Шатрова Наталья

Последняя любовь Аскольда

Часть первая

Северяне

Глава первая

880 г. (от Р. Х.)

Весна пришла в северянские[1] края поздно. Лишь боги знают, что задержало ее в пути, но не торопилась она принести людям облегчение после голодной зимы. Наконец появилась, закапала с крыш, зажурчала ручьями. Но удивительно, талые воды сошли небывало быстро, не успев пропитать землю. Жито посеяли в полусухую почву, а затем суховей высушил поля до потрескавшейся корки.

Ах, как ждали люди дождя – живительной влаги, несущей жизнь. Все жаждало дождя, а его все нет да нет, и тучи Стрибог[2] гонит мимо полей, будто наказывает провинившихся в чем-то тружеников земли.

Ярина вздохнула: «Неужто еще одно засушливое лето грядет? Два лета засухи подряд – это слишком. Эту-то голодную зиму пережили, а вторую людям никак не осилить. А тут еще мор какой-то навязался, так и косит людей, будто и вправду смерть с косой ходит. Ослабленным людям трудно совладать с хворью».

В веси[3] и людей-то почти не осталось, многие умерли в страшных мучениях, и нерадостные мысли девушки невольно устремлялись к близким – как бы им избежать этой злой напасти?

Ярина собрала связку хвороста, поднатужилась, приподняла ее и взвалила себе на плечо. Ее девичья хрупкость была обманчивой. Она принадлежала к тем славянским женщинам, которые рождены для нелегкой женской доли. Таким природа дает многое: крепкое здоровье и сильное тело – все это и еще темно-синие глаза, острые, яркие, заглядывавшие, казалось, в самую суть человеческой души, достались ей от отца-славянина. Ну а неземная красота – иссиня-черные волосы до самых колен, шелковистые, мягкие, пушистые; черные брови и ресницы, алые губки и белые зубы – передалась от матери-иноземки, которую отец когда-то привез из дальнего похода на Царьград.

Подошел брат Дар со связкой хвороста.

– Ну что, домой пойдем? – спросил он.

Ярина кивнула. Под тяжестью ноши она не была склонна к разговору.

Они вышли из леса и направились к одинокой старенькой избушке на опушке, стоявшей чуть в стороне от веси. В ней, ветхой, покосившейся, жила вдовая сестра Белава, у которой Ярина и Дар нашли приют после смерти своих родителей от степняков.

Белава же перебралась в эту избушку после смерти мужа, поскольку ее пасынки, поделив наследство отца между собой, ей ничего не выделили. Да она и не просила, приученная с малых лет добывать себе пропитание собственными силами.

Бабушка, мать отца, научила Белаву распознавать травы и лечить недуги, чем и сама кормилась всю свою жизнь. Знания эти передавались из поколения в поколение по женской линии. Вот и Ярина уже понемногу стала приобщаться к навыкам знахарства, но до полного овладения всеми премудростями ей было еще далеко.

Брат и сестра подошли к избе, ветхой, покосившейся, сбросили под небольшим навесом хворост. Дни стояли теплые, но ночи по-весеннему еще были холодны, и Белава, которая была на сносях и дохаживала последний месяц, замерзала, поэтому жилище к вечеру протапливали.

– Я к Пселу схожу, ловушку посмотрю, – сказал Дар, занося часть хвороста в избушку и складывая его у прямоугольной глиняной печи.

– Хорошо. Только не задерживайся. Скоро стемнеет, да и похлебка подогреется быстро.

Дар был младше на год, но выглядел намного старше семнадцатилетней сестры. В нем чувствовалась особая порода: высокий рост, твердая походка, гордая посадка головы, широкий разворот плеч, упругий живот. А своими светлыми кудрявыми волосами, серыми глазами и прямым подбородком с уже заметным пушком он свел с ума не одну девчонку в округе.

На игрищах Дар считался первым заводилой и отличался завидной удалью. В военных состязаниях, устраиваемых иногда старейшинами селений между молодежью, он не знал себе равных, одинаково хорошо владея и ножом, всегда висевшим на поясе вместе с ложкой и кресалом, и топором, и луком со стрелами, которые изготавливал сам. Всем этим премудростям с малолетства обучал его отец, и впоследствии Дар не забывал науку, пополняя ее новыми приемами, придуманными им самим.

Ярина доподлинно знала, что многие красавицы мечтают связать с ним свою жизнь. Сильный, смелый, добрый и отзывчивый – он и впрямь стал бы для кого-то даром судьбы. Но сам Дар пока еще не обращал на девушек внимания. Единственными женщинами, которых он уважал, были его незаурядные сестры, обладающие даром целительниц.

Брат ушел. Ярина поставила на печь горшок с похлебкой, споро принялась растапливать сушняк, ожидая прихода Дара и Белавы. Как это всегда бывает, в одиночестве в голову полезли разные мысли. И хотя Ярина старалась реже вспоминать свое счастливое детство, чтобы не бередить душевные раны, но нет-нет да все же думалось о погибшем отце, пропавшей матери, дотла сожженной степняками родной веси.

Брат и сестра чудом тогда схоронились и перешли к Белаве. Сестра была кровной лишь по отцу, но надо отдать ей должное: ребят никогда не обижала, добротой и лаской помогая забыть горечь потери родных. Маленькая их семья жила дружно: и радость, и печаль, и заботы делили пополам.

Правда, особой нужды не знали – еда всегда на столе, и тело есть чем согреть в морозы. Дар ходил на охоту. Помогал в хозяйстве и небольшой огород при избушке. Основным подспорьем все же оставалось знахарство. Сельчане посещали Белаву часто, тем более что была она единственной на всю округу повитухой.

Жить бы да поживать им счастливо, да в прошлое лето объявился в веси один из пасынков Белавы – Веселин. Влюбилась в него старшая сестра без памяти, а он вскружил ей голову и уехал в свой Киев, даже не ведая, что зародил новую жизнь.

Весной живот Белавы открылся всей веси на удивленье. Зашушукались кумушки у женщины за спиной. Скрывала Белава имя отца ребенка, а для сельчан неизвестность хуже правды. Стали всякое выдумывать. Приписывали ей и ведовство. Якобы она отгоняет тучи и мор на весь наслала, чтобы навредить мужчине, что ее обрюхатил, а свадебный плат на голову не накинул.

Белава на разговоры внимания не обращала, ходила с высоко поднятой головой, гордо продвигая живот вперед. Да и глупо дуться на людей, когда они от нее помощи ждут. Теперь она целыми днями пропадала в селении, разрываясь между больными и умирающими, не ведая, как еще помочь бедным людям. Уж что она только не делала, чтобы облегчить страдания: и травами отпаивала, и рвоту вызывала, и чрево промывала. Но люди умирали в страшных муках, корчась и держась за раздутые животы.

Белава предполагала, что люди с голодухи едят какую-то неизвестную ей траву, но наверняка узнать причину болезни не могла, а сельчане на все вопросы знай твердили: «Ничего не ели, ничего не собирали».

Ярина, ломая и подбрасывая в печь хворост, вздохнула. Да, нынешняя весна никому радости не принесла – ни им, ни жителям веси.

Дверь открылась, и в избушку вошла Белава, устало присела на край приколоченной к стене лавки. Ярина тут же бросилась наливать ей земляничный отвар, восстанавливающий силы.

Беременность не испортила славянской красоты Белавы. Волосы цвета липового меда ничуть не потеряли блеск и не потускнели, на плотном стройном теле не появилось ни капли жира. Правда, белое лицо выглядело уставшим и чуть изможденным, но на нем по-прежнему ярко блестели зеленые глаза – и даже не глаза, а глазищи, как говорится, вполлица.

– Ну как там? – спросила Ярина, чувствуя неясную, непонятную тревогу.

Белава отпила глоток отвара, поданного ей Яриной, и, только прочистив горло, смогла говорить:

– Плохо. Умерли еще двое. Сын моего пасынка Лютого тоже не выживет. Сельчане во всем обвиняют меня. Говорят, что это я с полей воду отгоняю и мор на людей наслала. Лютый вообще озверел, будто с ума сошел: говорит, что меня надо было вместе с мужем отправить на краду[4].

Ярина не стала говорить о беспокоящем ее чувстве тревоги и, чтобы чем-то занять себя, отошла к печи, приподняла глиняную крышку, намереваясь попробовать похлебку. В это время дверь распахнулась, и влетел бледный испуганный Дар.

– Сельчане идут сюда… с вилами. Страшно кричат, угрожают. Называют нас ведьмаками.

Ярина выронила крышку из рук, и та, ударившись об угол печи, раскололась на черепки.

– Я так и знала, – простонала Белава. – Сердце не зря чуяло беду. Скорее полезайте в окно, бегите в лес и не выходите, что бы ни случилось.

– Да ты что?! – Ярина замахала на нее руками. – Никуда мы без тебя не пойдем!

– Ярина, будь умницей. Послушай меня, мне ведь не убежать с таким животом. Я и в окно-то не пролезу, а в дверь выйду, увидят, ринутся в погоню. Тогда все пропадем. Бегите одни! А за меня не беспокойтесь – как-нибудь обойдется.

Белава ощущала уходящее, ускользающее время. Вскоре будет поздно, и ребята не спасутся. Она потеряла самообладание, видя, что они не собираются без нее бежать.

– Ну же, бегите! Кому говорят?! Быстрее!

Грозный окрик сестры подействовал. Брат и сестра бросились к узкому проему оконца. Первой пролезла, обдирая в кровь руки, Ярина. Следом потянулся к оконцу юноша.

– Дар, подожди!

Белава подскочила к нему, сунула в руки маленький мешочек с монетами, которые копила всю жизнь. Парень растерялся и молчал, глядя на женщину жалобными глазами.

– Иди! Иди!

Она настойчиво подталкивала его, и позднее Дар не мог вспомнить, как он вывалился из окна.

– Идите в Киев, – донеслось из избы. – В торговом посаде спросите Веселина… я думаю, он не оставит вас, поможет… Бегите! Скорее…

Ярина и Дар побежали к темнеющим впереди деревьям, слыша за спиной нарастающий жуткий гул разъяренной толпы.

Брат и сестра смотрели из-за деревьев на неясные очертания людей у избы: что они делали, в сгущающемся мраке не было видно. Вдруг мелькнула искра, и тут же вспыхнул огонь, осветив загоревшийся сруб, осенив их страшным прозрением.

Ярина закричала и рванулась к горящей избе, замечая, как во сне, повернувшиеся на ее крик лица, мелькавшие на них отсветы огня. Кто-то махнул в ее сторону рукой. Дар в отчаянии схватил сестру за рукав и потянул назад…

Они продирались сквозь деревья, отчетливо слыша сзади шум погони, но спасительный мрак чащи уже смыкался над ними, скрывая от преследователей. Ребята неслись, не разбирая дороги, пока не выбились из сил.

Ярина споткнулась о корень дерева, упала, но не поднялась, а так и осталась лежать ничком, обессиленная бешеным бегом. Подбежал Дар, схватил за плечи, помогая подняться, но она прошептала:

– Оставь меня… не могу больше… нет сил, – и устало закрыла глаза.

Юноша опустился на пожухлую после зимы траву, прислонился к шершавому стволу дерева. Отдышавшись, к нему подползла Ярина и прикорнула рядом, прижавшись к его боку.

– Дар, за что они так с Белавой?

– Засуху, мор – все свалили на Белаву, – горестно произнес юноша.

– Может, вернемся? Может, это шутка, и Белава жива?

– Замолчи, Ярина, у самого на душе пакостно.

Ярина притихла, изредка всхлипывая и шмыгая носом. Но думы о сестре не давали покоя. Почему случилось это несчастье? За что боги разгневались на них?

Ночь подкрадывалась со всех сторон, и, чтобы не видеть жуткие очертания деревьев, пугающих своими скрюченными ветвями, измученные ребята закрыли глаза и вскоре незаметно для себя уснули.

Проснулись сразу оба: то ли заяц мимо проскакал, то ли белка с дуба на дуб перемахнула, или еще что потревожило сон. Они вскочили на ноги, испуганно озираясь по сторонам. Но ничто не нарушало покоя утреннего весеннего леса, кроме радостного щебета птиц.

Лес медленно отходил от долгой зимней спячки. Открытые поля давно ждали влаги, а здесь земля была еще сыровата, и из глубоких низин тянуло снежным холодом. Из-под прошлогодней травы и опавшей листвы настойчиво тянулись вверх новые зеленые ростки.

Потоптавшись немного на месте, брат и сестра побрели, старательно обходя полусгнившие завалы, продираясь сквозь заросли лесных диких кустарников.

О Белаве не говорили. События прошедшего вечера не оставляли надежд на благополучный исход. Оба это понимали, но в глубине души каждый надеялся на чудо. Они не видели ее мертвой и хотели верить в то, что она жива.

После обеда небо заволокло огромной темной тучей. Хлынул крупный дождь, в одно мгновенье промочив их насквозь. С тоской они смотрели на потоки воды. Если бы дождь пролился на день раньше, то сейчас они не стояли бы сиротливо в лесу под редкой кроной дерева; и ничего не случилось бы с Белавой.

Тягостная боль от бессилия и несправедливости случившегося охватила Ярину. Девушка шмыгнула носом, сдерживая рыдания, но не сумела и расплакалась. Дар стоял молча, не успокаивая ее, потому что сам еле сдерживался, заглушая в себе желание завыть в голос.

Глава вторая

Огромная ладья рассекала воду, ходко скользя вниз по течению Сейма. Борта, напоминавшие сложенные крылья птицы, и выдолбленная птичья голова на носу придавали ей сходство с гигантской сказочной жар-птицей.

Ярина и Дар, плывущие на ладье, не переставали удивляться, как такая махина стойко держалась на воде и не тонула. Привыкшие с детства к маленьким плоскодонкам, они, впервые увидев это чудо, поражавшее своими размерами и мощью, замерли в изумлении и долго не могли прийти в себя от захватившего дух восторга.

Погода стояла жаркая. Солнце немилосердно палило с небес, раскаляя палубу. По обнаженным спинам гребцов струился пот, стекал с волос на лоб, застил глаза. Выносливые мужчины, казалось, не замечали ни пекла, ни пота, слаженно и размеренно поднимали и опускали весла, вытягивая хриплыми голосами монотонную песню.

Ярина сидела на голых досках палубы и рассматривала прибрежные земли, мимо которых скользила ладья. На правобережье часто встречались северянские веси с наполовину ушедшими в землю избами. По левому берегу тянулись непролазные дремучие леса, из которых Ярина и Дар не так давно выбрались.

После гибели Белавы они долго плутали, боясь ненароком вернуться обратно в свое селение, в конце концов заблудились. Даже Дар, охотившийся в этих местах, раньше не забредал так далеко.

Блуждая, они потеряли счет дням, оголодали – весной в лесу не наешься – и пугались похожести встречавшихся им мест. Не иначе леший их водил. Они поднимались на лесистые холмы и спускались в грязные овраги с мелкими ручейками, продирались через кусты и заросли и невольно думали, что навсегда сгинут в этом мрачном лесном царстве. Но судьба отнеслась к ним благосклонно и вывела все же к веси у полноводной реки.

Добрые люди дали ребятам приют, сытно кормили и не попрекали дармоедством.

Всем на вопрос, кто они и откуда, брат и сестра рассказывали историю, которая произошла с ними два лета назад, когда они лишились родителей при набеге степняков. Историю эту они перенесли в настоящее время и снабдили новыми подробностями о том, как они, спасаясь, убежали в лес, заблудились и вышли к чужой веси.

Сердобольные сельчане предложили отвезти их назад, но они отказались возвращаться, сославшись на то обстоятельство, что в живых мало кто в веси остался, поэтому они хотят податься в Киев к родственникам, которые могут их приютить.

Сообщить правду Дар и Ярина боялись, подсознательно чувствуя, что никто не помог бы родным сожженной ведуньи. А быль про разбойников-степняков получилась очень правдоподобной. Сельчане даже жалели бедных сирот и, когда на прикол у веси встала торговая ладья, попросили купцов – братьев Зборка и Добряту – взять их с собой.

Ладья следовала только до Чернигова, но, говорят, оттуда до Киева рукой подать, и Ярина с Даром, не задумываясь, сели на нее и поплыли навстречу неизвестной судьбе.

Старший из хозяев ладьи, Зборк, мужчина двадцати пяти лет, с гладкой ухоженной бородкой и вьющимися русыми волосами, стоял твердо на покачивающейся палубе и руководил гребцами, отдавая команды властным голосом.

Рядом пристроился его младший брат, Добрята, которому не было и двадцати. Его открытое лицо внушало доверие и симпатию.

Возле братьев крутился и Дар. Ему, выросшему в деревенской глухомани, все на ладье было в диковинку, и он постоянно о чем-нибудь спрашивал. Добрята охотно отвечал на любые вопросы, и вскоре юноши сдружились.

На ладье присутствовала немногочисленная, но хорошо вооруженная охрана в защитном облачении: на головах сверкали шлемы, грудь и спину защищала кольчуга из железных пластин, скрепленных кожаными ремешками. Щиты с бортов были сняты и сложены на палубе, чтобы охрана в любой миг могла их подхватить и занять оборону. Воины изредка переговаривались между собой, не забывая зорко следить за прибрежными зарослями.

– А зачем вам охрана? – спросил Дар у Добряты.

– От разбойников стережемся. Правда, здесь, на Сейме, грабежом мало кто промышляет, а на вооруженные ладьи и нападать не станут. А вот на Дону или Итиле[5], куда мы не раз ходили, речные тати свирепствуют: товар отбирают, а людей, в живых оставшихся, продают в Саркеле или Итиле[6] – там невольничьи рынки, куда рабов со всего света свозят.

Ярина сидела в сторонке и делала вид, что внимает рассказу, а сама с беспокойством смотрела на брата, который, изнывая от жары, снял с себя рубаху, выставив всем на обозрение костяной оберег, висящий на голой груди. Оберег, выполненный в виде коня на скаку, напоминал о тайне, которую Ярина хотела бы забыть и никогда не думать о ней.

Вспомнился тяжелый, откровенный разговор, произошедший между Яриной и Белавой в гадальную седмицу на колядки, в трескучий зимний мороз. В тот вечер сестры решили погадать, а брат уснул за печью, не интересуясь бабскими глупостями. Его вовсе не волновало будущее – ни свое, ни чужое.

– А вот интересно, Белава, – спросила тогда Ярина, – почему его назвали Даром? Ведь я родилась первой, значит, меня надо было назвать Дариной.

Старшая сестра посмотрела на девушку с подозрением.

– А чего это ты вдруг спросила об этом?

– Да так, – стушевалась Ярина, не понимая, отчего Белава нахмурилась.

В избе установилась гнетущая тишина, и обе сестры услышали мирное, безмятежное посапывание ничего не подозревающего брата.

– Послушай, Ярина, – зашептала Белава, с беспокойством оглядываясь на юношу, – то, что я тебе скажу, должно остаться между нами. Поклянись, что никому не расскажешь, а Дару – особенно!

