми?

– Пока у меня нет доказательств, но все может быть. Страшна не связь английского посланника… и его помощника с графом, – медленно, обдумывая каждое слово, как будто в очередной раз стыкуя отрывки информации, известной только ему, ответил Бестужев. – Страшно задуманное кем-то, воплощаемое здесь, в России. Ни одному государству не выгодна сильная и самостоятельная Россия со своей политикой. Вот и лезут к нам, мутят воду, смущают умы воззваниями красивыми, волями разными. Вербуют сторонников среди лучших, древних фамилий, что должны стоять на защите интересов Отечества. Вот и с престолонаследием, чую, свое удумали, хитрую комбинацию складывают, а поймать, уличить не могу. Пока не могу.

– Я тоже иностранка, Алексей Петрович, не забыли ли?

– Не забыл, Ваше Высочество, – хохотнул Бестужев. – Побольше бы таких иностранцев, так никакие внутренние враги не страшны! Если не свернете с того пути, по которому пошли.

– Не сверну, люблю Россию, – твердо ответила Екатерина. – Могу ли я узнать фамилии приверженцев новой партии Воронцова?

– Отчего ж не можете, князья Щербатов, Дашков, Голицыны, Трубецкой, самые первые в масонском списке. Но помните – граф Воронцов всем заправляет. И то, что дщерь свою в фаворитки к Петру Федоровичу продвинул – верный признак – свою партию сыграть замышляют! Осторожнее будьте с помощником английского посланника, дело молодое, кхе-кхе, но голова на плечах быть должна, а она у вас имеется, Ваше Высочество!

– Благодарю вас, Алексей Петрович!

– М-м-м, Ваше Высочество, мною получено письмо из Гамбурга от графа Салтыкова, он интересуется возможностью возвращения домой, – перешел к деликатной части переговоров канцлер.

Екатерина прекрасно понимала, что ни одно слово канцлер не произнес просто так. Рассказать о Салтыкове мог уже давно и сразу, значит, берег новость для определенного момента, который настал.

– Для чего он нам? – вдруг спросила Екатерина, вопросом подтвердив, что теперь они действуют сообща.

– Здесь, думаю, без надобности?

– Слишком вознесся и болтлив, еще и денег просит вдобавок, как бы не вернулся.

– Я отпишу ему, пусть представляет интересы России за границей, а вот денег извольте найти сами, Ваше Высочество, кхе-кхе, – прокряхтел канцлер.

«А с ним приятно иметь дело – честен, – улыбнулась Екатерина и тут же нахмурилась: – И где взять эти несколько тысяч откупных для бывшего любовника?»

Сплошное разорение!

Полностью обезопасив себя со стороны шпионов всемогущего канцлера, Екатерина перестала соблюдать многочисленные предосторожности в любовных свиданиях с Понятовским. Не единожды, горя всепоглощающей страстью, мужчина проникал в спальню к Екатерине, которая жила в это время в Ораниенбауме. Он не мог поверить в везение или провидение, но ни разу не встретил никого на своем пути. Их страсть настолько занимала все мысли, что Екатерина не обратила внимания на первые признаки беременности, а когда поняла, то схватилась за голову: Петр Федорович не только не выполнял свой супружеский долг, но и вообще прекратил посещать ее спальню, полностью отдавшись странной любви к фрейлине Елизавете Воронцовой. Дама так и не приобрела придворный лоск, не стала красивее, и вообще Екатерина считала ее не только глуповатой, но и серой мышью.

Занимаясь личными делами, испытывая порою физическое отвращение к сопернице, главными достоинствами которой были, как говорили окружающие, доброта и уступчивость, Екатерина упустила момент, когда потеряла всякий контакт с супругом. Петр Федорович, пользуясь постоянным отсутствием императрицы и некоторой отдаленностью Ораниенбаума от Петергофа, опять возобновил военные занятия, вынудив Екатерину искать деньги на вооружение вновь набранной армии.

Обратиться к Строганову Екатерина больше уже не могла, просить Бестужева – раскрыть тайный заговор, который втайне они организовали с Петром. Никого бы не интересовало, что прежде всего для своей защиты, а не нападения. И Екатерина решила воспользоваться сэром Вильямсом, прекрасно понимая, что за связь с английским посланником на теперешний момент враждебной страны по голове ее не погладят. Но события, которые могли возникнуть после внезапной смерти Елизаветы (о ее болезни запрещено было даже намекать под страхом смертной казни или пыток в стенах Тайной канцелярии), заставили Екатерину быстро искать деньги на общую с наследником крохотную армию. Она буквально приходила в ужас, представляя себя беременной и в казематах у Шувалова.

Сэр Вильямс с радостью отрекомендовал Екатерине ростовщика, верного агента английской разведки, не переставляя удивляться таким крупным займам. Но для него Екатерина Алексеевна была прежде всего красивой женщиной в стесненных обстоятельствах, а женщины не могут не блистать, к тому же дела у подопечного шли хорошо. Ожидаемый ребенок не только укреплял положение Понятовского в роли фаворита, но и английскую миссию, отдавая будущую императрицу в руки английского шпиона. Это была самая крупная победа на дипломатическом поприще сэра Вильямса. Но Екатерина, предупрежденная Бестужевым, знала, с кем имеет дело, и не переживала. Ей удалось незаметно провести закупку для армии Петра Федоровича, теперь оставалось решить вопрос с беременностью, к которой супруг не имел никакого отношения, и убедить его в обратном.

Она послала Чернышева пригласить Петра Федоровича для разговора к себе в кабинет, заранее оговорив время.

Наследник пришел в хорошем настроении, весело насвистывая и постукивая по голенищу кнутом.

– О чем вы хотели со мною поговорить, мадам? – удобно устроился на диване великий князь, скучающим взглядом осматривая комнату.

– Вы все получили?

– Да. Вы представляете, мунд… – оживился Петр, но Екатерина перебила, зная, что супруг начнет расписывать достоинства и недостатки мундиров, потом перейдет к шляпам, потом еще к чему-нибудь, закончит описанием свойств пороха, и разговор, а точнее, монолог продлится не меньше двух часов.

– Теперь мне нужна от вас услуга.

– С радостью, но вы же знаете: у меня не так много средств, и я весьма занят на строительстве, – развел руками наследник. Было видно, что он доволен и пусть не горит желанием, но готов помочь.

– Не поверите, но это не будет вам стоить ни денег, ни времени, правда, вопрос деликатный.

– Говорите!

– Я беременна, и мне нужно, чтобы вы признали моего ребенка своим.

– Что?! Опять?! – Наследник вскочил и, нервно размахивая руками, забегал по комнате. Екатерина наблюдала за его перемещениями с холодным равнодушием. Петр Федорович остановился напротив нее, хотел что-то сказать, но махнул рукой и опять стал накручивать круги и зигзаги.

– И вы смеете мне такое говорить?! – прошептал наследник, ибо голос ему изменил – сел внезапно, да и горло перехватило от страшного волнения и гнева. Взгляд супруга пробежался по комнате в поисках кувшина с водой, морсом, квасом, но в покоях великой княжны ничего не оказалось.

– Лучше я сообщу вам сама, чем поползут слухи.

– Позвольте, но это гадко и низко! Вы открыто мне говорите об… измене!

– Ничуть не ниже, чем ваши отношения с моей фрейлиной Воронцовой!

– Не сметь! – рыкнул Петр Федорович. – Не смейте трогать… Произносить имя этой святой женщины! Вы – падшая! Вы упали в моих глазах!

– Не устраивайте сцен, Петр Федорович! Это банально!

– Как, скажите мне, вы посмели?

– Так же, как и вы, Ваше Высочество! Вам, очевидно, и в голову не приходит, что я – живая женщина и могу нравиться!

Петр еще с час метался. Произносил красивые и гневные речи. Пытался стучать по столику кулаком, но все было слишком театрально, да и не имел он моральных прав обвинять Екатерину, которая терпеливо ожидала, когда же супруг выдохнется и замолчит.

– Я не сделаю, о чем вы просите! Это позор!

– Подумайте, Ваше Высочество, о последствиях. Вы мне обязаны.

– Я не желаю покрывать ваш позор, – настойчиво повторил наследник. – Вы меня унизили.

– Вы, и никто другой, поставили меня в такое положение, а теперь изволите вину сваливать на меня?! Вы не отдаете себе отчет, что тем самым не оставляете мне выхода: я обо всем расскажу государыне.

– Ха-ха! Она с позором выгонит вас!

– Пускай. Я уеду домой свободной женщиной и там, вдали от России, соединюсь навеки с любовником, и буду счастлива, и буду каждую ночь страстно отдаваться ему на супружеской постели! А вот вас государыня заточит в крепость. Ведь я расскажу не только о своей беременности, Ваше Высочество, я предъявлю ей счета на мундиры, которые вам так нравятся, ружья и все остальное. А имея прямого наследника – моего сына Павла Петровича, которого она так трепетно воспитывает, ей не так-то сложно будет засадить вас в Кронштадт до конца ваших дней. И ваша толстуха Воронцова не составит компании, ее сошлют в монастырь! Ведь я не буду уверять государыню, что комнатная гвардия организовывалась только для нашей защиты. Еще я расскажу, что вы меня принуждали и заставляли это скрывать и вам подчиняться…

– Вы не сделаете этого! Это подлость! – подскочил к ней наследник и замахнулся, но замер, так и не опустив руку.

– Сделаю. И наконец-то обрету свободу, которую ваша семья у меня отняла. Не сомневайтесь! Ради ребенка, которого ношу, я не побоюсь. Я хочу и буду счастливой!

– Я ненавижу вас! – выкрикнул Петр Федорович и выбежал из ее покоев. Екатерина с облегчением вздохнула. Вот она и открыла свой секрет, сообщила его единственному человеку, в чьих руках было спасение.

Екатерина хорошо изучила импульсивного и непостоянного супруга, она знала, что имеет неплохой шанс выиграть это противостояние. Оставалось терпеливо ждать, когда великий князь успокоится и примет решение.

Она верила в удачу.

Если Екатерине и повезло – Петр Федорович скрипя зубами после двухнедельного раздумья дал согласие признать ребенка супруги, то от Понятовского удача отвернулась. Ранним утром, в прекрасном настроении, он спускался по потайной лестнице от любимой женщины, с которой провел волшебную ночь. Беременность сделала Екатерину мягкой, необычайно спокойной – порывам страсти уступили нежность и теплота, размеренность и неторопливость, и эти изменения внесли новшества в их отношения. Сегодня Екатерина призналась Понятовскому, что ждет ребенка, что это его ребенок, чем вызвала бурю неподдельного восторга и переживаний о судьбе младенца.

– Но ваш муж! Вы клялись мне, что у вас нет с ним близких отношений! – с нотками ревности возмущался Понятовский, отстраняясь от любовницы. – Какую судьбу вы уготовили моему ребенку?

– Судьбу принцессы или принца, мой друг, Петр признает ребенка.

– Это невозможно! Вы слишком самоуверенны или все это время обманывали меня! Вы спали с ним! Вы были близки! Вы мне изменяли!

– Вы так ревнивы? – улыбнулась Екатерина. – Я уже поговорила с наследником, он дал свое согласие…

– Но как?! – недоумевал Понятовский, продолжая ревновать и подозревать. – Я не понимаю! Он знает обо мне? – добавил с опаской.

– О вас он ничего не знает. Не переживайте, я не назвала имени.

– Как мужчине мне совершенно не понятно его согласие.

– У меня имеется средство, способное заставить наследника поступить нужным мне образом, вот и весь секрет, – вроде бы и ответила, но не прояснила, только добавила интриги Екатерина. Этим она еще больше раззадорила любопытство Понятовского, в ком проснулся дремавший шпион. Но великая княгиня на все увещевания и последовавшие приемы дипломата отвечала тихим и довольным смехом, уходила в сторону, применила женскую хитрость, возбудив в мужчине желание обладать ею, так и не открыв секрет комнатной гвардии Петра Федоровича. Но разговор, внешне шутливый, на деле показал Екатерине, что прав Бестужев: любовник вновь достался с двойным дном. Но она найдет, непременно найдет, как это использовать себе во благо. Страшен враг, о котором не подозреваешь, а не о ком все знаешь.

И вот после такого необычного, но приятного свидания, на котором он узнал так много важного для себя лично и для английской миссии, Понятовский выходил от Екатерины, когда его окликнул караул Ораниенбаумского дворца – солдаты личной гвардии Петра Федоровича.

– Откуда они взялись здесь?! – прошептал Понятовский, запахнул сильнее плащ и ответил: – Я музыкант Его Высочества, иду домой!

Понятовский неплохо говорил на русском языке, сразу по приезде начав его изучать, к великому князю часто ходили иностранцы-музыканты, так что акцент не мог быть причиной, по которой вдруг стража таки решила задержать столь раннего гостя.

Осознав, что сейчас его возьмут под белые руки и упекут в Тайную канцелярию, а там прознают, кто он, и что после этого последует, Понятовский оттолкнул одного из стражников и бросился бежать.

– Сюда! Убег! Ловите! Робяты, окружай супостата! – закричали солдаты караула и бросились в погоню за подозреваемым, демонстрирующим хорошую прыть: сигал через кусты без остановки, несся, что твой рысак по дорожкам, словом, упарились, пока догнали и скрутили, навалившись впятером. В той куче караул и Понятовский надавали изрядно оплеух, поставили синяки под глазами и разбили носы. Караул остался довольным неожиданной разминкой, а Понятовский имел растерзанный вид, потерял парик и шляпу, заполучил фонарь под левый глаз и был доставлен под светлые очи великого князя.

– Ваше Императорское Высочество, вот споймали!

– Кто таков?

– Понятовский молчал, с удивлением рассматривая полностью одетого Петра Федоровича, казалось, спать он и не ложился, настолько был свеж и бодр.

– Сказывал, что музыкант! – доложил старший караула.

– Не признаю, что ж вы так разукрасили-то его?!

– Виноваты, борзо бегал, да и кулаки у него… не рассчитали силушку-то…

– Видимо, у фрейлин задержался, да? – предположил Петр Федорович, хохотнув. Понятовский схватился за спасительную соломинку и кивнул.

– О! Подтверждает! – обрадовался наследник. – Вот что, ребята, а спустите его в науку с лестницы, чтобы более не нарушал распорядки дворца! И будет с него!

Понятовского подхватили и… придав ускорение определенной точке тела ниже поясницы с помощью сапога, спихнули вниз по лестнице. Пролетев лестничный пролет под громкий хохот и улюлюканье солдат, Понятовский, прихрамывая, благодарил бога, что обошлось и его не узнали.

Сэр Вильямс пришел в ужас, рассмотрев разукрашенное лицо друга. Еще больше его удивила радость в глазах Понятовского: один был заплывший и закрытый, но второй выдавал хозяина. Что-то произошло. Важное и нетривиальное. Дипломат навострил уши и применил все способности, чтобы выяснить.

Он, как бы между прочим, прикрываясь помощью и заботой о «ранениях», задавал непримечательные вопросы, а по таким же ответам, сказанным сгоряча и впопыхах, смог выудить необходимую информацию. Едва получив ее, сэр Вильямс тут же оставил подопечного и удалился обдумать, как лучше ею распорядиться.

Понятовский же, у кого болели все части тела и лицо обезображивали ссадины и расплывшийся синяк, вынужденно отлеживался в своей комнате. Пришлось написать возлюбленной записку, что свидания отменяются по причине плохого самочувствия.

Екатерина заметалась в панике, имея прошлый опыт с Салтыковым, она заподозрила, что оставлена любовником, что он потерял к ней всякий интерес. Не имея возможности проверить и выяснить вопрос, великая княжна залилась слезами и слегла с высокой температурой. Плохое настроение продолжалось, пока Шкурин не донес о происшествии с личной гвардией Петра. Требовалось серьезное вмешательство – Екатерина совершенно выпустила из виду военное положение, что учредил супруг, едва они прибыли в Ораниенбаум. Нужно было как можно быстрее прояснить все и сделать безопасными посещения Понятовского. Но признаться супругу, назвать ему имя любовника Екатерина не решилась, к тому же последовало официальное объявление о беременности, и ее вновь ограничили в свободе и докучали заботой. То, что Понятовский проникал к ней, она посчитала чудом. Ведь он не оставил ее, был все так же обходителен и ласков без принуждения и явно продолжал смотреть влюбленными глазами. Большего ей и не требовалось.

В конце года Екатерина родила девочку, крещенную Анной, которую тут же забрали и разместили у императрицы, окружив заботой и одновременно потеряв, как считала великая княгиня, к ее особе всякий интерес.

Петр Федорович попытался возмутиться и воспротивиться признать Анну своей, но напоминание Екатерины, сделанное через Левочку Нарышкина, вмиг успокоило великого князя. Слишком он зависел от супруги – его личная гвардия разрасталась и требовала все больше средств. Придворные пошептались, припоминая, а посещал ли Петр Федорович супругу и как отнеслась к визитам фаворитка, на том и успокоились: девочка при старшем брате – наследнике престола – никого не интересовала.

Громом среди ясного неба, страшнее, чем быть сосланным в Сибирь, стала для Понятовского отзывная грамота, присланная ему с французским курьером и письмо от короля Речи Посполитой. Понятовскому приказывали покинуть Петербург и ту, которую он продолжал нежно любить. Удаление из России было происками врагов, которых граф нажил своей службой на благо родине. В личном письме король благодарил Станислава-Августа за усердие и за службу. Он признавал заслуги Понятовского перед страной, но не мог поступить иначе, так как король Франции знает о симпатии к Англии, дружбе с сэром Вильямсом в ущерб интересам Франции. Именно французский король настаивает на его немедленном отозвании из России. А еще королю Речи Посполитой очень не хотелось терять субсидии, на которые существовал польский двор.

Новость вмиг разлетелась по столице, друзья и недруги спешили высказать сожаление, Понятовский удостоился и небывалого внимания от императрицы Елизаветы Петровны.

Екатерина была в страшном расстройстве, Бестужев прилагал усилия и задействовал одному ему известные рычаги, чтобы в дальнейшем Понятовского опять назначили посланником для решения спорных вопросов, которые порою возникали.

Всеми силами Понятовский оттягивал отъезд, стремясь как можно больше времени уделять Екатерине.

В феврале тысяча семьсот пятьдесят восьмого года Понятовский возвратился из театра и застал у себя дома трясущегося от страха Бернарди – ювелира из Венеции. Он был поставщиком драгоценностей великой княгине, а иногда служил почтальоном между ними.

– Я пропал, – всхлипнул ювелир, – Бестужев арестован! У дома стоит стража. Мне сообщили эту новость в доме Далолио. Умоляю вас, помогите мне спрятаться или скрыться! Боже! Меня посадят в тюрьму.

– У вас сейчас при себе есть какие-нибудь бумаги, написанные рукою канцлера или великой княгини? – усилием воли Понятовский постарался взять себя в руки и привести в порядок мысли, чтобы не совершить ошибок.

– Сейчас нет, – похлопал себя по карманам ювелир.

– Тогда не нужно бояться и привлекать к своей особе внимания, отправляйтесь домой, сударь. Вас не смогут обвинить без доказательств! Если же вы спрячетесь, это может ухудшить ваше положение и вызвать подозрение.

Понятовский долго уговаривал и успокаивал Бернарди, сдерживая нетерпение – необходимо было срочно предупредить Екатерину. Наконец ювелир ушел.

Написав записку, Понятовский бросился ко Льву Нарышкину, совершенно позабыв, что приятель готовится к празднику – в эту субботу граф-баламут собирался жениться. Судьба благоволила Понятовскому – Левушка как раз вернулся из императорского дворца, где шли приготовления к свадьбе, он выходил из саней, когда его окликнул Понятовский. В двух словах сообщив новость и передав записку, граф ушел, а Левушка, постояв некоторое время на пороге собственного дома, уж собрался ехать во дворец обратно, но вовремя сообразил, что может этим привлечь внимание, и решил передать послание великой княгине утром.

Ничего не подозревая, Екатерина развернула записку и прочла:

«Человек никогда не остается без помощи; пользуюсь этим путем, чтобы предупредить вас, что вчера вечером граф Бестужев арестован, лишен всех чинов и должностей; с ним арестованы ваш бриллиантщик Бернарди, а еще Елагин и Ададуров».

Лист выпал из рук великой княгини, закрутился и упал бы, но Левочка ловко его подхватил, смял и кинул быстро в камин.

– Чем я могу помочь вам, Ваше Высочество?

– Вы уже помогли. Передайте нашему другу, чтобы сказался больным и, пока все не уляжется, при дворе не появлялся. Так будет лучше.

Предупреждение напугало Екатерину. Она была в панике. Она не знала, что может сказать Бестужев, как он будет вести себя на допросе. Что против него есть у Тайной канцелярии, да и вообще – что ей делать?! Прежде всего нужно срочно сжечь все подозрительные бумаги – Екатерина подошла к тайнику, подумала и без сожаления высыпала, не перечитывая и не перебирая, все. Пусть лучше сожжет лишнее, чем даст ниточку, которая приведет ее в крепость.

Вечером двор перешептывался: свадьба, но императрица отсутствует – небывалый случай. Екатерина делала вид, что ничего не знает и веселится как положено, но в конце вечера не выдержала и все же проявила любопытство. Она подошла к князю Трубецкому – прокурору и главному недоброжелателю Бестужева – и, как бы между делом, спросила:

– Не находите странным, что государыня отсутствует на свадьбе?

– Ее Величество, очевидно, заняты.

– Ах да, такое происшествие: арест произведен, а за что арестовали, не найдено, – улыбнулась Екатерина, внимательно наблюдая за реакцией Трубецкого.

– Мы сделали то, что нам было велено, Ваше Высочество. Но не сомневайтесь – мы все найдем! Виновных накажем!

Раскланявшись, они разошлись. Екатерина отправилась на поиски супруга и нашла его в добром расположении духа. С некоторым удовлетворением она обрадовалась, что может ему испортить настроение.

– Вчера арестовали Бестужева.

– Как?! И вы мне говорите это только сейчас?! – возмутился наследник.

– Вы были заняты, вы просили никого к себе не допускать, полагаю, ваша занятость связана с одной из моих фрейлин. Не могла же я врываться к вам?

Великий князь вспыхнул, по лицу поползли красные пятна, но он быстро взял себя в руки.

– Что нам угрожает?

– Вас могут лишить главной игрушки – вашей личной гвардии. Проверьте, нет ли каких опасных бумаг, Ваше Высочество. – Екатерина сделала реверанс и постаралась быстрее отойти – к ним приближалась фаворитка Петра, с весьма недовольным видом, а вступать в разговор с фрейлиной и слушать глупости не входило в ее планы.

На следующий день Екатерину посетил саксонский советник Штамбке, он был дружен с Бестужевым. Улучив момент, он сообщил:

– Вам просили передать: все опасные бумаги сожжены. Вам ничего не угрожает.

– Благодарю вас, достаточно не замышлять ничего худого, чтобы жить в мире с собою и ничего не опасаться. Верно? – Екатерина не знала, насколько можно доверять Штамбке. Да и не считала нужным показывать свою озабоченность и причастность к каким-либо делам Бестужева: двое – это заговор, а раз он открыт, то лучше проявить мудрость и постоять в сторонке, ведь ее пока не арестовали. Канцлер молчит, сохраняя ее, Екатерину. И все ж она решила через своих людей, коих знала как шпионов Бестужева, предупредить Бестужева. Через свою юнг-фрау Владиславову Екатерина послала записку: «Вам нечего бояться, успели все сжечь».