– Клянусь матерью сырой землей, что даже под страхом смерти никому не открою тайны, которую ты мне поведаешь, – серьезно произнесла девушка.

Белава удовлетворенно кивнула.

– С рождением Дара связана тайна, а разгадка в обереге, который он носит, не снимая, я думаю, с первого дня своей жизни. Я и сама мало что знаю об этом, но одно скажу: не твои родители оберег ему повесили. А Даром мать твоя его назвала потому, что явился он для нее подарком небес: после твоего рождения она больше не могла иметь детей.

– Так ты хочешь сказать, что Дар нам не родной?! – изумилась Ярина и тут же зажала рот рукой, испуганно оглянувшись на спящего юношу.

Представить себе такое она не могла и в страшном сне. Вся ее жизнь неразрывно связана с Даром. Она с ним играла в детстве, она поверяла ему сердечные тайны сейчас. Дар и Белава были единственными людьми, которых она любила.

– Родной или нет, он наш брат, пусть и не кровный, – убежденно произнесла старшая сестра.

– Да, – согласилась Ярина, чувствуя, как от слов сестры с души свалился камень, ведь отношение к Дару не изменилось, она по-прежнему не желает его терять. – Но скажи, Белава, кто же родители Дара?

– Я не знаю. Помню, что привез его богатый человек. Он еще оставил мешочек с монетами, чтобы мальчик ни в чем не нуждался. Но об одном я все же догадываюсь. Посмотри на его оберег. Разве эта вещь может принадлежать человеку незнатного рода?

Все северяне с рождения носят обереги, но в округе ни у кого не было такого необычного и прекрасного, как у Дара. У Ярины и Белавы на груди висят простые деревянные кругляшки с изображением солнца. Оберег Дара Ярина любила разглядывать часами. Да и как не любоваться конем на скаку, вырезанным искусным мастером из кости, – с золотой гривой и глазами из красного камня, горевшими таинственным огнем. Ярине казалось: вот-вот конь оживет и понесется вскачь, пританцовывая и играя, дразня своим величием и игривостью.

Конь – символ движения, силы и мужества, богатства и власти. Как раньше она не догадывалась, что такой оберег не может носить обыкновенный человек! Но кем в таком случае может оказаться Дар? Как он попал в глухую северянскую весь?

– Ярина, я рассказала тебе все, что знала сама. Разумеется, придет время, и мы раскроем Дару правду. А пока забудь об этом. Его никто с тех пор не искал, никому он не нужен, так зачем зря беспокоиться? Зачем сеять в его душе сомнения?

Ярина охотно вняла совету сестры. Чуяла, что ни к чему хорошему тайна эта не приведет. Пусть лучше Дар живет, ничего о себе не ведая.

Ярина с опаской посмотрела по сторонам: не заинтересовался ли кто из речников необычным оберегом? Но вроде все были заняты своими делами, и никто ничего не приметил.

Оглядываясь, она вдруг наткнулась на откровенно похотливый взор Зборка. Ярина смутилась, отвернулась и стала напряженно смотреть на заросшие лесом берега, проплывавшие мимо.

Все же она всей своей кожей чувствовала, что старший купец часто бросает на нее взгляды, и терялась в догадках: что же его привлекает?

Изредка она исподтишка оглядывала себя, отыскивая в одежде какой-либо изъян, но не находила. Более того, льняная рубаха скрывала ее от шеи до пят. Рукава доходили до запястий. Туго затянутый ворот не давал любопытному взору никакой пищи для воображения. Что же привлекло внимание Зборка?

Ярина просидела весь день, изнывая под палящими лучами солнца, краснея и потея под прилипчивым взглядом Зборка. Наконец к вечеру страдания закончились – ладья пристала к пустынному берегу.

Речники развели огонь, сварили похлебку, позвали ужинать Дара и Ярину. Дважды уговаривать их не пришлось: мигом подсели к котелку и достали свои ложки, неизменно висевшие на поясе.

После ужина речники костер не потушили, а, усевшись вокруг него, принялись сказывать разные байки.

Ярина отозвала брата в сторонку.

– Дар, – обратилась она к нему, – ты бы не показывал свой оберег всем и каждому.

– Почему? – удивился юноша.

– Знаешь, мы ведь с тобой сейчас не в родных краях. Мало ли какие злые люди на свете есть. А оберег у тебя необычный, любой на красоту позариться может.

– Ты права, – легко согласился Дар, – нам теперь и правда всего сторожиться надо. Я не буду больше рубаху при посторонних снимать.

Ярина обрадовалась, что так просто решила дело и брат ничего не заподозрил. Но оказалось, радость ее была преждевременной.

– Я вот что хотел спросить у тебя, – сказал неожиданно Дар, – откуда у меня этот оберег, ведь у вас у всех нет такого чудного?

Жуткое волнение чуть не бросило Ярину в испарину, но здоровое сердце помогло взять себя в руки и совладать с дрожью в голосе:

– Не знаю. Я никогда не думала о твоем обереге.

– Конечно, – приуныл Дар, – мы были слишком маленькими, чтобы расспрашивать родителей, а теперь уже никогда не узнаем правды.

– Не думай об этом, – посоветовала Ярина и перевела разговор на другое: – Все спать уже укладываются. Пора и нам спать.

Многие речники действительно клевали носом, а некоторые, не стесняясь, откровенно похрапывали, не слушая очередного рассказчика, который уже и сам путался, заговаривался и забывал, о чем говорил.

К брату и сестре подошел Добрята, протянул им грубые шкуры:

– Возьмите шкуры. Они хорошо согревают и не пропускают холод земли.

Ночь, уже по-летнему теплая, окружила мирную стоянку. Костер горел во тьме, полыхая отсветом на спящих людях, похрапывающих, чмокающих, покряхтывающих, вздыхающих.

Ярина долго лежала без сна, завернувшись в теплые шкуры. Время от времени подходил человек из охраны, подбрасывал в огонь хворост, не давая ему потухнуть, и вновь уходил в непроглядную темноту. Ярина не заметила, как задремала.

Ей снился страшный сон. Подкрался к ней зверь с красной оскаленной пастью и белыми клыками. Он подступал ближе и ближе. Вот уже у самого своего лица чувствует Ярина тяжелое прерывистое дыхание, настолько явственным казался сон. Вот сейчас зверь вонзится острыми зубами ей в горло, расцарапает когтями ее живую плоть. Он поднял лапу, дотронулся до ее шеи, потянул за льняную веревку, стягивающую ворот…

Ярина вскрикнула от ужаса и проснулась. Тут же ее рот кто-то быстро зажал рукой, а второй попытался поднять подол рубахи. Из раскрытого ворота девушки бессовестно вывалились тугие груди. К ним тут же в исступлении припали горячие влажные губы.

Ярина замотала головой, стараясь сбросить чужую ладонь с лица, уперла руки в твердое тело, отталкивая его от себя, но поняла, что без посторонней помощи ей эту махину с себя не скинуть.

К счастью, ее тихий первоначальный вскрик и последующая борьба были услышаны. Ярина заметила метнувшегося к ним человека. Насильник отпустил ее и вскочил на ноги.

Ярина поспешно поднялась, запахнула на груди ворот, посмотрела на стоящих друг против друга мужчин. В отсвете костра она без труда различила Зборка и Дара. Дар сжимал в руке нож.

– Щенок! – рыкнул купец. – Ты думаешь, что справишься со мной?!

Дар на игрищах побеждал своих сверстников и ребят постарше, но молодой купец внушал уважение горой мускулов и производил впечатление человека искусного в поединках. Силы были явно неравны.

– Дар, не надо, – Ярина кинулась к брату, – не связывайся с ним…

Дар отстранил ее.

– А ты думаешь, что если мы сироты, то нас можно обижать? – обратился он к мужчине, еле сдерживая ярость. – Ну уж нет! Ярина – девица и находится под моей защитой.

От шума проснулся весь лагерь. Речники стягивались к месту поединка. Десятки глаз воззрились на соперников и девушку. Послышался недовольный ропот, осуждающий хозяина. Многие, особенно люди старшего возраста, прониклись жалостью к горькой судьбе ребят, оставшихся в одночасье сиротами, и вполне справедливо считали, что обижать их – непростительный грех.

– Ну, чего ты, Зборк, прицепился к ним? Остынь…

Дар воинственно продолжал наступление. Зборк почувствовал себя неуютно, сообразив вдруг, что, связавшись с пареньком, выглядит глупо в глазах своих людей.

– Ну-ну, защитник, – стушевался он, – успокойся. Я тебя, конечно, мигом на обе лопатки положу, да возиться со щенком неохота.

Зборк делано хохотнул и подался к ладье. Дар рванулся за ним вдогонку, но его остановил Добрята.

– Не обижайся на Зборка, Дар. Он бабник, но парень неплохой. Сестрица же твоя невредима. Считай, что ничего не произошло.

Речники одобрительно загудели, поддерживая Добряту. Гордость требовала ответить обидчику, но Дар сдержался: им с Яриной одним не выбраться из этих пустынных мест, от которых до человеческого жилья немало дней пути. Лучше уж зажать обиду в кулак и плыть дальше, чем лезть на рожон, после чего совместное путешествие будет невозможным.

Речники снова разбрелись по своим местам. Ярина и Дар легли вместе, но долго не могли уснуть.

Утром Зборк повел себя как ни в чем не бывало, ни разу не вспомнив о ночном происшествии. Вскоре оно всеми забылось. Правда, Ярина иногда замечала недовольный взгляд старшего купца, который, видно, впервые получил отпор и поэтому злился. Но на людях он ничем свою неприязнь не показывал, а с братом и сестрой был подчеркнуто любезен.

Глава третья

На правом берегу Десны показался град Чернигов. Крепость, огороженная частоколом, стояла на возвышении при впадении реки Стрижень в Десну. Вокруг крепости находились могильники знатных горожан, а за ними притулились приземистые домики и полуземлянки посадских ремесленных людей и торговцев.

Ладья причалила к пристани. Дар и Ярина попрощались с речниками и братьями-купцами. Зборк, как и все, пожелал им счастливого пути до Киева и даже махнул на прощанье рукой, но вид у него при этом был такой, словно бы щавеля объелся.

Сойдя на берег, Дар и Ярина остановились. На приколе стояло несколько больших лодок. Вокруг кипела работа. Сновали грузчики, перекатывая по сходням бочки, перетаскивая тюки, холщовые и кожаные мешки. Со всех сторон неслись грубые крики, ругань, смех.

Понаблюдав немного за слаженной работой речников, ребята пошли вдоль вымола[7], обращаясь к владельцам судов, стоящих на приколе, с просьбой довезти их до Киева. Но все отнекивались, ссылаясь на перегруженность ладей.

Дар и Ярина уже отчаялись найти свободную ладью, но наконец один купец согласился подвезти их за очень высокую плату. Делать нечего, брат с сестрой неохотно согласились, но оказалось, что ладья отправится в путь только утром следующего дня.

– Пойдем пока на торжище, – предложила Ярина. – Есть хочу. В животе урчит аж. Заодно время скоротаем до вечера.

Они направились к торжищу, расположенному неподалеку от пристани.

– С рассветом не подойдете, уплыву без вас! – крикнул вслед купец.

– Жадина, даже переночевать на ладье не предложил, – огорчилась Ярина.

Дар вздохнул. После гибели Белавы он понял, что мир состоит не только из добрых людей.

Торжище поразило ребят огромным скоплением народа, обилием и разнообразием продаваемого товара и тем невообразимым гвалтом, который сопровождает любую многочисленную и разнородную толпу.

В людской сутолоке Ярина и Дар сначала потерялись и долго не могли отыскать друг друга, а когда случайно встретились, то сцепились руками и больше не расставались.

Они купили пирожки и горшочек напитка, настоянного на лесных ягодах. Дородная тетка с красным носом заставила заплатить и за старый треснутый горшок, в котором находился напиток, пообещав, что вернет куну[8], когда они напьются и принесут его обратно.

С трудом отыскав свободное место, ребята поели и пошли отдавать пустой горшок, но торговка будто сквозь землю провалилась.

– Обманула нас плутовка, за разбитый горшок целую куну отхватила, – расстроился Дар и вдруг заметил полные ужаса глаза сестры, прикованные к его поясу.

Дар глянул на пояс и обомлел: на нем болталась срезанная веревка. Мешочек с монетами исчез. В ногах появилось непреодолимое желание куда-нибудь сесть.

– Что же мы теперь делать будем? – Ярина еле сдерживала слезы, готовые брызнуть из глаз.

– Что за беда? – браво спросил Дар, а самому волком выть хотелось: обидно, что так глупо доверил дорогой мешочек, вышитый руками Белавы, своему поясу. – Пойдем до Киева пешком. По дороге будем наниматься на работу за еду. Да и куда нам спешить? Помнишь, Веселин, когда прощался с Белавой, сказал, что весной на гостьбу[9] уедет. Так он, наверное, в отъезде еще. А без него чего нам в Киеве делать?

Считая, что он вполне успокоил сестру, Дар бодрым шагом направился к выходу. Ярина поплелась следом, удивляясь его выдержке. Она же еле сдерживалась, чтобы не кричать от безысходности. Ну, какая неизвестная сила продолжает изводить их напастями?!

Они вышли с торга, осмотрелись по сторонам, не зная, куда идти, и, бывают в жизни совпадения, увидели Добряту, неспешно бредущего навстречу.

– Я думал, вы уже в Киев плывете, – удивился он.

– Киев уплыл от нас, – с горечью ответил Дар и вкратце рассказал, как опростоволосился на торгу.

– Да, незадача, – посочувствовал Добрята и тут же предложил: – Послушайте, а чего вы так в Киев рветесь? Чем, например, Чернигов наш плох? У нас оставайтесь.

Дар посмотрел на Ярину. Она стояла, опустив взор в землю, не принимая участия в разговоре. Смерть Белавы, плутание по лесу, голодание, изматывающее путешествие на ладье требовали больших сил. Потеря монет совсем доконала девушку. Тяжелой дороги она, пожалуй, уже не выдержит. Да и сам Дар тоже устал. Так что недолгий отдых необходим обоим.

– А что мы здесь делать будем? Где жить? – спросил Дар.

– Может, к нам в услужение пойдете? Изба у нас добротная, хозяйство крепкое, работники всегда нужны.

– Заманчиво, конечно, только брат твой что скажет? – все еще сомневался Дар. – Он на ладье-то нас еле терпел.

– Зря ты про него плохо думаешь, – вступился за брата Добрята. – Зборк не злой. Но ты не сомневайся, ведь хозяин дома не он. У нас отец есть, ему и решать, брать вас или нет. В любом случае чего вам терять? Поживете у нас, не понравится, уедете.

Добряте еще в пути приглянулась Ярина, и сегодня утром расставался он с ней неохотно, поэтому и уговаривал с жаром, и трудно было противостоять ему.

Если честно сказать, предложение очень соблазняло. Брат и сестра с детства привыкли к оседлой жизни и не имели никакого желания скитаться по чужим землям. А Чернигов – северянский город, почти родная сторона. Зачем отказываться от предоставляемого приюта?

Наконец Дар сдался:

– И правда, неплохо было бы пожить у вас, чтобы заработать на проезд до Киева.

– Вот и хорошо, – обрадовался молодой купец. – Вы не пожалеете.

Купеческая усадьба стояла в торговом посаде. Высокий плетень загораживал ее от чужих глаз. На дворе, кроме жилой избы, размещались: поварня-полуземлянка, старая сторожка у ворот, хлев для скота, склады для товара, позади всех строений – огород.

Хозяин, могучий хромой старик, отец Зборка и Добряты, внимательно выслушал Дара и посочувствовал их злоключениям.

– Какие из вас работники? – посетовал он потом. – Да ладно уж, Добрята просит за вас. Оставайтесь. Только даром хлеб есть вам никто не позволит.

– Да мы к работе с детства привычные, – заверил Дар.

– Хорошо, коли так. Добрята проводит вас к ключнице Найде. Она всеми делами в усадьбе заправляет.

Найда, молодая женщина с высокой пышной грудью и широкими бедрами, с румянцем на все лицо, при виде Ярины обидчиво поджала губы.

– Я ли с вашим хозяйством не справляюсь? Зачем мне еще помощница?

– Тебе-то что? – нахмурился Добрята. – Чего ты лезешь в хозяйские дела? Тебя кто спрашивает?

Найда осуждающе взглянула на Ярину, всем своим видом обвиняя именно ее в непочтительном отношении к себе молодого хозяина.

Дару поручили охранять усадьбу, убирать во дворе, помогать в хлеву и на огороде и поместили жить в сторожке.

Ярину ключница, недолго думая, определила в поварню. Показав девушке ее пристанище, Найда удалилась с ехидной улыбкой на лице. Почему-то она с первого взгляда невзлюбила новую работницу, хотя сама давно думала попросить хозяина нанять повариху. Самой ей надоело бесконечно готовить еду и мыть посуду.

Ярина с тоской осмотрела свое хозяйство. Поварня пребывала в крайне запущенном состоянии. Запах стоял отвратительный: сырость, плесень, гниль и пыль – все вперемешку. На прямоугольной печи, что стояла посередине, на глиняном полу, на дубовом столе и на лавках по стенам – куда ни кинь взгляд, были нагромождены горы грязной утвари. За перегородкой в маленькой клетушке на широкой лавке лежали соломенный тюфяк, шкуры, старая подушка и грубое льняное покрывало – все не первой свежести – постель для поварихи.

Ярина вздохнула и принялась за уборку – отрабатывать свой хлеб.

Глава четвертая

Лето выдалось на редкость благодатным. Куда делись сушь и суховей, что мучили весной? Теперь о них никто не вспоминал, радуясь теплому солнышку, не сжигающему, а ласково согревающему землю золотыми лучами. Дожди с яростными грозами обильно поливали поля точно в срок, неузнаваемо преображая местность вокруг, наполняя воздух приятной свежестью. Со всех сторон Чернигов окружали поля с поднимающимися на тонких, но крепких ножках колосьями. Зеленели ухоженные огороды, пастбища с сочными травами и луга с благоухающими цветами.

Жизнь Дара и Ярины в купеческой усадьбе тянулась размеренно и обыденно. Каждый новый день в точности повторял предыдущий.

Найда знала, какое дело поручить Ярине, чтобы та света белого не видела. Девушка вставала с восходом солнца, готовила еду три раза в день, мыла, убирала в поварне, чистила прокопченные от курной печи стены, терла песком горшки до блеска, перемывала после еды посуду. К концу дня, едва солнце садилось, Ярина устало доползала до постели и тут же проваливалась в сон.

Кроме отца и двух его сыновей, ключницы, Дара и Ярины, в усадьбе жил пожилой бобыль – брат покойной жены хозяина. К нему относились как к бедному родственнику, но он не обижался. Одевался он всегда в старые порты и в ветхую полотняную рубаху с глубоким воротом, оголявшим чуть ли не половину груди. Сыромятные постолы[10] держались на его ногах с помощью полусгнивших веревок. Возможно, бобыль был неряхой от природы, а может, не желал выглядеть опрятнее, выполняя в усадьбе всякую, в том числе и грязную, работу.