Несколько дней Екатерина и все делали вид, что ничего не произошло, но шепот придворных о чрезвычайном событии слышался во всех закоулках дворца. Через того же Штамбке Екатерина узнала, что Тайная канцелярия нашла переписку Бестужева с Понятовским. Разлука с любимым человеком становилась неминуемой. И тут великокняжескую чету постигло горе – их дочь Анна Петровна заболела и умерла…

Екатерина не выдержала, плакала часами, ее вновь одолела ипохондрия, она никого не желала видеть и довела себя до такого состояния, что вынуждены были вызвать лекаря. Проснувшись утром, она узнала, что Владиславову уволили по распоряжению императрицы. Очевидно, прознали о записке, которую Екатерина передала через нее Понятовскому, назначив встречу в русском театре. Долго искать виноватого не пришлось – великий князь отказался ехать и запретил давать супруге карету.

Все это возмутило Екатерину, она взялась за перо и написала императрице, что больше жить в таких условиях, пытаться наладить отношения с супругом не в силах и просит отпустить ее домой. Навсегда.

Отчаяние и слезы стали спутницами на долгие дни, великая княгиня желала одного – пусть ее отпустят, ведь всем тогда будет хорошо. Она надеялась втайне, что в случае развода и ее отъезда сможет соединиться с Понятовским. Именно этого она желала больше всего. Быть просто женщиной. К тому же Екатерина не питала иллюзий, что Бестужев сможет быстро выкрутиться и освободиться. А без его поддержки ей не выстоять. Но ответа от императрицы все не было, так же, без причины. После некрасивой ссоры прекратил общение с нею и великий князь. Следствие по делу Бестужева продолжалось, но никаких новостей к ней не поступало. И в тот момент отчаяния вдруг, внезапно появился новый друг, который протянул руку помощи, по собственной воле и чистосердечно, ничего не требуя взамен.

Племянница духовника императрицы – Дубянского – камер-юнгфера Шаргородская призналась:

– Душа у меня болит, глядя на вас, Ваше Высочество! Мы все боимся, вы изводите себя. Ваше горе непоправимо, но спасение можно получить в молитве и беседе со священником. Вы позволите мне поговорить с моим дядей? Я постараюсь убедить его побеседовать с вами.

– Спасибо. Надеюсь, мне не будет отказано в такой милости!

Протоиерей Дубянский пришел, и ему поведали все горести и напасти. Екатерина исповедалась. На исповеди не лгут, протоирей поверил каждому ее слову. Но разбил мечты об отъезде – за великой княгиней не водилось греха, из-за которого высылают и дают развод. В глазах священника и общества Екатерина имела хорошую репутацию. И все же Екатерина продолжала надеяться – ей позволят уехать. Она понимала, что сына ей не отдадут, но с его «потерей» душа уже давно смирилась. Явная угроза попасть вновь в полную изоляцию, при наличии у наследника, бывшего когда-то другом и соратником против Елизаветы, фаворитки, которая явно вытесняла супругу, не оставляла Екатерине шансов на победу в прошлых замыслах. И все же… Корона Российской империи – сладостная мечта с одной стороны и жизнь с любимым человеком – она ни на миг не сомневалась в искренних чувствах Понятовского. Что же важнее? Зачем ей развод?! Жить в нищете… Без будущего. Как мать мотаться по столицам. Не иметь своего дома, и это после одного шага от престола!

Исповедь действительно помогла Екатерине разобраться в себе. Без сомнений протоиерей доложит обо всем, что сказала Екатерина, не слово в слово, а главные мысли и чистые намерения. Елизавета получит нужную Екатерине информацию и будет рваться на части, не зная, что предпринять. К тому же Бестужев, судя по всему, молчит – в ее комнатах не было обыска, в покоях наследника тоже, значит, замысел бывшего канцлера пока не под угрозой, ей нечего бояться – ее не в чем обвинять. Так что рано она собралась бежать – корона всегда перевесит любые чувства. Она должна бороться за свое будущее.

Елизавете со всем ее штатом шпионов и доносчиков не переиграть ее.

Никогда.

А тайное общество графа Воронцова еще раз получит по носу щелчок.

Послание императрицы Екатерине передал Александр Шувалов, именно он и пришел за нею, когда на часах уже было далеко за полночь.

– Ваше Высочество, хорошо, что вы не спите, вас зовет государыня, – поклонился приближенный императрицы.

«Мой час пробил! Или пан или пропал!» – Екатерина осенила себя крестным знаменем и проследовала в покои. Едва войдя, она бросилась Елизавете в ноги и обняла их, спрятав лицо в складках шелкового халата – слезы никак не хотели капать. А были нужны как никогда.

– Вы написали, что просите вас отпустить, вы забыли о своем сыне! – Елизавета держала в руках послание Екатерины и взирала на распростертую у ног великую княжну, не выдержала и добавила: – Вам не к лицу черный цвет, Екатерина Алексеевна!

– Траур по ребенку противоестественен, Ваше Величество, и потому не может быть к лицу. А мой сын с самого рождения в ваших надежных руках, лучшего и пожелать нельзя.

– Так почему вы просите вас отослать? Ваше положение потребует пояснить этот шаг, и что я должна сказать – почему мы вас отсылаем?

– Не сомневаюсь, что ваша мудрость найдет нужное решение.

– И чем вы будете жить у родных, ведь ваша мать в бегах.

– Моя мать всегда беспокоилась о моих интересах и принимала сторону, которой принадлежала я. Мои интересы принадлежат России, за это и страдает моя мать, гонимая и преследуемая Фридрихом Прусским, – четко произнесла Екатерина, соврав и не моргнув.

– Встаньте, Екатерина Алексеевна, – Елизавета наконец-то выпуталась из рук великой княжны и подошла к столику, где лежали развернутые письма.

«Что им удалось откопать?! Я же все сожгла!»

– Вы приехали в Россию маленькой девочкой, я искренне полюбила вас. Когда вы заболели, для меня это стало настоящим горем, я не могла представить, что могу вас потерять. Но вы выросли, и я вместо заслуженного внимания, почтения, благодарности вдруг узнаю о том, что малышка Фике строит и состоит в заговорах, какие только могут быть организованы моими врагами!

– Это клевета, Ваше Величество! Вам лгут мои недруги, люди с дурными помыслами. Видит бог, я никому не делала зла и не имела желания как-то вам навредить, – Екатерина сложила руки и выдержала взгляд императрицы. – Я не строю и не состою в заговорах ни против вас, ни против Российской империи.

– Вы слишком много себя позволяете, Екатерина Алексеевна, вы вмешиваетесь во многие вещи, которые вас не касаются. – Елизавета взяла три раскрытых письма и протянула их Екатерине. – Я не посмела бы делать того же во времена императрицы Анны. Вот ваши письма, но как вы посмели писать, если вам это совершенно запрещено? Как вы посмели посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?! По какому праву?!

– Я?! – изумилась Екатерина, продолжая искусно врать. – Мне никогда не приходило в голову отдавать приказы фельдмаршалу, Ваше Величество! Это клевета.

– Но это ваш почерк, ваши письма, верно?

– Простите, виновата, матушка-государыня! Я очень хорошо отношусь к фельдмаршалу, здесь поздравление с Новым годом и поздравление с рождением сына. В одном из них я писала, что говорят о его поведении… Это обычные знаки вежливости!

– А почему вы это ему писали? – прервала Екатерину императрица.

– Виновата, но я очень хорошо отношусь к фельдмаршалу, и мои слова лишь о том, что нужно следовать вашим приказаниям. Больше никаких посланий не писалось.

– А Бестужев сказал, что было много других. – Елизавета внимательно следила за реакцией Екатерины, ей уже наскучил этот разговор, что не привел ни к чему. Оставалась слабая надежда – вдруг Екатерина сдаст канцлера, обмолвится или проговорится.

– Если Бестужев это говорит, то он лжет, – уверенно произнесла великая княгиня, выдерживая взгляд императрицы. – Трудно ожидать от человека, который много лет назад, не видя меня, не зная, уже стал моим неприятелем. Граф Бестужев никогда не относился ко мне хорошо, и нет ничего удивительного, что и сейчас он стремится мне навредить.

Елизавета усмехнулась и повторила попытку, перейдя к угрозам:

– Тогда велю пытать… его, чтобы не лгал, а правду сказал.

– Вы вправе знать правду, Ваше Величество, но мне нечего добавить, кроме изложенного в письме.

– Что ж, ступайте! – махнула рукой Елизавета, которая уже сомневалась: стоит ли распутывать дальше и выводить на чистую воду великую княгиню.

– Как это ступайте?! – подскочил со своего места Петр Федорович, который сидел с князем Трубецким на диване и не подавал голоса. – Я так и не понял, когда будет развод? Поясните!

– Какой еще развод? – поморщилась Елизавета. – Угомонитесь!

– Я вижу, все решили свои проблемы, мир восстановлен, никто не наказан. Один я ничего не получил! Я настаиваю, и великая княгиня просила в начале разговора, на разводе. Почему вы отказываетесь рассмотреть этот вопрос?

– Потому что это не так важно!

– А я требую! Это важно для меня!

– Ваше Высочество, вы венчаны.

– И что?! Наш брак с Екатериной сплошной обман! Вы постоянно обличаете ее в заговорах, растратах! Бог мой! Зачем мне такая жена?! Я требую развода!

– Ваш брак – это политика, Петр, не устраивайте сцен!

– Князь! – обернулся к Трубецкому Петр Федорович. – Скажите же им! Поддержите меня! Я обращусь к Синоду, к Церкви и потребую развода!

– Ваше Высочество, я не позволю вам! – рассердилась Елизавета, заметив, как по лицу князя Трубецкого пробежала тень разочарования. – Ступайте! Все ступайте!

«Значит, прав был Шувалов: есть это проклятое общество. Ишь, чего удумали, развод им подавай! А в жены наследнику «Мадам Помпадур»? Проспала Тайная канцелярия! Катьке любовника подкинули, чтобы прелюбодеяние свершила, а потом и развод Церковь одобрит. Нет уж, Петром управлять проще простого, а вот с Катькой у них не выйдет. А я еще подумаю, может, и напишу завещание, пусть Екатерина Алексеевна регентшей при Павле будет, все ж здравомыслия у нее больше. Не позволит растащить государство на кусочки. Только сердце свое пока в руках держать не научилась, да любовники все у нее неудачные, но это с годами пройдет. А весь ее отъезд я раскусила – не отдаст Екатерина корону заветную в чужие руки. Ни на что не променяет!»

Расследование по делу Бестужева продолжалось. Императрица соизволила еще раз переговорить с Екатериной, но уже наедине и на личную тему. Государыню волновал вопрос развода, который поднял наследник, и его серьезные отношения с фавориткой, которая, судя по всему, рассчитывала на брак с Петром Федоровичем и вела себя вызывающе. Екатерина не стала скрывать, что Елизавета Воронцова ее раздражает, что Петр фактически прекратил общение с законной супругой, и чуть что – скандал между ними возникает на пустом месте. Императрица согласно кивала головой, повторила излюбленную фразу, де семья Воронцовых ей очень дорога, и удалилась. Разъяснения Екатерине были не нужны, она и без того видела подводные течения разных партий при дворе. Они были выгодны Елизавете Петровне, потому как цель имели одну – трон Российский, а вот претендентов выдвигали разных, на том и спотыкались, создавая помехи друг другу. Императрица, осведомленная во всех перипетиях, ловко течениями манипулировала, присматривалась, делала выводы. Екатерина же могла только надеяться – ее оставили в России не просто так, она уже заняла свое место, как знаковая фигура на шахматной политической доске. И поддержку ей оказывает сама императрица, став другом и защитником.

«Боже, дай рабе Твоей Елизавете здоровья и ясного ума!»

Понятовский собирался покинуть Россию, но пока пользовался случаем и очень часто наведывался в Ораниенбаум, куда переселилась великокняжеская чета. Его привозила карета, потом он шел пешком, поднимался по все той же лестнице в покои Екатерины и таким же путем уезжал обратно. Иногда Екатерина спускалась к любовнику в мужском платье, и он привозил ее к себе, где оба чувствовали себя намного свободнее.

В этот вечер он также решил встретиться с Екатериной, правда, не успел послать записку с предупреждением, чтобы она его ждала. Но Понятовский не переживал – так часто бывал во дворце, что запутаться в коридорах не мог при всем желании. Как всегда, взяв с собою слугу, переодевшись и изменив облик, граф нанял невзрачный экипаж небольшого размера и отправился в Ораниенбаум, где находился Малый двор.

Неожиданности начались, едва Понятовский въехал на территорию парка. Великий князь с разряженной свитой совершал прогулку. Придворные были пьяны, шумели, шутили и громко кричали. Незнакомый графу человек из свиты Петра Федоровича выскочил на дорожку почти под колеса экипажа, размахивая руками и с трудом держась на ногах, он схватил лошадь за поводья:

– Кто таков?!. Куда следуешь?

– Кучер… Ваша благородия… – промямлил возница. – Ко дворцу еду…

– Вы слышали?! Он едет ко дворцу, остолоп! – обернулся к компании придворный. – А кто тебя туда, дурья башка, звал? Где твое нарядное платье?

Компания разразилась веселым смехом. Петр Федорович, обнимая Елизавету Воронцову, повернул голову и приказал:

– Спросите, кого он везет.

– Да, кого ты везешь?! – выполнил поручение придворный, приближаясь к самому экипажу, так как ноги держали с трудом, он поочередно хватался за оглобли, гриву; чуть было не промазал и не схватился за хвост. Но поводья из рук не выпускал.

– Ваше Сиятельство, портного мы везем, портного! – раздался голос слуги, и Понятовский перевел дух.

– Портного… в-в-везут! – доложил великому князю придворный, выпустил из рук вожжи, а затем поправил на себе жилет. Причем последнее он совершил с шиком и ловкостью – одно движение и складки исчезли. – Пропустим?

– Пусть едет! – махнул рукою Петр Федорович, ловко перехватывая у фаворитки бокал с вином. Та осерчала, вывернулась из рук, обнимавших ее, и отошла от веселящейся компании. Она оказалась намного ближе к экипажу, чем свита наследника, который не торопясь двинулся дальше. Возможно, лицо Понятовского в этот раз было не настолько удачно загримировано, или солнечный свет упал иначе, а может, из-за женского каприза, но Воронцова повернулась к великому князю и громко заявила, что в карете едет не портной. Придворные и Петр расхохотались в ответ, отчего еще больше раззадорили фаворитку, она зло выкрикнула им оскорбление и добавила, обращаясь лишь к наследнику:

– Да-да, пейте, веселитесь! Только Ее Высочество Екатерина Алексеевна тоже сейчас будет получать неземные наслаждения, обводя вас вокруг пальца и наставляя рога!

– Замолчите и не смейте оскорблять великую княгиню, мадам! – рассердился Петр, схватив ее за руку. Он ласково поцеловал каждый пальчик пухлой руки, приговаривая: – Какое нам дело до других пальчиков, когда есть вот этот… и этот?!

– Браво! Вам наставляют рога, Ваше Высочество, а вы требуете молчать! – не умолкала фаворитка. – Вам открыто, при свидетелях, – Воронцова обвела свободной рукой придворных, которые притихли в ожидании очередного скандала, – изменяют! Вы тряпка и лгун!

– Заткнитесь! – Петр схватил любовницу за плечи и хорошо встряхнул. – Вас это не касается!

– Как это не касается?! Вы уже год потчуете обещанием жениться на мне! Вот он случай и повод для развода! Так действуйте!

– Вина! И отведите мадам в тень, солнце ей нагрело голову – указывать мне, что я должен делать!

– Ничтожество! – кричала фаворитка, пока ее увлекали две дамы с помощью двух самых трезвых кавалеров. Удержать Воронцову, когда той так хотелось помахать руками, а желательно отвесить пощечины наследнику, смогли только несколько человек. Дама брыкалась, верещала и отбивалась, но поняв, что ей не удастся вырваться, Елизавета жалобно расплакалась, немного подвывая и размазывая слезы по лоснящимся щекам.

«Наконец-то! Теперь часа три проведу спокойно: пока наложит грим и наведет свежую красоту. Смогу отдохнуть!»

Встреча Понятовского с Екатериной была, как всегда, нежной и с легким налетом грусти. Оба понимали, что рано или поздно, но расставание неминуемо. С отъездом оба смирились, но печалила неизвестность – смутно прорисовывались возможности вернуться, причем не инкогнито, а на официальном, высоком уровне. Любовники мечтали, как птицы, сидящие в клетке, старались не поднимать этот вопрос, всецело отдаваясь кратким минутам страстной любви, которая пока не угасла.

Пора было прощаться, под окнами великой княжны было тихо, перекличка караула закончилась минут десять назад, и Понятовский решил, что самое время уходить. Он горячо поцеловал любимую женщину, лежащую на кровати, и удалился. Легко сбежав по потайной лестнице, он выскользнул на улицу и спрятался за ствол клена, чтобы осмотреться и прислушаться: до экипажа ему предстояло пройти через половину парка. Помня о прогулке великого князя и пикантной ситуации, которая закончилась весьма болезненно, теперь Понятовский вел себя осторожно, если не был на глазах Екатерины. Он хотел выглядеть настоящим рыцарем.

В парке было тихо, лишь издалека доносились какие-то голоса, но слова и фразы не различались. Понятовский убедился, что караула и слуг не видно, ему ничего не угрожает и вышел из укрытия. Сначала он пробрался вдоль кустарника и отошел от окон Екатерины, потом свернул на узкую аллею, вышел к небольшой клумбе, осталось пересечь открытое пространство, а дальше шел густой парк и где-то на окраине стоял экипаж.

Его ждали. Трое всадников с саблями наголо окружили Понятовского, перекрыв пути к отступлению.

– Стоять! – скомандовал один из них, наезжая на графа конем. – Ступай вперед! Не вздумай сбежать – пеший. Догоним и посечем!

Понятовский понял, что улизнуть не получится, и смирился, подавляя внутри страх.

Его притащили к беседке, на входе стоял великий князь. Едва встретились взглядом, Понятовский понял – его узнали. Лицо Петра Федоровича побелело, он стукнул кнутом по голенищу сапога, покинул беседку и пошел по дорожке в глубь парка, махнув пленнику, чтобы следовал за ним, приказав всадникам оставаться на месте.

Дорожка упиралась в море. За все время великий князь не проронил ни слова, и Понятовский смотрел ему в затылок. Едва они остановились, граф подумал, что настал его последний час, наследник хлопнет в ладоши, свистнет или еще чего, неслышно появятся слуги, накинут ему на голову мешок и бросят в море. Но, дойдя до берега, они свернули к другому павильону. И Понятовский перевел дух – возможность поговорить продлевала шансы на жизнь.

Войдя, великий князь без обиняков обернулся и спросил:

– Мне известно, кто вы! Что вы делали с моей женой?.. Немедленно отвечайте!

– Я не могу. Я ничего не делал с великой княгиней, это какое-то недоразумение!

– Если вы скажете правду, сознаетесь, все уладится. Если нет, я сдам вас в Тайную канцелярию, там умеют получать правду! Если вы не были у великой княгини, то вас признают шпионом, вам придется плохо – идет война. Выбирайте!

– Я не совершил ничего плохого. И я не шпион.

Петр Федорович оскорбленно поджал губы и вышел в другую комнату. Наследника не было некоторое время, через стену стали доноситься звуки голосов, очевидно, он советовался с доверенными людьми. Вернулся он не один, его сопровождал офицер:

– Раз вы так упрямы и не соизволите признаваться, вы останетесь тут до дальнейших распоряжений!

Наследник вышел.

Два часа прошло в глубоком молчании. Наконец дверь открылась, и появился граф Александр Шувалов, двоюродный брат фаворита государыни. Понятовский побледнел, произнес про себя молитву и вверил душу и жизнь богу – этот человек был «великим инквизитором». Кроме имени, граф обладал неприятной наружностью, лицо передергивалось какими-то судорогами, что создавало дополнительный эффект – узник не мог считать по эмоциям Шувалова, что его ждет. Его появление могло означать только одно – императрица Елизавета все знает.

– Милостивый государь, мы прекрасно знаем, кто вы, предлагаю вам признаться, объяснить свои действия, – голос Шувалова был тих, слова он произносил невнятно, отчего приходилось напрягать слух.

– Уверяю: в моих действиях не крылось никакого злого умысла в отношении государства, государыни и наследников. Это нелепая случайность, она не имеет никакого отношения к российскому императорскому двору. Думаю, мне не нужно вас убеждать, что честь вашего собственного двора требует быстрейшего разрешения этой истории, с наименьшей оглаской. Вам нужно извлечь меня отсюда, и как можно скорее.

Шувалов, немного заикаясь, не скрыл удивления, но Понятовский не выглядел ни испуганным, ни нахальным, несколько смущенным и нелепым в костюме, который больше подошел бы для маскарада – в ушанке и старой потертой солдатской шинели. Но опыт таких дел у графа Шувалова имелся, последствия могли оказаться непредсказуемыми, шум, скандал был неминуем. Только перед ним стоял мужчина, который дал понять: он не признается, что привело его в парк Ораниенбаума. Добиться признания можно, но это пытки, кровь, увечья. Шум при европейских дворах может подняться наисильнейший, а если дело лишь в том, что сей господин всего-то наставил рога? Да пусть и наследнику. Не в первой ведь раз-то! Стоит ли поднимать такой шум?

И Шувалов ответил:

– Вы правы, я позабочусь, чтобы недоразумение не вышло из стен этой комнаты, граф Понятовский, – и вышел.

Час спустя Шувалов вернулся и сообщил, что карета подана и можно ехать в Петергоф.

Два дня прошли в тревоге, Понятовский метался от окна к окну, прислушивался к любому шуму у порога. По лицам окружающих он понял: его опасное, чреватое непостижимыми последствиями, приключение всем известно. И окружающие только делают вид – ничего не произошло. Оставалось ждать – факт был, значит, и наказание неминуемо.

Екатерине о происшествии в парке сообщил Левушка через час, ему повезло: Петр Федорович направился к императрице, велел его сопровождать, вот верный друг и воспользовался моментом, чтобы предупредить. Великая княжна прождала всю ночь, но ни императрица не вызвала, ни супруг не зашел. Утром тот же Левушка Нарышкин прошептал, что Шувалов отпустил Понятовского и, по велению государыни, решено не поднимать никаких разбирательств. Это радовало, это был первый знак уравнивания ее, Екатерины, и наследника в свободе на личную жизнь. А раз так, то необходимо действовать смелее. Беседовать с великим князем напрямую было бессмысленно и неразумно – начнет впадать в ревности, из-за упрямства и чисто мужского самодурства все дело порушить может, значит, нужно зайти с такой стороны, где он не ожидает, а потому и отказать не сможет. Если, в очередной раз, прав в своих подозрениях Бестужев, а он редко ошибается, помощь она сможет найти только у фаворитки государя. Партии Воронцова не выгодно устранение Понятовского – он их человек, он их основной вариант в устранении Екатерины.

Великая княгиня направилась к Елизавете Воронцовой.

С момента появления девочки при дворе, у Екатерины не сложились отношения с этой фрейлиной, в отличие от ее родной сестры – Екатерины, выданной замуж в шестнадцать лет за князя Дашкова. С нею у Екатерины сразу возникла симпатия и дружба. Елизавета же вызывала нечто подобное зубной боли: мелкое недоразумение, а столько хлопот и никак не прекращающихся проблем. Ревновала ли Екатерина фаворитку к мужу? Все попытки великой княжны вернуть расположение Петра Федоровича, которые были в первые годы супружества, разбивались при малейшем намеке. Биться головой об стену и добиваться любви Екатерина считала ниже своего достоинства и совершенно бесполезным для себя – насильно мил не будешь. Нельзя заставить полюбить. Это ей стало понятно, когда чисто платонические, фактически детские отношения перешли, при усиленном продвижении посторонних людей, в близкие. Испытав дважды чувства взрослой, настоящей любви, а с Понятовским и силу страсти, Екатерина поняла, что не сможет противостоять чувствам супруга, если они и были у Петра Федоровича, к Елизавете Воронцовой. Ее семье нужно нечто иное, основанное на их союзе против всех, воплощенное в комнатной гвардии, нужно создавать, для собственной безопасности, дружеские отношения другого уровня – политический и военный союз супругов, где личное отходит на второй план. Естественно, Екатерина понимала, что уже упустила время, потеряв влияние на Петра Федоровича, но положение, в котором она находилась, требовало срочного вмешательства. Почему бы и не использовать предполагаемые связи тайного общества себе на благо? Пусть масоны, которые уже не раз оплатили ее расходы на комнатную гвардию супруга, на сей раз поработают для нее. Она готова была рискнуть и сыграть на женских струнах сердца Елизаветы Воронцовой – вечного страха потерять положение фаворитки.

Дав слово закрыть глаза на внешность фаворитки, которая чрезвычайно раздражала, великая княжна направилась завоевывать первые редуты.

– Мне необходимо переговорить с вами по серьезному для нас обеих делу, – начала Екатерина, едва вошла в комнаты фаворитки, что располагались рядом с покоями великого князя. Даже через стены проникал запах табака, так любимого Петром Федоровичем.

– Да-а, а какое мне дело до ареста вашего любовника, Ваше Высочество? – фаворитка догадалась о причине визита. Когда вошла Екатерина, Елизавета сидела у окна и ела яблоко. Она не поднялась, не сделала реверанс, как требовал этикет от фрейлины. Екатерина проглотила обиду, усмехнулась невежливости и продолжила:

– Вы ошибаетесь, Елизавета Романовна. Вопрос о моем… друге напрямую касается вашего благополучия. Поэтому предлагаю вам выслушать меня внимательно.

– Вещайте, – жеманно вздохнула фаворитка и выбрала новое яблоко из вазы, намеренно «забыв» предложить Екатерине и фрукт, и присесть.

– Насколько известно мне, да и нашему обществу, вы настаиваете на разводе со мною Петра Федоровича, а после мечтаете стать его женой?

– Что ж поделаешь, Екатерина Алексеевна, великий князь любит меня, а не вас, и не я настаиваю, а он своим высочайшим волеизъявлением так решил. И уверяю вас, он это сделает, очень скоро.

– Как вы думаете, а что может ему помешать?

Воронцова отодвинула надкушенное яблоко и посмотрела на Екатерину взглядом долгим и полным изумления.

– Помешать?! Вы шутите, Ваше Высочество! Как только Петр Федорович станет императором, все решится!

– Согласна, значит, сейчас ему что-то или кто-то мешает это сделать?

– Эти ваши «кто-то»: вы сами и государыня!

– Вы догадливы, – улыбнулась Екатерина. – Получается, до заветного шага к венцу может пройти не один год, как вы считаете? У вас ведь нет намерений устранить государыню? А именно она недавно не позволила мне покинуть Россию и развестись с супругом.

– Вы сами желали развода?!

– Да, я разрешаю вам спросить об этом у Его Высочества. Он подтвердит мои слова.

Так я продолжу. Прежде чем Петр Федорович обретет самостоятельность, может пройти очень много лет, а за это время столько произойти…

– Что именно?! Говорите прямо!

– Вы можете постареть, подурнеть и потерять любовь Петра Федоровича; при дворе может появиться новая женщина, которая увлечет его, да так и сейчас происходит… Петр Федорович вправе выбирать себе фавориток…

– Ерунду говорите! Сколько их было, – Елизавета отмахнулась, вновь выбирая яблоко, – а он всегда возвращался ко мне!

– Вы никогда не задумывались, почему именно к вам?

Елизавета пожала плечами, выражая безразличие. Она и в самом деле никогда не задавалась этим вопросом: а куда, собственно, должен еще возвращаться великий князь, если не к официальной фаворитке, в крайнем случае к жене, ее же не уберешь в шкаф.

– Он возвращается к вам, потому что моя постель занята, – тихо прошептала Екатерина. – А теперь подумайте, мадам, по всем важным вопросам он продолжает советоваться со мною, так ведь?

Елизавета подумала, вспоминая, и вынуждена была кивнуть.

– Если моя постель освободится, я могу приложить усилия, заинтересованные люди намекнут великому князю, что нужно упрочить престол и стране нужна еще пара-другая цесаревичей… Поверьте, если мне будет нужно, я удержу Петра Федоровича подле себя ровно столько, чтобы он забыл о вас… А цесаревен и цесаревичей много не бывает… Я привяжу к своей постели Его Высочество в тот самый миг, как сочту, что ваше положение мне действительно угрожает.

Молчание длилось долго, отбросив мысли о яблоках, Елизавета принялась вышагивать по комнате (движения ее напоминали сонную муху верхом на горошине, Екатерина едва удержалась, чтобы не рассмеяться), изредка бросая критические взгляды в зеркало и на великую княжну. Она думала, взвешивала, пыталась определить: насколько блефует, загоняя ее в угол, Екатерина. Печально, но обмана здесь не было. Елизавета вздохнула, ей действительно приходилось ежедневно бороться за свое место фаворитки – Петр Федорович был импульсивен и зажигался мгновенно, едва видел новое, главное новое лицо при дворе, а потом уже шли симпатичность, веселость и умение его развлекать, как прилюдно, так и в алькове на кровати. Елизавета вздохнула: удержать не помогало ничего, но только чудо сохраняло наследника рядом. Да еще внимание к наследнику папеньки и дяди, очень любил Петр Федорович разные беседы с ними.

– Чего вы хотите, Ваше Высочество? – изменила тон и отношение Елизавета, здраво рассудив: великую княгиню надо иметь в союзниках, к тому же она сама к ней пришла, а не Елизавета в ногах валяется; к тому же императрица здравствует, и бог знает, сколько лет еще продлится положение фаворитки. Нет-нет, непременно нужен союз!

Екатерина наблюдала с большим удовольствием за лицом фаворитки, где смена настроения ярко отражала, как мысленный процесс в ее голове постепенно принимал нужное направление.

«Наконец-то!»

– Прежде всего я хочу, чтобы вы поняли: пока мой друг со мною, у нас есть возможность тайных встреч, я не буду вмешиваться в ваши планы с Петром Федоровичем.

Елизавета кивнула.

– Вы должны способствовать примирению моего друга и великого князя и…

– Я?! Да каким образом?! – перебила Елизавета.

– Простите, но вы всех убеждаете в большой любви к вам Петра Федоровича. И мне все равно, как вы будете это делать: сами или же с помощью папеньки, дядюшки. Это в ваших и их интересах, уверяю вас, стоит вам поделиться с ними темой нашего разговора, как они сразу найдут и выгоду, и своевременность. И необходимость во вмешательстве. Я всего лишь направляю вас в нужную сторону, мадам. Да!.. Делать нужно очень быстро, моего друга могут со дня на день выслать из России, если вы не приложите усилий. И уж тогда я начну искать выгодный союз, мне напомнить, кто это будет? Кстати, я в знак дружбы приготовила вам небольшой подарок. – Из складок пышной юбки Екатерина достала узкую шкатулочку и протянула фаворитке.

Елизавета постояла немного, не решаясь взять дар, скрепляющий их договор, но потом переселила себя. Открыла и обнаружила в коробочке золотое колье с сапфирами.

«Щедра великая княгиня! Вон как дорого за любовника готова платить», – расплылась в довольной улыбке Елизавета, невольно засопев, как ребенок.

Екатерина кивнула, прощаясь, и с гордым видом удалилась. Она не сомневалась, что фаворитка пулей полетит к дяде и отцу, переполошит осиное гнездо и выполнит, что задумала великая княгиня.

Понятовский наконец-то получил записку от Екатерины, где она рассказала о попытке задобрить фаворитку Петра Федоровича. Сообщение было кстати – наступило двадцать девятое июня – День Петра и Павла – годовщина встречи Понятовского и великой княжны, а также день рождения наследника Российской империи. Малый великокняжеский двор прибыл в Петергоф на празднование.

Граф вновь решил испытать судьбу на удачу – он поехал на бал. Екатерина была чудо как хороша! В ее глазах искрился смех и счастье, она веселилась, не пропуская ни одного танца, а проплывая с очередным кавалером мимо Понятовского, одаривала его влюбленным взглядом. Он некоторое время прогулялся по залам дворца, в поисках… фаворитки Петра, желая сам разобраться, чего ему ждать, ибо не хватало сил сдерживать нетерпение в решении проблемы. Воронцову он заметил сидящей на диванчике и в одиночестве, немного повернув голову, обнаружил и великого князя, танцующего с привлекательной дамой, но не из штата фрейлин.

«Ага! Значит, настроение у фаворитки в настоящий момент плачевное и близко к взрыву или скандалу. Самое время оказать даме поддержку!» – и Понятовский направился к Елизавете Воронцовой, изворачиваясь и лавируя между танцующими парами.

– Ваша Светлость, вы одни, какое счастье – у меня есть возможность пригласить вас на танец! Смилуйтесь?

– Отчего же не помиловать столь галантного кавалера, если и танец оказался свободным! – Елизавета медленно подала пухлую руку, стремясь хорошенько рассмотреть Понятовского, которого сразу узнала.

«Так вот ты какой, шляхтич великой княжны! Ну-ну… Галантен, фигура хороша, да и ликом пригож!»

«Как Петр мог променять Екатерину на это недоразумение?!» – Понятовский старался придавать улыбке искренность, на удивление ему это удавалось – сказывался дипломатический опыт общения с малоприятными, но нужными людьми. Теперь предстояло вести глупую (ведь не с Екатериной!) беседу о…

«Начнем с погоды!» – решил Понятовский, увлекая даму на менуэт.

Закончив танец, Понятовский провел фаворитку к ее месту, изловчившись, он рискнул шепнуть на ухо:

– Только вам, божественная, – в эту минуту он действительно верил в свои слова, – под силу сделать некоторых людей счастливыми.

Воронцова расправила складки платья и лишь потом подняла на кавалера глаза, лукаво улыбнулась (Понятовский готов был поклясться, что во взгляде мелькнула здравая мысль), придав голосу скромность, тихо ответила:

– А вы проказник, милый граф! Дело уже улажено, почти. Приходите в час ночи, Лев Александрович Нарышкин покажет вам Монплезир, где проживают их Высочества, ах да, вы же уже были там, – рассмеялась, кокетливо прикрыв рот веером.

Понятовский поклонился, чувствуя как краснеет, поцеловал ручку.

«Как же быстро и легко решаются в России столь щекотливые дела!»

Поиски друга Левочки заняли некоторое время. Пришлось обождать, пока граф отпляшет ангажированный танец и освободится.

– Не переживайте, я буду у великого князя, если Романовна сообщила время и место, значит, вопрос встречи и цель вашего визита уже улажены, – ответил Нарышкин, внимательно выслушав сообщение от товарища, и вновь умчался отплясывать очередной танец.

Понятовский же призадумался. Идти одному по темному парку… Трусом он не был, но кто знает, какой конец ему приготовили. На глаза ему попался Браницкий, это был один из приближенных Петра Федоровича, которому не имело надобности рассказывать, зачем Понятовскому идти в столь поздний час к Монплезиру. Поколебавшись, Понятовский решился:

– У меня к вам просьба, рискните прогуляться со мною к Монплезиру? Видит бог, мне хочется, чтобы все проблемы были решены.

– Разумеется, граф, – согласился Браницкий и появился перед назначенным временем у выхода в Нижний сад.

Шли долго, было темно, наконец сквозь деревья стал пробиваться свет от большого павильона, который располагался на берегу залива. От клумб с многочисленными цветами доносился смешанный чудный аромат цветов. Со стороны Восточной галереи навстречу им направилась женская фигура, это оказалась Елизавета Воронцова.

– Нужно обождать здесь, великий князь с гостями курит трубки. Как только гости уйдут, я дам вам знать и вы войдете. Его Высочество вас примет.

Ждать пришлось долго, фаворитка несколько раз уходила к павильону проверить, ушли ли гости. Наконец она произнесла долгожданную фразу:

– Вы можете идти.

Понятовский поблагодарил даму поклоном, пожал руку Браницкому и направился внутрь Монплезира.

Едва Понятовский вошел, предварительно постучав, великий князь направился к нему в прекрасном расположении духа, с веселой, немного насмешливой улыбкой:

– Ох и дурак же ты, граф! Чего было не признаться, не сказать мне откровенно правду? Одно твое слово, а не ослиное упрямство, и не было бы всей этой кутерьмы!

– Прошу простить меня, Ваше Высочество, но как бы я мог произнести то, что вы у меня спрашивали? Не смел.

– Не смел! Ладно, в другом деле ты оказался куда смелее! – рассмеялся Петр Федорович, дружески хлопнув Понятовского по плечу. – Прав и ты, это характеризует тебя с хорошей стороны – не болтун. Верен и предан! Мне нравится!

Понятовский понял, что прощен, но требовалось закрепить дружбу, и тут на помощь ему пришла дипломатия под руку с лестью, на которую так падки все венценосные особы. Он начал льстить Петру Федоровичу, восхвалять его военные способности в строительстве крепостей, да так преуспел, что великий князь не переставал счастливо улыбаться. Когда Понятовский закончил, наследник ответил:

– Замечательно, мы помирились и можем быть друзьями, так тому и быть! Но для пущего удовольствия и продолжения приятного вечера-ночи нам кое-кого здесь не хватает, обождите меня, граф, – с этими словами Петр Федорович вышел, как оказалось, в спальню супруги. Через некоторое время он воротился, таща за руку заспанную, в капоте и чулках без туфель, непричесанную Екатерину.

В распахнутых и испуганных глазах ее читалось недоумение, великая княжна переводила взгляд с одного на другого мужчину и силилась понять, что происходит.

– Мадам, позвольте вам представить моего честного друга, польского шляхтича, Станислава Понятовского. Недоразумение, которое было между нами, мы благополучно разрешили. Это достойный кавалер. Я теперь за вас спокоен!.. Ну же, не играйте сцену. Будто вы друг другу не знакомы! Я все решил, между нами нет никаких преград, надеюсь, теперь вы, Екатерина Алексеевна, будете мною довольны?

Екатерина, по мере поступления информации от супруга, светлела лицом, когда Петр Федорович закончил, она подошла к нему, привстала на цыпочки и якобы шепнула, но так, чтобы слова ее услышал и Понятовский, и фаворитка, которая за минуту до этого вскользнула в комнату:

– Разумеется, Петр Федорович, вами я довольна, но не хватает маленькой детали…

– Чего еще? Помилуйте, ведь все разрешилось! И мы и остальные заинтересованные лица вполне довольны! – удивился великий князь, отступая от жены – взгляд Воронцовой становился нестерпимо жгучим.

– Недостает маленькой записочки от вашего имени к вице-канцлеру Воронцову с приказанием: заняться немедленно скорейшей отменой вызова графа Понятовского на родину… Он ведь нам нужен здесь, не так ли?

– Ох вы и лиса, мон шер! Вам бы дипломатом Родине служить! – рассмеялся Петр Федорович. – Распорядитесь, чтобы принесли бумагу и чернила!

Принесли. Великий князь присел, положил на колени доску вместо стола и написал под диктовку Екатерины послание. Тут же Понятовский получил еще одну записку, которую ему незаметно вручила фаворитка, будучи дома, он прочел написанное карандашом и наспех:

«Будьте уверены, что я сделаю все возможное, чтобы вы вернулись. Я буду всех просить об этом и докажу вам, что я о вас не забуду. Прошу вас не забывать меня и верить, что вы всегда будете иметь во мне друга. Остаюсь преданная вам Елизавета Воронцова».

Почти месяц Понятовский и Екатерина наслаждались встречами, никто их не беспокоил, графу присылалось приглашение на ужин в узком кругу великого князя, и он отправлялся в Ораниенбаум, выкинув ненужную теперь шинель и парик и остальные части туалета для маскировки. С некоторым сожалением он вспоминал, как стучало, тревожно билось сердце раньше, когда, преодолев последние метры до заветной двери, он прижимал к себе любимую женщину. Теперь все было чинно: ужин при свечах на четверых, умные, иногда веселые разговоры с великим князем, при которых дамы – Екатерина и Елизавета – молчали, а затем шутливое прощание. Петр Федорович брал фаворитку под руку и удалялся к себе, оставив любовников одних.

Екатерина наслаждалась покоем, она постаралась его создать и не сомневалась, что это будет длиться вечно.

Вызов к императрице передал побелевшими губами Александр Шувалов, он же предупредил и великого князя.

– Я не удивлена поведением Петра Федоровича, – начала тихо императрица, едва сдерживая ярость. – Но от вас, Екатерина Алексеевна, вас, кто соблюдает посты, кто молится! Как вы пошли на такое безрассудство! Этот балаган, этот бардак!

Екатерина с супругом стояли рядом, отчего-то захотелось найти руку Петра и вцепиться в нее всей силой, а еще лучше спрятаться за его спину. Петр шевельнулся, переступив с ноги на ногу, и вздернул подбородок, готовясь к бою.

– Прелюбодействуем… – прошептала императрица. – Вы скажите, как до такого дошли, кто надоумил вас?!

– Вы, – ответил великий князь.

– Я?! Как ты смеешь, негодный мальчишка! – Императрица подскочила к наследнику и влепила ему пощечину. – Не смей, я молюсь ежечасно!

– Вы, – из-за упрямства повторила Екатерина, поддерживая супруга.

– Что-то новое, оба против меня объединились? Да я вас в казематы определю! Опозорили на весь мир! Чья идея была вместе ужинать и вместе спать?

– Вам на нас клевещут. Такого не было.

– Ладно Петр, он к своим экстравагантным выходкам весь двор приучил, как ты на такое пошла?

Екатерина опустила взгляд и продолжала молчать.

Императрица, напротив, все повышала голос, ругая наследника. Успокоилась и смогла говорить Елизавета только через минут тридцать. А супруги продолжали стоять перед нею.

– Мы же вас просили позволения на развод, – уловил момент затишья Петр.

– Ты соображаешь? А другая жена тебе новых детей родит, как удержать потом от разлада, как империю сберечь от переворотов?! Эта жена тебя не устраивает? У нее хоть голова на плечах, а в новые ты мне Лизку Воронцову подсовываешь? У нее же ума – палата! Дворец! Нет уж, голуби мои, ваш брак – это основа, политика, не позволю его рушить!

– Так почто вы нас ругаете, мы не разводимся, но у каждого из нас имеются чувства! Мы нашли выход… – попытался оправдаться Петр Федорович.

– Хорошо, ты, – императрица ткнула пальцем в Петра, – имеешь фаворитку, я же молчу? Ты, – государыня перевела палец на Екатерину, – ты почти святая, не выпячивай свои чувства! На тебе семья держится! Что болтают – пустяк, нет доказательств. Пока за руку не поймана, или какой скандал прилюдный не произошел. А то, что вы в Ораниенбауме устроили: совместные ужины с любовниками – запрещаю. Как есть – прекратить. А кавалер твой, Екатерина Алексеевна, что-то задержался в столице, пора ему из России домой отправляться!

Петр аж подпрыгнул от неожиданности, напрягся и хотел было возмутиться, но императрица подняла руку, запрещая ему говорить:

– Фрейлина Воронцова останется при дворе, слишком многое меня связывает с ее семьей. Знаю, затаишь ты на меня обиду, Екатерина Алексеевна, но смири гордыню свою, нам, женщинам, часто приходится уступать. Пусть утихнут разговоры о тебе и Понятовском, тогда и посмотрим, вертать ли обратно кавалера…

Глава VI. «Весь мир к ногам твоим» (Г. Орлов)

1760-1761

«В столице все сошли с ума?» – удивлялась Екатерина, которую начало раздражать постоянное хихиканье и перешептывание фрейлин и служанок. Пока помешательство касалось только придворных дам, она относилась к этому спокойно, но когда такая же болезнь охватила и мужскую часть двора, причем и Малого и императорского, великая княжна наконец-то стала прислушиваться. Прежде всего для удовлетворения собственного женского любопытства, потом из-за нескончаемой скуки, в которую впала после высылки Понятовского, дикого чувства голода по приятному близкому общению, которого оказалась лишена так надолго.

Она не винила императрицу за жестокость, не обвиняла и Петра Федоровича, в произошедшем она находила только свои просчеты. Заигралась. Увлеклась. Потеряла голову от страсти. Вот и расплата. Все кавалеры, что увивались за нею, казались тусклыми и неумными, в обхождении не было того шика, элегантности, которыми обладал Понятовский, а потому одинокая постель не грела; пусть и скандальные, но живые и поныне отношения супруга и фаворитки вызывали зависть и слезы. Мир сузился до нескольких комнат в покоях и сосредоточился на маленьких записках, тайных, редких и печальных, которые она писала Понятовскому, а он ей. Оба грустили, оба надеялись на скорую встречу, только Екатерина в нее уже не верила.

А главным действующим лицом всех разговоров в многочисленных гостиных и кулуарах был некто Григорий Орлов – гвардеец Измайловского полка. Получить хитростью сведения о нем, выведывая незатейливыми вопросами «издалека» у фрейлин, не получалось: дамы, едва разговор заходил о гвардейце, начинали глупо закатывать глаза, еще глупее давить смех и расплываться в дурацких улыбках. Пришлось обратиться к другу Левушке, который не мог чего-то не знать.

Нарышкин сразу понял идущие издалека вопросы и замаскированное любопытство великой княжны, присел с разрешения Екатерины рядом – разговор предстоял долгий. И начал «вещать»:

– Как Ваше Высочество помнит, наши доблестные войска под начальством генерал-аншефа Фермора победили четырнадцатого августа в Цорндорфском сражении, интересующая Ваше Высочество персона, гвардеец Орлов, – герой этого сражения.

Екатерина, приготовившаяся слушать долго занимательный рассказ, облокотилась на спинку диванчика и во все глаза смотрела на Левушку. Его внезапное молчание, когда, по мнению женщины, он сказал все несущественное, а вот-вот должен был приступить к самому важному и вдруг замолчал, поразило Екатерину: она не скрыла удивления, в возмущении взмахнула ручкой:

– Как, и это все? Почему вы молчите, Лев Александрович?!

– Но вы спросили меня, кто такой Григорий Орлов, откуда он взялся. Я вам ответил, – притворился непонимающим Нарышкин, любуясь, как с Екатерины слетает напускное равнодушие, загораются глаза, как у обычной женщины, что готова часами слушать о предмете своих чаяний. На губах придворного заиграла лукавая улыбка.

– Вы бессовестный! – поняла хитрость друга Екатерина и осознав, в какую смешную ситуацию попала. Рассмеялась, чтобы скрыть смущение и разрядить обстановку. – Ну же, Левушка, вы всегда были мне другом, зачем же сейчас вы испытываете мое терпение? Да, я интересуюсь этим мужчиной, но мой интерес понятен – о нем говорят все! Здесь нет ничего странного, – последнюю фразу Екатерина проговорила, потупив взгляд.

– Именно как друг я и хочу уберечь Ваше Высочество от увлечения этим гвардейцем, им больны все женщины столицы, – с ноткой зависти вздохнул Нарышкин.

– А… Он действительно так хорош и достоин того, что им увлечены дамы? – тихо спросила Екатерина.

– Увы! Хорош и красив – слишком небрежно рекомендуют его.

– Ой-ля-ля, – улыбнулась и рассмеялась весело Екатерина. – Расскажите мне, он из крестьян? Почему его до сих пор не представили ко двору, если он герой?

– Нет, дворянин, сын новгородского генерал-губернатора, Григория Ивановича Орлова, но чин у Григория Григорьевича – поручик Измайловского полка. Потому и не представлен ко двору. Обычный дворянин.

– Левушка, я сейчас на вас рассержусь! С вас слова не вытянешь!

– Ваше Высочество, поверьте вашему преданному другу – мне, и простите за слова, что я вам сейчас скажу!

– Да говорите же, Лев Александрович! – Екатерина уже не скрывала нетерпения и страшно злилась на Нарышкина, ставшего внезапно таким щепетильным и не прытким, весьма не вовремя! Совсем не похоже на расторопного Левушку, чтобы это могло значить? Хотя… Какая разница! Пусть только быстрее расскажет, что ему известно об этом легендарном Орлове!