Бобыль часто помогал Ярине: колол дрова или приносил воду – всегда молча, а когда она благодарила, смущенно отмахивался. Но каждый раз, завидев Найду, он бросал дела и смотрел на нее долгим тоскливым взглядом. Ярина жалела мужчину, понимая, что его неприкрытое чувство оставалось без ответа.

Зборк, как и предполагал Добрята, не посмел оспорить решение отца и поэтому делал вид, что ему безразличны новые работники. Вообще в усадьбе он появлялся редко: днем занимался делами торговыми, вечером – какими-то своими, молодецкими. Первое время Ярина ожидала от него какого-нибудь подвоха, но затем успокоилась, а вскоре и вовсе забыла о нем.

Часто в поварню заглядывал Добрята. Он знал много песен, былин и сказок. Навещая Ярину под вечер, парень садился на приколоченную к стене лавку и увлекательно рассказывал о северянах, богатырях, о трехглавых змеях и о Черных князьях, правящих Черниговом.

Добрята, бесспорно, обладал даром сказителя. Ярина садилась рядом и слушала, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Особенно она любила, когда он рассказывал о князьях, об их сказочном богатстве и роскоши. В это время она забывала не только про все свои незавершенные хозяйственные дела, но и про горести, усталость. Жизнь уже не казалась такой серой и тоскливой, а почему-то наполнялась надеждой на счастливое будущее. Вот живут же люди припеваючи, почему же ей с братом достались одни горести да невзгоды? Нет, справедливость должна восторжествовать и подарить им безбедное житье.

Незаметно для себя Ярина все более увлекалась молодым рассказчиком, с каждым днем он нравился ей все сильнее. Да его невозможно было не любить, даже его имя очень подходило ему: привлекательному, доброму и отзывчивому. Он был высок, строен, опрятен, чем-то походил на Дара. А Дар для Ярины – верх совершенства.

В один из вечеров Добрята в ответ на звонкий смех девушки после его очередной шутки наклонился, робко поцеловал ее и неожиданно произнес:

– Ты люба мне, Ярина.

Девушка растерялась, не зная, что ответить, немного смущаясь пристального взгляда юноши.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Добрята весь взмок от волнения, и Ярина не стала его мучить.

– Я согласна, – просто ответила она и тут же ужаснулась своему поспешному решению.

Девушка понимала, что не готова еще выходить замуж, и только трагические обстоятельства подталкивали ее к такому ответственному шагу. Потеря родного человека, крова, изгнание вынуждали ее и брата осесть хоть где-нибудь. Хотелось надеяться, что благодаря замужеству окончатся мытарства, появятся прочная крыша над головой и сытная еда на столе, что их жизнь наконец-то войдет в спокойную колею.

Добрята не заметил замешательства девушки, вскочил с лавки, подхватил ее и закружил по поварне.

– Я весь извелся, пока думал, как объясниться с тобой. Ты такая красивая, что я боялся – откажешь мне…

– Отпусти, уронишь ведь, – смеялась Ярина.

Но вдруг лицо Добряты омрачилось, будто он вспомнил что-то неприятное. Он бережно поставил девушку на пол.

– Прости меня, Ярина, поторопился я. Ты должна понимать, что я не могу взять жену раньше старшего брата.

– Я понимаю…

Ярина села на лавку и, когда Добрята присел рядом, чуть отодвинулась. Он подумал, что девушка обиделась, и попытался сгладить неловкость.

– Ярина, послушай, Зборк уже подыскивает себе жену. Отец очень недоволен тем, что он так долго ходит в холостяках. А нам куда торопиться? Мы ведь можем немного подождать. А, Ярина?

Ярина не собиралась упрекать Добряту, хорошо усвоив северянские обычаи. Хотя она никогда не знала нужды и раньше не голодала, но разве смела мечтать, живя в деревенской глуши, о богатом купеческом женихе? Экое счастье-то привалило! Можно ли его упускать, показывая свой гонор, когда оно само в руки дается?!

– Хорошо, Добрята, я готова ждать столько, сколько надо, – поспешила она уверить его.

– Вот и ладно, – обрадовался парень. – Только рано нам с тобой объявлять о нашем сговоре. Не хочу судьбу пытать, а то удачу сглазим. Пусть это будет нашей тайной, пока все не определится у Зборка. Ты согласна?

– Да, – кивнула Ярина, и довольный Добрята притянул ее к своей груди.

Ярина кружилась по поварне, напевая себе под нос песенку. С того вечера, как Добрята признался ей в любви, ее не покидало прекрасное настроение: дела так и спорились в руках, резвые ноги всюду поспевали, – она и сама удивлялась своей расторопности.

Неожиданно на пороге поварни возник Зборк и оторопел, в изумлении уставившись на девушку. Ярина смущенно застыла. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Первой опомнилась Ярина, низко поклонилась, приветствуя хозяина. И Зборк вспомнил, зачем пришел:

– Мы к обеду ждем гостей. Приготовь вкусное угощение. Не посрами нас перед ними.

Затем оглядел девушку с ног до головы и презрительно скривил губы:

– И переоденься, не ходи замарашкой.

Ярине самой уже опротивело носить несвежую потную рубаху, но просить новую она не смела, считая, что на нее еще не заработала.

– У меня нет другой рубахи. – Она готова была от стыда провалиться сквозь землю.

Зборк хмыкнул и вышел.

Вскоре явилась Найда. Прямо с порога бросила на пол посконную[11] рубаху грязно-серого цвета.

– Переоденься, – злобно прошипела она, посмотрев на засаленный подол рубахи. – Могла бы мне сама сказать, что тебе смена надобна, а не жаловаться хозяевам. Позоришь меня перед ними, бессовестная!

Ярина молча подобрала рубаху. Обычно таким полотнищем рачительные хозяева укрывают зерно от тления и овощи от порчи, а рубахи из него носят только нищие. Настроение, уже испорченное утром Зборком, стало еще хуже.

Ключница, увидев покорность девушки, смягчилась.

– Разве мне уследить за вами всеми? Но я и сама хотела принести тебе чистую рубаху. Сегодня у нас гости. Кто их знает, может, и в поварню заглянут.

– А кто они? – Ярина воспользовалась переменой в настроении Найды и решила разговорить ее, чтобы улучшить между ними отношения.

– Родители невесты Зборка. Вчера наши на сговор ходили к ним. Да те больно капризные, дочку кому попало выдавать не хотят. Она-де у них особенная и жить в бедности не может. Надо им самим посмотреть, в какой дом она войдет хозяйкой. А я так думаю: будь Зборк хоть голь перекатная, любая за него с радостью пошла бы. Такого видного жениха еще поискать! Так чего свою спесь зазря показывать?

Ярина, услышав новость, чуть не взвизгнула от радости, но взяла себя в руки и спросила, перебив сетования ключницы, горя от нетерпения:

– А когда свадьба-то?

Найда недовольно покосилась на повариху, но никакого подвоха в вопросе не заметила и ответила вполне доброжелательно:

– Не знаешь, что ли, когда у нас свадьбы играются? Сразу после Купалы и приведет Зборк новую хозяйку в дом.

Найда удалилась, не подозревая, что окрылила девушку своей вестью. Ярина споро взялась за работу, подгоняемая желанием не ударить в грязь лицом не столько перед гостями, сколько перед Добрятой и его отцом. Они ее главные оценщики, и она готова была разбиться в лепешку, но показать свое уменье.

Обычно купеческая семья не была разборчива в еде, и Ярина готовила простую, но сытную пищу, сдабривая похлебку сметаной прямо в общем горшке, и в каши, не жалея, бухала коровье масло.

Сейчас же ей пришлось приложить усилия, чтобы достичь некоторого мастерства и при помощи Дара и бобыля, которые кололи дрова и носили воду, сварить уху[12], пожарить гуся, потушить баранину и испечь пресные пироги с начинкой из яиц с луком. Отправив все к хозяйскому столу, она без сил села на лавку и в нетерпении уставилась на дверь, дожидаясь приговора.

Добрята пришел только вечером, когда Ярина уже не знала, что и думать, и готова была сама бежать к гостям, чтобы посмотреть, не отравились ли. Обняв девушку за плечи, он притянул ее к своей груди и слегка коснулся губами лба.

– Скоро, милая, мы будем вместе. Сегодня приходили родители невесты Зборка. Договорились, что на Купалу она к нам придет. Вот тогда и я обращусь к отцу за благословением. Недолго осталось ждать, потерпи немного.

При появлении жениха все мысли из головы исчезли, и Ярина даже не вспомнила о том волнении, в котором провела весь день. Теперь куда больше ее интересовала невеста Зборка.

– А невеста красивая? – не удержалась она от вопроса.

– Разве наш Зборк свое упустит? – улыбнулся Добрята. – Она и красавица, и замечательная искусница. Ее руки такое тонкое полотно ткут, что даже сама княгиня не считает зазорным покупать его. Правда, за невесту большое вено[13] уплатить надо, но отец согласился, потому что сторицей все окупится.

– Зборк себе хорошую жену подыскал, – приуныла Ярина. – Одобрит ли отец твой выбор? Разрешит ли назвать женой сироту-повариху?

– Ну что ты, Ярина! Отец очень доволен тобой. С тех пор как умерла наша матушка, мы так вкусно не ели. А сегодня какой обед ты закатила! Отец только покрякивал от удовольствия, уплетая все за обе щеки. Даже гости твое мастерство похвалили.

Ярина теснее прижалась к жениху, ощущая его теплоту и слушая биение сердца. Она искренне верила, что не знает большего счастья, чем стать его женой. Парень казался надежным человеком и вселял уверенность в завтрашнем дне.

Добрята наклонился, поцеловал невесту в трепещущие губы, но тут же отстранился.

– Заболтал я тебя совсем, а ты, наверное, устала очень. Ложись спать, а я пойду.

Ярина, вспомнив, что собиралась перед сном помыться, – на печи уже стоял большой глиняный горшок с горячей водой, – не держала жениха, и он, на прощанье чмокнув ее в нос, вышел из поварни.

Глава пятая

Ярина перелила воду в деревянное корыто, закрыла дверь на щеколду, зажгла лучинку, разделась и влезла в теплую воду. Посидела немного, блаженно зажмурив глаза, отмокая. Взяла нутряной бычий жир, намылила им тело и не торопясь принялась смывать с себя жирную грязь. В последний раз она мылась в Десне дней десять назад. Но в русалочью седмицу перед Купалой купаться в реках опасно – водяная может утащить на дно. Поэтому сейчас Ярина получала мало удовольствия, размазывая грязь в корыте, но тело требовало чистоты, и она старательно терла его, мечтая о теплой речной воде.

Вдруг щеколда вяло звякнула, дверь дернулась. Ярина испуганно вскочила, расплескав воду по глиняному полу. Кто-то нетерпеливо постучал.

– Кто там? – Девушка лихорадочно вылезла из корыта, схватила рушник. – Я легла спать.

Это не мог быть Дар. Он всегда ночевал в сторожке и еще ни разу не приходил к ней после захода солнца, уважая ее короткий сон. К тому же он откликнулся бы – чего ему скрываться? И с Добрятой она уже распрощалась.

Непрошеный гость продолжал настойчиво трясти старую дверь, еле державшуюся на ржавых петлях. Ярина отбросила рушник и натянула рубаху на мокрое тело. И вовремя: щеколда не выдержала напора и отлетела. Дверь резко распахнулась. В поварню ввалился Зборк и воззрился на девушку, мокрое тело которой проступило сквозь облепившую его рубаху.

Ярина поежилась. Зборк – не Добрята, его приход на ночь глядя не сулил ничего хорошего.

– Зачем ты явился, Зборк?

Мужчина молча шагнул к ней, протянул руки. Ярина невольно отшатнулась, попятилась назад. При слабом свете лучинки его пальцы показались ей щупальцами страшного чудища. Она хотела закричать, но вовремя прихлопнула рот: сбежится вся усадьба. Хуже нет, чем очутиться с хозяйским сыном ночью наедине. Не докажешь, что не давала повода для визита, – к порядочным девицам ухажеры по ночам не ходят.

Отступая, Ярина поскользнулась на мокром полу, наткнулась на лавку, ударилась об нее коленом, взвыла от боли и села. Зборк грузно навалился на нее, дохнув в лицо перегаром.

«Да он пьян», – еще более испугалась Ярина, уперлась обеими руками ему в грудь, пытаясь скинуть с себя, но не смогла даже сдвинуть, не то что сбросить его.

– Зборк, отпусти меня! – взмолилась она, от своей беспомощности теряя самообладание, чувствуя, что силы покидают ее.

Широкая ладонь зажала ей рот. Вторая заскользила по телу, спустилась к бедрам. Ярина обмякла, из зажатого рта выдавился жалобный стон, из глаз хлынули слезы.

Зборк убрал ладонь, потрогал лицо девушки шершавыми пальцами, вздохнул, ощутив ее влажные щеки.

– Ну, чего плачешь, глупая? Для кого ты бережешься? Кто замуж тебя возьмет, грязную повариху? Нет у тебя ни родителей, ни добра. Один брат – щенок-заступничек! Да он сам рад был бы тебя с рук сплавить, да некому.

Ярина еще больше залилась слезами.

– Со мной ты хорошо заживешь. Из поварни тебя вызволю. При доме станешь жить. Одену как василису[14]. А хочешь, второй женой тебя назову? А что? Будь поласковей со мной, не ерепенься – женюсь на тебе…

– У меня уже есть жених, – всхлипнула девушка.

Зборк отпустил ее. Ярина вздохнула полной грудью: как он не раздавил ей все кости?

– Кто же он?!

Ярина уже проклинала свой болтливый язык, ведь просил же Добрята хранить все в тайне.

– Да нет у тебя никого, – усмехнулся Зборк. – Врешь, чтобы меня отвадить.

Она хотела возмутиться: еще никто никогда не называл ее лгуньей, – но не успела. Мужчина вновь наклонился к ней, потянулся ко рту влажными губами.

Ярина зажмурилась. Горячая потная ладонь пролезла в ее раскрытый ворот и больно стиснула нежную грудь. Терпеть дальше Ярина уже не могла. Пожалуй, девичья честь дороже тайны – все равно вскоре все узнают. Уж лучше сейчас признаться, чем потом всю жизнь жалеть о погубленной чести.

– Мой жених – твой брат Добрята.

Зборк отпрянул от нее. Впервые в жизни Ярина увидела, как глаза человека наливаются кровавой злобой.

– Вон оно что! – протянул мужчина зловеще. – Богатого жениха подцепила? Быстро же ты, ведьма, моего братишку окрутила. Но ты просчиталась! Не быть тебе его женой никогда! Так и знай!

Зборк стремительно вышел, почти выбежал из поварни.

Чувство жалости к себе вызвало поток новых слез. Ярина сидела и думала о несправедливости. За что он ее обругал и напраслину возвел? Она никого не привораживала. Добрята ей нравится сам по себе, и богатство тут ни при чем. Она его уважает за доброту и отзывчивость. Ну и богатство, разумеется, тоже в семейной жизни не помеха. Но был бы Добрята бедным, все равно за него замуж пошла бы.

Найда без стука ворвалась в поварню. Сонная Ярина протерла красные после высохших слез глаза и с удивлением обнаружила в открытом пролете двери, за спиной ключницы, воинственно упершей руки в бока, взошедшее солнце. Проспала!

Ярина бросилась к печи и принялась проворно запихивать в ее жерло дрова.

– Не гневайся, Найда. Проспала я. – Она не сомневалась, что ключница пришла бранить ее за опоздание с завтраком.

– Вот как! – Найда неожиданно подскочила к ней. – Ласки молодого хозяина, знать, всю ночь тебе спать не давали?! Ах ты, змея подколодная, пригрели тебя здесь, одели, накормили, а ты и рада. Мне насолить вздумала?!

Ярина удивленно повернулась к женщине. Надо же, только вчера она призналась, что является невестой Добряты, а уже с утра все об этом знают. Но с чего Найда взяла, что жених ночевал у нее?

Ключница между тем, принимая бессловесность девушки за признание вины, разошлась вовсю:

– Знай, ведьма, не выйдет у тебя ничего! Зборк мой, и я его тебе не отдам! Наплачешься еще, если сама от него не отстанешь…

– А при чем тут Зборк? – еще больше изумляясь, перебила Ярина.

Найда остановила поток упреков и ошалело воззрилась на девушку.

– Ну хитра… Ты мне зубы-то не заговаривай.

– Напрасно гневаешься, Найда. Не пойму я, о чем ты говоришь?

– Не ври мне, змеища, я сама вчера видела, как Зборк к тебе в дверь шмыгнул.

Так вот почему ключница прибежала ни свет ни заря! Ревность замучила. Но здесь совесть Ярины чиста, обвинять ее не в чем.

– Ну приходил, что ж с того? – Девушка пожала плечами. – Между нами ничего не было. И зря ты набросилась на меня – я девушка честная.

– Ой, красавица, для кого же ты мылась на ночь глядя? – Ключница кивнула на корыто с грязной водой. – Или вы с хозяином друг другу спины терли перед любовной утехой? Ты кого обмануть вздумала?! Мне ли не знать, как умеет обихаживать девиц наш Зборк. Да ни одна перед ним не устоит! Не зря он вчера велел тебе выдать чистую рубаху…

Перепалка была неприятна Ярине и порядком надоела. Надо бы остановить поток незаслуженных упреков. Но как это сделать, не обидев ключницу? А с другой стороны: чего она испугалась, ведь сама вскоре хозяйкой станет? Ярина воодушевилась от этой мысли и решительно сказала:

– Оставь меня в покое, Найда. Мне нужно обед готовить. Некогда с тобой лясы точить.

Найда онемела, услышав дерзкие слова. Ярина удовлетворенно отвернулась от нее, подхватила бадью и уже собиралась выйти за водой, но невольно остановилась, услышав гневный голос.

– Вот что я скажу тебе, девонька: не отстанешь от Зборка, горько пожалеешь!

Найда обошла застывшую в дверях девушку, переступила порог и, обернувшись, прошипела ей в лицо:

– Попомни мои слова: я тебя со света сживу.

Дверь захлопнулась. Ярина поставила бадью, враз потеряв охоту выходить из поварни вслед за лихой женщиной. Нет, ну как это понимать?! Зборк вот-вот женится, а ключница из-за него готова глотку перегрызть, будто имеет на него какие-то права.

Несмотря на кажущуюся мелочность угроз Зборка и Найды, они все же пугали неприкрытой ненавистью. Весь день Ярина думала о людской злобе и несправедливости. Почему именно их с братом преследуют всякие несчастья?

От грустных мыслей дела в поварне не ладились: каша подгорела, уха оказалась пересоленной.