– Он совершенно не кавалер, – начал осторожно Нарышкин, всматриваясь в великую княгиню и следя за ее реакцией. – Почти не говорит по-французски, груб и не знает правил политеса. Ему никогда не достичь того уровня элегантности и лоска… Он ничем не напомнит вам графа Понятовского. Вы не найдете в нем и черты верного вам графа Салтыкова.

При упоминании первой любви Екатерина поморщилась и фыркнула.

– Он не такой, к чему вы привыкли. Знакомство с ним будет для вас истинным расстройством и огорчением. Вряд ли вы, с вашим умом и начитанностью, найдете о чем говорить с сим кавалером. Зачем вам это недоразумение, это всеобщее помешательство, Ваше Высочество? – быстро выпалил Нарышкин.

– Вы…

– Я позволил высказаться искренне, без утайки, как ваш верный друг! – заверил великую княгиню Левушка, выдержав пристальный взгляд Екатерины.

– Он совсем-совсем не говорит по-французски? – обреченно, ибо предупреждение Левушки разрушило ее мечты, спросила Екатерина.

– Он говорит по-русски, в основном… э-э-э… Слова, которые употребляют в кабаке, а не в обществе дамы, тем более такого высокого положения, как ваше!

– Но вы же сказали, что он герой?

– Да, он настоящий герой, но герой не со шпагой, не кавалер. Он больше мужлан, он солдафон. Он…

– Достаточно, Лев Александрович, – перебила Екатерина Нарышкина. – Спасибо! Вы помогли мне не заболеть этим человеком и сохранить равновесие в своей душе. Вы правы – зачем мне интересоваться тем, кого невозможно представить в приличном обществе, с кем не о чем поговорить и обсудить даже простые вопросы. А как же жаль… – грустно улыбнулась великая княжна, не скрывая разочарования.

– Рад вам служить, Ваше Высочество!

Екатерина выбросила из головы Григория Орлова и успокоилась, вновь отдав внимание книгам. Сердце стало биться ровно, мечты улетучились – она не хотела опускать планку ни для кого, к тому же, а вдруг Понятовский, который за несколько лет близости стал ей родным человеком, вернется в Россию… К состоянию грусти она уже привыкла, скука – есть книги, желание воли – ежедневная верховая езда дает это ощущение на краткий миг, недостатка в развлечениях нет – балы и маскарады, выезды в оперу и театр. Обычная жизнь супруги наследника – каждый несет свой крест…

Блистательная и роскошная княгиня Куракина Елена Степановна вихрем ворвалась в покои великой княгини, разбудив сонное равнодушие всех присутствующих фрейлин и заставив встрепенуться Екатерину.

Елена Степановна была дочерью фельдмаршала Степана Апраксина, великая княжна помнила ее еще маленькой девочкой, которая обещала уже тогда стать красавицей, что будет кружить голову мужчинам. Никто не ожидал тогда, что Куракина превзойдет все ожидания, о ее амурных делах будут злословить не меньше, чем о Григории Орлове. Но злословили исподтишка, ибо княгиня обезопасила себя, став любовницей генерал-фельдцейхмейстера графа Петра Шувалова, брата всемогущего начальника Тайной канцелярии.

Екатерина и княгиня были дружны, они обе переживали опалу и нескончаемое следствие по делу отца Елены Степановны, что тянулось и не имело конца. Екатерина не раз слышала в ответ от княгини, что любовная связь помогает ей поддерживать отношения с Апраксиным, проявлять тайком заботу о любимом отце, а выдержать ласки и внимание Шувалова…

– Да хоть всех сразу! – смеялась бойкая княгиня, заставляя Екатерину краснеть и восхищаться самопожертвованием и преданностью дочери Апраксина. Через нее передавала устные приветы и пожелания выдержать и ждать высочайшего помилования.

Сегодня Елена Степановна была как-то чересчур хороша и радостна, она быстро шикнула на фрейлин и вытолкала без стеснения всех вон из покоев, открыто заявив:

– Вы все девицы, а мне женские разговоры надобно с Ее Высочеством обсудить!

– Дорогая Елена Степановна, вы так неосторожны! – улыбнулась Екатерина, вздохнув свободно от исчезновения стольких настороженных глаз.

– Вам тоже надобен отдых от этих бестолковых трещоток, Ваше Высочество! А я свою свободу заработала, – лукаво улыбнулась, затем откровенно рассмеялась Куракина, медленно проводя рукой по груди и талии, жестом поясняя, как она добилась права говорить, что думает, и делать, что хочет. – Пусть меня боятся, а не я их!

– Как ваш батюшка, надеюсь, генерал Апраксин здоров? – постаралась увести разговор от щекотливой темы Екатерина, смущаясь, как невинная девушка.

– Да, я виделась с ним, благодаря хлопотам Петруши, – кивком поблагодарила за вежливость, ибо княгиня считала интерес Екатерины именно обычной светской вежливостью и не желала вникать в их, порою странные, фразы, что приходилось тайно передавать отцу. Меньше знаешь – лучше спишь. К чему знать тайны политические, в которых не понимаешь ничего, когда хватает тайн сердечных?

– Что он говорит о следствии? – Екатерину же, наоборот, интересовало и следствие, и политическое положение арестованного Апраксина, а с ним и Бестужева. Они пока молчали. Ищейки Тайной канцелярии перерыли обе столицы и окрестности, но не нашли связи арестованных с Екатериной.

– Все также, Ваше Высочество, арестованные есть, а преступление ищут, – развела руками Елена Степановна, и Екатерина заметила, что талия Куракиной весьма подозрительно расширена. Как ни старался портной, создавая складки, а служанки – утягивая госпожу в корсет, но беременность скрыть от внимательных глаз не удалось.

– Да-да, Ваше Высочество, от вашего взгляда не скроешься. – Куракина нежно погладила живот. – Скоро подарю своему супругу седьмого наследника…

– Примите поздравления, Елена Степановна!

– Этот ребенок особенный, – тихо прошептала Куракина, и лицо ее осветилось счастьем.

– Вот как? Боюсь предположить…

– Петрушин? Нет-нет! К счастью, нет! Он от удивительного человека, который подарил мне настоящую страсть!

– А… Вы ее не знали, – не удержалась Екатерина, намекая, что любовные связи княгини были настолько многочисленны, что среди придворных витало убеждение – если рядом с Куракиной вы наблюдаете мужчину, то он либо бывший, либо настоящий, либо будущий любовник. И при таком раскладе у великой княгини никак не могло уложиться в голове, что Елена Степановна до сих пор не испытала страсти.

«Бедняжка! Все лишь по расчету!» – предположила Екатерина.

– Ваше Высочество, после встречи с этим человеком все мои… связи – сущий вздор! К сожалению, некоторые не прервешь, я должна думать о папеньке… – Куракина делано всхлипнула.

– Вы вынуждаете меня спросить его имя, – рассмеялась Екатерина.

– Пусть это будет моей тайной! – мечтательно закрыла глаза Елена Степановна.

Однако княгине Куракиной не удалось долго скрывать тайну. По императорскому двору со скоростью морской волны понеслась весть о новом скандале. Петр Шувалов внезапно посетил Елену Степановну и застал у той соперника – гвардейца Орлова, чье имя будоражило столицу уже столько месяцев. Как передавала молва, возмущенная поведением героя, – он не выпрыгнул в окно, не сбежал, испугавшись влиятельности и положения Шувалова, нет! Любимец скандалов долго не думал, а на оскорбленный рык Петруши ответил по-простецки… заехал кулаком в нос картошкой, приник жадным поцелуем к ярко-красным губам княгини; затем перепуганную горничную одарил, не торопясь, огладив выпуклые места; вышел из спальни, переступив через жалкое тело Шувалова; прижал к могучей груди смазливую молоденькую служанку, смачно облобызал, потратив времени намного дольше, чем с предыдущими дамами, причем поцелуй сопровождался похлопыванием по мягкому месту ниже спины; и так, одаривая всех женщин дома сенатора Бориса-Леонтия Куракина, спокойно ретировался. Вдогонку храбрый и щедрый на ласки обомлевшим от удовольствия дамам гвардеец услышал ругань и крики о скорой расправе от пришедшего в себя Петра Шувалова.

Екатерина слушала этот рассказ от Нарышкина и хохотала до слез. Обладая большим и резвым воображением, она живо нарисовала себе эту картину и призналась себе, и только себе, с дрожью и страхом, что искренне завидует всем женщинам, получившим горячие и страстные поцелуи.

– Он великолепен! Не находите, Лев Александрович? – лукаво подмигнула другу Екатерина. И получила в ответ взгляд, полный недоумения и какой-то затаенной обиды, который ее рассмешил.

– Ну же, признайтесь!

– Ваше Высочество, в чем признаться? Как мне – мужчине может нравиться мужчина?!

Екатерина рассмеялась еще звонче и веселее:

– Признайтесь, что вы, как и все придворные, завидуете его удали.

– Помилуйте, Ваше Высочество! Удали и храбрости – да, а вот в остальном почто завидовать, если здоровьем Бог не наделил, куда уж нам угнаться, – скромно вздохнул Нарышкин, приосанился и добавил: – Мы женились по любви, мы верность Марине Осиповне блюдем и радуемся тихому семейному счастью.

– Рада за графиню, у вас счастливый брак.

– Своим счастьем мы обязаны Вашему Высочеству, – поклонился Нарышкин, помня, кто организовал его брак.

«Так вот кто осчастливил княгиню Куракину! А Нарышкин-то – хитрец: и все знает, и родственницу не выдал неделю назад, и мне услужил! Это надо же, какие способности у человека, – думала Екатерина, вспоминая последний скандал. – Вот о ком княгиня вспоминала так, что ее глаза светились счастьем. Я такого доселе за нею не замечала. Может, все из-за того, что все связи Елены Степановны были с определенным умыслом? А здесь чувства взыграли. Каков же он, этот гвардеец, что заставляет дам вздыхать и мечтать, а познав, так сиять, что любой алмаз затмевают? Жаль, что он простой дворянин и нельзя его к дворцу пригласить, уж больно хочется на него хоть глазком взглянуть. – Екатерина с досады далеко откинула платочек, что теребила в задумчивости. – Что ж я себя-то обманываю? Не только взглянуть хочу…»

Великий князь заглянул к Екатерине совершенно неожиданно. На прошлой неделе прибыли для комнатной гвардии голштинцы, теперь отряд насчитывал более тысячи человек, и Петр Федорович всецело был занят ими. Вооружения, что закупалось через Екатерину, вполне хватало, и она не ведала, чем обязана такому счастью.

Петр, в прекрасном настроении, излучая удовольствие и радушие, вошел в комнату супруги. Скучающим взглядом он проводил вереницу фрейлин, которых попросил выйти, и присел на краешек стула напротив Екатерины – она пыталась читать, постоянно отвлекаясь на мысли о храбром гвардейце Орлове.

– Не желаете ли, Екатерина Алексеевна, сопроводить меня в гости?

– С чего бы такое внимание, Ваше Высочество? Ваша фаворитка так расплылась вширь от сладостей, что не помещается в карету? – пошутила Екатерина. Петр Федорович хохотнул, взял из вазочки яблоко, но есть не стал, просто покрутил его в руках.

– Так для чего я вам?

– Я соскучился по вашему обществу.

– А как же «Мадам Помпадур»? Вы не боитесь скандала?

– Разлука только укрепляет чувства, я решил, что нашим отношениям необходима встряска, к тому же там, куда желаю сегодня поехать, я не могу давать повода подумать о ее, какой-никакой, власти надо мною. Удержать же ее не смогу, она непременно что-то может сказать не то, не хочу краснеть.

– Что же это за общество, Ваше Высочество? Неужто еще остался дом, где не привыкли еще к вашим выяснениям отношений с «Мадам Помпадур»? – удивилась Екатерина. Петр недовольно дернулся, но сдержался.

– Собирайтесь, увидите, жду вас через час, – не стал раскрывать тайну супруг.

– А вы испросили высочайшего дозволения государыни на поездку? – заставила Екатерина его остановиться.

– Нет.

– Вы хотите вызвать нарекания, Ваше Высочество?

– Нам не позволят, я знаю, потому и едем инкогнито и без спроса.

– Я настаиваю, ответьте: к кому вы хотите ехать? Согласитесь, что рисковать добрым расположением государыни – верх безрассудства.

– Мы решили проведать прусского пленника, графа Шверина, бывшего адъютанта императора Фридриха, – скороговоркой, понизив голос до шепота, ответил Петр Федорович.

– Вы с ума сошли, Ваше Высочество! У нас война идет, а вы в гости к пленнику собрались! – возмутилась Екатерина. – Никуда я не поеду! Берите вашу «Помпадур», а меня оставьте в покое!

– Но он интересный собеседник, мы приняли его как гостя! Никто не узнает! Я уже ездил. Жив и здоров, и к государыне не вызывали! – проявил непосредственность Петр.

– Я постоянно поражаюсь вашему безрассудству! Вы навлечете на нас гнев государыни и неизвестно, чем это все может закончиться!

– Мадам, не упрямьтесь, у нас полторы тысячи солдат вместе с голштинцами – нам больше нечего бояться! – Петр вернулся и навис над Екатериной, от нетерпения он, чисто по-женски, немного ребячливо, топнул в расстройстве. – Как мне вас уговорить поехать?!

– Для чего? Поясните.

– А то вам не известно мое отношение к королю Пруссии?!

– Не впечатляет, мне какое дело до ваших отношений?

– Хорошо, а знаете ли, что в его окружении состоит известный всем герой сражения при Цорндорфе – Орлов? – вдруг произнес Петр Федорович. – Все женщины мечтают познакомиться с ним…

– Так вот почему вы не хотите брать «Мадам Помпадур»?! Вот истинная причина! – рассмеялась Екатерина. – Вы боитесь, что любвеобильный гвардеец соблазнит вашу подружку?

– Да, она же не так умна, как вы!

– Тогда едемте, спасу вашу вечную любовь, – сдалась Екатерина, скрыв ликование: наконец-то она увидит несравненного гвардейца! Ликование сменилось грустью, получается: Петр любит эту уродину – Воронцову. Чем же она, Екатерина, провинилась, что нет для нее места в его сердце. Почему? Что она делает не так или вообще не делает? Ведь союз против всех ради безопасности они столько лет поддерживают; если секретный вопрос возникает – он тут же бежит советоваться не с «Мадам Помпадур», а с супругой. Но в личном отношении не видит в ней привлекательной женщины, не ревнует, не спит с нею, список можно продолжить и дальше, только Екатерина решила не портить себе настроение и хорошо подготовиться к встрече.

В закрытую карету без гербов и опознавательных знаков она села и удивила Петра свежестью и скромным нарядом. Главное оружие – синие глаза были яркими. А волосы убраны в простую, не слишком высокую прическу.

Петр хмыкнул. Он привык к пышным нарядам Воронцовой, которые, в дополнение к объемным телесам, практически не оставляли ему места в карете или экипаже. Сейчас – с избытком: и на ногах не нужно держать эти противные обручи для юбок, от которых ни повернуться, ни придвинуться – упираются во все части тела, как ни сядь.

Едва отъехали, Екатерина шустро раздвинула занавески и стала любоваться видами, Петр присоединился, указывая на смешных людей и веселясь, передразнивая их.

В дом, где содержался граф Шверин, они приехали последними – там двор был забит каретами, что совершенно не укладывалось в понимании Екатерины: к пленному графу относились скорее как к знатному гостю.

В комнатах прохаживались военные, они сразу выстроились, чтобы быть представленными великому князю и его супруге.

«Ничего себе инкогнито! Тайную канцелярию разогнали или Шувалов спит?» – подумала Екатерина, вежливо кивая головой и вслушиваясь в хоровод военных званий, титулов, фамилий. «Орлов» не прозвучала, похожего, по известным описаниям, на гвардейца, не наблюдалось – вечер обещал быть скучным и дымным: человек восемь уже раскурили трубки, и комнату начало затягивать сизыми облаками.

Гости, забыв о присутствии дамы, принялись живо обсуждать военные кампании и сражения, а Екатерину оставили скучать. Она побродила по комнатам и решила уехать, ничего не объясняя. Ее обманули, сыграв на женском любопытстве.

«Не судьба!» – Екатерина направилась к выходу, впереди бежал чей-то денщик, чтобы крикнуть карету, а проход уже был закрыт.

Кто-то высокого, нет, пожалуй, очень высокого роста и мощной комплекции загораживал выход. На нем отлично сидел гвардейский мундир Измайловского полка. У него были большие и яркие голубые глаза… Это то, что увидела Екатерина.

«Он?! – остолбенела она, понимая, что стоящий перед нею справедливо вызывает трепет в женских сердцах. И ее сердце предательски замерло от одного взгляда на гвардейца. – Красив, как Аполлон!»

Военный поклонился и бухнулся на колено, завладев рукой великой княжны, которая утонула в теплых и мягких лапищах. Поцелуй был влажным, несколько дежурным и не произвел на Екатерину впечатления.

«Фи-и-и… И это все?!»

А вот взгляд ясных глаз магнетически притягивал и не отпускал, она купалась в его восхищении, смущалась от прочитанного нахальства и тут же все прощала и позволяла: пусть взгляд уже ее раздел, не оставив и рубашки, пусть кожу обжигает солнечное тепло – он любуется ею, он не скрывает желания обладать женщиной. Да что там желание! Екатерина поняла, что в мечтах, пронесшихся ураганом, она уже отдалась без стыда и сожаления тому, кто одним взглядом за минуту успел ее раздеть и опустошить до дна, доставив неземное наслаждение.

«Так же не бывает…» – попыталась воспротивиться и стряхнуть хмель Екатерина.

Щеки великой княгини пылали смущением, тело внезапно охватила истома, она оперлась о стену, но не забирала назад руку, продолжала смотреть и смотреть в глаза гвардейцу; отдаваться и убегать, покоряться и сопротивляться на воображаемой постели, по взаимному неуемному желанию, охватившему их обоих.

– Я восхищен вами, мадам! – наконец произнес на плохом французском языке гвардеец, голосом немного охрипшим, но сильным и приятным, вызвавшим дрожь по измученному фантазиями телу Екатерины. – Позвольте представиться – поручик Григорий Орлов!

Екатерина молчала, она была в смятении: как после такого сладостного стыда назвать свое настоящее имя?!

– Могу ли я услышать, как вас зовут? – в нетерпении Орлов покрывал пальчики поцелуями.

«Пора прекратить это сумасшествие! Мадам, возьмите себя в руки!»

– Екатерина, – решилась великая княжна.

«Если узнает, так пусть! Нет выше меня по положению женщины! Не отпущу от себя! Он только мой!»

– Божественное имя! Я буду теперь его все время повторять в молитвах… – Фразы гвардейцу давались с трудом, смысл не вязался с тем ореолом повесы и распутника, что вился шлейфом за героем сплетен. Но для Екатерины впервые ложь комплимента была музыкой и правдой.

Она поверила.

Она не смогла не уступить.

И он почувствовал: именно сейчас или никогда.

Женщина без сопротивления позволила увлечь себя в комнату, что была рядом. Дверь в нее мужчина распахнул ударом ноги. Так же и захлопнул, нащупав щеколду… Нет. Он не позволит никому помешать! Только не с этой незнакомкой, теплым медом растекшейся в его руках. И наконец смог припасть к ее губам, смял их, услышав сладкий призывный стон из ее груди. Потом еще один, который требовал и призывал к большему… Безжалостно рванул пышные рукава на ее платье вниз; затрещала жалобно в возмущении ткань, но Орлов не мог и не хотел остановиться, едва успевая сбросить мундир и рубашку, одной рукой поддерживая даму за тонкую талию. И вздрогнул, ощутив прикосновение ее нежных пальчиков, сначала робких, затем все более смелых, с какой-то жадностью и восторгом коснувшихся его груди… плеч… рук. Женщина прижалась к нему и возбудила бешеное желание – так красива и упруга была ее обнаженная грудь, опьянял и будоражил запах белоснежной гладкой кожи. Орлов старался успеть приласкать и грудь, передав ее губам, и плечи, и выгнутую в томлении спину… Женщина не скрывала страстного желания, она хотела ему отдаться, как и он взять ее. Быстрым движением он рванул тесемки, удерживающие пышные юбки, тайно радуясь, что давно уж не юнец, наловчился! Подхватил тонкую фигурку в белых панталонах и обрывках корсажа. Оглянулся в поисках кровати. Увидел, кинулся с добычей на ложе, замирая в восторге от легких, кусающих шею, поцелуев.

Что же это с ним?! Он давно мог взять ее, но медлил, осыпая поцелуями обнаженное и вздрагивающее тело, что томно раскинулось перед ним в ожидании, пресыщенное и изнемогающее под ласками, которыми не переставал осыпать. Он не мог насытиться ею, в ком соединились тысячи женщин, которых не познал и… не желал больше познавать. Каждый кусочек и изгиб этого тела волновал его при одном взгляде, и он вновь тянулся к нему губами. Музыкой были стоны Екатерины, смелыми, настойчивыми и возбуждающими до безумия, до отключения, до края переполнявшими, ее волшебные и обжигающие ласки. Они оба горели первобытным, откровенным огнем желанной страсти, которой не познали еще и старались оттянуть момент и получить желаемое на самом пике блаженства.

И он наступил. Оглушив их и закрутив в водовороте, отрезая все прошлое и не открыв настоящего, ибо потом будет еще лучше, еще краше, еще восхитительнее…

– Уже утро… – тихо прошептал Григорий, всматриваясь в лицо удивившей его женщины. Она улыбнулась, села на край кровати и спустила длинные стройные ноги на пол. Ее движения были полны грации и неги. Но он не хотел ее ни с кем и ни с чем сравнивать. Это была она – та единственная, которую он подсознательно искал. И еще он не хотел, чтобы она уходила. Внутри мощной груди, глубоко-глубоко, что-то защемило, заныло, не нанося особого вреда, но болеть будет долго.

– Я должен провести тебя, – сказал он по-русски, потому что его убогие знания французского развеялись, и ни одно слово не всплывало в памяти.

– Нет, достаточно кареты, – тихо ответила женщина, огляделась в поисках панталон и кофточки, но вспомнила: они разорваны в клочья и их теперь не надеть. Встав в круг сброшенных юбок, она медленно наклонилась, поднимая и завязывая тесемки на узкой талии. Постояла в раздумье и произнесла:

– И большой плащ.

Ее высокая, стройная обнаженная фигура восхитила, вновь поманив обнаженной грудью, чуть прикрытой длинными волосами, которые незнакомка отбросила за спину.

Орлов спрыгнул с кровати и подошел к любовнице, откинул оставшиеся и мешающие пряди волос и припал к красным губам. Она обняла его за шею, отвечая жадно, словно не было страстной ночи и он не утолил ее ненасытного голода, который и Орлов вдруг внезапно остро ощутил – она сейчас уйдет и никогда не появится!

Он опять подхватил ее на руки и отнес на кровать, сломив недолгое сопротивление и мгновенно возбудив в ней желание, едва коснулся обнаженных бедер умелыми руками, резко задрав и сминая пышные юбки… Он вновь зажег ее, заставил стонать и биться в руках, требовать ласки, поцелуев, забвения на короткий миг…

– Мне пора, – чуть не плача вымолвила любовница опухшими от поцелуев губами, осторожно, сантиметр за сантиметром, пробираясь к краю кровати, чтобы теперь уж точно уйти. В ее движении были грация и соблазн, возможно, что она сама и не осознавала, как сейчас невыносимо хороша и вновь желанна. Орлов поймал края юбок и снова затащил ее на кровать.

– Не уходи, – попросил, всматриваясь в синие глаза полные слез и… возгорающегося ненасытного, неутоленного желания.

– Не могу. Отпусти, – жалобно попросила Екатерина, прикрывая глаза, чтобы не показать: она жизнь готова отдать, только бы не покидать этой кровати и его рук, искусных, смелых, жадных, сметающих ее слабое сопротивление.