И только Добрята, придя вечером к невесте, кое-как развеселил ее, не понимая, что явилось причиной ее мрачного настроения. Но как он ни допытывался, выведывая правду об обидчиках, Ярина молчала, не решаясь своими наговорами поссорить братьев и навлечь на себя еще большую беду.

Глава шестая

Наконец-то Ярина дождалась праздника Купалы, бога земных плодов. В эту ночь соединяются в браке юноши и девушки, и Ярина тоже надеялась, что Добрята подтвердит свою любовь. Нет ничего зазорного, если между ними случится то, что бывает между мужем и женой. Более того, она жаждала этого, и не только потому, что в ней взыграл зов плоти. Расчет ее был дальше: если между ними произойдет соединение, то жених обязан будет представить ее своему отцу как жену. Таков уж славянский обычай, который еще никто не нарушал.

Ярина знала, что к этой простой девичьей хитрости прибегают многие девушки, желающие поскорее выйти замуж, но не стыдилась сделать то же самое. Она ни у кого ничего не крадет, а только подгоняет событие, которое все равно рано или поздно произойдет.

Перед гуляньем Добрята принес зеленые бусы. Славяне такие бусы дарили только женам, и сердце Ярины невольно дрогнуло, когда парень достал их из-за пазухи.

– Отныне я каждое лето буду дарить тебе по бусинке, – пообещал он, надевая бусы на шею девушки.

– Тогда в старости я голову не смогу поднять от их тяжести, – улыбнулась Ярина.

– Зато все будут знать, как я люблю тебя.

На поляне возле Святой Рощи, куда Добрята привел Ярину и Дара, веселье было в самом разгаре. Ни на миг не смолкали шумный говор и смех. Кругом водили хороводы, пели, плясали. Горели костры. Молодые пары прыгали через них. Девицы визжали, перемахивая через огромное пламя.

Посередине поляны покорно дожидалась своей участи соломенная кукла Купала. Ночью ее утопят, и тогда можно будет купаться.

Ярина с интересом наблюдала за празднично одетыми горожанами. Одежда их была намного чище и разнообразнее, чем у сельских жителей. Бренчали жестяные, медные, бронзовые украшения. Шуршала и скрипела кожаная обувь: простые постолы и дорогие сапоги на твердой подошве.

Несмотря на явное различие горожан в одежде, что соответствовало определенному достатку, и бедняки, и богачи веселились одинаково, от души радуясь Купале – самой прекрасной поре лета. Ласковый теплый вечер дарил надежды на счастливую жизнь, на большое потомство, на продолжение рода.

Добрята повел Ярину к костру.

– Добрый вечер, Добрята, – вдруг окликнул приятный мелодичный голос.

К ним подошла девица в яркой цветной одежде. На шее у нее висели такие же зеленые бусы, как у Ярины. Незнакомка была на удивление красива. Белые волосы под кожаным расшитым серебряными нитями венцом рассыпались по плечам волнистыми прядями. Светлые брови и густые ресницы обрамляли яркие голубые глаза. Влажные алые губы были раскрыты в приветливой улыбке.

– Добрый, – Добрята остановился.

– А Зборк где? – Девица огляделась, глаза мельком равнодушно скользнули по Ярине.

– Куда денется твой Зборк? – усмехнулся парень. – Прихорашивается. Скоро придет.

Незнакомка улыбнулась и отошла к небольшой группе девиц в таких же богатых одеждах, как и она.

– Кто это? – Ярина изумленно проводила ее глазами, восхищаясь ее непринужденным поведением и чудесным нарядом.

– Невеста Зборка.

Ярина нахмурилась, обидевшись на то, что жених не познакомил ее с невестой брата, но благоразумно промолчала: зачем проявлять недовольство в такой счастливый день?

Они подошли к костру. Бушующее пламя взметало вверх снопы искр. Теплая ладонь Добряты успокаивающе сжала Яринину ладонь. Девушка сразу приосанилась и с гордостью осмотрелась. Скоро Добрята получит благословение отца и назовет ее своей женой. Ах, как отрадно осознавать, что именно ей принадлежит сердце завидного жениха, хотя вокруг так и снуют красивые и богатые девицы. Сейчас и огонь подтвердит ее право на брак и благословит их на долгую счастливую жизнь.

Добрята и Ярина взметнулись в мгновенном полете. Казалось, удержать вместе руки ничего не стоит. Но ладонь Ярины сама собой, помимо воли, выскользнула из ладони Добряты. Он силился удержать нежные пальчики, но будто злой дух, насмехаясь, отобрал их.

Парень и девушка приземлились поодаль друг от друга. Сначала Ярина смотрела на жениха с некоторым удивлением, затем губы ее задрожали, глаза заблестели от слез.

– Дурной знак, – всхлипнула она.

– Это ничего не значит, – попытался успокоить Добрята. – Я ведь все равно люблю тебя…

Он замолчал, неожиданно осознав, что больше уговаривает себя, чем ее. Руки во время полета расцепились – не быть в семье согласия и лада. Добрята свято чтил обычаи предков и верил во все приметы. В его душу закралось предательское опасение: стоит ли связывать свою судьбу с девицей, если животворящий огонь против нее?

Подбежал Дар.

– Ярина, ты не ушиблась? – обеспокоенно спросил он, помогая сестре подняться с земли.

Ярина наконец пришла в себя: все вокруг видели ее падение, ее позор. Ей никак нельзя оставаться здесь. Она твердо встала на ноги.

– Дар, отведи меня домой, – и двинулась в сторону города, оставляя позади себя поляну с беззаботно веселящимися людьми и растерянного Добряту.

Бобыль сидел на лавке перед избой, устало привалясь спиной к шершавой стене. Молодежь ушла на купальские игрища, и во дворе стояла непривычная тишина. Чернигов будто вымер: еще при закате солнца опустели улицы, не слышны были разговоры на соседних усадьбах.

Все веселились в Святой Роще. Бобыль вздохнул. Обычно после тяжелого трудового дня он еле доползал до своей лавки в избе и валился на нее как убитый, не раздеваясь и не снимая обуви, чем всегда раздражал ключницу, изредка менявшую покрывало, наперники и шкуры.

Но сегодня спать не хотелось.

В последнее время бобыль вдруг заметил перемену в отношении к нему Найды. Что греха таить, он давно и безнадежно желал эту женщину. Любил ли он ее? Наверное. С тех пор как во время пожара погибли его жена и двое детей, он так остро не мечтал ни об одной женщине.

После пожара бобыль остался без крова, и покойная сестрица позвала его, одинокого, к себе жить. Ее дети тогда были малы, а муж, в то время здоровый и сильный, часто уезжал на гостьбу. Взрослый мужчина в доме был просто необходим: мало ли что может приключиться? И бобыль согласился.

Найду, еще несмышленым ребенком, он увидел у ворот как-то утром, когда выгонял корову в стадо. Жалкая девчушка сидела, скрючившись, прямо на земле и плакала, размазывая слезы по грязным щекам. Бобыль привел ее в избу.

О себе девочка ничего не знала. Она не смогла объяснить, кто ее родители, где живут, и только затравленно глядела на большой пирог на столе. Сердобольная сестрица отрезала большой кусок, протянула ей. Девочка жадно вонзила в него мелкие зубки.

Назвали ее Найдой. Никто ее не искал, и она прижилась в богатой купеческой семье.

Бобыль тоскливо вздохнул: кто бы мог подумать, что девчонка вырастет в этакую красавицу и будет дразнить его покачивающимися бедрами, плавной неторопливой походкой и призывной улыбкой.

Но Найда на бобыля смотрела как на бедного родственника, живущего здесь по милости хозяев, напрочь забыв о своем собственном положении подкидыша. Она отдавала ему приказы, ворчала на него и даже кричала, обзывая дармоедом и нахлебником. Бобыль все прощал, отчасти потому, что выросла она на его глазах, и еще потому, что понимал: в девках засиделась – вот и мечет громы и молнии.

И вдруг Найда переменилась, стала ласковой с ним и приветливой. А недавно подошла к нему, обняла за шею и поцеловала. Бобыль разволновался как мальчишка, зашептал о том, что он любит ее, что будет хорошим мужем. Найда кокетливо улыбнулась, пообещав подумать.

И сегодня дала ответ.

Бобыль горестно вздохнул. Если он выполнит ее просьбу, то она выйдет за него замуж, о чем он и мечтать не смел. Если откажется, она будет потеряна для него навсегда. Ради нее он готов пойти на многое, но ославить Ярину и Дара, позабыв про честь и совесть?! Сможет ли он сделать это? Награда заманчива и вполне досягаема, надо только пересилить себя, внушить себе, что он тоже имеет право на счастье, неважно какой ценой добытое.

Разве он не достоин быть счастливым? Много ли радостей видел он на своем веку, чтобы обделить себя сейчас? Родившись небогатым и рано женившись, он старался обеспечить семью всем необходимым, хотя иногда казалось, что она связывает руки и без нее было бы вольготнее. А после смерти жены и детей понял, что жизнь без них потеряла всякий смысл. И не хотелось вновь создавать семью, чтобы вновь не испытывать боли и страдания от ее потери.

Но вот выросла Найда, и случилась эта поздняя любовь. Она будоражит кровь в жилах и заставляет чувствовать себя молодым, крепким и здоровым. Стоит ли лишаться любовной услады из-за какой-то глупой жалости к чужим людям?

Пребывая в совестливых муках и раздумьях, бобыль еще не принял окончательного решения, когда к нему подошла Найда и присела рядышком.

– Что же ты, красавица, на гулянье не пошла? – охрипшим голосом спросил мужчина.

– Да че там делать? Скукотища. Я лучше с тобой посижу.

Прижавшись к его боку грудью, Найда взяла его руку и провела ею по своему бедру. Мужчину бросило в жар.

– Помнишь наш разговор? – Она как кошка потерлась щекой о его плечо. – Что надумал?

Незамысловатая женская ласка привела бобыля в трепет, руки сами собой потянулись к груди и животу Найды, потные ладони стали мять и поглаживать мягкое тело. Но ключница резко отстранилась и кокетливо погрозила пальчиком.

– Не спеши. Сначала – ответ, затем – дело.

– Я согласен. – Внутреннее сопротивление мужчины было сломлено, слова вылетели непроизвольно, но он уже не жалел об этом.

Найда удовлетворенно кивнула, радуясь своей власти над ним. Ах, если бы она могла так же владеть и человеком, которого любит с детства! Неужели только старый бобыль ее награда в жизни? Ну уж нет! Она, рано или поздно, добьется своего, а пока, пожалуй, надо еще крепче привязать этого грязного мужичонку к себе и закрепить тем самым сделку.

Найда снова прижалась к мужчине всем телом. Ради этого движения бобыль готов был согласиться даже на собственную смерть.

Глава седьмая

Утром Ярина поднялась с зарей и принялась за обычные дела. Накануне она долго не могла заснуть: ворочалась, переживала, прислушивалась и к отдаленным веселым звукам, и к близким: мимо усадьбы проходили группы, пьяно горланя на всю улицу песни. Она ждала Добряту, но он все не шел. Наконец она уснула, но сон был болезненно тяжелым: лачуга Белавы, зловещий огонь в печи, черепки от крышки горшка, разлетающиеся в разные стороны.

Ярина проснулась в поту и сразу подумала о своем незавидном положении. Зачем ушла из Святой Рощи? Подумаешь, рука выскользнула. Мир перевернулся, что ли? Вот и Добрята заверял, что случившееся не имеет для него значения. Надо ли было бежать сломя голову с праздника?

Придя к мучительному выводу, что все страхи, преследовавшие ее накануне, по-детски глупы и несерьезны, Ярина успокоилась и с нетерпением стала ждать жениха, не сомневаясь, что он скоро явится утешать ее.

Послышались недовольные громкие голоса. Дверь с грохотом распахнулась, и в поварню ввалилась Найда. Следом за ней вошли Добрята, Зборк и хозяин-отец. Позади них плелся угрюмый Дар. Замыкала необычное шествие девушка, с которой Добрята разговаривал накануне. Девушка зябко куталась в большой плат и спросонья позевывала.

Найда откашлялась и произнесла елейным голоском:

– Яринушка, у наших хозяев пропал мешочек с кунами. Мы всю избу обыскали, смотрели и в сторожке. Осталось у тебя проверить.

– У меня? Откуда он у меня?

Глава семьи слыл человеком честным и справедливым, и происходящее его очень угнетало, поэтому он попытался сгладить неловкость:

– Понимаешь, мы не знаем, когда монеты пропали. Хватились сегодня, потому что надо идти платить вено за жену Зборка, – хозяин неопределенно махнул в сторону двери, где стояла девица. – Сунулись в заветное место, про которое только наша семья знала, а мешочка там нет!

Пока он объяснял, Найда обходила поварню, зыркая по сторонам, заглядывая во все щели и углы. Двинулась за перегородку, отделявшую спальный закуток, подошла к лавке, откинула льняное покрывало, перебрала овчинки, потрясла подушку, сунула руку под соломенный тюфяк и радостно вскрикнула, выхватив из-под него кожаный мешочек, украшенный разноцветными нитками.

– А это что?! А?! – победно потрясла им перед обомлевшей Яриной.

Все остолбенели, не отводя глаз от мешочка в руках ключницы. Первой опомнилась Ярина, воскликнула:

– Я не знаю, как он попал ко мне!

Найда презрительно скривила губы, вертя в руках злополучный мешочек. Зборк насмешливо смотрел на Ярину, спокойно поглаживая свою холеную бородку. Добрята ошарашенно застыл. Старый хозяин свел в гневе брови; лицо его медленно заливала краснота. Сон разом слетел с девицы в дверях, и она посмотрела на повариху с любопытством.

– Да как я могла взять его? Я из поварни никуда не хожу, в избе ни разу не была и, где монеты лежали, не знаю, – стала оправдываться Ярина, с ужасом понимая, что ей никто не верит.

– Тебе и знать не надо было, – подтвердил обвинение Зборк, – твой брат часто в избу заходил. Наверное, он подглядел, где мы монеты хороним. Взял, а у тебя спрятал. Вы думали, что в поварне никто искать не будет?!

Ярина села на лавку. Это Дар-то вор! С отчаяньем поглядела на брата. Он открыто встретил ее взгляд.

– Я не брал монеты, – произнес он отчетливо и твердо. – Это кем-то подстроено.

В поварне повисла гнетущая тишина, но ненадолго. Разорвал ее гневный вопль хозяина-отца:

– Вон из моего дома! Чтобы и духу вашего здесь не было!

Ярина испуганно метнулась с лавки в сторону двери, но напоролась на сильную руку Найды, толкнувшую ее назад.

– Разве можно отпускать воров безнаказанно, хозяин? – кинулась ключница в ноги купцу. – Они тогда у других чего-нибудь стащат. А люди нас обвинят, потому что не наказали воров, не предали их княжьему изводу[15], преступление от мира скрыли.

– Она хоть и баба, а права, отец, – вмешался Зборк. – Позор падет на нашу семью, если просто так отпустим воришек. Надо отвести их к князю.

– Ну что ты, Зборк, говоришь? – ужаснулся Добрята. – Ты ведь знаешь: парнишке отрубят руку, а Ярину накажут плетьми за соучастие. Зачем отдавать их на муки? Пусть уходят и впредь ничего чужого не берут.

– Наивен ты, братец, – не сдавался Зборк, усмехаясь. – Известно, пока вора не накажешь, будет тянуть все, что плохо лежит. Но последнее слово за тобой, отец. Как скажешь, так и будет!

Старый хозяин остыл немного от первоначального гнева и теперь раздумывал. Речь младшего сына за душу брала, но и Зборк с Найдой правы: дурная слава покрывателей воров знатному купеческому дому ни к чему – доброе имя, раз испачкав, не отмоешь.

Он вздохнул, печально разглядывая притихших повариху и ее брата. Ярина сидела на краешке лавки, съежившись, глядя прямо перед собой заплаканными глазами. Дар стоял с поникшей головой. Жалость затопила сердце старика. Но что тут можно сделать, ведь они сами виноваты?

– Да, воров наказать надо, – нехотя принял он решение. – Поведем их на княжий извод. Добрята, позови дядю.

Добрята, бросив на Ярину тоскливый взгляд, вышел. Вслед за ним удалились Зборк с женой. Ярина не заметила их ухода, поглощенная собственными переживаниями.

Явился угрюмый бобыль, связал брату и сестре руки за спиной и повел их из усадьбы на княжий двор. Позади шли, охраняя каждый их шаг, хозяин и Найда. Но Ярина и Дар до того были напуганы, что и не помышляли о сопротивлении и бегстве.

Дорога до крепости и княжьей усадьбы показалась им мучительной вечностью. Каждый встречный, хотя народу было на улицах мало после ночного гулянья, с удивлением смотрел на процессию, а ребятня показывала на узников пальцами и откровенно потешалась над ними.

Княжеская усадьба встретила их тишиной и покоем. Все отдыхали после ночного веселья и гулянья. Узников усадили прямо посреди двора в серую пыль. Солнце, все выше поднимаясь над городом, начинало жарко припекать.

– Хоть бы кто водицы подал, – прошептала Ярина: горло от жажды пересохло.

Но никто не обратил на ее слова внимания.

Наконец из хором вышел сам князь Черный – пожилой мужчина, довольно еще привлекательный, несмотря на возраст: поджарый, высокий.

Он был не один. Молодой мужчина в княжеском облачении сопровождал его. Рыжие волосы и бородка и россыпь мелких веснушек совершенно не портили его худощавое длинноносое лицо. Зеленые глаза были обрамлены по-девичьи загнутыми ресницами. Эта нежная красота лишь придавала лицу завершенный вид и не скрывала сильную волевую натуру, проявлявшуюся и в гордой осанке, и в твердом взгляде, и в строгости четко очерченных губ.

Князь Черный обвел всех присутствующих мрачным взглядом. Видно было, что его оторвали от отдыха и он не успел еще полностью проснуться и прийти в себя. Спутник же его, напротив, выглядел бодрым, в лице его не было заметно и тени загула.

Старый купец, запинаясь и оглядываясь на Найду, как бы ища поддержки, рассказал суть дела.

Внимательно слушая, князь Черный хмурился все больше. Дар и Ярина, наблюдая за ним, совсем упали духом.

Но у князя голова раскалывалась и ломилась с похмелья, и когда купец замолчал, он почесал затылок и обратился к своему спутнику:

– Что скажет гость мой, князь Бажан? Как у него в княжестве извод вершится?

Молодому князю не было никакого дела до чужих подданных, и вопрос, заданный напрямик, застал его врасплох и несколько смутил, тем более самому ему еще никогда не приходилось судить воров.

Он посмотрел на узников в пыли. Девица показалась ему симпатичной, но вот ее волосы цвета воронова крыла внушали какую-то непонятную неприязнь – не иначе колдунья. И смотрит исподлобья. С такими женщинами опасно связываться.

Бажан откашлялся и произнес:

– Воров наказывать надо, чтобы другим неповадно было. Но хорошо ли вершить извод в праздничные дни? Может, перенести его на седмицу вперед?

Молодой князь знал, что говорил, к этому времени его уже в Чернигове не будет – и совесть чиста. Но Черный тоже с радостью принял предложение. Он не был кровожадным и не больно-то стремился лицезреть, как будут пытать воров. К тому же он слишком боялся гнева богов. Бажан действительно прав: зачем омрачать праздничные дни?

– Я согласен с тобой, Бажан. Купала все-таки. Ты, купец, вот что, отведи-ка их пока к себе, да смотри, стереги крепко. Приведешь на извод, когда праздник закончится.

Хозяин явно не ожидал от князя такого равнодушия.

– Да куда же я их дену, князь? – возопил он.

– У тебя что, кладовой нету? – удивился Черный. – Ты же знаешь, мой поруб сгорел на днях, и помещать узников некуда. К тому же стражу к ним надо ставить, а мои гридни[16] тоже на празднике гулять хотят.

Считая, что вопрос полностью исчерпан, он повернулся к Бажану:

– Пойдем, гость мой, продолжим пир.

Князья и их сопровождающие скрылись в хоромах.

Незадачливый купец почесал затылок, произнес тоскливо:

– И вправду не вовремя мы князя побеспокоили. Придется воришек у себя в усадьбе седмицу держать.

И мрачная процессия в том же порядке, в каком явилась на княжий двор, двинулась обратно.

Лишь в кладовой, оставшись одни, брат и сестра, усевшись на земляной пол и тесно прижавшись друг к другу, почувствовали некоторое успокоение. Отсрочка наказания давала призрачную надежду на благоприятный исход.

От холода, царящего в кладовой, мысли стали проясняться.

Первым заговорил Дар:

– Послушай, как ты думаешь, кто это сделал?

– Я во всем виновата…

– Ты?! – воскликнул пораженный Дар.

– Да нет, я не брала монеты. Думаю, все это подстроила Найда, а может, Зборк, чтобы избавиться от меня. Кто бы это ни был, им это ловко удалось.

Ярина рассказала брату события последних дней.

– Чего же ты раньше молчала? – укорил Дар. – Теперь ничем нам свою невиновность не доказать. Остается уповать на справедливый княжий суд. Но я думаю, что и князь нам, пришлым, не поверит, не поможет.

– Я втравила тебя в это, – всхлипнула Ярина, – я и должна нести наказание.

Дар ответить не успел, дверь раскрылась. Вошел бобыль, бросил в угол охапку соломы.

– Вот вам подстилка.

Вышел, закрыл дверь, забренчал висячим замком.

Ярина и Дар быстренько перебрались на солому и снова прильнули друг к другу, чтобы согреться.

День тянулся муторно долго. Казалось, он не закончится никогда. Во дворе усадьбы стояла непривычная тишина. Ни единого звука не доносилось из избы.

В кладовой было не только холодно, но и сыро, и сумрачно. Небольшое окошко располагалось под самой крышей, и лучи солнца редко касались мрачных стен и пола. То и дело ребят пробирала дрожь от жуткого шуршания и писка, доносившегося до их слуха из углов. Они даже стали подозревать, что к утру обитатели усадьбы найдут только их обглоданные косточки. Оставалось надеяться, что крысы сыты бесчисленными купеческими запасами и не позарятся на двух худосочных узников.

Вечером вновь пришел бобыль, подал ребятам миски с едой. Пока они ели, все охал:

– Ох, угораздило же вас хозяевам за пазуху залезть.

– Мы не брали монеты, – не выдержал Дар.

– Кто ж взял-то? У нас до вас отродясь краж не было. Да и как же мешочек в поварне оказался тогда, а?

Брат и сестра промолчали: как бы ни было обидно, навряд ли мужчина поверит, что кто-то в доме способен на подлог.

Бобыль вздохнул, забрал пустые миски и вышел, оставив узников в кромешной темноте.

Ярина проснулась оттого, что ей послышался какой-то звук. Она толкнула брата. Дар недовольно что-то буркнул, но скрип открываемой двери и его привел в чувство. Оба насторожились. Кто-то крадучись вошел.

– Тихо, это я.

– Добрята! – обрадовалась Ярина.

– Не шумите, – осадил он, – а то всех разбудите. Выходите скорее.

Во дворе занималась заря, гася тусклые последние звезды. Брат и сестра удивились: неужели они после такого жуткого дня могли спокойно проспать всю ночь? Поистине юность безмятежна.

От избы отделилась фигура в белом и двинулась к ним. Узники отпрянули назад в кладовую.

– Не бойтесь, – предупредил Добрята, – это жена Зборка. Она вытащила у него ключи. Зборк сегодня их даже Найде не доверил.

Парень запер кладовую и перебросил ключи девице. Она ловко поймала их на лету и, прежде чем скрыться в избе, участливо произнесла:

– Не волнуйся, Добрята, я сейчас же верну их на место. Зборк и не почувствует ничего.

Девушка ушла. Ярина, Дар и Добрята вышли в огород и, перейдя его, добрались до свалки позади усадеб. Вонь от гниющих отбросов невыносимо плотно висела в воздухе, мешая дышать полной грудью.

– Я дальше не пойду, – остановился Добрята. – Когда выйдете из города, ступайте на полунощь[17]. Если снарядят погоню, то направят ее в сторону Киева, на полудень[18]. Все ведь знают, что вы туда ехать собирались.

Ярина только теперь поняла, что жених отказывается от нее.

– Добрята, ты отказываешься от данного мне слова? – возмутилась она.

Ярина никак не могла поверить, что он смалодушничал и вот так просто выпроваживает ее со двора, снимая с себя всякую ответственность за ее судьбу. А ведь он мог обратиться к отцу и поручиться за нее.

– А чего ты хотела? – рассердился парень. – Я рискую добрым именем, помогая вам. Я подвергаю опасности жену Зборка. И все ради тебя. А ты хочешь, чтобы я воровку еще своей невестой назвал?!

– Но мы ничего не брали, за нами нет никакой вины!

Добрята не стал слушать оправданий, повернулся и заспешил обратно в усадьбу, даже не попрощавшись. Обида мучительной болью отозвалась в сердце Ярины. Она считала Добряту честным и надежным человеком, а он предал ее.

Ярина с яростью сорвала с шеи бусы и швырнула их в спину жениха.

– Забирай свой поганый подарок!

Добрята даже не обернулся.

– Ярина, успокойся! – Дар схватил ее за руку. – Пойдем отсюда, а то скоро все проснутся.

Солнце взошло, когда они миновали городскую окраину и вышли на пыльную дорогу. Она уходила вдаль, петляя среди бесконечных нив, пастбищ и лугов, и терялась в лесу у самого горизонта.

В Чернигов спешили первые путники. Никто не обращал внимания на девушку и парня, стремящихся уйти как можно дальше от злополучного города.

Часть вторая

За киевской крепостью

Глава первая

Не передать словами, сколько страху натерпелись Ярина и Дар, убегая от возможной погони, прячась от любого всадника, замеченного издалека, пока не нашли приют в маленькой глухой веси к северу от Чернигова, с убогими избами, но доброжелательными людьми, давшими им кров и пищу за помощь в поле и в хлеву.

Лето пронеслось быстро. На деревьях незаметно пожелтели листочки. Задули холодные ветры. Постепенно Ярина и Дар почувствовали отчуждение и холодность в хозяйском отношении: лишние рты зимой были нежелательны. Напрямую выгнать хозяева их не могли, стыдясь прослыть негостеприимными, а еще хуже – жадными. Но ребятам и самим стало противно поедать задаром чужой хлеб, ведь полевые работы закончились, а с домашними делами хозяева справлялись сами.

Осень навевала грустные мысли. Дар с Яриной всерьез задумались о том, что пора покинуть добрых людей и отправляться в далекий Киев, чтобы увидеть Веселина, рассказать ему о последних днях жизни старшей сестры, о его ребенке, появиться на свет которому помешали лихие люди.

Брат с сестрой, не мешкая, собрались в дорогу, пока стояла благоприятная погода и дороги не размыло дождями. Хозяева, как водится, на людях отговаривали, а сами всунули им в руки котомки со снедью и накинули на плечи потрепанные кожухи (зима все ж грядет), которые до этого валялись на сеновале вместо подстилки. Сердобольная хозяйка аж всплакнула на прощанье и долго махала вслед.

Пока стояла сухая погода, Ярина и Дар шли ходко, ночуя в стогах сена или в заброшенных сараях, а если везло, то в лесных теплых избушках охотников, бортников, заготовителей коры.

Под Оргощем, расположенным как раз на полпути между Черниговом и Любечем, их застал в дороге дождь. Ребята еле передвигались, обходя рытвины с лужами и очищая лапти от грязи. Промозглый ветер сквозь ветхие мокрые кожухи пронизывал до костей. Вокруг, как назло, пустынное место – ни деревца, ни избушки, ни стожка.

Еле-еле Дар и Ярина доплелись до постоялого двора при дороге. Во дворе стояли привязанные кони. Из избы раздавались пьяные крики и смех. Вопреки правилам: не останавливаться в заведениях – платить нечем, – они решили попроситься посушиться и переждать непогоду.

У колодца спиной к ним пил воду воин, крепко обхватив огромную деревянную бадью обеими руками. Узорная красная рубаха, добротные порты, кожаные сапоги, тяжелая накидка, подбитая куньим мехом, и меч на боку выдавали в нем знатного человека.

Дар и Ярина незаметно проскользнули мимо и юркнули в тесную полутемную избу, сразу попав в водоворот гвалта и спертого хмельного запаха. Воины, сидящие за длинным столом, не обратили на них внимания, продолжая смачно есть и пить. Зато их увидел дородный мужик средних лет, нахмурился, признав бедных странников.

– Чего надо? – грубо окликнул он.

– Нам согреться чуток у огня, – произнес Дар.

– Идите, куда шли. У меня не приют для нищих. Да и места в избе нет, не видите, что ли? Шагайте, шагайте отсюда…

Кто-то вошел следом за ребятами и, услышав последние слова хозяина, строго произнес:

– Ну, чего расшумелся? Забыл о гостеприимстве? Подай-ка им поесть, да пусть согреются. Убудет, что ли, от тебя?

Дар и Ярина невольно вздрогнули и обернулись на знакомый голос. Последнее сомнение покинуло их, едва они увидели вошедшего – князь Бажан! Это он стоял у колодца. И если бы они узнали его раньше, то бежали бы отсюда без оглядки.

Князь тоже что-то почувствовал, нахмурился, вспоминая, но сразу признать в нищих странниках воришек, виденных мельком в Чернигове, не смог. Он тряхнул рыжими волосами, будто отгоняя непрошеные мысли-воспоминания, в ухе блеснула золотая сережка в виде свернутой змейки, и улыбнулся, обнажив ряд крепких зубов:

– Идите к столу, князь Оргощский вас угощает.

Князь снова, уже внимательнее, оглядел съежившуюся фигурку Ярины. Она потуже затянула плат на голове, потупила взор. Сердце застучало, готовое от страха и смущения выпрыгнуть из груди. Дару не понравился бесцеремонный взгляд знатного воина, но смолчал. Похоже, князь не узнал их, и вроде никто обижать их не собирался.

Хозяин постоялого двора так и рассыпался в любезности перед князем, быстро усадил его во главе стола, крикнул жену. Вмиг мужчине принесли дымящуюся похлебку, вареное мясо и кувшин с хмельным медом.

Дару и Ярине место нашлось в конце стола. Перед ними поставили на двоих одну миску с кашей.

Некоторое время все молча ели. Затем поднялся один из воинов, толстый, неповоротливый, поднял рог и, обращаясь к мужчине во главе стола, провозгласил:

– Князь, не пора ли нам выпить за удачно начавшуюся охоту?!

Рыжий воин благосклонно склонил голову в знак согласия и первым выпил из своего кубка. За ним последовали и остальные.

Ярина как ни старалась прятать глаза, но не удержалась, взглянула на Бажана и неожиданно встретилась с ним взглядом. Мужчина заговорщицки подмигнул ей. Ярина поспешно опустила глаза. Сердце гулко забилось: неужели узнал?

Дар снова заметил княжеское подмигивание и теперь уже не на шутку испугался. В отличие от сестры он подумал другое: еще один «зборк» свалился на голову, познатнее, но с теми же наглыми выходками. Неужели придется сматываться, не обсохнув и не согревшись?

Дар подтолкнул девушку локтем в бок:

– Наелась? Тогда пойдем от греха подальше. Не нравится мне этот князь. Как бы он нас в Чернигов не отправил к своему другу Черному. А хуже всего, если тебе, Ярина, за кашу собой расплачиваться придется…

Девушка поднялась нехотя: тепло уже полностью охватило ее, сковало движения, предательски клонило в сон.

Князь с удивлением смотрел, как странники пробираются к выходу, и вдруг он приподнялся, в глазах мелькнуло прозрение.

– Стойте! – рявкнул он.

Дар и Ярина вылетели во двор и со всех ног бросились бежать.

На землю уже спускалась осенняя ранняя темень. Дорога еле просматривалась. Устав от бега по скользкой грязи, брат и сестра остановились, оглянулись на еле видные тусклые огоньки постоялого двора. Оттуда не доносилось ни звука.

Дар и Ярина, отдышавшись, побрели не спеша по дороге, утопая в грязи, то и дело прислушиваясь, не раздастся ли звук погони, и с тоской думая о новом пристанище.

В один из сумрачных дней Дар и Ярина добрались до устья Десны, впадающей в Днепр. С утра моросил дождик. За сплошной серой завесой, повисшей над рекой, еле просматривался ряд приземистых изб на противоположном берегу. Поскольку в последней веси, попавшейся ребятам на пути, сказали, что Киев за Днепром, они решили – вот великий город, рукой подать, только реку переплыть. Но сколько ни кликали они, надрывая горло, перевозчика, он не появился.

Из старой покосившейся развалюхи, стоявшей на берегу, вышел грязный нечесаный мужик.

– Ну, чего горлопаните тут? – набросился он на ребят. – Неделя[19] сегодня. Не приедет перевоз, сколь ни орите. Я сам с утра здесь сижу, а перевозчик небось пьяный валяется где под забором.

Мужик с досады махнул рукой и скрылся в лачуге. Прошли в нее и брат с сестрой. Лачуга предназначалась для путников, ждущих перевоза, и стояла на этом месте с незапамятных времен, успев с годами почернеть и прогнить от дождей и снегов. Внутри было тесно и сумрачно, но тепло. Пахло пылью, плесенью и мышами. Около стен кто-то заботливо постелил свежую солому. Ярина и Дар тут же зарылись в нее.

При ранних сумерках не спалось. Дождь монотонно шелестел за стеной. Между Даром и мужиком завязался неторопливый разговор. Мужик оказался словоохотливым и дотошливым одновременно – и сам много болтал, и все выпытывал, кто они и откуда.

Дар нехотя рассказал давно придуманную полубыль о нападении печенегов на весь, про гибель всех родных и про Киев с родственниками. История до того въелась в него, что он сам потихоньку стал в нее верить, тем более что половина рассказа была действительно правдой.

– Да, – удовлетворился мужик рассказом, – эти твари-печенеги на славянские земли недавно стали нападать, но киевские князья Аскольд и Дир кого хочешь одолеют и их тоже побили видимо-невидимо лет пять назад. Но это еще что! Слыхали ли вы, как наши князья на Царьград ходили?

– Да знаем мы, – отмахнулся Дар, но мужик, похоже, сел на любимого конька, не остановишь.

– А знаете ли вы, что киевские князья не полянского[20] рода будут, а самые настоящие варяги. Вроде бы пришли они из Новгорода, не поделив там что-то с варяжским князем Рюриком. Плыли Аскольд и Дир на двухстах ладьях по Днепру, увидели город – богатый и красивый – и решили захватить его. С тех пор и правят Киевом. Но на этом они не остановились, надумали пойти в поход на Царьград, что за синим морем находится. Кликнули они клич по всем славянским землям: «Кто желает идти за море? Сбирайся в Киев-град!» – и вскоре собрали войско. Сели все на ладьи и прибыли к Царьграду. Только неудача вышла! Вынесли якобы жители осажденного города ризу какой-то их богини, опустили в море, и разыгралось оно по-страшному, разметало ладьи. Лишь малая часть домой возвернулась. Однако тамошний царь испугался и с тех пор шлет в Киев послов и гостей славянских привечает. Вот так-то! А вы говорите: «Знаем!» – пренебрежительно закончил мужик.

Дар, терпеливо выслушав рассказ, в долгу не остался:

– Да про этот поход мы более твоего слыхали! Наш отец на Царьград ходил и нашу матушку оттуда привез.

– То-то я смотрю – сестрица твоя не наших кровей. Откуда, думаю, чудо этакое заморское взялось?

– Как это не наших кровей? – возмутился Дар. – Мы – дети северянина. Неважно, что матушка наша чужеземка. Она женой отцу была.

– Да я что? – стушевался мужик под напором юноши. – Я ничего такого не сказал. И вообще заболтался я с вами, а мне спать пора. Но вот вам мой совет на будущее: вы про мать-полонянку молчали бы вовсе, потому что в Киеве рабынь много черноволосых. Не ровен час, спутают твою сестрицу, скажут, из боярского дома сбежала. Пока суд да дело – и побить могут. Так что ты, милая, – обратился он к Ярине, – прятала бы получше голову под плат.

На другой день раньше всех, вместе с тусклым рассветом, поднялся мужик, вышел из сарая и стал кликать перевоз, зычным грубым голосом разбудив ребят. Поеживаясь от сырой утренней прохлады, они, полусонные, вышли на берег и присоединили свои голоса к мужскому.

Долго кричать на этот раз не пришлось: на том берегу с кручи спустился человек, сел в лодку и поплыл на зов.

Пока перевоз приближался, мужик достал лепешки, соль, яйца и щедро поделился снедью с голодными ребятами. Они как раз закончили завтракать, когда к берегу причалила лодка-плоскодонка.

Перевозчик, дядя лет сорока, хмуро спросил:

– Платить чем будете?

Мужик с готовностью протянул туесок с десятком яиц. Ребята потерянно топтались, не зная, что делать. Мужик почесал бородку, сочувственно глядя на случайных попутчиков, потом обратился к перевозчику:

– Мил человек, возьми уж ребятишек. Сироты. Грех их обижать.

Перевозчик сначала недовольно заворчал, но затем, увидев в девичьих глазах тоскливое ожидание, махнул рукой:

– Садитесь.

Он молча переждал, пока все разместятся, после чего лихо оттолкнулся веслом, сразу далеко отбросив лодку от берега.

Ярина повеселела и стала следить за приближающимися домами, с удивлением подмечая, что город, про который много слышала, ничем не отличался от обыкновенных весей: те же низкие избы, похожие на полуземлянки с земляными или глиняными крышами. Ничего интересного и примечательного.

– Я думала, Киев – большой город, – вслух посетовала она. – А где же терема, от которых глаз не отвести?