– Как я тебя найду? – вдруг спохватился Орлов, удерживая ее. – Ты же не можешь уйти просто так?!

– Подумаю. Дам знать, – отвечала Екатерина, старательно выговаривая русские слова.

– Когда? Кем?!

– Пришлю письмо. Я не могу здесь больше оставаться!

Орлов отпустил ее юбки, и Екатерина продолжила собираться. Ему пришлось встать и укутать ее в свой плащ. Она старалась не смотреть на него, хотя получалось плохо – он не удосужился одеться и щеголял во всей нагой красоте необыкновенно гармонично сложенного тела.

«Неужели он не проведет меня до выхода? Почему он не одевается?!» – испугалась Екатерина, всматриваясь в плотно сжатые губы Орлова. Тот подошел к двери и распахнул ее, прислонившись к стене и застыв как холодная античная статуя:

– Уходи.

– Мне нужна карета, – призналась, напомнив, Екатерина. Он выглянул в коридор и зычно крикнул:

– Эй, Митька!

Екатерина быстро накинула капюшон и опустила его на лицо, покрасневшее от пикантной ситуации.

Митька подлетел заспанный и растрепанный, не удивился виду гвардейца, поклонился и застыл в ожидании.

– Карету найди, даме домой пора!

– Слушаюсь, – улетел Митька.

Вдали хлопнула дверь, и потянуло сквозняком. Екатерина убрала капюшон с лица и бесстыдно уставилась на Орлова. Она хотела запомнить его вот таким, а потом ночью представлять его красивое и могучее тело. Орлов все так же стоял у двери, не ощущая утреннего холода. Взгляд его тоже скользил по незнакомке, о которой он знал лишь, что зовут ее Екатерина и она может говорить по-русски.

Постепенно они встретились взглядами и не смогли отвести глаз. Немой разговор вновь разбудил чувства, первой не выдержала Екатерина, она бросилась к Орлову, а он едва успел раскрыть объятия, подхватил ее, впиваясь в губы, дарящие наслаждение, замутившие сознание, заставившие забыть об открытой двери, о наготе… Поднял ее вверх; она обняла его мощный торс ногами, отдаваясь и забывая обо всем…

Он торопливо осыпал ее лицо поцелуями, высушивая неизвестно откуда берущиеся непонятные ему слезы, целовал прозрачные и трепещущие веки с длинными ресницами, лишь бы не ловить безумный призыв к любви, что горел в ненасытном взгляде и мог сжечь его. И вновь возвращался к губам, не имея сил оторваться сам или оторвать от себя женщину. Только не сейчас! Она вновь дарила ему необыкновенное наслаждение…

– Кхе-кхе, карету нашел, подана… – донеслось с порога.

Орлов оторвался со стоном, помог даме встать на ноги, выпростал руки из-под юбок, ловко оправил их, аккуратно надвинул на голову Екатерины капюшон и подтолкнул к двери.

Она сделала пару шагов, как пьяная, приходя в себя медленно и тяжело. Ей очень хотелось обернуться, но не решилась. Покорно пошла за Митькой. Не помня себя, добралась до дворца и смогла попасть незамеченной к себе в покои. Беззвучно плача, повалилась на постель, сорвав остатки платья, истерзанных юбок, ощущая обнаженным телом прохладу простынь. Закрутилась в покрывало и, закусив кулачок, дала волю слезам, подарив их подушке.

Последующие дни великая княгиня сказалась больной и из личных покоев не выходила, никого не принимала. Она бы и дальше сидела взаперти, но Малый двор отправился в Ораниенбаум, наступало лето.

Петр Федорович все время проводил в крепости с солдатами. Екатерина ходила по утрам на охоту и занималась верховой ездой, стремясь не вспоминать свидания с Понятовским, и настойчиво гнала от себя образ красавца-гвардейца Григория Орлова. Она так и не написала ему, попытавшись усмирить бушующее желание. Слишком низким был ранг гвардейца, слишком боялась собственной слабости, испытываемой к нему. Слишком неспокойные времена наступали и грозили ее собственному положению.

Императрица Елизавета была серьезно больна, и этого уже не могли скрыть от общества. Петр Федорович проявил беспокойство и побежал советоваться с супругой.

– Что будем делать, Екатерина Алексеевна?

– Прежде всего мы должны знать состояние императрицы не по слухам, мы должны быть готовы к ее кончине и находиться рядом, Ваше Высочество! – Екатерина ознакомилась с историческими документами и теперь могла распланировать подготовку к важному событию. – Наши войска должны быть всегда наготове.

– За мою муштру, что устраиваю ежедневно, меня скоро начнут проклинать, – улыбнулся Петр Федорович. – Жарко как-то, не запомню.

– Я написала все, что вам следует знать и делать. От того, насколько мы хорошо подготовимся, зависит наше будущее и, возможно, жизнь. Найдите верных людей, подготовьте лошадей, чтобы сразу по знаку скакали к нашим голштинцам и привели нам, по надобности, войска. Вот документ, заучите все и уничтожьте его.

Петр взял исписанный листок, на нем значилось пятнадцать пунктов. В очередной раз он поблагодарил судьбу за разумную супругу.

– Приглашаю вас на небольшой бал сегодня, в честь отъезда из Ораниенбаума, будет много людей.

– Вам не хватает моего общества?

– Нам не хватает вашего общества.

– Буду, – просто ответила Екатерина, заканчивая разговор, сегодня у нее было свидание с княгиней Екатериной Дашковой, та обещалась приехать и скрасить досуг.

Небольшой бал, в понимании великого князя, это человек на сто пятьдесят – двести, среди них мелькают иностранцы, но в основном дворяне – постоянные придворные. Очень резко гости делятся на кучки по политическим пристрастиям. Сейчас при дворе самая могущественная партия Шуваловых, они, как всегда, в сборе, постоянно спорят. Обсуждают. Дамы вынуждены напоминать кавалерам, что могут пропустить ангажированный танец, тогда вельможи прерывают разговоры и уносятся плясать. Ведь праздно прогуливаться не позволительно – бал есть бал.

Екатерина танцевала всегда, в ее книжечку загодя вписывались все желающие. Иногда приходилось сменять до четырех платьев за вечер.

И сейчас горничные приготовили ей три платья разных фасонов и расцветок. Она выбрала голубое с отделкой серебряным шнуром. Вид в зеркале ей понравился, правда, взгляд чуть грустный, так это всегда так. Начнет танцевать и кокетничать – оживится.

Гости уже прибыли и бродили по залам и галереям. Она здоровалась со всеми, переходя от группы к группе. Ей кланялись, целовали ручку, просили вписать свою фамилию в книжечку для танцев, она аккуратно исполняла пожелание, если мужчина был ей приятен, если же нет, отвечала, смеясь, что все танцы разобраны более резвыми кавалерами.

В романах, прочитанных в юности, не говорилось, что можно ощутить присутствие человека, не видя его. И Екатерина не поняла беспокойства, которое охватило внезапно, заставив осмотреться. Нет, вокруг были только хорошо знакомые ей лица. Никого, кто бы мог заставить учащенно забиться пульс и мешать дышать – видать, горничная перетянула шнурами туго талию, нужно пойти ослабить шнуровку – она же танцевать не сможет!

Извинившись, Екатерина направилась к себе, вышла из залы и повернула в коридор к лестнице, что вела в ее покои, благополучно дошла и с порога крикнула Шаргородской:

– Катя, скорее помоги мне, я сейчас задохнусь, так туго стянули мне корсет!

– Бегу-бегу, Ваше Высочество! – отозвалась та, срываясь с места и тут же застыв на месте, смотря за спину великой княгини.

– Ваше Высочество? Вот, значит, как… – раздался над ухом Екатерины голос, о котором она вспоминала последнее время с нежностью и грустью. Она резко обернулась. Так и есть – ее мечта, ее ночная боль – в коридоре стоял растерянный Григорий Орлов.

– Катя, ступайте, мне с поручиком нужно переговорить… Да глядите, чтобы меня не беспокоили, – сообразила быстро Екатерина, отходя от порога и впуская гвардейца в комнату. Орлов замялся в нерешительности на пороге, проследил, как из комнаты выходила Шаргородская, кинув на него привычный восхищенный взгляд, и вошел. Двери тут же захлопнулись, ключ в замочной скважине провернулся до конца, отрезая пути к отступлению.

Екатерина решила все же не стоять – ноги подкашивались, она присела на краешек диванчика и указала гвардейцу на соседнее кресло.

«Что же он молчит?!»

«Она, моя Катя – великая княгиня! И что мне теперь делать?! Зачем-то дверь закрыли на ключ, будто я ее одним ударом не смогу выломать… Боже, Господи, зачем ты меня сюда привел?!»

– Я искал тебя… вас… – опять, забыв французский, заговорил на русском Орлов.

– Получается – нашел, – тихо ответила ему Екатерина, боясь смотреть на великана, что загораживал ночное небо в окне. А внутри уже все трепетало, сладостно, томно, не давая дышать и мутя рассудок.

– И что… как же теперь… – попытался заговорить Орлов, но, красноречием не блистая, так и не смог ни спросить, ни сказать. Смущенно замолчал и хотел уж встать да прочь идти – не по Сеньке шапка цесаревну-принцессу ласкать да голубить, но ноги не идут. Пнем на невидимой дорожке застыл, злясь на себя.

– Что искал – лестно, не забыл – мое счастье, – призналась Екатерина, невольно улыбаясь на его смущение. Она наслаждалась:

«Зацепила, зазанозила я тебя, удальца! Не короной моей или положением моим прельстился, а мною!»

– Что же ты сидишь как камень?

– Робею, – признание прозвучало неожиданно и для Екатерины, и для Григория, но именно такое чувство он сейчас испытал, оказавшись в покоях великой княгини. Раньше ему было безразлично: служанка, крестьянка, графиня или купчиха. Это были просто женщины, привлекшие внимание лукавым взглядом, серебристым голосом, чарующим смехом, особой, чисто женской статью или, наоборот, мальчишеской худощавостью и озорством. Он и сам не знал иногда, что влекло его к пышнотелой красавице, а что отталкивало, заставляло забыть вчерашнюю влюбленность. Орлов радовался жизни, пригоршнями черпал ее подарки, до дна испивая чарующую чашу удовольствий, что так щедро дарила судьба. Встреча с Екатериной действительно зацепила его, опутала невидимыми нитями и заставила признаться – все имеет конец. Конец разгульной удалой жизни, потому что он нашел ту, с которой ему хотелось быть всегда. Он понимал: возможно, его избранница замужем, но готов был идти до конца, украсть любимую, добиться у Церкви развода, ждать, да что угодно! Положение великой княгини разрушило его планы до основания. Орлов ощущал себя разбитым. Он потерялся, испугался и расстроился одновременно. Он желал бы оказаться сейчас в кабаке и пить, пить до омертвения хмельное вино, только чтобы забыться, убежать от горькой правды – он не смеет покуситься на семью наследника престола. Он должен встать и уйти. Навсегда забыть «свою Катю».

«Встать и уйти!» – приказал себе Орлов, но продолжал сидеть и пялиться на великую княгиню. А она поняла, интуитивно почувствовала – нужно разрушить ту стену, которую мужчина возвел между ними. Либо она сейчас что-то придумает, либо потеряет его навсегда. Она должна для своего счастья что-то предпринять. Не сделает – не сможет жить потом, воздуха не хватит, чтобы дышать; свет померкнет, и поглотит ее этот тусклый убогий мир без него, единственно желанного мужчины.

И Екатерина решила бороться за него.

– Ну вот, не слышал, что ли, корсаж мне горничная перетянула больно, помоги, ослабь. А то пока тебя разговоришь, шнуровка меня уморит, – провоцируя словами к действию, Екатерина подошла к нему и повернулась спиною, зацепив ворохом юбок, пробуждая от оцепенения.

Встала и замерла.

Глаза закрыла, про себя молитву творя.

Дыхание задержала, в ожидании: решится или нет?

«Эх, Гришка, видать, судьба такая: не сносить тебе буйной головушки!» – резко поднялся Орлов, с обреченностью умирающего на смертном одре поняв: никуда он не уйдет, не отступит! Будь что будет! Не будет ему жизни без Катеньки! Знать, Бог испытание послал. Только грешен и слаб Григорий, не выдержал… Не обнял ее, лишь подул по обнаженной шее, плечам, заставив задрожать. И, словно мстя ей за тайный страх перед высотой ее положения, начал медленно расстегивать мундир. Она же слыша шорох, не смея обернуться, дышала часто и покорно ждала: не ушел!..

Но когда же?..

Что же?..

Наконец почувствовала – Орлов начал ловко расправляться со шнуровкой корсажа, ослабил тесемки, на которых крепились нижние юбки и фижмы, они с шорохом упали к ногам… Вот и желанные, теплые, большие и сильные руки на ее талии, но нет, перебежали, обманув, к бедрам… и вообще ушли.

«Что же он медлит?!»

– Ах! – вскрикнула Екатерина, когда Орлов наконец-то обнял ее и прижал так сильно, что стянутый корсаж показался пустяком. Она попыталась вывернуться и повернуться к нему лицом, не удалось, удержал, не пустил. И Екатерина не сдержалась, выкрикнула, не тая обиды:

– Почто мучаешь меня? Вижу: желаешь!

Он ослабил объятия и повернул ее к себе лицом, небрежно откинул выбившуюся прядь из прически, провел по плечу рукой, нежно, трепетно, робко.

– Больно мне, Катя! Душе моей больно!

– Сумасшедший ты мой! – проговорила Екатерина, ловя его взгляд. Поймала, утонула в любви, притянула голову к себе, привстала на цыпочки и приникла наконец-то к губам, которые так долго не хотели дарить ей ласку. И закрутилась страсть, что так долго ждала. Выплеснула неистовство и жажду, что копились в разлуке. Опалила огнем неиссякаемого желания, заставив вновь забыть о месте и времени, о разнице положений и вельможах, танцующих на балу, что хватиться в любой момент могут его или ее. Что грешат, уж и речи не было, да можно ли грехом назвать то, что их связало навек, бросило в искренний пламень?

Начинались Святки. Время балов, гуляний, маскарадов. Екатерина забыла, что такое грусть и одинокое коротание вечеров с книгами или перешептывание с Дашковой. Она слушала вполуха увещевания подруги, какие-то планы о преобразовании России, вынужденно общалась с различными вельможами и сенаторами, но стоило часам пробить полночь, великая княгиня удалялась к себе и на люди боле не выходила. Спустя время через укромную дверь, ведущую в гардеробную, на узкую лесенку выскальзывал молодой офицер. Он быстро, стараясь остаться незамеченным и не наделать шума, спускался вниз и исчезал из дворца, ловко впрыгнув в карету, что всегда в одно и то же время его ожидала. Так, два раза в неделю Екатерина отправлялась к Орлову.

Оставалось двенадцать часов до свидания, когда в покои вошел Петр Федорович, с бледным лицом и дрожащими губами, выждал, шикнув на фрейлин, и обождав, пока они дружной стайкой удалятся, скороговоркой проговорил:

– Кажется, время пришло. Только что меня посетил духовник государыни Елизаветы Петровны, она соборовалась… Что делать, Екатерина?!

Растерянность и испуг передались и великой княгине, она задержала дыхание и встала, замерев и пристально глядя супругу в глаза – не ослышалась ли?

– Идемте к ней.

– А если нас не пустят? Если Шувалов…

– Кто таков Шувалов?! Отправляйте первого гонца в Ораниенбаум, пусть будут готовы и ждут приказа. – Екатерина тоже побледнела, но быстро взяла себя в руки. – Шувалов не имеет тех прав и обязанностей, что возложены на нас, Ваше Высочество. В это время мы имеем право и обязаны быть подле императрицы! Не посмеют помешать! Идемте.

Когда оказались у дверей в спальню, великокняжескую чету одновременно охватила робость, они переглянулись и взялись за руки, совсем на миг, лишь бы только ощутить поддержку, но тут же отпустили друг друга и вошли в жарко натопленную опочивальню Елизаветы.

Духовник читал отходные молитвы торжественно, нараспев, хорошо поставленным голосом, постоянно останавливаясь. Елизавета повторяла каждое слово, голосом слабым, практически измененным из-за тяжелого состояния. Она с трудом и тяжело дышала.

– Екатерина, Петр! – подозвала государыня к себе наследников. Они подошли. Екатерина опустилась на пол, припала к руке женщины, которая столько лет решала ее судьбу. Петр остался стоять поодаль, в изножии кровати.

– Мы вместе прожили много лет, страшно подумать… Я хочу, чтобы вы простили меня за науку, что я вам преподавала, порою вы на меня злились, но делала я не со зла, а лишь вам во благо. Вот… теперь оставляю вас одних… А душа болит за вас… За государство. Простишь ли ты меня, Екатерина?.. Ухожу ведь…

Екатерина поцеловала руку императрицы и заплакала, кивнула и опустила голову, чтобы присутствующие не видели ее лица, ее смятения и печали. Ведь из жизни уходила не просто императрица, а женщина, по сути, всегда защищавшая ее от всех. Много слез и горечи принесли Екатерине их отношения, они породили тайный союз с Петром, они заставляли бунтовать и нарушать правила и циркуляры. Они, ее приказы, лишали обычной радости и свободы! Но именно эта, сейчас меньше всего похожая на гордую красавицу-императрицу, женщина смогла сохранить Екатерину для будущей России такой. И теперь она уходит. Она оставляет плод дел своих одну, с той сворой вельмож, которым Екатерина мешает, ведь у них есть уже своя, русская любовь будущего императора – Елизавета Воронцова…

Екатерина плакала искренне и теперь не скрывала своего отчаяния, как человек, потерявший крышу над головой. Она уже сейчас понимала, что наступает время еще более страшное, темное, смутное, когда любой ее шаг может привести к плахе. И было великой княжне тяжело и страшно, а еще горько – любила она Елизавету. Только поздно осознала.

Через какое-то время Елизавета впала в забытье, лекари хлопотали, духовник крестился и шептал молитвы перед иконами, коих в комнате было великое множество.

– Отходит… Господи, спаси и сохрани, помилуй, Господи… – пронесся тревожный шепот, забился во всех углах, вырвался в двери и понесся вестью по дворцу…

– Отошла…

Екатерина встрепенулась. Она продолжала держать государыню за руку, теперь в ней не было жизни. Великая княгиня повернулась к супругу, застывшему у одра. Они переглянулись, не имея сил сказать, да и как сказать, голосом нарушить священную тишину. Екатерина кивнула. Петр Федорович все не решался отойти от кровати, все смотрел и смотрел на покойную теперь уже тетушку, пока не подошел к нему князь Трубецкой и не взял его под локоть. Новый государь встрепенулся, распрямил плечи, выправив осанку и пошел за ним покорно, немного сбиваясь с шага.

«А как же я?! – хотелось спросить Екатерине. – Куда вы уходите?! Нельзя без меня и наследника Павла Петровича! Забыли они, что ли?!»

И услышала приказ от самого порога, где стоял в распахнутых дверях супруг.

– Останьтесь здесь, Екатерина Алексеевна, при теле! – Голос Петра ворвался и привлек внимание – новые ноты, тон, пресекающий всякое возражение.

Как же так? Почему она должна остаться здесь?! Она должна идти с ним к придворным. Встать рядом, как и обговаривали, как обычай требует. Она его супруга… соратник… сообщник. Их должны видеть вместе! И Павла должны взять с собою! Они одна семья, они – правящая династия!

Но Петр выходит, не дав Екатерине высказаться, напомнить договор.

Он так решил. Он переступил порог и отправился в новую, свободную и счастливую жизнь один.

Створки двери не успели придержать, и они захлопнулись с громким стуком, отсекая все ненужное новому императору Российской империи, оставив коленопреклоненной у смертного одра Елизаветы ее, Екатерину.

Затем в комнатах распахнули двери, в большой зале собрались предупрежденные сенаторы и вельможи, и разнесся твердый голос старшего сенатора князя Никиты Юрьевича Трубецкого:

– Императрица Елизавета Петровна скончалась… Государствует Его Величество император Петр Федорович! Виват!

Вот оно! Тайная организация Воронцова победила – царствует Петр Федорович! Самодержавно! Тихо, бескровно, как и мечталось. Ни к чему, напрасны, оказывается, были страхи, тайные покупки оружия, организация комнатной гвардии для защиты… Напрасны страдания и унижения стольких лет. Екатерина оказалась пешкой. Ее безболезненно обошли и пожертвовали в решающий момент. Получается, без Елизаветы она ничто, никому не нужна…

Из глаз посыпались слезы жалости к себе, к бесправной и беспомощной.

«Господи, спаси и сохрани рабу Твою, Екатерину! Помилуй меня, Господи!.. Сына моего помилуй… Дитя не родившееся помилуй. Меня карай и наказывай, но не деток неразумных…»

– Ваше Императорское Высочество! – донеслось до Екатерины с дальнего угла, кажется, там была маленькая приемная императрицы с отдельным выходом на этаж. Екатерина сначала и не поняла, что зовут ее. Она поднялась с колен и прошла на голос.

В маленькой, заваленной кучей сундуков, ворохом платьев, корзин комнате стояли супруги Дашковы: Екатерина, с глазами мокрыми, но горящими чистым огнем, и князь Михаил Иванович, капитан гвардии. Дашкова порывисто обняла Екатерину и протянула ей платочек.

– Повелите, Ваше Императорское Высочество, и мы тебя возведем на престол! – сказал князь. – Я не шучу! Мой полк и солдаты выступим сей же час!

– Бога ради, о чем вы! Пусть все идет как идет, не нужно крови! Петр Федорович законно вступил на трон…

– Вы не понимаете всей серьезности положения: генерал-прокурор князь Шаховской попросил отставку! – сообщила весьма неприятную новость княгиня Дашкова, Екатерина считала Шаховского порядочным человеком, и это была потеря.

– Кого назначили на его место?

– Глебова пожаловали генерал-прокурором, бездельника вместо Шаховского! И это все Шуваловых дела! – ответила, не сдерживая эмоций, княгиня Дашкова. – Ваших верных союзников уже убирают, решайтесь, Ваше Императорское Высочество!

– Нет, и еще раз нет. Не нужно спешить, не нужно ничего делать. – Екатерина даже сделала шаг назад, обратно, в опочивальню императрицы. – Грех-то какой рядом с гробом вести такие разговоры!

– Дайте сигнал, и мы сдержим слово! – Князь Дашков поклонился и вышел, сурово глянув на супругу. Та не смогла ничего добавить и покорно пошла за ним.

Екатерина вернулась в комнату к телу императрицы. Ей стало холодно – слуги распахнули окна, а на дворе зима. Пришлось послать за накидкой служанку. Тут пришел гофмаршал и передал «повеление» от государя Петра Федоровича. Ей надлежало переодеться в богатое платье и явиться на ужин, через несколько комнат.

– Ужин? – переспросила ошарашенно Екатерина. – Вы уверены?

– Да, Ваше Императорское Высочество, в светлом богатом платье!

Слуги затягивали стены черным бархатом. Звонко стучали молотки, тихо шептались придворные.

«Он сошел с ума? Какое светлое платье, ведь траур!» – но пришлось выполнить волю нового государя, Екатерина переоделась в комнатах сына, что располагались рядом с покоями императрицы, и вернулась опять к покойной, чувствуя себя оскорбленной.

Громко читали Евангелие, Екатерина прислушалась, и слова святой книги постепенно начали ее успокаивать – не ее воля, не ее желание обряжаться в светлое при таком горе. Отвечать будет отдавший приказ.

Прошел час, и раздались шаги у распахнутых дверей.

– Вас в церкви ждут, – это вновь гофмейстер, поклонился и вышел, а Екатерина испугалась – он никак не обратился к ней! Что же происходит там, за покоями императрицы, отошедшей в мир иной?! Что ее ждет, ведь как нарочно заперли здесь…

Она пошла. Покорно. Тихим, размеренным шагом, постепенно распрямляя опущенные плечи, выше поднимая голову, смахивая слезы, что никак не могли остановиться.