Перевозчик пренебрежительно хмыкнул, а мужик пояснил:

– До Киева еще шагать да шагать. Я тоже туда иду. Пойдемте вместе, в дороге веселее будет.

Пока добирались до Киева, мужик охотно рассказывал о том, что сначала на его месте на трех соседних горах жили братья Кий, Щек и Хорив, занимавшиеся охотой. Впоследствии две горы назвали их именами: Хоривица и Щекавица. Братья основали город и назвали Киевом по имени старшего брата. Была у них еще сестра Лыбедь, память о которой киевляне увековечили в названии реки, протекавшей в городе.

Рассказ был интересным, и за байками путники не заметили, как подошли к городу.

Глава вторая

Перейдя по мосту через Почайну, Ярина и Дар невольно замерли, завороженные величественным видом, открывшимся их взору. С одной стороны нес свои воды могучий Днепр. С другой – горная гряда, перерезанная оврагами и ручьями. А между этими созданными богами исполинами раскинулись ветвистые улицы с разбросанными в беспорядке домами. Избы стекались к подножию высокого холма, поднимались по склону и упирались в крепостную рубленую стену. Крепость своими размерами внушала уважение и даже неподдельный страх путникам, увидевшим город впервые.

В устье Почайны, впадающей в Днепр, на гладкой поверхности серебристой воды покачивались ладьи, лодки и лодчонки купцов и других заморских гостей.

– Нравится? – усмехнулся попутчик. – Такого города во всей славянской земле не встретите. Вон там, за крепостной стеной, на горе живут князья да бояре. У них такие терема, что и словами не описать! Да и у многих торговых горожан усадьбы огромные, избы двухъярусные.

Попутчики, пройдя через пастбище, по которому все еще разгуливал скот, жуя мокрую, побитую утренними заморозками траву, вышли к капищу Велеса[21] и двинулись по Волошской улице – с нее начинался городской посад.

Около посада брат и сестра распрощались со своим попутчиком.

– Если не найдете до вечера пристанища, идите в Верхний город. Там княгиня для странников избу построила, – посоветовал на прощанье мужчина. – В ней даже перезимовать можно, никто не выгонит, только работать придется для княжьего двора.

Выйдя к торговому посаду возле торга у пристани, Ярина и Дар поразились богатству изб, стоящих в основном на подклетях[22], с разнообразными сенями и открытыми переходами. Высокие плетни опоясывали усадьбы, состоящие из хозяйственных построек, огородов и могильников.

На одну из таких усадеб и указали ребятам, когда они поинтересовались, где живет северянский купец Веселин.

Войдя в незапертые ворота, брат и сестра очутились на большом дворе. Вдоль забора тянулись новые постройки, еще пахнущие свежим деревом: двухъярусная изба с двускатной деревянной кровлей, увенчанной коньком, поварня, хлев, гумно, склад и погреба. Посередине двора было свободно и чисто. Трава скошена.

Около поварни, из открытой двери которой валил густой дым, дородная молодая женщина лихо рубила дрова. На скрип ворот она обернулась, опустила топор на чурбак, приветливо улыбнулась.

– Вам чего? Ищите кого? – спросила мягким певучим голосом; ее приятное розовощекое лицо так и светилось добродушием.

– Где бы нам Веселина увидеть? – промолвил Дар.

– Нету родимого, – сразу опечалилась женщина. – Весной привез он много пушнины, продал и поставил избу вот. Жить-поживать бы в ней, да поехал в родную весь, а вернулся оттуда сам не свой. Несколько дней ходил угрюмый, как ни подступала, не открылся мне, затем собрался и на гостьбу укатил. Уж давно возвернуться должен был. Скоро Днепр затянет льдом. Не знаю, что и думать. Каждый день хожу на капище, ношу жертву, прошу Велеса вернуть Веселина и брата моего Жихаря живыми и невредимыми. А весточки от них все нет да нет. А вы кто будете? – спохватилась она. – По какому делу-то пришли?

Брат и сестра переглянулись, не зная, что ответить. Из речи женщины они догадались, что Веселин уже знает о смерти Белавы. Он не сказал этой красивой и ласковой женщине, для чего ездил в родную весь. Почему? А вдруг это его жена? Ведь они про него ничего не знают. Что же делать? Вот так сразу и выложить: «Мы родные зазнобы твоего мужа»? Жалко огорчать такую добрую женщину – изведет себя ревностью. Неспроста же Веселин молчал о Белаве. Старшую сестру все равно уже не вернешь, так для чего портить жизнь такой хорошей женщине? Не виновата же она, что муж любит погуливать на стороне.

– Нам Веселин нужен был, а нет его, так мы пойдем, – вымучил из себя Дар, дергая сестру за руку к выходу.

– Постойте! Куда же вы? Пройдите в избу. Скоро обед готов будет.

– Благодарствуем, хозяюшка, только у нас еще дела есть, – ребята заспешили со двора. – А приедет Веселин, скажите, что приходили Дар и Ярина. Он знает…

– Ну, что ж, идите, – женщина явно огорчилась, – да не забывайте, заглядывайте почаще. К зиме Веселин, я думаю, вернется.

Она не выдержала и всхлипнула. Достала беленый платочек, промокнула набежавшую на румяную щечку слезу. Ребята, не оглядываясь, выскочили на улицу. Женщина печально махнула им вслед платочком, высморкалась в него, вздохнула, с тоской посмотрела на топор, плюнула на ладони и принялась рубить дрова.

– Красивая жена у Веселина. И добрая, – оценил Дар, едва за ними захлопнулись ворота.

– Откуда знаешь, что жена? – засомневалась Ярина.

– Да разве чужая будет так убиваться о мужчине?

Девушка промолчала. Женщина ей понравилась, но малодушие Веселина оставило на сердце неприятный осадок. Быстро же он позабыл северянскую суженую. А может, и не любил Белаву вовсе, притворялся, чтобы достигнуть желаемого? Обида была тем сильнее, что бередила раны, недавно нанесенные ей самой Добрятой.

– Куда теперь? – не выдержал долгого молчания Дар.

– Надо на ночь пристанище найти. Пойдем пока на княжий двор, как попутчик советовал. Потом видно будет, что делать.

По Боричеву подъему брат и сестра поднялись к Верхнему городу, расположенному на Старокиевской горе. Ворота в крепость были открыты. Стражник, охраняющий вход, скользнул по путникам ленивым взглядом и пропустил их, ни о чем не спросив.

В крепости за дощатыми заборами и частоколами тянулись усадьбы знатных горожан. На окнах просторных деревянных изб красовались резные наличники. Оконные проемы были закрыты расписными волоковыми заслонками. Охлупни[23] двускатных деревянных крыш украшали коньки. На фигурных столбах покоились сени и башенки. Крылечки с отполированными перилами украшали терема.

Княжеская усадьба находилась в северной части крепости. Ворота в нее тоже были распахнуты настежь, но охранялись строже. Вооруженный воин сурово осмотрел ребят, определил, к какому роду людей их отнести, и махнул в сторону избы, сиротливо притулившейся неподалеку от ворот, в стороне от других построек.

Ярина и Дар двинулись к этой избе, вертя головами из стороны в сторону. Двор был настолько обширен, что не хватало глаз разглядеть его полностью.

Десятки построек располагались вдоль частокола на протяжении многих сажен[24], теряясь в глубине двора. Среди изб выделялись княжеские хоромы, состоящие из комплекса срубов, с сенями и без них, соединенные друг с другом лестницами и крытыми переходами.

Ребята замешкались, разглядывая огромный расписной и резной княжий терем.

– Ну, чего встали как вкопанные! – рявкнул на них рассерженный стражник.

Брат и сестра испуганно подпрыгнули на месте и оглянулись на грозный окрик.

– Идите вон туда, – стражник вновь махнул рукой в сторону низкой избы, – там все странники обитают. Развела княгиня нищих. Спасу от вас нету!

Он сплюнул. Ребята поразились: как можно плевать на мать сыру землю?! – и резво побежали в сторону избы для странников, страшась, что вот-вот земля разверзнется и поглотит стража, стирая его плевок со своего лица.

Брат и сестра не ведали, что столкнулись с варягом-христианином, которому было начхать на все славянские обычаи. Он хмуро смотрел им вослед. Ох и сердобольна княгиня, привечая старых да малых, кривых да калек на своем дворе. А те и рады. Как дело к зиме, собирается всякий сброд. Впрочем, у знати свои причуды, и бог им судья, решил страж и отвернулся.

Изба для странников представляла собой неказистое столбовое[25] сооружение, обмазанное снаружи глиной. Войдя внутрь, брат и сестра очутились в полутемном помещении с одним оконцем. В углу у входа располагалась глинобитная печь. Сбоку от нее у стены валялись шкуры рогатого скота и лесных зверей – все старое, потертое, с облезлым мехом. На противоположной стороне стоял длинный стол, вокруг него – лавки.

За столом сидели пятеро мужчин и оживленно разговаривали. При появлении на пороге избы юных пришельцев разговор смолк, и обитатели с любопытством воззрились на них.

Ближе к двери на краю лавки сидел худенький старичок в рубище до пят, залатанном большими заплатами. На коленях его лежали гусли. Старичок подвинулся, освобождая место рядом с собой.

– Вовремя пожаловали, – улыбнулся он, обнажая рот с гнилыми зубами, – доставайте ложки, сейчас есть принесут.

Дар и Ярина мигом подсели к столу. Странники потеряли к ним интерес и возобновили прерванный разговор, но тут дверь распахнулась, и все снова умолкли, уставившись в открывшийся проем.

Две босые женщины внесли глиняный котел. Следом за ними появилась молоденькая девица в разношенных постолах, обутых на босу ногу. Она несла деревянную миску с пресными овсяными лепешками. Женщины ловко поставили в центр стола котел с гороховой похлебкой, а девица раздала каждому по лепешке.

Странники тут же принялись за еду, зашуршали, заскребли деревянные ложки по котелку. Похлебка была уже остывшей, постной и недосоленной, но голодные люди не роптали, понимая, что и этой милости в любое время их могут лишить.

Пока люди ели, женщины стояли у входа, тихо переговариваясь. Наевшись, странники на глазах подобрели, стали заигрывать с женщинами, но те хоть и поводили кокетливо глазами, но рук распускать мужикам не давали, забрали опорожненный котелок и удалились.

– А вы, ребятки, откуда будете? – оживился и старец, доедая лепешку, которую старательно разжевывал немногими оставшимися полусгнившими зубами.

За столом все замерли, ожидая ответа. Дару снова пришлось пересказать историю с печенегами, выручавшую их уже не однажды. Обитатели избы выслушали его, поохали сочувственно. У каждого была своя правдивая горькая история, и никто не спросил, зачем брат с сестрой из такой дали притащились в Киев. Ответ все знали и так: в Киев тянулись многие в надежде на привольное безбедное житье. Но мало кто ведал, что счастливую долю в большом городе находят далеко не все.

Вечером, лежа на шкурах на земляном полу, брат и сестра долго решали, что им делать дальше. Оба сошлись на том, что зиму надо переждать здесь, пока не выгонят.

– Но знаешь, Дар, – шептала Ярина, – что я тут одна среди вас, мужиков, целыми днями слоняться буду? Мне надо завтра ключницу отыскать и работу какую-нибудь попросить.

– Верно, – согласился Дар, – надо нам определяться. Не век же изгоями[26] жить. Я тоже к тиуну[27] схожу, может, и для меня службу какую-нибудь найдут.

Глава третья

Утром Ярина вышла во двор. Мимо нее сновал всевозможный люд в разнообразной одежде, в основном в поношенных серых посконных рубахах, босиком или в грубых постолах. Некоторые, побогаче, ходили в кожаных сапогах и рубахах из отбеленного или червленого[28] полотна, расшитых по подолу и рукавам разноцветной или блестящей вышивкой. На женщинах сверкали украшения из дешевого металла, бренчали подвески в ушах и волосах. Особо выделялись княжеские гридни в разноцветных рубахах до колен, подпоясанных расшитыми поясами или кожаными ремнями. Некоторые воины были обуты в сапоги и хорошо вооружены: ножами, боевыми топорами, дротиками, луками со стрелами. Другие имели только нож и топор и были босы.

Ярина спросила у встречной девицы, где найти ключницу. Та подумала и отправила ее к терему княгини. Но в терем Ярину не впустил страж у входа. На вопрос о ключнице он равнодушно пожал плечами.

К кому бы Ярина ни обращалась в дальнейшем, все, отмахиваясь, говорили, что ключница может быть где угодно – за день она якобы успевает обежать всю усадьбу.

Ярина приуныла, отчаявшись найти неуловимую ключницу, и, расстроенная, отправилась к избе для странников. Навстречу ей шагала костлявая старуха, размахивая клюкой, на которую не опиралась, поскольку и без нее удивительно крепко держалась на ногах.

– Бабушка, скажи, где мне найти ключницу? – решила Ярина в последний раз попытать счастья.

Старуха недовольно поджала губы, сверкая из-под низко надвинутого на лоб повойника[29] маленькими глазками.

– Зачем тебе ключница? – спросила неласково.

– Мне работа нужна, – оробела девушка.

– Княжий двор не нуждается в работниках. Рабов и челяди достаточно.

Старуха возобновила прерванный путь. Ярина пошла рядом, подозревая, что эта несговорчивая женщина сможет ей помочь.

– Мы с братом остановились в приюте для странников. Мы решили перезимовать здесь, потому что нам некуда идти. Но как-то непривычно сидеть без дела, вот я и решила работу найти.

Старуха остановилась, внимательнее присмотрелась к Ярине, сверля ее насквозь острым взглядом из-под морщинистых век. Какое-то подсознательное чувство шептало Ярине, что сейчас решается ее судьба, но она стояла спокойно, ничем не выдавая своего волнения.

– Хорошо, – пробурчала женщина, – пойдем со мной.

И заспешила по деревянным мосткам, не оглядываясь. Вскоре они остановились перед входом в низкое помещение. Старуха толкнула дверь, и на улицу вырвались клубы пара и дыма.

В княжеской поварне одновременно топились три огромные печи. В больших глиняных котлах и горшках что-то варилось, а на сковородах – жарилось. Стоять здесь одетым было невозможно. Жаркий воздух был насыщен паром и запахами готовящейся еды. За одно мгновение рубаха Ярины увлажнилась, по спине и ногам заструился липкий пот. Дышать было трудно.

В поварне работали несколько женщин в грязных прокопченных рубахах. Увидев вошедших, все прекратили свои дела и низко поклонились старухе, затем с еще пущим старанием принялись за прерванную работу.

– Кима, – обратилась старуха к толстой женщине с красными мясистыми щеками, – прискакал гонец с сообщением, что наши охотники-князья с большой добычей на подходе. Разжигайте костры.

Она повернулась к двери, намереваясь уйти, но заметила терпеливо дожидавшуюся у двери Ярину.

– А вот тебе еще одна помощница. – Старуха бесцеремонно подтолкнула ее к Киме и вышла.

«Судьба моя, видать, такая – в поварне работать», – с тоской подумала Ярина.

Толстая женщина ободряюще улыбнулась:

– Как зовут тебя?

– Ярина.

– Славное имя. А я старшая повариха. Здесь будешь слушаться только меня. Поняла?

Девушка согласно кивнула.

– Вот и ладненько, – удовлетворилась Кима. – А в поварню тебя за что же отправили? Иль натворила чего?

– Не знаю. Я работу попросила, а эта старуха меня сюда привела.

– Это ключница, – предостерегла Кима, понизив голос и оглядевшись. – Ты, значит, из свободных будешь, я правильно поняла?

– Да.

– А я сначала подумала – рабыня. Работа в поварне не сладкая. Одна радость, что сытная. Ну да ладно, пора за дело приниматься. – Кима позвала одну из работниц, ту девицу, которая накануне раздавала лепешки странникам, и приказала: – Наберите-ка вдвоем полную кадку воды.

Девушки подхватили деревянные ведра и коромысла и отправились за водой. Нося тяжелые ведра в огромную кадку, стоящую у двери, они подружились. Девушка служила в поварне недавно. До этого она числилась сенной девкой, но не угодила ключнице, и та перевела ее в поварню.

– Ключница вредная, – доверилась новая подружка Ярине. – На глаза ей лишний раз лучше не попадать. И работать при ней надо не покладая рук, не разгибая спины, а то на черные работы пошлет. Впрочем, хуже, чем в поварне, нигде нет. Каждую зиму кто-нибудь простужается и умирает. И то сказать, с пару-жару на холод выскакиваем: то за водой срочно, то за дровами. Но хозяевам все равно: на освободившееся место всегда работник найдется. Нас, холопов, при дворе много.

К обеду тишину двора нарушили гомон и гвалт: приехали с охоты князья с дружиной. Сразу поднялось суматошное оживление и веселье. Двор заполнился пылающими кострами и людьми, потрошившими тушки зверей и птиц.

Вскоре вкусно запахло жареным мясом. Дворовые девки прохаживались между мужами с кувшинами меда в руках, предлагая всем испить чаши с пьянящим напитком. Дружинники, с гоготом хлопая девиц по мягкому месту, брали чаши и выпивали до дна. Никто от подношения не отказывался, и вскоре охмелевшие мужи повели себя более разнузданно.

Когда кадка была заполнена водой, Кима велела Ярине мыть посуду.

– Во двор не выходи, – предупредила она. – Сейчас гульба пойдет. Начнутся драки.

От мытья посуды к вечеру Ярина уморилась так, что едва держалась на ногах. Сновали разносчики блюд, принося грязную посуду – сколько ее ни мыли, она не убывала. В конце концов Кима пожалела новую работницу.

– Иди-ка ты, милая, к себе. В первый день всегда тяжело работается. Ничего, привыкнешь со временем.

Сердце Ярины наполнилось признательностью. Последней, кто по-матерински жалел ее, была Белава. Девушка попрощалась со всеми и поспешила из поварни.

Гулянка во дворе была в самом разгаре. Со всех сторон неслись крики, хохот, девичий визг, брань. Ярина опрометью бросилась к избе для странников. Вслед ей понеслись улюлюканье и смех. Сзади послышался топот ног.

Девушка припустила быстрее, но зацепилась за расщелину мостка и, испуганно вскрикнув, упала на колени. Тут же на нее свалилось несколько человек, придавив к деревянному настилу. Образовалась копошащаяся куча-мала. Пьяные гридни пытались подняться, но валились обратно, ненароком подсеченные чьей-нибудь ногой или рукой.

Вокруг собралась веселая толпа, потешаясь над незадачливыми преследователями.

Кое-как в этой неразберихе Ярина вылезла из общей кучи, встала на ноги. Но кто-то из толпы зевак нарочно со смехом толкнул ее обратно на шевелящийся клубок человеческих тел, и несколько рук из кучи подхватили ее за ноги, косу, потянули за рукава, разрывая рубаху.

Ярина закричала, отбиваясь от наглых рук, но этим еще больше подзадорила разгулявшихся мужей. Девушку повалили. Кто-то, очень расторопный, с нетерпением поднял подол ее рубахи. По ногам поползли шершавые ладони. Ярина истошно завопила, но чья-то мерзкая рожа наклонилась над ней и запечатала ее рот липким поцелуем. Задыхаясь, теряя последние силы, сквозь густой мрак, заволакивающий сознание, она услышала громкий окрик:

– Отпустите девицу!

Гуляки разжали руки. Ярина, почувствовав свободу, пошатываясь, поднялась. Рубаха ее сильно пострадала в потасовке и теперь обнажала в прорехах гладкое белое тело. Девушка посмотрела сквозь слезы, туманившие взор, на нежданного спасителя, безошибочно угадав его среди окружившей ее толпы, – высокий, светловолосый, с ровно подстриженной бородкой и кудрявыми волосами до плеч. Изнурительные походы оставили на его лице глубокие морщины вокруг глаз и рта. В светлых волосах кое-где виднелись седые пряди, выдавая истинный возраст знатного красавца: не менее сорока лет топтал он землю.

Не замечая десятков направленных на нее похотливых глаз, Ярина словно приросла к мосткам, рассматривая мужчину, стоявшего перед ней. И он не мог отвести от нее взгляда. Девица с заплаканными, блестящими от слез глазами и подрагивающим чувственным носиком казалась ему хрупкой, беззащитной и очень соблазнительной. Хотелось поднять ее на руки и унести, чтобы самому насладиться ею вволю.

Наконец Ярина сообразила, что бесцеремонно разглядывает незнакомца, в смущении потупила взор и бросилась бежать.

Глава четвертая

Ярина торопко двигалась по мосткам от колодца до поварни, неся два полных ведра воды. Зима задерживалась. Ветер пронизывал насквозь, забирался под кожух, продирая до костей, обветривал холодные щеки и руки до красноты. С утра небо заволоклось низкими серыми тучами, вселяя надежду, что вскоре на смену промозглому ветру придет мягкий долгожданный снег.

Ярина открыла дверь в поварню и с удовольствием ввалилась в жаркое влажное тепло. Она вылила воду в большую деревянную кадку, сняла кожух, повесила его на крючок у двери, прошла к печи и протянула к огню продрогшие ладони, с наслаждением потирая их, чувствуя, как вместе с ними отогревается и все тело.

Скорее бы закончился этот день. Изнурительный труд в поварне начинался до света и заканчивался поздним вечером, а то, бывало, когда князья устраивали пиры, тянулся до самого утра следующего дня. Поскольку Ярину к приготовлению пищи не допускали, она занималась черной работой: носила дрова и воду; топила печи; чистила большие прокопченные чаны и котлы; мыла глиняные сковороды и деревянные корыта; изо дня в день перемывала миски, кубки, чаши – бронзовые, оловянные, костяные, деревянные.

Ярина чувствовала, что силы ее на исходе. Работа во влажном помещении, хождение с жары на холод за водой и дровами подрывали здоровье. Сухой нудный кашель привязался к ней, изводя ее днем и ночью. Она могла бы бросить работу в поварне, но сытая еда, которую сердобольная Кима разрешила носить для брата, держала крепче веревок.

Дару не повезло, он не смог наняться на работу, а обитателей приюта кормили один раз в день скудной пищей. Рослому юноше еды явно не хватало, и если бы не куски с княжеского стола, он бы давно ноги протянул.

К вечеру поварня освободилась. Часть работниц ушли к себе. Кима куда-то исчезла. Те, кто еще оставался в поварне, старались быстрее закончить свои дела, торопясь на отдых.

Ярина поставила на огонь воду в маленьком глиняном горшочке. С опаской оглянувшись по сторонам, достала из своего кожуха мешочек с мятой. Вода закипела. Девушка сняла с огня горшок и бросила в него траву.

Вдруг за спиной раздался разгневанный голос ключницы:

– Ты что делаешь?! Иль травить кого надумала?!

Ярина вздрогнула и тут же съежилась от страха. Все работницы побросали свои дела и собрались вокруг, с ужасом взирая на нее.

– Нет, я приготовила питье для себя, – едва не заикаясь, пропищала девушка.

– Себе? – не поверила старуха. – А где же ты научилась травничать? Я сразу догадалась, едва ты попросила у меня службу, что дело тут нечисто. И откуда ты явилась такая? Может, княгиню вздумала извести?! – Старая карга замахнулась на девушку клюкой. – Говори, кто послал тебя сюда?!

Ярина побледнела и рухнула перед ключницей на колени. Смерть ждет всякого, кто надумает порчу на знатных особ навести. Перед глазами воочию замелькали всполохи костра. Вот теперь и она, как Белава, стоит на волосок от своей погибели.

– Нет, – Ярина протянула к ключнице руки, умоляя выслушать ее, – я не колдунья. Ведаю лишь травы. Отвар этот готовила для себя. Кашель душит меня, не дает покоя ни днем, ни ночью.

Ключница подошла к горшку, наклонилась и вдохнула исходящий парок.

– Пахнет приятно, – задумалась она, будучи уверенной, что все ведовские зелья воняют отвратительно.

– Это мята, – поспешила сообщить Ярина.

– Тогда пей, – потребовала ключница.

Девушка послушно поднялась с колен, обхватила горшочек, поднесла ко рту. Дуя и обжигаясь, она глотнула отвар, опасаясь, что, если хотя бы на миг замешкается, старуха не поверит в ее добрые помыслы.

Убедившись, что зелье не представляет угрозы для жизни, ключница успокоилась.

– Горшочек я заберу показать княгине. А ты можешь отправляться к себе. И смотри у меня! Если надумаешь бежать, с собаками догоню и затравлю, как зверюгу.

Ярина поспешно схватила кожух и, накидывая его на ходу, выскочила из поварни. За порогом ее подхватила снежная белая круговерть. Девушка по щиколотки утонула в мягком холодном покрове и сразу натолкнулась на массивную фигуру в полушубке из овчины, преградившую ей дорогу. Неожиданно она очутилась в объятиях мужчины.

Ярина дернулась, вырываясь, но сильные руки крепче сжали ее плечи и не спешили отпускать. Девушка подняла голову и удивленно замерла, узнав воина, спасшего ее от нахальных гридней. На приятном лице мужчины появилась улыбка, и Ярина догадалась, что он тоже ее вспомнил, и напряглась, ожидая чего-то необычного и волнующего.

И дождалась. Мужчина наклонился и поцеловал ее в плотно сжатые губы. Поцелуй показался Ярине легким и не вызвал в ней ответных чувств. Она обеими руками уперлась в грудь мужчины, отталкивая его от себя, вырвалась и побежала, увязая в снегу.

Девушка быстро скрылась в снежной буре, а воин смотрел ей вслед, недовольно хмуря брови. Он снова не спросил ее имени и корил себя за неосмотрительный поступок, оттолкнувший ее.

Ключница с утра заявилась в поварню и сразу подошла к обмершей от страха Ярине, перемывавшей в это время гору посуды с остатками вчерашней пищи.

– Пойдем со мной. Тебя княгиня зовет.

Ярина вытерла мокрые руки о рушник, висящий на стене перед дверью, накинула на плечи кожух и вышла следом за ключницей.

По засыпанным снегом мосткам они прошли к княжеским хоромам, уныло смотрящим на мир волоковыми оконцами. Жизнь в хоромах замерла до весны. Княжеский двор погрузился в тишину. Князья Аскольд и Дир уехали в полюдье – собирать дань с ближайших соседей.

В Киеве остался воевода Гордята с небольшой дружиной. Часть воинов жили вместе с ним в его усадьбе, а остальные охраняли княгиню и ее двор.

После отъезда князей дворовая челядь вздохнула свободнее и теперь не носилась, не мельтешила перед глазами, как раньше, когда приходилось обслуживать разнузданных гридней и мужей. Гнетущая тишина стояла и в княжеских конюшнях. Только из дальней псарни доносился приглушенный лай собак – подходило время кормления.

Ключница и Ярина обошли длинные, состоящие из нескольких изб, соединенных крытым узким переходом, княжеские хоромы и очутились перед одной из них. Поднялись по резному крылечку в сенцы, из которых в покои княгини вела дубовая окованная дверь. За дверью стояла жарко пышущая огнем печь, тепло от которой уходило через открытый широкий проем в светелку.

Светелка была чистой и нарядной. Льняные крашеные полотна покрывали резные дубовые лавки и стол в красном углу. На выскобленных деревянных полах красовались вытканные искусными мастерицами половички. Три оконца заставлены расписными волоковыми заслонками с маленькими отверстиями, сквозь которые просачивались тусклый свет и свежий воздух. Света явно не хватало, поэтому на стене висел горящий бронзовый сальный светильник. От него поднимался темный дымок, и пахло прогорклым жиром.

Навстречу Ярине шагнула женщина. Ни роскошный красный, шитый по подолу золотыми нитками, свободный широкий навершник[30], ни позванивающий златокузнецкими[31] изделиями повойник не могли скрыть ее худобы. Но лицо, несмотря на бледность, выглядело милым. Голубые глаза смотрели с теплотой. Розовые губы сложились в приветливую улыбку. Гордо посаженная голова, прямая спина и величавые движения выдавали в ней женщину знатного происхождения.

Ярина догадалась – перед ней княгиня – и низко поклонилась, касаясь черной косой пола.

– Как зовут тебя, девица? – мягкий голос женщины прозвучал ласково.

– Ярина, – ответила девушка, разгибаясь и откидывая косу на спину.

– Славным именем назвали тебя родители. Но почему? Ты, как Ярило[32], требовательна и не знаешь препятствий в достижении цели? Или ты сильна и мужественна?

Ярина никогда не задумывалась о своем имени и никогда не сравнивала его с собственным нравом, поэтому ответила то, что знала:

– Просто я родилась в Ярилин день[33].

Спокойствие девушки, так не соответствующее имени, пришлось по душе княгине. Она указала рукой на лавку, приглашая Ярину присесть, и сама села рядом. Ключница осталась стоять, готовая в любой миг сорваться и бежать по любому требованию госпожи.

– Несколько дней меня мучил кашель. Вчера мамка принесла горшок с чудесным напитком. Выпив его, я впервые за много ночей спокойно уснула. Скажи мне, Ярина, действие этой травы ты узнала случайно или ведаешь и другие чудодейственные зелья?

Врать княгине Ярина не могла, но и сказать всю правду не решалась. В Киеве к знахаркам и колдунам относились с боязнью. Ярина уже наслушалась разговоров про ведьм, живущих на Лысой горе. С помощью ножа и крови они насылают на людей и скот порчу. Ночью оборачиваются разными животными и проникают в усадьбы горожан, чтобы творить зло. Часто с Лысой горы раздаются то смех, то плач, то жуткий вой, пугающий до смерти, – это ведьмы собираются на шабаш и пляшут колдовские танцы.

Люди пробираются на Лысую гору под покровом ночи, чураясь и переплевывая через плечо, подталкиваемые страстным желанием вылечиться от хвори, погубить ненавистного соперника или разлучницу, избавиться от нежеланного дитяти. Множество тайн человеческих судеб хранят колдуны на Лысой горе. Они накрепко привязывают к себе многих горожан и сельчан с окрестных сел, вселяя не только почтение, но и страх, и ненависть к себе.

– Я знаю свойства трав и могу лечить людей, – осторожно пояснила Ярина. – Женщины нашего рода из поколения в поколение собирали знания о травах. Кое-чему научилась и я. Но колдовать я не умею.

Княгиня смотрела на девушку оценивающим взглядом. Ярина ей нравилась. Красивое открытое лицо располагало к себе. Княгиня слыла мудрой женщиной и догадывалась, что девица что-то скрывает, но знала: с первой встречи о незнакомцах не судят. Девушка, может, ничего не утаивает, а просто боится злых людей, способных причинить вред.

– Ну что ж, мне не надо, чтобы ты, не скрывая, рассказала всю свою жизнь, – усмехнулась княгиня. – Можешь оставить свои тайны при себе. Все же я думаю, что такой умной девице ни к чему пропадать в поварне. Отныне ты будешь находиться при мне, готовить лечебные отвары и напитки для моих людей. Сейчас мамка покажет тебе твое жилье.

Ключница оживилась и, бросив на ходу: «Идем за мной», вышла из покоев.

В небольшой избе, куда старуха привела Ярину, размещалось несколько лежанок с удобной постелью, длинный стол и гладкие скамьи. У двери висел медный рукомойник, под ним – деревянное корыто для помоев. По другую сторону от двери стояла глинобитная печь, обогревавшая всю избу.

От лучинок, воткнутых в лепные плошки, стоящие на столе, исходил мутный свет. На скамьях сидели девушки, старательно прядя кудель. Увидев ключницу, они повскакали с мест, низко поклонились. Старуха, не произнеся ни слова, указала Ярине на одну из свободных лежанок и удалилась.

Ярина быстро познакомилась со всеми обитателями избы. Девушки прислуживали лично княгине, у каждой была своя обязанность, а в свободное время они пряли и вышивали, отдавая готовое рукоделие ключнице.

Только Ярина, осваиваясь, подошла к своей лежанке, думая при этом, что надо как-то Дару весточку послать, со двора раздался свист. Девушки недоуменно встрепенулись.

– Это ко мне, – улыбнулась Ярина.

Девушки тут же захихикали, переглядываясь. Ярина вышла во двор. Дар поджидал ее, привалившись плечом к стене избы.

– Ну, наконец-то, – облегченно произнес он. – А я уж испугался. Думал, куда это тебя карга старая повела из княжеских хором?

– Погоди, ты-то как узнал?

– Кима ко мне прибежала, когда тебя повели к княгине. Я и подался к ее покоям, не мешкая. Смотрю, а старуха уж тебя в другую сторону ведет. Ну и страху я натерпелся. Вот ведь говорил я тебе, что в поварню не надо больше ходить после вчерашнего. Не послушалась меня…

– Все обошлось, – успокоила Ярина брата, – а зелье даже помогло хорошую службу найти.

И девушка поведала Дару о своем новом положении при княгине.

– Я и о тебе замолвлю как-нибудь словечко, – пообещала она. – Может, в младшие гридни тебя возьмут или еще какое дело подвернется?

– Да, хорошо бы, – обрадовался юноша.

Глава пятая

После ухода ключницы и Ярины княгиня устало подошла к оконцу, сняла заслонку, поставила ее на пол и высунулась в открытый проем, с жадностью вдыхая свежесть морозного утра.

Ключница и девушка удалялись по мосткам. Следом за ними шел паренек, которого они не замечали. Его походка, движения рук, посадка головы были странно знакомы княгине, хотя она готова была поклясться, что никогда не видела юношу прежде. Вот он воровато огляделся, повернув в ее сторону лицо, и сердце женщины замерло в груди.

«Наваждение какое-то», – решила она и поспешно вставила заслонку обратно в оконце, убеждая себя, что замерзла, и действительно ощутила вдруг озноб по всему телу.

Княгиня медленно направилась в опочивальню, расположенную рядом со светелкой, прилегла на ложе, не потрудившись убрать гору подушек и одеял из легчайшего лебяжьего пуха. Прикрыла глаза, но образ паренька не исчез. Он так был похож на ее погибших братьев-близнецов, что она не смогла отогнать воспоминания, навеянные этой встречей.

Вспомнила счастливое доброе детство, которое провела в этих хоромах и в этом дворе, играя с братьями-княжичами и сыном тиуна Гордятой.

Гордята, самый старший из них, слыл в компании заводилой. Он придумывал интересные игры и состязания на выносливость. Ему беспрекословно подчинялись и княжичи, и княжна, благоговея перед его силой и умом.

Шли годы, и однажды княжна по-новому взглянула на Гордяту. Она заметила, что он высок, могуч в плечах и красив лицом. Девушка влюбилась. Гордята не был дурачком и, заметив красноречивые взоры, ответил взаимностью.

Юная любовь не осталась тайной двух сердец. Поскольку в Киеве знатных и богатых семей было не так уж много, никто не сомневался, что княжна выйдет замуж за старшего сына княжеского тиуна.

Мирная жизнь закончилась неожиданно. Князь-отец умер в одночасье, не оставив наказа, кому сесть на княжение. Едва его отправили на краду, братья-близнецы подрались между собой из-за права на стол. Бабка-повитуха, принимавшая роды, давно умерла, а больше никто не знал, кто из княжичей родился первым.

Много слез выплакала княжна, примиряя родных братьев, но ничего не добилась. И Гордята переживал. Он не мог остаться в стороне и примкнул к одному из друзей, предав другого.

Воюя за власть, княжичи забыли о чести и совести. Не опомнились даже, когда мужи города обратились к проплывавшим мимо на боевых ладьях иноземцам с просьбой примирить братьев, погрязших в раздоре. Два варяжских воина, тоже братья, Аскольд и Дир, быстро навели порядок, и в результате княжичи, чей род восходил по прямой линии от Кия, основателя города, оказались за пределами Киева.

Княжеский стол заняли безродные варяги, опиравшиеся на свою многочисленную боевую дружину. Княжну они взяли в заложницы, угрожая убить ее, если братья надумают вернуть утраченную власть.

Страхи новых князей были напрасными – даже за пределами княжества братья продолжали враждовать. Аскольд и Дир между тем быстро завоевали уважение киевлян. А знаменитый поход на Царьград, куда они первоначально и направлялись, принес им славу и был воспет в сказаниях гусляров. И даже извечные славянские враги – хазары притихли, почуяв грозную силу полян, и уже не требовали так нагло дани, как бывало при старом князе.

Оставшись одна среди чужеземцев, поддерживаемая в неволе лишь няней-ключницей, княжна затосковала и заболела. Аскольд, узнав о хвори заложницы, велел привести с Лысой горы знахарку.

Старая горбатая женщина в ветхом плате, надвинутом по самые глаза и закрывающем пол-лица, долго осматривала княжну. Потом приготовила отвар и велела пить его три раза в день. Она удалилась, постукивая клюкой, и стук этот долго слышался княжне, сознание которой затуманил недуг. Ночами девушка просыпалась в поту, прислушиваясь: не раздается ли страшный звук, извещающий о приближении старухи?

Ведовской отвар был отвратительным на вкус и на вид – в нем плавал какой-то сор, лапки и головки насекомых. Княжна давилась, но пила. Хворь не отступала. Девушка таяла на глазах, вовсе перестала вставать с постели, боялась дневного света и бредила по ночам.

Ключница, не вынеся страданий любимицы, бросилась в ноги Аскольду, умоляя его разрешить позвать волхва – служителя капища Перуна[34] на Красной Горке. Волхв приходился родным дядей княжне по материнской линии, владел врачеванием и чародейством.

Аскольд долго не звал волхва, поскольку не желал лицезреть на княжьем дворе кого-либо из родни бывших князей. Но все же ему пришлось согласиться принять чародея, чтобы не стать виновником смерти невинной княжны.

Волхв с трудом выцарапал племянницу из лап смерти. Понюхав старухино зелье, он сморщился, выплеснул его в окно и приготовил новое питье, не менее горькое, но зато чистое. Всю зиму он наведывался в хоромы княжны и только весной наконец поставил девушку на ноги.