В церкви было шумно, светло от нарядов, народу набилось – весь цвет общества. Когда вместо панихиды по Елизавете зазвучал благодарственный молебен императору Петру Федоровичу, Екатерину передернуло, она едва удержалась, чтобы не встать и не уйти. Слова обвинения бились в груди и рвались наружу:

«Не совершайте грех! Отпойте сначала государыню!»

Но все перевернулось, и Екатерина смирилась.

Она с трудом отстояла, выслушивая хвалебные речи в адрес супруга, который не скрывал радости. Семейство Шуваловых и Воронцовых вились вокруг нового монарха, не подпуская никого и не отпуская его от себя.

«Как муха в сетях паука, только заместо одного кровопийца их тьма. А в Манифесте о восшествии на престол не упомянули Павла Петровича, и обо мне ни слова… Я-то ладно, но словно и нет у государя наследника! Неправильно, не по закону какой-то Манифест, а все князь Трубецкой! Но не он один, вон их – рой целый вьется вкруг Петра».

Не скрывая слез, Екатерина пошла к себе, где отдалась печали, заливаясь слезами.

В полночь тихо постучали, вошла Шаргородская:

– Ваше Императорское Высочество, к вам пришли.

– Я же велела сказать, что никого не принимаю!

– Государь!

В комнату вошел Петр Федорович, нынешний облик его изменился. Это не понравилось Екатерине. Вышагивал он степенно, но, будучи временами импульсивен, не мог совладать с привычной поспешностью, отчего периодически срывался на быстрый шаг, позабыв, что спешить ему боле без надобности. И голову начал задирать, выпятив смешно подбородок. А из-за высокого роста не мог разглядеть тех, кто рядом, – потому опять опускал не только взгляд, но и голову. Вся фигура нового императора словно пыталась натянуть на себя новый, подобающий статусу, облик, но сидевший в нем так и не повзрослевший озорной мальчишка вмешивался и создавал сумятицу, разваливал то, что начинало создаваться.

– Мадам, – легкий кивок головой.

«Вот мы и императоры, достаточно для приветствия даме», – оценила приветствие Екатерина, загодя раздражаясь.

– Заметили, как все рады? – государь присел на кровать.

– И вы верите в искренность этих всех?

– Вы злитесь, потому что не в первых рядах? Не лицемерьте, теперь это не нужно – мы свободны! – и император счастливо рассмеялся, тихо, но как-то зловеще.

– Я рада, что все произошло без кровопролития, но не стоит обольщаться в отношении тех, кто всегда был против нас – они затаились и могут внезапно ударить!

– Я уже подписал приказ и отправил гонцов, чтобы освободить и вернуть ко двору Бирона, Миниха, Лестока и Лопухиных. Гудович отправлен послом в Берлин, – задумчиво продолжил Петр Федорович.

– А к Бестужеву?

– Не-ет, – улыбнулся Петр Федорович.

– Почему же? Вы не хотите освободить столь нужного России человека?

– Нужного вам, Екатерина. Человека, который тут же внесет сумятицу при дворе и наверняка возглавит партию ваших сторонников. Вы думаете, мне не известны его взгляды? Ошибаетесь. Очень глубоко, фатально ошибаетесь! Покойная тетушка не раз мне говорила, чтобы я опасался этого хитрюгу-дипломата. Уж он-то своими связями и умением убеждать много бед наделает! Мне не нужен Бестужев. Пусть сидит. И я буду спокоен.

– Вы мне не доверяете?

– Но я же пришел к вам. Если вы не будете вмешиваться в дела государства, которым я теперь управляю, не начнете плести интриги, к которым у вас потрясающие способности, не станете организовывать заговоры за моей спиною, мы будем с вами друзьями по-прежнему.

– А дышать мне будет дозволено? И вы уверяете, что мы – свободны!

– В рамках приличия, мадам. И, раз у нас столь откровенный разговор, запомните все, сказанное мною. Не перечьте мне, и я буду относиться к вам как к другу.

– А Елизавета Воронцова, она тоже будет вашим другом? И есть ли разница между нами? К чему мне готовиться: к семейным отношениям с вами или к каземату?

– О-о-о! Не поверите. Я о Романовне случайно забыл, – рассмеялся Петр Федорович и погладил Екатерину по руке. – У нее есть свои планы в отношении меня, она пока нужна мне из-за семьи, из-за канцлера Воронцова. Не будете совершать ошибок, не будет и у нее власти повлиять на меня в отношении вас, мадам.

– Ваш Воронцов в подметки Бестужеву не годится, еще покойная Елизавета Петровна говорила!

– Зато верен мне. И он… – Петр Федорович прервался, чуть не выдав причины, заставляющие его привечать канцлера. – Нужный человек!

– Ваше право, государь Петр Федорович, не совершите ошибки. – Екатерина откинулась на подушки и повернулась на другой бок, демонстрируя желание закончить разговор. Петр Федорович понял правильно и удалился.

Последующие дни были заняты подготовкой к отпеванию и похоронам, которые поручили Екатерине. Опасаясь что-то упустить или сделать не как положено, Екатерина обратилась за помощью к старым, уважаемым дамам: графине Марье Андреевне Румянцевой, графине Анне Карловне Воронцовой и жене фельдмаршала Аграфене Леонтьевне Апраксиной. Со слезами на глазах они сочли за честь наставлять и помогать в подготовке своей государыни в последний путь.

Больше сорока дней выставлялось в Зимнем дворце набальзамированное тело императрицы Елизаветы, обряженное в богатое, тканное серебром, платье. Лицо покойной, лишенное земных страстей, было спокойно и бесстрастно, нарумянено, напудрено, с подведенными бровями вразлет. Екатерина старалась проводить все время рядом. Пряталась ли от людей, отдавала ли последний долг женщине, которую… любила. Да, именно так! Екатерина призналась себе, что любила покойную, именно она была ее защитницей и опорой все это время. Только вышло-то не так, как мечталось Екатерине Алексеевне, и не так, как мыслила Елизавета. Значит, Богу не угодно! Плакала Екатерина, смиряясь, и в тревожном страхе вздрагивала, едва раздавались четкие приближающиеся к смертному одру императрицы шаги.

Затем тело перевезли в Казанский собор, где поклониться государыне допустят простой народ. Все десять дней Екатерина регулярно приезжала туда и часами, коленопреклоненная перед гробом, вся в черных одеждах, под густой вуалью, плакала и усердно молилась. Приходящие проститься с Елизаветой Петровной толпы людей всех сословий: купцы и солдаты, горожане и ремесленники, крестьяне и священники, нищие – все увидели новую живую императрицу среди свечей и икон, так же, как и они, простые люди, без драгоценностей и скромно одетую в черное, равную им в общем горе. Крестное знамение и коленопреклонение сближают Екатерину с подданными, делают ее ближе и понятнее. Именно такой образ – горюющей женщины у одра с дочерью Великого Петра запоминается и становится для народа святым и праведным, истинно русским, православным. И Екатерина постепенно, день за днем, начинает чувствовать на себе, как от мощного потока прощающихся с императрицей людей начинает исходить тепло, любовь, участие, симпатия. Народ признал ее своей, разделив ее горе.

Из-за хлопот к погребению Екатерина не могла встречаться с Григорием Орловым. Даже записок к нему не посылала. Как никогда она ощущала надвигающиеся на нее тучи со стороны семейства Воронцовых и пыталась найти выход, пожалев, что не послушалась князя Дашкова. Но было что-то нехорошее, неправильное в том решительном действии, что смутило ее тогда, а теперь вынуждало, требовало развития. Внезапная, якобы полученная свобода оборачивалась еще более жестким надзором, грозила внезапными изменениями, и Екатерина растерялась. Новый заговор князей Дашковых или скучная жизнь в заточении? На что решиться? А решаться нужно – Воронцовы изловчатся и вынудят Петра Федоровича жениться на «Мадам Помпадур». Их не остановит и наследник – Павел Петрович. Как спасти себя? А может быть, хватит спасаться?! Сколько можно подстраиваться и угождать то маменьке, то императрице Елизавете, теперь вот Петру Федоровичу, который совсем недавно серьезные вопросы решал только с нею, Екатериной? А не пора ли действовать самостоятельно, пока семейство Воронцовых не устроило против нее заговор и не засадило в крепость? Очень скоро у всех ее недоброжелателей появится огромный, сокрушающий козырь – она беременна.

Глава VII. Противостояние

Январь 1762 – июнь 1762

Во дворце лежала непогребенной императрица, а ее преемник уже наводил порядки, отчего за пределами комнат великой княгини стоял шум и наблюдалась беготня. Екатерина поинтересовалась, в чем дело. Оказалось, Петр Федорович велел приготовить для себя покои через сени, те, где жил Александр Иванович Шувалов. А в его комнатах, возле Екатерины, теперь будет жить графиня Елизавета Романовна Воронцова.

– Да-а-а, смешны дела рабов твоих, Господи! – Екатерина велела закрыть дверь, чтобы не мешал шум, и огорченно хлопнула кулачком по подлокотнику – она никак не ожидала столь тесного и беспокойного соседства. Теперь во все глаза глядеть нужно, чтобы Орлов мог незамеченным проскочить мимо чужих глаз, такого громилу никак не упрячешь… Да и за другими гостями из числа друзей тоже подглядывать будут тайно ли, открыто, а уж сочинят!

Только новые покои счастья Воронцовой не принесли, в первый же вечер вселения до Екатерины донесся шум и крики:

– Нет. Я поеду! Вы не посмеете меня оставить вечером одну!.. – пробивался сквозь стену голос фаворитки, потом послышался звон разбитого стекла, затем упало что-то потяжелее. – Вы – свинья! – далее последовали выражения русского народного, от которых уши Екатерины покраснели, и она предпочла прикрыть двери в смежную комнату.

«Новоселье удалось!» – не скрывая радости, Екатерина бросила взгляд в окно, подышала на изморозь, протерла стекло и увидела, как государь шустро сбегает по лестнице и садится в карету сам, без Елизаветы.

На другой день, после обеда, в пятом часу, Екатерина получила письмо от фаворитки, в котором та просила ее прийти к ней. Ей непременно нужно поговорить. Сама прийти не может – лежит больная.

«Что за чудеса? Вчера еще посуду била, забыв о скупости, а теперь заболела?»

Екатерине делать было нечего, скука и печаль одолели, и она пошла.

Фаворитка действительно лежала в постели, шмыгала носом, комкала платочек и гоняла прислугу, требуя подать ей то воды, то яблоко, то гребень, то зеркало. Завидев Екатерину, зарыдала навзрыд, да так, что и говорить не могла, напугав гостью.

– Что с вами, Елизавета Романовна? Вы ужасно выглядите, надобно за лекарем послать, лицо все опухло. Глаз не видать! – расщедрилась Екатерина на комплименты.

– Дайте немедленно зеркало! – выкрикнула Елизавета, заходясь в новой истерике, вот-вот икота начнется, забыв, что в руках у нее требуемый предмет. Прислуга суматошно забегала по комнате в тщетных поисках.

– Стакан с водой принесите! – велела Екатерина.

Прислуга быстро подала. Зеркало полетело в сторону и утонуло в одеялах и подушках, едва фаворитка в него глянула. Стакан Екатерина задумчиво крутила в руках, решая: набрать ли в рот воды и прыснуть на женщину, чтобы истерику прекратить, или так, на голову вылить, может, в чувства придет. Истерика не прекращалась. Фаворитка уже руки начала заламывать, и Екатерина решилась, видно, сказалось, что желание давно уже топилось в глубине души. Легко и изящно, пожалев замысловатую прическу, Екатерина одним махом плеснула сопернице воду в лицо. Та опешила. Всхлипнула, но осеклась, встретив суровый взгляд Ее Императорского Высочества. Истерика со слезами прошла. Екатерина уже обрадовалась, как болезнь зашла с другой стороны – фаворитка бросилась неистово руки ей целовать.

– Мадам, мадам! О чем так горюете? Что случилось-то?

– Умоляю, говорите тише! В той комнате моя сестра, Анна Михайловна Строганова и Иван Иванович Шувалов! Услышать могут!

– Что?! – изумилась Екатерина и громко расхохоталась. – Вы так громко рыдали и бились в истерике, не боясь, что вас услышат, а сейчас боитесь, что услышат меня? Вы в своем уме? Что произошло? Скажите же наконец! Некогда мне сидеть и утешать вас, если вы ничего говорить не хотите.

Вытерев слезы и опустошив нос в поданный загодя платочек, фаворитка наконец-то начала рассказывать:

– Государь наш обманывает меня.

– С чего вы взяли?

– А с того, что позавчера он не пришел ни ко мне, ни к вам. Ночевал у себя, и не один! Только вы слепы и не видите! А ведь вам тоже не выгодна новая фаворитка!

– Вы наивны, как дитя, мадам! Ни одной жене ни одна фаворитка не выгодна, вы не исключение! К тому же ваши намеки и требования к Петру Федоровичу о разводе не делают вас лучше любой другой дамы.

– Вам прекрасно известно, что все эти планы вилами по воде писаны, нужны они моему батюшке в большей степени, чем мне.

– Хватит лукавить, Елизавета Романовна! Я не спорить сюда пришла! Что у вас ко мне?

– Я хочу просить вас обратиться к государю от моего имени, пусть он отпустит меня насовсем к отцу, не могу я больше жить во дворце! – выпалила фаворитка, вновь начав всхлипывать. – Его Величество меня не люби-и-ит, они мне изме-е-ня-я-ют, – и снова разрыдалась.

– С чего вы взяли? Вон, покои выделил, – пожала Екатерина плечами, недоумевая, какую игру затеял супруг, но что-то подсказывало ей – фаворитка не лжет.

– Да, выделил! – согласилась Елизавета, шикнула на девушек и шепотом зашептала: – Вчера я встала рано утром, совсем рано, ибо спать не ложилась, все ждала Его Величество из гостей, надеялась, что зайдет. Он не пришел, зато поутру экипаж подали, я все в окошко видела: вышел Лев Александрович с дамой, усадил ее, сам сел и отъехали. А потом смотрю и дивуюсь наглости девки этой подлой! Нарышкин шторки задвинул, чтоб, значит, никто не рассмотрел – со спины-то не дознаться кто. А в карете-то сразу видать лицо, так она, зараза, змеюка подколодная, нарошно их раздвигает; он опять задвинет, а она вновь раздвигает, чуть не подрались! И что бы вы, Ваше Высочество, знали мою доброту, я-то эту гадюку рассмотрела! Знаю ее имя! Куракина это! Елена Степановна, мало ей покоев вельмож, по всем своими ножками пробежалась, теперь вот на государя нашего покусилась! Ой, беда-беда… – закачалась из стороны в сторону фаворитка.

– Ну, мало ли, – осторожно начала Екатерина, пытаясь разобраться в мыслях и чувствах. – Положение отца Куракиной незавидное, всем известно, что она таким путем решает проблемы князя Апраксина, ей только посочувствовать можно.

– У вас вот выхода-то нет, венчаны вы с Петрушей, а я не хочу, не смогу я такое терпеть, и ни к чему мне спориться с Куракиной, куда уж: ни телом, ни лицом не потягаюсь. Лучше уж сама уеду, чем под смех двора! И еще. Вчера у Шереметевых… Государь грозился арестовать папеньку, но уговорили его не делать поспешных шагов… Никак я не могу здесь оставаться! Помогите мне, Ваше Высочество, ведь я вам когда-то помогла… – напомнила фаворитка старый долг Екатерины.

– Не уверена, что смогу, но я поговорю с Его Величеством, – с этими словами Екатерина покинула фаворитку и направилась в покои государя. Дальше передней пройти не дали – Петр Федорович почивал. Екатерина попросила Нарышкина, бережно охраняющего сон ее супруга, известить, когда он будет готов ее принять.

Часов в семь за нею прислали. Екатерина откровенно рассказала о приглашении и слезах фаворитки, ее страхах и желании покинуть двор. Едва проснувшийся, Петр Федорович с трудом сдерживал раздражение, изредка в его глазах читалось искреннее удивление. Во время разговора вошли Нарышкин и Мельгунов, начавший службу недавно, но весьма преуспевший в налаживании связей.

Когда Екатерина рассказывала о случае с занавесками в карете, друг Левушка покраснел и смущенно, чтобы скрыть досаду, отошел к темному окну, делая вид, что занят созерцанием темной улицы.

«Значит, правда, так и есть – водил ли, выводил, но сестрица Левушки – княгиня Куракина – в постели Петруши побывала, а это уже очень серьезный намек. Пора посмотреть на список дворянских родов!»

– Я бы просила вас, Ваше Величество, объявить свое решение Елизавете Романовне кого другого, но не меня. И позвольте мне удалиться.

Петр Федорович кивнул, смотря куда-то вдаль, занятый мыслями.

Екатерина пришла в свои покои, взяла чистый лист бумаги, начала рисовать линии и вспоминать, кто кому каким родственником приходится.

– Из рода Нарышкиных царица Наталья Кирилловна – матушка Петра I. Отец Левушки – двоюродный брат Петра I. С другой стороны, из рода Апраксиных вышла другая царица – Марфа, но бездетна, тут искать нечего! А вот матушка Левушки – тоже Апраксина, а Куракина – дочь Степана Апраксина. Куда ни кинь – Апраксины-Нарышкины. Особой дружбы с Воронцовыми они не водят, да и сравнить по знатности их нельзя! Получается еще одна политическая партия при дворе, но более родовитая, с древними корнями? А Панин Никита кто тогда? К кому его записать? Или… еще одна партия? Ох, как же тяжело без Бестужева, – вздохнула Екатерина, напрягая память. – А Панин у нас опять же – родственник царицы Натальи Кирилловны, через генерал-губернатора Киева Михаила Ивановича Леонтьева. Уф! Куда я влезла!.. Моя верная Дашкова с мужем… Кажется, и есть ответ – сама-то Екатерина из Воронцовых – родная сестрица Елизаветы, а муж ее опять же – родственник Натальи Кирилловны. Не хотят ли Нарышкины возвыситься, могу ли я им доверять? Получается, Елена Куракина не просто так к Петруше в постель прыгнула, ой! Да что это я нервничаю! У нее же муж живой и здоровый, да еще и детей выводок. Нет-нет, время просто убила, разбираясь в родственных связях!

Так и не выяснив, что пыталась найти, Екатерина собралась спать, как происшествие с фавориткой получило продолжение – Елизавета Воронцова просила принять ее, потому что получила высочайшее разрешение покинуть двор.

– Ой-ля-ля! – смогла выразить удивление Екатерина и послала передать фаворитке, что примет ее. Двери в передней оказались открыты, и она увидела большое оживление: Мельгунов и Нарышкин наперегонки бегали из комнат государя в покои фаворитки. Эти перемещения были настолько забавны, вызывали кучу вопросов, что Екатерина решила дождаться окончания суматохи и постараться полностью выяснить, чем все закончится.

Закончилось все прозаически – к фаворитке направился Петр Федорович, да там и остался. Из-за стены доносились некоторое время крики и топот, но посуду не били и скоро угомонились, дав Екатерине возможность выспаться.

Елизавета Воронцова осталась при дворе.

Друг Левочка пытался выяснить, что же помешало Екатерине настроить Петра Федоровича против фаворитки. Он искренне не понимал, почему, имея возможность изгнать Елизавету Воронцову, Екатерина проявила участие; она отшучивалась, уходила от прямых ответов, весело смеялась, но не открылась.

С большой осторожностью Орлов все же смог проникнуть в покои Екатерины, которая приказала Шкурину наставить ширм в спальне, вдруг кто войдет, будет куда гвардейца спрятать.

Орлов вошел, скинул плащ на кресло у камина, чтобы просох, – на улице шел снег, и осмотрелся. Екатерина мелкими шажками подошла к любовнику и обняла его.

– Думала, не дождусь никогда… Соскучилась за тобою, Григорий…

– Лучше бы ко мне приехала. Спокойнее было бы. Я теперь как на муравейнике голым задом сижу, никакого настроения…

– Знаю. Сложно и опасно, но выйти не могла. Да и пока государыню не похороним, долго еще не смогу к тебе бегать. Чай, не фрейлина, должен понимать! – обиделась на холодность Орлова Екатерина и отошла, но потом не выдержала и вновь прижалась к нему. Он присел на диван, усадил ее к себе на колени. Дергаться и трусить не привык, но не было приятного в осознании, что через несколько стен находится государь, простой бы вельможа… Тепло от камина обогрело, да тело Екатерины уже плавилось в его руках, все теснее прижимаясь и ласкаясь. Руки сами пошли путешествовать… Губы ответили на зов, смелый и жадный, что пронял и выдернул из оков благоразумия. Опять есть только он и она, и пусть летят в тартарары империя и император, дворцы и палаты, но ему уже безразлично, где он: на соломе в конюшне или на простынях, небо над ними или балдахин с золотыми кистями, что в такт качаются.

– Округлилась ты, матушка, похорошела, – Орлов нежно провел рукой по ее животу. – Что делать думаешь? Ладно, пока юбками и хитростями скроешь, а рожать как – через стену Лизавета, через коридор – государь, боюсь за тебя, как подумаю.

– Не знала, не ведала, что так выйдет, – вздохнула Екатерина, прижимаясь к любовнику. – Придумаю. Только ребенка рядом оставить не смогу – Петру никак не докажешь, что он отец: не был у меня, не подгадала я, да и время другое. Нет у меня больше власти над ним, не заставлю. А как прознает про беременность, точно развод сделает. Нет теперь моей защитницы – Елизаветы Петровны. Я уж все варианты перебрала, ничего на ум не идет. Кругом одни политические партии, каждый норовит влезть в доверие к государю, другого утопить. А я в стороне стою… не вмешиваюсь.

– Эх, Катерина! Что ж ты за женщина?! Плачешься-жалишься, а про меня и не подумала.

– Да что мне, Гришенька, думать, чем ты помочь можешь? – рассмеялась Екатерина, заглядывая в глаза. – Мне остается только самой и выкручиваться!

– Отчего это ты меня метелкой выметаешь? – отстранился и сел на кровати Орлов, не обиделся, не рассердился, скорее удивился. – Я в вельможи не лезу, да и не выгоден буду тебе в роли сей.

– Чем же ты мне сейчас можешь помочь?

– Вспомни покойную Елизавету, как она на престол взошла? С чьей помощью?

– Сравнил! Она дочь государя, а я?

– А ты мать наследника престола. Чую, государь наш еще наворотит дел. Уже сейчас гвардия его не жалует. Об тебе слова плохого не слыхал. Подговорю солдат, офицеров, тихо, осторожно… Много ума не нужно: там недовольные, тут. У меня и четверо братьев есть, они в полках своих разговоры поведут.

– Не дело ты, Григорий, предлагаешь! Разговоры ваши в Тайную канцелярию вас прямой дорогой и приведут!

– Значит, судьба такая. А ты подумай, Катя, хорошо подумай, потом скажешь, что решила. На меня и братьев можешь рассчитывать. Мы слов на ветер не бросаем. Сказал – сделаю. Только надоело мне тайком тебя любить. Думай!

И Екатерина, смущаясь, ибо не могла ответить – куда Петра Федоровича девать при таком раскладе, думала и рассуждала. В ней теплилась надежда, что с Петром удастся договориться, отношения будут ровными – вон сколько венценосных особ без любви живут, а они с Петром чем хуже, только бы с беременностью удалось все решить тихо. Да и заветную императорскую корону очень из рук выпускать не хотелось – столько пришлось перетерпеть.

После похорон императрицы некоторое время двор погрузился в тишину – не было скандалов, ссор, куда-то исчезли интриганы и сплетники. Екатерина наслаждалась покоем и была удивлена, когда к ней потянулись вельможи, которые раньше старались ее не замечать. Первым посетителем оказался Никита Панин. Сначала Екатерина думала, что возникли вопросы по воспитанию наследника – Павла Петровича, но Никита Иванович положил перед Екатериной пачку исписанных листов и попросил найти время для изучения документа.

– Почему мне? Почему не Его Величеству? – поинтересовалась Екатерина. – Не считаете ли, Никита Иванович, что у меня есть хоть крупица той власти, чтобы влиять на продвижение вашего проекта? Уверяю – это не так. Тут уж лучше к другой родственнице обратиться – Елизавете Романовне, уж она лучше поспособствует продвижению вашего проекта.

– Ваше Императорское Высочество, моему проекту нужен чтец умный, далеко вперед смотрящий, вопросы, что здесь изложены, касаются больше будущего России, а я его, простите мою дерзость, связываю с вами, – поклонился Панин, умело замаскировав приверженность к ее персоне.

– Приятно льстите, Никита Иванович, скажите коротко, о чем писано в бумагах?

– Коротко не получится, Ваше Императорское Высочество, вчитываться и обдумывать нужно.

– И кто надоумил ко мне обратиться? – подошла с другого бока Екатерина, она никак не могла понять, что же вельможе от нее нужно. Верить вот так, запросто, она не спешила – научена.

– Недавний долгий разговор с племянницей моей – Екатериной Романовной Дашковой, как многие утверждают, Вашим искренним и верным другом.

– Я внимательно прочту ваши предложения, – улыбнулась Екатерина. Теперь обращение к ней Панина выглядело как консолидация и расширение небольшого круга лиц, принадлежащих к высшему сословию дворян. Если Панин голову склонил и признал, знак: он не юная девица Дашкова, он серьезный политик, к его словам могут прислушаться.

«А Дашкова-то не обманула, разговоры ведет, мнение не изменила. Если ей удастся всех первых лиц государства вокруг меня организовать, то дело может положительно устроиться, вот только б Петр не упрямился, да и Тайная канцелярия не прознала, а то планы и разговоры всех на плаху приведут».

Вечерами Екатерина читала и перечитывала документы Панина. Многое ей не нравилось, кроме одного – в его планах не было Петра Федоровича. Ей отводилась роль регента при малолетнем сыне-наследнике. Но никто же не заставляет ее говорить и спорить, «потемнит», мнение пока говорить не будет, важное уже свершилось – ее во власти видят фигуры знатные в России, как оно дальше сложится, потом увидит. Есть у нее верный Григорий, о ком она никому из заговорщиков говорить не будет. А в нужный момент посмотрит, устроит ее регентство при наследнике Павле, или что другое получится.

После похорон Елизаветы Петр развил бурную деятельность. Екатерина диву давалась, откуда такая прыть взялась. С утра государь сиживал в кабинете и писал указы, приказы, готовил манифесты, принимал кучу народу, потом ехал в Сенат, легкомысленно и без охраны. Первым делом Петр снизил налог на соль и отменил таможенные пошлины.

Это приветствовали все граждане империи.

Роспуск Тайной канцелярии и запрет пыток изначально вверг общество в шоковое состояние, а потом – повсеместное ликование.

Имя Петра Федоровича славили и благословляли.

Лишь Екатерина оказалась недовольна, немедленно отправившись к супругу за разъяснениями.

– Почему вы отменили Тайную канцелярию? Кто теперь будет защищать вас и вашу семью?! – от порога начала она.

– Я думал, вы обрадуетесь, – удивился Петр. – Одно напоминание о притеснениях и слежке за нашей жизнью в прошлом должно было заставить вас радоваться, ликовать! Одно напоминание о Шувалове, об их всевластии, и меня бросает в дрожь! Человек должен быть свободен! Никаких пыток, никаких розог! Уважение человеческого достоинства должно стать повсеместно!

– Мне нет дела, пытают ли преступника, мне есть дело до более важных вещей: кто позаботится о нашей безопасности? О безопасности самого существования династии! Кто будет отслеживать заговорщиков?! Уж не хотите ли сказать, что враз исчезли люди со злым умыслом? Что нам нечего бояться? Вы смешны в своей наивности, Петр Федорович! – выпалила, не сдерживаясь, Екатерина и тут же поняла выгодность создавшейся ситуации. Нет слежки – так просто заговор или мятеж не откроешь.

«Получается, если Орлов не обманывает, начнет вести разговоры среди гвардейцев, то донести на него будет некому?»

– А мне нет дела до ваших вредностей, мадам! Прошу простить меня, но я занят, ступайте к себе, – побледнел обиженный непониманием Петр и указал Екатерине на дверь.

Екатерина в свою очередь тоже спала с лица, такого еще не было – ее выставляли за дверь. Переменился Петр Федорович, ой переменился…

Новшества на этом не закончились, Екатерине казалось, что еще немного, и Петр отменит вообще все границы, но пока что он издал «Манифест о даровании вольности и свободы российскому дворянству».

Его восприняли с радостью и ликованием, но не Екатерина.

– Можно подумать, дворяне – это крепостные! Вы смешите весь мир, Ваше Величество! Вы как маленький ребенок, которому в руки попалась долгожданная игрушка!

– Я всегда считал вас просвещенной женщиной, не ожидал такой странной оценки моему достойному труду!

– И кто ж теперь в армии останется? Кто государство защищать будет, все по заграницам разбегутся, в имениях осядут!

– Дворянин вправе выбирать сам: идти ему на государственную службу или на военную! – защищался Петр. – Читайте внимательно документы, мадам! Это лучшее, что я создал и смог подарить своему народу! Идите и молчите, мадам, и не вмешивайтесь в дела, в коих ничего не понимаете!

А Екатерина удивлялась – раньше они понимали друг друга в делах, сейчас же полный разлад.

– Не спешите меня выставлять за дверь, я не «Мадам Помпадур»!

– Тогда куда исчез ваш ум, мадам?! По какому праву вы мне указываете, без моего на то соизволения, что и как я должен делать?! Оставьте меня!

Все эти «воли и свободы» ничто по сравнению с реальной опасностью, которая нависла над императорским домом Романовых, Екатерина ее чувствовала. Она о ней знала, ибо сама уже дала толчок к разрушению.

Стоило Петру Федоровичу намекнуть на подготовку к секуляризации церковных земель – война с Пруссией требовала огромных средств, как Екатерина вновь восстала. Она яростно доказывала супругу, что эти действия, совместно с запретом на гонение старообрядцев и позволением вернуться им в Россию, наносят непоправимый вред его правлению; указание, чтобы священники получали жалованье, подобно протестантским пасторам, вообще может вызвать бунт церкви, причем вполне заслуженный.

– Вы не хотите понять страну, ее уклад и быт! Это не Европа, вы, в конце концов, правите Россией или немецким княжеством?! – не подбирала слова Екатерина и получала в ответ надутые губы и сердитые взгляды от государя.

– Я продолжаю дело своего деда Великого Петра! Тетушка тоже предпринимала шаги в этом направлении! Что вы, мадам, вешаете на меня всех дохлых кошек?! Я стремлюсь сделать Россию современной страной!

– Да, а к чему тогда вы тащите всю немецкую родню в Россию? Вы повторяете ошибки прежних государей! Для чего в Петербург пригласили голштинских родственников: принцев Георга Гольштейн-Готторпского и Петра Гольштейн-Бекского, да еще обоих произвели в генерал-фельдмаршалы?! За какие военные заслуги перед государством?!

– Я планирую воевать свое наследство у Дании! Невозможно оставлять столь важный Шлезвиг в руках противника!

– Но позвольте, у нас уже несколько лет идет война с Фридрихом, а вы собираетесь развязать новую, с бывшим союзником?!

– Повторяю, Шлезвиг необходим России, если вы ничего не смыслите в военных и политических делах, не вмешивайтесь, мадам! У меня есть советники более искусные, чем вы!

– Ваши советники понуждают вас делать ошибку за ошибкой! Государь, остановитесь!

– Ступайте к себе, мадам! Займитесь своим здоровьем, а то скоро Романовна окажется стройнее вас, и я вынужден буду ограничивать вас в еде! – брезгливо скривил губы Петр Федорович.

Екатерина вспыхнула, залилась краской и поспешила уйти. Петр явно дал понять – ему известно о ее беременности. Гадать, кто предал, она не стала, отнесла все на недостаточное усердие портного и плохо уложенные складки платья. Убаюкивало отсутствие приказа заточить ее в крепость и обвинение в прелюбодеянии. Раздражительность же Петра усиливалась с каждым днем, разваливая хрупкий мир, на который Екатерина уповала.

В марте прибыл прусский посланник Фридриха – барон Гольц, которого новый государь принял ласково и любезно. Императорский двор с удивлением отметил необычайное оживление в отношениях канцлера Воронцова с прусским посланником. На одном из обедов, в кругу приближенных лиц, Петр Федорович заявил Гольцу, что будет рад принять проект мирного договора, предложенный Фридрихом II. Барон Гольц подсуетился, сообщил своему королю, и он не замедлил воспользоваться предложением – прислал проект мирного договора.

Петр, не раздумывая, поставил свою подпись. Именно необдуманность, нежелание рассмотреть документы и разобраться и его слепое обожание и восхищение Фридрихом исключили возможность советников разобраться в предложении прусского короля.

Канцлер Воронцов попытался возражать против прусского проекта, в котором Россия не претендовала ни на что, уступала завоеванную Восточную Пруссию, но барону Гольцу, в личной беседе с Петром, удалось переиграть канцлера – он добился полного одобрения проекта. На долю Воронцова выпала только «честь» переписать набело одобренный императором договор. Любовь и уважение к противнику – Фридриху – лишила Россию всех завоеваний. По столице поползло искреннее возмущение, в полках, в гвардии ругали на чем свет нового государя.

Именно в этот момент Екатерине удалось улизнуть из дворца в квартиру, что снимал Орлов. Любимого она застала за столом, в расхристанной рубашке, с большой кружкой в руках и кувшином вина на столе. Мутный хмельной взгляд гвардейца сфокусировался на гостье, но вновь устремился к потолку.

– З-здравия желаем, В-ваш-е Высочество! – пробормотал Орлов, вместо обычного «Катенька, жизнь моя!».

– Что же вы, батенька, так надрались, записку от меня получил, предупредила же, что буду в это время, – обиженно молвила Екатерина, морща носик от винных паров – видать, любовник давненько сидел в обществе кувшина и вина.

– Поминаю погибшую воинскую славу своего Отечества, Ваше Высочество!

– Да что же ты заладил «Ваше Высочество»! Очнись, Григорий!

– Для чего? Чтобы… – Тут из Орлова полился русский народный, присущий разговору завсегдатаев кабака, а не с дамой, сдобренный красноречивыми жестами, в которых Орлов четко выразил мнение: он не намерен трезветь, чтобы обслужить жену государя, которого проклинает все российское воинство.

Екатерина испуганно присела на лавку и внимательно, не замечая, как горят ее уши со стыда, отделила выражения от сути и облокотилась на стол.

– Меня-то почто к государю приплел? Нашел чем потчевать – маты и непристойности выговариваешь, а моя ли подпись под тем документом? Вот так и доверяй твоим словам! А я и уши раскрыла, поверила тебе.

– Ты поверила мне? Эка невидаль: баба мужику поверила! Тут гвардия, солдаты… Народ поверил Петру Федоровичу, а он нас мордой в дерьмо и окунул, подлец! Да не сверли ты меня глазами своими! Что все говорят, то и я вторю. Ты бы в казарме послушала…

– От тебя достаточно услышала.

– Да пойми же ты, Катя, не простят такое государю, не мы, так другие найдутся, действовать нужно, слышишь?!

– Так кто тебе мешает, Григорий? Действуй…

Княгиня Дашкова зачастила к Екатерине, тратя огромные усилия, чтобы расшевелить ее. Она подробно докладывала, с кем и о чем говорила, кто из дворян и сенаторов является безусловным сторонником Екатерины, а кто пока сомневается и из лености не желает принимать какую-либо сторону. Ее Высочество согласно кивала головой, показывая заинтересованность, чем непомерно воодушевляла и радовала подругу. Та уверовала, что наконец-то Екатерина Алексеевна решилась, поддерживает заговор, и увеличила активность.

Екатерина почувствовала приближение схваток теплым апрельским утром. В соседней комнате громко веселились придворные – гости Елизаветы Воронцовой, слышался и голос государя. Екатерина расположилась на диване, спиною к выходу. На ней были рубашка и шаль. Шаргородской она велела всем говорить, что плохо себя чувствует и не принимает – простыла на прошлом куртаге. Обычно ей переставали докучать визитами, но не в этот раз – с разными поручениями приходил Левушка, внимательно и обеспокоенно всматриваясь в безмятежное лицо Екатерины, начиная разговор ни о чем, который грозился затянуться на неопределенное время. С болтовней друга Екатерина справлялась быстро, не показывая, что друг раздражает присутствием. После его ухода лицо ее искажалось болью, которую удавалось на время скрыть, она тяжело поднималась и начинала ходить. Иногда, не имея сил сдержать, ее сомкнутые губы размыкались и издавали тихий стон. Тогда Екатерина вновь присаживалась и облокачивалась на спинку дивана.

– Сын Шкурина в гардеробной? – поинтересовалась Екатерина, чувствуя: она скоро лишится последних сил и не сможет терпеть боль от схваток: они участились и стали продолжительнее.

– Да, ваше Высочество, ждет, – ответила верная Шаргородская. – Велите позвать?

– Нет. Отправь домой. Пусть скажет, что больше не надобен, а-а-ах… – лицо Екатерины исказила гримаса. Зародившаяся в спине крохотная капля боли по крутой спирали начала свой путь, разрастаясь, выламывая и выкручивая тело.

Шаргородская бросилась из комнаты и, найдя сына камердинера, передала ему слова госпожи, затем взяла мальчика за руку и быстрыми шагами отправилась на конюшню.

– Не жалей коня! – приказала Шаргородская и вернулась в покои Екатерины. Та вновь путешествовала от дивана к секретеру, от секретера к окнам, держась за спинки стульев. Второй рукой она гладила поясницу.

– Ты все приготовила? – с трудом разомкнула губы Екатерина.

– Да.

– Ждем.

За перегородками в покоях Воронцовой все так же веселились придворные. Екатерина подошла к окну и застыла. Ей пришлось долго ждать, всматриваясь в даль, туда, где находился дом верного слуги. Наконец Екатерина увидела, что с нетерпением высматривала вдали – темный дым высоко поднимался над крышами города и был отчетливо виден на фоне синего неба.

Из окон послышался голос Воронцовой:

– Господа! Господа! Смотрите: пожар! Ваше Величество, пожар!

– Вот и развлечение!.. – отозвался голос Петра Федоровича.

Застучали каблуки в коридоре, громкие голоса веселых гостей Воронцовой стихли в общем гуле. Екатерина улыбнулась – все складывалось, как и было задумано, – она очень хорошо знала супруга и его маленькие страсти, в этот раз расчет делался на любовь Петра Федоровича к пожарам и их тушению. Теперь во дворце и ее покоях никого нет – фрейлины тоже побежали смотреть на пожар, их отпустила Шаргородская. Женщина споро вытянула матрас из гардеробной и расстелила его на полу, покрыла чистой простыней и сбегала за остальными вещами, которые могли понадобиться при родах. Екатерина уже с трудом передвигалась по комнате, обеими руками поддерживая живот.

– Все готово, – сообщила Шаргородская, помогая госпоже опуститься…

Два часа спустя верная служанка передала маленький кряхтящий сверток в руки жены Шкурина, которая тайно пробралась в покои Екатерины и ожидала в гардеробной.

Екатерину уже переодели и уложили на кровать. Она успела бросить взгляд на сына, хватило сил сказать, что желает назвать его Алексеем, после погрузилась в глубокий сон.

Вечером, пропахший дымом, к ней в комнату влетел государь и, разбудив, поведал новость, которая сорвала днем весь императорский двор.

– Мадам, вы не представляете, дом вашего Шкурина сгорел полностью! Пытались тушить, но пламя не дало… Нужно бы помочь, он же ваш верный слуга.

– Вы желаете поучаствовать? – пробуждалась от сна Екатерина медленно, трудно было выражать обеспокоенность за судьбу имущества верного слуги, но, постаравшись, она смогла придать голосу должную тревогу.

Петр Федорович с удивлением посмотрел на супругу, пожал плечами и возразил:

– Почему я должен помогать ему? Он ваш слуга, а не мой… Нет, я сделаю ему подарок, мебель, посуду, прикажу подобрать, но субсидировать строительство нового дома – увольте!

– Хорошо, что вы заговорили на эту тему. Значит, вы дозволяете мне помочь финансами?

Петр Федорович внимательно посмотрел на супругу, чувствуя: она уготовила ему какой-то подвох, но смирился.

– Дозволяю, но все это из вашего личного содержания, не просите большего!.. Я надеюсь, вы поправитесь к торжественному обеду тридцатого числа? Что говорит лекарь по поводу вашего здоровья?

– Мне уже намного лучше, Ваше Величество, – улыбнулась Екатерина, наблюдая, как супруг соскочил с кровати и направился к выходу.

Последующие дни Екатерина оставалась в постели и не принимала гостей, усиленно набираясь сил и обдумывая новый серьезный разговор с супругом, который покусился на святое для империи – преобразование церкви. Об этом ей шепотом поведала Шаргородская, к ней обратился бывший духовник покойной Елизаветы. Екатерина не могла поверить, задавала вопросы и страшилась полученных ответов. По-прежнему не веря, она согласилась тайно принять у себя новгородского архиерея. Оказывается, на днях Петр Федорович призвал его к себе и приказал донести до всех церковнослужителей новое требование: в церкви можно оставить только иконы Спасителя и Богородицы, остальные убрать. Все священнослужители срочным образом должны обрить бороды и отныне носить гражданское платье, как иностранные лютеранские пасторы.

Архиерей, находившийся под впечатлением от приказа государя, говорил тихо, смиренно, но не скрывая изумления.

– Матушка, Екатерина Алексеевна, как же я такое братии скажу? На твою защиту уповаю, только на тебя одна надежда и осталась… Усмири супруга своего, государя нашего, что ж он немцев-то поганых слушает? Мы же веру древнюю исповедуем, как же так? Нам лучше смерть, чем от наших обычаев отказаться… Грех-то какой, матушка…

Екатерина испросила благословения и отправилась на разговор.

Петр Федорович был не один, ей пришлось дожидаться, пока он закончит с делами и примет.

Супруг оказался в хорошем настроении, даже предложил присесть, тут же рассказал Екатерине о многочисленных планах, которые зрели в его голове, проговорив так около часа, государь сообразил, что жена пришла к нему по какому-то вопросу.

– Что привело вас, мадам? Только предупреждаю: у меня не больше часу, потом я еду в Сенат.

– Я пришла поговорить о вашем пожелании священникам ходить в мирском платье.

– Уже доложили?!. Ну ничего не скроешь, что за народ! Скажешь – через сутки уже все государство знает! Искал защиту от меня архиерей ваш?

– Государь, вера православная имеет свои обычаи и обряды, можно ли вмешиваться в них мирской власти, даже если это ваша власть? – Екатерина хотела начать издалека, намеками, но поняла, что тут нужно идти прямой дорогой. – Нельзя же полностью копировать поступки покойного деда вашего. Одно дело – купцам и дворянам бороды брить, другое – на церковные обычаи замахиваться. Священники всегда носили бороды!

– И всего-то, вся жалоба? – рассмеялся Петр Федорович, но оборвал смех, сурово посмотрел на жену, встал, подошел к столу, раскурил трубку и продолжил другим уже тоном: – Я так решил!

– Но церковь…

– Мне повторить? – Петр Федорович начал закипать гневом. – Последнее время вы постоянно чем-то недовольны. Это переходит всякие границы!

Екатерина не испугалась, решив идти до конца.

– Священники не дворяне, вы – не Петр Великий! Обрядность церкви и ее устройство не может подчиняться вашим указам, это не армия!

– Идите прочь…

– Я ваша супруга, Петр, и если вы окружили себя лжецами и подлейшими людишками, то не значит, что я молча постою в стороне и позволю вам совершать глупости!

– Не смейте обсуждать и критиковать мои решения и поступки! – взвился Петр, потеряв терпение. – Я не спрашиваю у вас совета, как мне управлять государством!

– А нужно спрашивать! Нужно советоваться!

– Без надобности! И попрошу вас мне по таким… пустякам более не докучать! Уходите! – Петр подошел к двери кабинета и распахнул ее. – Прекратим наш спор, я не хочу больше ничего слышать.

– Можно писать указы и манифесты, можно объявлять войну кому захочешь, это как игра в солдатики, но не трогайте святое, Ваше Величество…

В сильном раздражении Екатерина вернулась к себе, на немой вопрос Шаргородской пожала плечами и попросила подать шаль.

– Только богу известно, какое решение он примет после нашего разговора. Могу лишь надеяться, что смогла посеять сомнения в правильности его действий. Попытаюсь еще раз поговорить с ним завтра.

– Прошу простить меня, а если государь это делает по наущению, чтобы в дальнейшем с вами развестись? – предположение Шаргородская прошептала, предварительно оглянувшись, хотя в комнате они были одни. – Придворные разное болтают, передали: голштинцы хотят, чтобы он «поскорее разделался с гадюкой».

– Вот как? Ну с них и взять-то нечего – все преданы государю.

– Ваше Императорское Высочество, нельзя вам сидеть и ничего не предпринимать! Так можно погубить себя…

– Ох, Катерина, а что ж делать-то? Не выйдешь же на площадь и не будешь собирать народ…

– Что его собирать? С месяц народ горланит, как напиваются по выходным, ругань и мордобой учиняют… Его ругают… немцев… Особенно гвардейцы стараются: чуть выходные, так все кабаки забиты и ругань стоит выше трубы.

– Будем молиться, Екатерина, Бог подскажет путь, ступай!

…На праздничный обед тридцатого числа Екатерина идти не хотела, но присутствие было обязательным по протоколу. Внутри ее нарастал бунт. Она уже не могла терпеть супруга, который настолько необдуманно принимал решения. Настойчиво вились слухи о разводе. Их приносили слуги, шептала Шаргородская, об этом говорил и духовник Екатерины. Страх потерять все довлел над Екатериной, и она больше не прятала обеспокоенности, только священники призывали к смирению и одновременно просили о помощи, а совместить это она не могла. Чтобы защитить церковь, нужно было ссориться с государем, Екатерина не отступала, решив пожертвовать семейными отношениями, но настоять на своем. Она продолжала ходить к Петру Федоровичу каждый день, надоев ему и разозлив, и в итоге добилась согласия отменить указ о бритье бород и смены сутаны на мирское платье. Поблагодарив, Екатерина облегченно вздохнула – это была большая победа. Теперь, если супруг обратится за разводом, служители церкви поступят, как будет нужно ей. Она получила в союзники могущественную силу, недооцененную государем.

Находясь в приподнятом настроении, Екатерина увлеклась беседой с родным дядюшкой Георгом – принцем Гольштейн-Готторпским – братом матери, темой были успехи другого дядюшки – Петра Августа Фридриха Гольштейн-Бекского, которого еще в январе Петр Федорович назначил генерал-губернатором Санкт-Петербурга. Принцу Петру Августу удалось немало. Он установил пошлины с извозчиков, деньги поступили в казну столицы, а на них в каждом дворе у горожан вырыли колодцы.

– И как Его Величество пережил сей момент? Нет, как он позволил дядюшке, ведь теперь государю ни за что не добежать при пожаре и не поучаствовать. Какое огорчение, – шутила Екатерина, а дядюшка Георг поддерживал ее, посмеиваясь в кулак.

– Почему же не добежать? Теперь улицы расчищены от коров и хрюшек, – принц Георг, веселясь, сморщил нос и тихо хрюкнул, прикрыв пол-лица роскошным платком, – наш губернатор позаботился, сначала он издал указ, запретив горожанам выпускать на улицу скот. Потом, когда никто его не послушался, приказал всех свинок выловить и доставить к императорскому двору. Вот уж не знаю, кто громче кричал – хрюшки или хозяева.

Екатерина заливалась смехом, а дядюшка Георг продолжал шутить, с удовольствием попивая из бокала французское вино. Екатерине очень хотелось расположить к себе дядюшку, из доносов ей стало известно, что он не поддерживает Петра Федоровича в желании воевать с Данией. В этом вопросе ей был нужен союзник, который пользовался доверием государя. Принц идеально подходил для этой цели – обласканный, одаренный, имеющий свое мнение и не боящийся гнева благодетеля. Екатерина наконец-то решилась воспользоваться паузой – принц пригубил вино, она наклонилась в его сторону, решив прошептать на ухо заветное слово «Дания», как Петр Федорович поднялся (он сидел во главе стола) и попросил внимания. Оправив на себе прусский мундир с единственным украшением – большим орденом Черного орла, государь напомнил четыремстам гостям, что собрались сегодня по случаю ратификации мирного договора с Пруссией. Екатерина заметила, как мгновенно изменились лица присутствующих офицеров: вытянулись, углы губ опущены или оскорбленно поджаты, брови насуплены, пальцы крутят ножки от фужеров, у некоторых счастливцев они пусты. Остальные им явно завидуют – государь, видимо, провозгласит тост за бывшего противника Фридриха, и им удастся увильнуть от позора. Ораторствовал государь недолго, в основном о своем счастье жить в мире с Пруссией, завершил же речь неожиданным тостом – выпить за императорскую семью.

Гости шумно отодвинули стулья и поднялись, не скрывая радости – за это выпить готовы все; официанты суетливо забегали подлить в пустые бокалы. Екатерина на противоположном конце стола осталась сидеть, как и положено по этикету. Она поставила бокал на стол и увидела, что Петр Федорович подозвал к себе адъютанта Гудовича и как-то странно смотрит на нее.

Еще более удивительным для Екатерины было увидеть бегущего к ней Гудовича.

– Его Величество спрашивает вас, почему вы не встали, как все гости? – тихо произносит бледный и испуганный Гудович, он от испуга вдруг слегка заикается.

Вопрос настолько странен и непонятен, что Екатерина смотрит в сторону мужа, а потом переводит взгляд на адъютанта:

– Передайте Его Величеству, что я не должна вставать. Так как принадлежу императорской семье почти семнадцать лет.

Гудович удаляется. За столом, кто с нею сидит рядом, застывают с каменными лицами. Екатерина ощущает их напряжение и… молчаливую поддержку.

На другом конце стола Петр гордо стоит, он, выслушав Гудовича, раздраженно ему отвечает, причем говорит что-то нехорошее, гадкое, оно вызывает легкий шум и шевеление замерших гостей, что продолжают стоять.

Теперь Гудович то бежит к Екатерине, то останавливается, наконец, он подходит к ней и застывает, не смея передать слова государя.

Екатерина улыбается, пытаясь догадаться, что же такое сказал супруг. Гудович молчит, медленно багровеет, пытается поправить ворот мундира. И тут раздается голос Петра Федоровича, потерявшего терпение:

– Дура! Мадам, вы сумасшедшая!

Слова и смысл их звучат как пощечина.

Екатерина вспыхивает. Кружево на белой скатерти изодрано в клочья.

– К императорской фамилии принадлежу только я и мои дядья – принцы Гольштейнские!

Слезы сами закапали, быстро-быстро, мелкие горошинки упали на подол и исчезли в богатой вышивке платья.

– Прошу вас, господа, расскажите что-нибудь веселое, – просит Екатерина и смотрит сквозь слезы на графа Строганова и Разумовского. Мужчины пытаются вспомнить и уже наперебой говорят, перебивают друг друга, только бы развеять напряженное чувство неловкости и стыда.

Наконец Екатерина смогла взять себя в руки и высушить слезы. Впервые чужие взгляды ей не в тягость, они излучают участие, обеспокоенность – ее незаслуженно оскорбили и унизили. Она поняла: сейчас, в присутствии дипломатов и принцев, знатных дворян, Петр Федорович отрекся от нее.

Она теперь никто.

Едва выдержав окончание обеда, Екатерина медленно направилась к себе. Поплакать. Подумать. Принять решение и действовать.

Странный четкий шаг за своей спиной она услышала сразу, обернулась и обомлела – шел отряд гвардейцев. Старший взял на караул, замялся сначала, но потом, вместо четкого изложения, прошептал:

– Матушка-государыня, простите нас… Государь велел вас арестовать… Мы постоим у ваших дверей…

«О Господи, помилуй! Арест!!!» – Екатерина ничего не ответила, вошла к себе и плотно прикрыла двери.

– Катя! – громко позвала она Шаргородскую, та от неожиданности испуганно вскочила с кресла. – Меня арестовали! Срочно, попробуй выйти и сообщи об этом… Сейчас на карауле стоят нормальные гвардейцы. Поспешай, пока не сменили их голштинцами!

Шаргородская без лишних вопросов, как была, бросилась к выходу, ей действительно удалось выйти из покоев Екатерины и уйти из дворца. Вернулась она к ночи, когда караул несли голштинцы, но ее пропустили.

– Передала, как просили. За дверью голштинцы.

Екатерина кивнула. Разговаривать совершенно не хотелось. Скандал и арест подвел ту самую черту, после которой нет возврата.

«Я проиграла? Но ведь арест произошел всего несколько часов назад. Интересно, что за всем этим последует: крепость, монастырь? Странно, почему на душе у меня так спокойно?»

За дверью послышался шум, Екатерина повернула голову к выходу из покоев. Шаргородская выпорхнула из гардеробной. Женщины переглянулись.

В распахнутые двери вошел Петр Федорович с дядьями-принцами. Следом на пороге появился князь Трубецкой, но дядя Георг придержал его за локоть и что-то шепнул на ухо, после чего тот поджал оскорбленно губы, развернулся на каблуках и вышел. Двери за ним закрыл караул.

– Я подумал, что разговор семейный, итак мы с Питером тут лишние – вмешиваться в отношения мужа и жены – плохое дело, господа, – миролюбиво проговорил дядя Георг.

– Как видите, не получается ни тихо, ни скромно, – развел руками Петр Федорович. – Екатерина Алексеевна не считает нужным поддерживать меня, она вмешивается во все вопросы! Я вынужден был посадить ее под арест, пока не поздно!

– Ваше Величество, но не настолько велика причина, чтобы так расстраивать Екатерину Алексеевну! – примиряюще произнес принц Георг.

Екатерина глубоко вздохнула, что и говорить, приход гостей в таком составе ее позабавил. Надеяться на разумность супруга она не собиралась, при дядюшках высказать супругу все, что думает о нем и его поведении, ей не дадут, а без выяснения отношений – это просто очередной спектакль. Может быть, в конце объявят о ее дальнейшей судьбе?

– Ну-у-у помиритесь, Ваше Императорское Высочество, и вы, государь! – повернулся поочередно к обоим супругам принц Петр Август, которого лишили возможности спокойно приговорить кувшин с французским вином, который он предусмотрительно придержал напротив своей тарелки.

– Я уже все сказала за обедом! – ответила Екатерина. – Не вижу причины меня арестовывать! При нашем дворе для этого есть более достойные особы!

– Вот! Смотрите! Видите! Никакого уважения! Я не могу и не хочу больше жить с этой мерзкой женщиной!

– Полноте, Петр Федорович! Попробуйте опровергнуть мои слова! Меня не в чем упрекнуть! Я ничего не делала такого, в чем нельзя было уличить вас! Так почему меня нужно посадить под арест?

– Нельзя же все время спорить! Мы здесь, чтобы помочь вам помириться! – Принц Георг присел рядом с Екатериной, взял ее руку и поцеловал.

«А дядюшка Питер займет позиции на стороне Петра?»

– Я не собираюсь спорить, но требую приличий! – приосанился государь.

– Вы хотите сказать, что приличия нарушаю я? – Брови Екатерины взлетели вверх, дядюшка ласково пожал ей руку, но она не обратила на него внимания. Петр начал краснеть, вовремя поняв, куда супруга направляет беседу.

– Что же вы молчите, Ваше Величество?! Сейчас нет посторонних, одни родственники, расскажите им и мне о ваших планах, кто вас подталкивает к разводу со мной. Кто постоянно клевещет. Кто, в конце концов, стоит-лежит между нами! Говорите, опровергайте! А потом вы скажите, в чем моя вина и неподобающее поведение!

– Да вы и сейчас ведете себя вызывающе! – возмутился Петр Федорович.

– Я защищаюсь! Мы ждем! – Екатерина неожиданно наступила на ногу принцу Георгу. Тот размышлял о чем-то своем и подпрыгнул на диване, услышав последнюю фразу, счел разумным ее повторить:

– Да-да, мы ждем!

– Кхе-кхе, – придав осуждающие интонации, кашлянул в кулак принц Петр Август, под маской смущения он тщательно скрывал чисто житейское любопытство. Но, кроме общих фраз, между супругами ничего не происходило, и он уже расстроился: и ссора никуда не развивается, и вино выпьют без него, досада, да и только!

Петр начал вышагивать по комнате Екатерины, изредка бросая на нее взгляд. Он никак не мог произнести ей те слова, которые постоянно слышало его окружение. Теперь государь пожалел, что поддался на уговоры дядюшек и пришел вместе с ними мириться. Он никак не мог вспомнить, что же принцы сказали ему такое, что заставило поддаться на уговоры. И как теперь выкручиваться? Не нужен ему мир, это лицемерие, сущий фарс в семейной жизни! Он выстрадал свободу, он подарил ее другим, и кандалами на ногах висит бывшая соратница!

– Я очень недоволен вами, мадам! Вы вмешиваетесь во все дела, мои проекты. Я решил это прекратить. Вам место в камере Шлиссельбургской крепости. Мне будет так спокойно.

– В-в-ваше Величество! Ну какая крепость! – всплеснул руками, очень по-женски, принц Петр Август. – Мы же с вами договорились! Екатерина Алексеевна милейшая женщина! Вы бы предупредили ее о своем желании и тосте… Ну что вы, право слово!

– Да! – поддакнул принц Георг.

– Я последние три года требую развода, при покойной Елизавете Петровне мне запрещали, а теперь уговаривают этого не делать! – возмутился Петр Федорович. – В чем дело?! Я хочу быть свободным!

– Кхе-кхе, – принц Георг подошел к государю и с некоторой заминкой попытался прояснить позицию, – Ваше Величество, православная церковь против разводов. Насколько мне известно. Вы думаете, что сможете получить у нее поддержку после указа стричь бороды? К тому же вопрос престолонаследия в России такой сложный. Запутанный вопрос. А женщины! Вы не представляете, как вам начнут докучать женщины, если вы станете свободны! Екатерина Алексеевна – сущий ангел! Она устраивает всех! Идеальная кандидатура для семьи!

– Вот! Она и вас очаровала! Мне покойная тетушка Елизавета всегда говорила – будь осторожен с Екатериной! Вы тоже встали на ее сторону! Скажите, мадам, вы хотите развода?

– Нет.

– Видите? Эта женщина постоянно мне изменяет! У нее куча любовников. Она рожает детей…

– Ваше Величество! – возмутился принц Георг, останавливая племянника. – Мы пришли с вами помочь вам и Екатерине Алексеевне помириться. Не нужно никого посвящать в столь интимные вопросы. Пожалуйста, государь! Мы просим вас отменить арест вашей супруги из уважения и хорошего отношения к нам! И, пожалуйста, закончим это побыстрее!

– Ваше Величество, – продолжил Петр Август, который понял, что родственники не раскроют пикантные тайны, и потерял всякий интерес к беседе, стремясь как можно быстрее уйти обратно к веселящемуся узким кругом обществу. – В каждой семье бывает разлад, уверяю вас, как человек женившийся дважды, все жены одинаковы, все они нам досаждают. Какая разница, первая, вторая, третья… – тут принц потерял мысль и замолчал.

Петр Федорович прошелся по комнате в глубоком раздумье и остановился напротив Екатерины.

– Я прощаю вас, мадам, вы свободны! Благодарите наших родственников! Предупреждаю, никаких вольностей, никаких провокационных разговоров. Вы не будете принимать просителей и досаждать их просьбами мне. Вы не будете спорить со мною ни прилюдно, ни наедине. Вы начнете жизнь спокойную и без… – Петр Федорович запнулся.

– Благодарю вас, – спокойно произнесла Екатерина, прекрасно понимая, что дарованная свобода мало чем отличается от каземата. Еще меньше от времен покойной Елизаветы Петровны. Но спорить не стала. Приняла смиренный облик, глаза потупила, руки сложила на коленях. А о чем еще говорить?

– Караула нет, во дворце тишина-а-а! – попыталась обрадовать госпожу Шаргородская, когда Екатерина проснулась.

– Тишина, говоришь? Теперь у нас все время будет тишина, не знаю – радоваться, что никто докучать не будет, или огорчаться, что времена прежние настали.

– Опять? И кого гофмейстериной назначили?

– Пока не знаю. Скажут, если не забудут за хлопотами, а может, сами увидим. Как переезжать начнет.

– Сегодня утром я узнала, государь определился окончательно – поход и война с Данией назначены на июнь. Вместе с армией пойдут полки гвардейцев, и семеновцы, и преображенцы, и измайловцы! Дивное дело! – щебетала Шаргородская, не замечая, как изменилась в лице Екатерина.

«О Господи! Григорий!»

– Вот что, Катерина, постарайся на днях провести ко мне Орлова, ты знаешь, где его найти. Скажешь, разговор серьезный, мало ли когда Петр Федорович надумает переехать в Ораниенбаум.

Встретиться с Григорием Екатерина смогла только через неделю, любимый добыл карету, подкинул монет караулу и увез ее, переодетую в мужское платье, проведать сына Алексея. По дороге молчали, но Екатерина чувствовала, что Григорий сердит, недоволен и готов взорваться. Пробыв у Шкуриных несколько часов, также тайно возвратились во дворец. Григорий рискнул пройти и остаться у нее – теперь Екатерина жила в новом Зимнем дворце, ее покои находились в отдалении от комнат Петра Федоровича, и можно было не переживать, что внезапно появится кто-то из придворных и его обнаружит. Шумное соседство с Елизаветой Воронцовой кануло в Лету, примирившись с женой, государь отвел фаворитке комнаты рядом со своими.

Разговор предстоял тяжелый, долгий, и многое нужно было выяснить сейчас.

– Я чуть с ума не сошел, когда мне сказали о твоем аресте, Катя! Чуть не бросился в полк поднимать гвардейцев. Вовремя брат Алексей остановил. Может быть, хватит так рисковать собою? Знаешь ведь – все готово. Дай сигнал, и мы поднимем людей!

– И я испугалась, – ответила Екатерина, прижимаясь к Григорию и пряча лицо, чтобы он не видел, как на ресницах задрожали слезы. – Как еще Катю успела послать к тебе, чтобы предупредить.

– Ответь мне, зачем ты тянешь время? Для чего? Уж не любишь ли ты своего мужа?

– Зачем бы я тогда с тобой была, если бы Петра любила? Не ревнуй, Григорий. Нет у меня к нему чувств. Ты все забрал! – Рука Екатерины пошла путешествовать по груди Григория, взгляд женщины затуманился, она приблизилась к нему, ища его губы, но он увернулся, чем вызвал удивление и слабый протест. Екатерина легко шлепнула его ладошкой, но смолчала, откинулась на спину, облокотившись на подушки. Хочет поговорить? Пусть начинает – ему убеждать ее, не ей. А она послушает и сделает выводы.

– Затем, что боишься! Он открыто тебя оскорбляет. Развод готовит! Не знаешь, что ли, чем для развенчанных государынь на Руси все заканчивается? В монастырь стригут! По их пути пойти хочешь? О сыне подумала? О наследнике?

– В монастырь? Нет, Григорий, для меня Петр Федорович другую дорогу уготовил, не келью, а камеру в Шлиссельбургской крепости.

– И как мы тебя оттуда вытягивать будем?! Я хочу знать сейчас, когда начнем и что ты решила! – Орлов надвинулся на нее.

– Тут и решать-то, Григорий, нечего. Воронцовы и Трубецкие оттеснили меня от супруга, защитница скончалась, Бестужев мог бы помочь, но не выпустит его Петр. Да и в государстве волнения, а государь их не видит, не предпринимает ничего, только законы и манифесты все пишет и пишет! А о последствиях не думает!.. Церкви не боится. Бога не боится. Никто ему не указ. Мне или с ним на гибель идти, или спасать детей, себя. Только кровь невинную я боюсь пролить, не отмолю потом грехи-то! И сидеть, ручки белые сложив, не могу, и согласиться боязно.

– У нас около сорока человек офицеров, десять тысяч солдат наберем. С нами Семеновский, Измайловский и Преображенский полки. Провозгласим тебя императрицей с наследником, а там куда кривая выведет. Вся гвардия, считай, за тебя! А там и другие перейдут на твою сторону. Не простят люди государю прусского мира и неметчины! Дюже обидел он нас. А тут еще и на Данию воевать отправляет. Когда такое было?! Недавно слух пошел, после войны, значит, он нас, гвардейцев, распустит, не нужны мы ему. Это гвардия не нужна! Да пойми же ты, Катерина, самый подходящий момент сейчас мятеж устроить! Чуток подогреть народ в кабаках, и все – готово. Тебе нужно решаться, пока кто другой не сообразил нашими трудами воспользоваться. Не думала, а?

– Кто это другой? – побледнела Екатерина, дыхание аж замерло.

– Ты вот все на Воронцова киваешь, он-де государя обхаживает да Лизку свою сватает, а есть и другие, не могут не быть! Много на Руси древних родов, возьми хоть тех же Нарышкиных и Лопухиных. Рано или поздно изловчатся и оттеснят Воронцовых, приблизятся к трону, и все. Главное – быстрота.

Екатерина задумчиво покрутила прядь волос в пальцах, вспомнив, как сама пыталась вычислить по знатности родов, кто может стать ей противником из русских дворян. Тогда она так и не нашла ответа. Но если такая мысль родилась у Григория Орлова, в чьих способностях к интригам она очень сомневалась, значит, факт имеет место. И ей действительно нужно решаться, не отдавать инициативу в чужие руки.

– Прав ты, Григорий, во многом. Но как начать? Когда выбрать благоприятный момент, чтобы наверняка?

– Наконец-то!

– Видимо, и деньги нужны? Да немалые, чтобы подкупить…

– У меня касса полковая, Катенька! Хотя достанешь, лишними не будут.

– А когда начинать думаешь?

– А вот как в поход на Данию пойдем, по пути и начнем. Выкрадем государя, да в камеру, что для тебя приготовил в Шлиссельбургской крепости, и определим!

– Легко сказать! Весь императорский двор двадцать первого мая отправляется в Ораниенбаум, оттуда государь и начнет поход. Ты, видать, забыл, что там голштинцы стоят? А они ему преданы, оружие не сложат, да и службу несут не абы как – охраняют его строго.

– Сколько голштинцев тех, а сколько в армии твоей? Эх. Не твоя забота теперича, как и что делать! С офицерами обсудим, на место съездим, оглядим крепость государеву и прикинем сами, как лучше и когда начнем. Дата начала похода известна?

– Сразу после именин.

– Времени подготовиться достаточно – месяц целый! Успеем. Только прошу тебя, голуба моя, поберегись это время! Если не для меня, то для детей своих. Богом заклинаю, Катя! Гони прочь всех просителей и гостей, чтобы ни в чем тебя не заподозрил никто, слышишь?! Сам с братьями все организую, если пойдет что не так, то ты чистой должна остаться, без подозрений.

– Тебя-то принимать можно, спаситель мой? – Екатерина рассмеялась и прильнула к Григорию, который теперь не отстранился, а ответил на ее поцелуй.

28 июня 1762

Прислуга Монплезира еще спала, утомленная подготовкой к празднованию именин государя Петра Федоровича. Мужчина крупной комплекции и высокого роста без помех проник в покои государыни Екатерины Алексеевны. Он тихо подошел к кровати под балдахином и кашлянул. Спящая женщина проснулась сразу, без страха и смущения Екатерина взглянула на человека, что посмел ее разбудить.

– Григорий?.. – прошептала Екатерина. Незваный гость статью и ростом напоминал Орлова, но скорее почувствовав, что это не он, чем рассмотрев, ибо мужчина был укутан в плащ, она встревожилась: – Кто вы?! По какому праву ворвались ко мне?

– Матушка-государыня, простите! Я – Алексей Орлов. Гриша прислал меня. Началось. Нужно немедля ехать в Санкт-Петербург. Собирайтесь!

– Что случилось? – спросила Екатерина, чувствуя, как бешено начало стучать сердце.

– Пасек арестован, и все готово, мы начали.

Екатерина спустилась с кровати, зашла за ширму и сама быстро оделась. Труднее было справиться с длинными волосами, пришлось скрутить их, немного пригладив щеткой. Постояла перед зеркалом, не решаясь сделать последний шаг, после которого уже не будет пути назад. Закрыла глаза. Перекрестилась и вышла к Орлову.

– Государыня, поспешайте, – попросил Алексей Орлов, увидев, как Екатерина уже одетая и собранная вновь остановилась посреди комнаты и повернула к алькову.

«Неужто передумает?! Вот же беда на наши головы!»

Но Екатерина зашла в альков, миновала ширму и остановилась перед стоявшими иконами. Мягкий свет от лампады, одухотворенные лики святых, что строго глянули на нее, не успокоили, а еще больше растревожили, заставили заметаться сомнениями. Екатерина с огромным трудом успокоилась, опустилась на колени, перекрестилась, прошептала молитвы и застыла.

«Я должна дать ответ по сердцу своему, по желанию, по воле. Я заглянула в себя так глубоко, как никогда ранее, и меня не испугало увиденное. Сейчас, когда я говорю только сама с собою, нужны искренность и честность, ибо на кону моя жизнь, честь и свобода, настоящая, а не мнимая, что до сих пор была. Ныне у меня два пути: ждать ареста, бесславного развода, в лучшем случае изгнания, на который Петр не пойдет, либо заточения в казематы. Этот путь указывает мне трусость, с которою я близко не знакома, и мне она чужда. Смирение, которое мне прививали с детства, так и не прижилось, ибо натура у меня цельная и противоречивая, а душа без любви жить не может. Значит, путь в казематы или монашество мне вреден и смерти подобен…

Я имею сторонников, коих не свела, в чем выгоду заметную для себя имею. Милый друг Дашкова с Паниным и дворянами… Вельможи. Чего с них взять? Но революционным духом преобразования Российской империи проникнуты. А если это слова? Мысли. Прожекты, которым не суждено воплотиться в жизнь? Нет. Не на них я должна в мятеже опираться! Армия – вот истинная и грозная сила, способная возвести меня на трон Российской империи. Елизавета покойная на гвардию опиралась, а она дурой не была. Значит, только Орловым верить и с ними идти? Ох. Как же не хочется крови-то…

Господи, прости меня! Прости, что нет смирения в душе моей, что не хочу идти путем великомученицы, что власти хочу, что нетерпение проявляю! Не только о своей судьбе беспокоюсь, о любимой России пекусь, не о славе, а о деле!

Решено: либо плаха, либо царский венец!»

Примечания

1

Nur der verdient sich Freiheit wie das Leben, /Der taglich sie erobern muss! – (с нем.) Лишь тот достоин жизни и свободы, / Кто каждый день идет за них на бой!

Content

Маргарита Свидерская
Юность Екатерины Великой. «В золотой клетке»

Глава I. Под надзором

Глава II. Комнатная гвардия

Глава III. Под колпаком

Глава IV. Первая любовь…

Глава V. «Я позабыл о том, что существует Сибирь…» (С.-А. Понятовский)

Глава VI. «Весь мир к ногам твоим» (Г. Орлов)

Глава VII. Противостояние

Примечания