Не успела княжна оправиться после болезни, как стала женой Аскольда. Самое обидное, что никто не спрашивал ее согласия на брак. Однажды ее пригласили в гридницу, где она узнала, что пришла на собственную свадьбу.

За дубовыми столами сидели именитые горожане, довольные решением князя взять в жены женщину из рода Кия. Знатные мужи чувствовали себя неуютно, так как по их милости выгнали из Киева законных правителей, поэтому обрадовались брачной сделке, надеясь, что старинный род не прервется.

Надежды именитых горожан оказались напрасными: дети не появились. В течение долгих лет князь, если не был в походе или поморье, приходил к жене каждую ночь. Наследник стал особенно необходим после гибели сына Аскольда в битве с болгарами. Но жена его была бесплодна.

Княгиня почему-то думала, что причиной бесплодия явилось зелье злой ведьмы, и как-то послала гридней на Лысую гору найти ее. Гридни вернулись ни с чем. Старуха давно умерла, и по колдовскому обычаю прах ее развеяли по ветру.

В конце концов князь оставил жену в покое. Он не только перестал приходить к ней в опочивальню, но и вообще не желал видеть, запретив появляться в своих хоромах. Княгиня не огорчилась. Она давно смирилась со своим бесплодием, а прикосновения мужа вызывали в ней отвращение.

Шли годы, накапливая в душе женщины злобу и ненависть к мужу. Она презирала его за то, что он варяг-иноземец, за то, что он принял христианство, за то, что он погубил ее братьев и насильно женился на ней. Но как избавиться от него, не знала.

Однажды к князьям на службу поступил воин с небольшой дружиной. Княгиня при встрече сразу узнала Гордяту, хотя лета изменили его. Лицо избороздили морщины, и оно приобрело мрачное выражение. Колючий взгляд проникал в самую душу. Но сладко екнуло сердце в груди женщины, когда Гордята еле заметным кивком головы указал ей в сторону темных сеней.

Находиться наедине с чужой женой было смертельно опасно, но мужчина презрел обычай предков, чтобы переговорить без свидетелей. Княгиня давно уже знала о смерти своих непутевых братьев, перебивших друг друга, но Гордята принес другую весть. После гибели одного из княжичей его молодая жена отошла в мир иной, родив мальчика. Гордята, страшась происков киевских князей, отдал ребенка на воспитание чужим людям, повесив ему на шею княжеский оберег.

Княгиня, слушая его рассказ, утирала слезы платочком, веря и не веря в свершившееся чудо. Все-таки боги не оставили без внимания ее мольбы и приношения. Хорошо еще, что она не приняла христианства вслед за мужем, не вняла его настойчивым уговорам, хотя долго колебалась, прежде чем отказаться, ведь Аскольд говорил ей: «Христос поможет обрести нам наследника, потому что вера в него творит чудеса».

Князья Аскольд и Дир уверовали во Христа после похода на Царьград. Жители осажденного Царьграда вынесли ризу Богоматери и окунули в море. Тут же поднялся шторм и разметал боевые славянские и варяжские ладьи. Спустя семь лет киевские князья приняли первого епископа, присланного патриархом Фотием из Византии. Епископа пригласили на собрание, где сомневавшиеся в новой вере попросили показать им чудо. Епископ бросил в огонь святое Евангелие. Книга не сгорела, а лишь обуглилась по краям, и епископ, бережно достав ее из огня, торжественно провозгласил, что учение Христа бессмертно.

Но княгиня сомневалась. Она хотела иметь детей, но боялась преступать обычаи предков. И была права. Оказывается, боги испытывали ее на верность, а вдали уже рос настоящий наследник киевского стола.

Пристроив княжича, Гордята несколько лет скитался в чужих землях, собрал свою дружину и, соскучившись по родному городу, решил вернуться, надеясь на благородство варяжских князей. Поскольку низвергнутых княжичей давно не было в живых, Аскольд и Дир перестали страшиться за свой стол, подобрели, а успешные военные походы принесли уверенность во всенародной любви. Они охотно приняли на службу вчерашнего врага, поверив в его чистосердечное раскаяние. Гордята своей дружиной пополнил поредевшие в походах ряды воинов. Затем он снискал славу отважного воина, вошел в доверие князей и был назначен воеводой.

А княгиня успокоилась, имея в союзниках влиятельного воеводу, полностью ей преданного, готового в любое время прийти ей на помощь, и терпеливо стала ждать своего часа, возложив последнюю надежду на подрастающего где-то наследника.

– Ох, лебедушка моя, – запричитала над княгиней ключница, коснувшись ее лба ладонью, – ты вся в огне.

Княгиня приподняла голову и посмотрела на няню мутным взором, снова обессиленно откинулась на подушку, прошептала:

– Мамка, позови Ярину.

– Далась тебе эта девка! Ты же ничего про нее не знаешь. Отравит еще тебя. Вон ты отвар ее выпила, а стало хуже.

– Сама я виновата, окно открывала – вот и продуло меня.

– Лучше я за дядей твоим на Красную Горку пошлю служку, – гнула свое ключница.

– Незачем, мамка, старого человека тревожить, – недовольно свела брови княгиня. – Знаешь ведь, что после того, как Аскольд принял христианство, волхв зарекся ходить сюда. Нет, дядю незачем беспокоить. Зови Ярину.

– Хорошо-хорошо, – не стала больше спорить ключница и крикнула девку: – Сходи за Яриной!

Вскоре, запыхавшись, вбежала в опочивальню Ярина. Она не видела княгиню всего полдня, но в первый миг не узнала ее. Светлые пряди волос с мелькавшей кое-где сединой разметались по подушке. В них почти утонуло скуластое лицо с ввалившимися глазами и заостренным носом. Худые костлявые руки покоились поверх беличьего одеяла.

Ярина вплотную подошла к больной.

– Занедужила я что-то, Ярина, – прошептала женщина сухими обескровленными губами.

– Ничего, поправишься, – успокоила девушка и повернулась к ключнице: – Мне нужны холодная вода, рушники и крутой кипяток для трав.

Всю ночь Ярина и ключница попеременно дежурили у постели больной, меняя ей холодную повязку на лбу и отпаивая сушеной малиной и травами. Под утро жар спал, и княгиня покрылась липким потом.

– Надо бы поменять рубаху и постель, – облегченно вздохнула Ярина, едва держась на ногах после бессонной ночи, – иначе жар обратно воротится.

Девушка проворно откинула одеяло и потянулась к шнурку, стягивающему ворот тонкой белой сорочки. Ключница полезла в сундук за сменой белья и не заметила, как Ярина, раскрыв ворот, испуганно замерла: во впадине между отвислыми грудями покоился хорошо знакомый ей костяной оберег, изображающий коня на скаку. Свет от сальника падал на глаза коня, и они блестели красным сказочным огнем.

Невольно Ярина потянулась пальцами к оберегу, но опомнилась и отдернула руку. Жест не остался незамеченным. Княгиня удивленно посмотрела на девушку.

– Какой красивый оберег, – прошептала Ярина.

Она постаралась всеми силами скрыть свой трепет. Неужели княгиня догадалась, что она уже не раз видела такой оберег и даже держала в руках? Сколько раз Дар плакал, когда она в детстве отбирала у него красивую игрушку, за что получала затрещины от строгого отца.

– Да, этот оберег умеет зачаровывать, – улыбнулась княгиня. – Все князья нашего рода носили их с рождения. Теперь остались только двое: я и еще один…

Княгиня осеклась, заметив укоризненный взгляд ключницы. Ярина сделала вид, что пропустила последнюю оговорку мимо ушей. С помощью ключницы она проворно поменяла на княгине влажную сорочку на чистую и сухую, завязала ворот, скрыв таинственный оберег.

Потом она долго мучилась, ворочаясь без сна ночью в своей постели. Страх вцепился острыми когтями в душу и не отпускал ни на миг. Как быть теперь? Открыться Дару или промолчать? А вдруг княгиня прознает о его обереге? Но откуда? Дар носит его близко к сердцу и никому не показывает, избегая лишних вопросов и помня наказ отца беречь его пуще глаза.

Наконец Ярина приняла окончательное решение ничего не говорить ему. Пусть Дар живет в неведении – от греха подальше.

Глава шестая

Княгиня быстро поправлялась. На третий день она уже вставала с постели.

– Я теперь в неоплатном долгу перед тобой, – поблагодарила она Ярину. – Проси, что хочешь, для тебя любой награды не пожалею.

– Да мне ничего не надо, – смутилась Ярина. – Ты очень добра ко мне, княгиня, и этого мне достаточно.

Она помнила о данном брату обещании замолвить за него словечко, но теперь боялась даже имя его произнести при княгине.

Судьба же всегда распоряжается по-своему.

Через седмицу княгиня пожелала выйти погулять и во дворе вновь увидела паренька, показавшегося ей знакомым.

– Погляди, мамка, на того юношу, – обратилась она к ключнице. – Не похож ли он на моих братьев?

Ярина, сопровождавшая княгиню на прогулке, похолодела. Ключница долго рассматривала Дара, но яркое морозное солнце слепило глаза, отражаясь от снега.

– Не могу никак разглядеть, – вздохнула старуха. – Может, подозвать его поближе?

– Это мой брат Дар, – вмешалась Ярина. – Он, наверное, пришел меня проведать. Из-за твоей болезни, княгиня, мы с ним давно не виделись.

– Твой брат? – Княгиня отвернулась от паренька, сразу потеряв к нему всякий интерес: мало ли похожих людей на свете?

Дар неприкаянно слонялся невдалеке. Подойти к сестре он стеснялся, но и уйти, словно не заметив знатных женщин, считал неучтивым. Ярине стало его жалко.

– Княгиня, помнишь, ты говорила, что выполнишь любую мою просьбу? Не сочти за труд, подыщи какую-нибудь службу для моего брата. Он очень мается от безделья, живя в избе для странников.

Княгиня задумалась, посматривая на Дара, затем властно махнула рукой, подзывая его к себе. Едва он приблизился, ключница изумленно ахнула, но, заметив неодобрительный взгляд госпожи, зажала рот рукой.

Княгиня пристальнее всмотрелась в лицо ничего не подозревавшего юноши. Нет, что бы ей ни говорили, он очень похож на княжичей, но вместе с тем в нем много и чужих черт. Да и не обман ли это зрения? Сколько воды утекло с тех пор, как она в последний раз видела братьев.

Доброе открытое лицо Дара успокоило княгиню. «Надо Гордяту послать проведать племяша, иначе я сойду с ума, видя в каждом парне княжича», – решила она.

Подойдя к княгине, Дар отвесил низкий поклон.

– Твоя сестра хлопочет о тебе, – улыбнулась женщина. – Есть у меня на примете дело для тебя, но не знаю, справишься ли?

– Справлюсь, – уверил юноша.

– Ну, я вижу, ты такой же смышленый, как сестрица твоя. Дело это тебе в самый раз. Моему дяде на Красной Горке нужен помощник. Пойдешь служить Перуну?

Обрадованный Дар бросился княгине в ноги. Помощник служителя Перуна! Что может быть почетнее этого?!

– Да не меня благодари, – рассмеялась женщина, – а сестрицу свою. Очень она о тебе печется, себя забывая.

Окончательно оправившись от болезни, княгиня повезла ребят на Красную Горку. Счастливому Дару не терпелось поскорее добраться до места. Ярина тоже радовалась: теперь брат не будет маячить на княжьем дворе, мозолить княгине глаза. Авось та со временем позабудет о нем. Ярина достаточно наслушалась перешептываний и пересудов княжеских слуг об отношениях между княгиней и князем и понимала, что ее доверчивый братец мог легко стать орудием мести. Поэтому она не хотела признаваться госпоже, что Дар – не родной брат.

Они миновали крепостные стены и посады, подъехали к высокому холму, на вершине которого находилось круглое капище с деревянным Перуном посередине. Со всех сторон капище было окружено насыпным валом.

У входа в пещеру на склоне холма гостей поджидал старец в ветхом залатанном рубище до пят, подпоясанном простой веревкой. Седые немытые, нечесаные космы торчали в разные стороны. Глаза на морщинистом сером лице неприветливо смотрели из-под кустистых белых бровей. Волхв опирался на такой же древний, как он сам, посох с навершием, изображающим змеиную голову.

Едва служитель Перуна признал в нежданной гостье княгиню, морщины на его лице разгладились, глаза подобрели. А когда он разглядел Дара, то и вовсе заулыбался беззубым ртом.

– Кого ты привела ко мне, душа моя? – восторженно воскликнул он.

Ярина похолодела.

– Нет, дядя, этот юноша чужой. Его зовут Даром. Он брат вот этой милой девицы, – княгиня махнула в ее сторону рукой. – Ярина исцелила меня от лихоманки. За это я обещала пристроить ее брата. Помнится, дядя, ты жаловался, что у тебя нет помощника?

Старец выслушал женщину бесстрастно, ничем не выдав своего разочарования, затем ответил:

– Я рад, что ты помнишь о моих нуждах. Жаль, что юноша не знатного рода, но, думаю, мы поладим с ним. – Волхв повернулся к Дару. – Проходи в мои покои, с этого дня это твой дом.

Старец посторонился, пропуская паренька в пещеру. Дар, наскоро попрощавшись с сестрой и поклонившись княгине, проскользнул в узкий проход и скрылся в полумраке.

Потекли размеренные зимние дни. Общение с княгиней и приготовление лечебных напитков занимали почти все время Ярины. Но все же иногда она бегала на Красную Горку проведать брата и волхва. Не столько тоска по Дару звала туда, сколько желание учиться всем тем премудростям, которыми в совершенстве владел старец.

Он великолепно проводил все обряды служения Перуну, сам изготавливал деревянных идолов и различные священные предметы, необходимые для культа и ритуалов, вырезал костяные магические мужские и женские обереги с заклинаниями. Волхв владел знаниями о таинствах природы, предсказывал погоду, читал по звездам и луне. Болезни он лечил не столько травами, сколько заговорами, имеющими чудодейственную силу, – это более всего поражало Ярину.

Старец охотно делился своими многочисленными познаниями и с Яриной, и с молодым помощником. Дара он полюбил как сына, готовя его в свои преемники, видя в нем продолжателя своего дела.

С каждым годом все тяжелее становилось волхву в одиночку противостоять злым силам, неожиданно обрушившимся на дело всей его жизни. Раньше капище Перуна не вмещало всех желающих окропить кровью жертву, приносимую богу войны и покровителю князей и воинов. Перед походами князья и дружина просили у Перуна снисхождения в бою и победы над врагом. Но капище опустело после того, как Аскольд и Дир приняли христианство. Все меньше воителей приходят теперь проведать Перуна. А крестьянам и горожанам бог войны вовсе ни к чему. Один лишь воевода Гордята со своей немногочисленной дружиной не забывает почтить Перуна и навестить старого волхва.

Разве ведал служитель капища Перуна, что на старости лет придется нищенствовать и предаваться воспоминаниям о прежних счастливых днях изобилия. Лишь святая вера в отмщение поддерживала его силы. Забытый бог еще покажет злодеям, кто хозяин на этой земле, и обрушит на головы нечестивцев гром и молнию, болезни и беды.

Глава седьмая

Наступили колядки. Накануне праздника Ярина помогала подружкам прясть лен. Оставлять кудель на коляду нельзя – Мокошь[35] рассердится и пошлет злых духов запутать пряжу. Допоздна сидели девицы без еды и отдыха, шурша веретенами, напрягая глаза под тусклым светом лучинок, но закончили всю работу, намеченную ключницей, и, усталые, легли спать.

А спозаранку всех разбудил грохот: кто-то ломился в избу. Девушки повскакали с лежанок и стали одеваться, с опаской озираясь на дверь – вот-вот она распахнется, и ватага ряженых влетит в помещение.

Хохот и шум подняли с постели и Ярину. Она быстро натянула новую красную рубаху, подаренную княгиней на праздник, и закрыла лицо берестяной маской, после чего уже спокойно сунула ноги в сапожки и накинула на плечи кожух.

Засов, не выдержав напора, отлетел. Дверь распахнулась. Толпа ряженых ввалилась в избу и смешалась с девицами, натянувшими маски. Тех, кто, замешкавшись, не успел скрыть свое лицо, стали мазать сажей. Девушки визжали, брыкались, прятались по углам и за печью, но их всюду доставали неумолимые преследователи.

Перемазав всех, ряженые с дикими криками выскочили во двор и понеслись к княжеским хоромам. Вместе с ними увязалась и Ярина.

Около избы княгини толпа немного присмирела, а в сенцы вошли, чинно кланяясь.

Здесь их уже ждали ключница и княгиня в парадной одежде. На голове княгини красовался венец, изображающий небо с небесными светилами и Дажьбогом[36]. Чело ее украшали височные кольца. От венца спускались рясны[37] с птицами. К ряснам были подвешены серебряные колты[38] с изображением крылатых вил[39], держащих в руках чаши с водой. Богатое ожерелье, напоминавшее распустившиеся зеленые ростки, покоилось на плечах женщины. На груди висела длинная цепь с двумя змеиными головами. Эти головы соединялись солнечным кольцом. Продуманный до тонкости ритуальный убор отражал полную картину мироздания: небо, землю, подземное царство. Завершал наряд красный навершник, расшитый золотыми нитями.

Княгиня держала в руках большой обрядовый горшок, наполненный доверху пшенной кашей. Горло горшка было разрисовано знаками, обозначающими поворот солнца от зимы к лету. Каждого из ряженых княгиня угощала ложкой каши, а ключница подавала кусочек пирога. Наполняя вновь ложку кашей, княгиня безустанно повторяла обращение к Дажьбогу, прося его наполнить закрома новым неиссякаемым урожаем.

Отведав из рук княгини ритуальной каши, ряженые вышли во двор. Смиренность враз покинула их. Завизжали девицы, запрыгали вокруг них парни, дурачась и беснуясь. Крикливая веселая толпа вывалилась за княжеские ворота и рассыпалась по улице, стуча во все усадьбы. Колядовальщиков встречали приветливо: кормили кашей или бросали в холщовые котомки сладости и пироги.

В одной из изб Ярина попробовала каши и заспешила к выходу, но неожиданно открылась одна из боковых дверей в сенцах, и чья-то цепкая рука схватила ее за запястье, быстро втянув в холодное помещение.

Дверь захлопнулась. Ярина увидела перед собой мужчину в простой холщовой рубахе и портах, стоявшего босыми ногами на чистом деревянном полу. В окошко под потолком задувал ветер. Тусклый свет освещал ряды кадок, горшков, туесков, кожаных мешков вдоль стен и лицо мужчины.

Признав в нем спасителя, не давшего разгулявшимся гридням позабавиться над ней, Ярина успокоилась и расслабилась.

Мужчина сорвал маску с ее лица.

– Я так и думал, что это ты, – улыбнулся он, провел ладонью по гладким волосам девушки, затем резко прижал ее спиной к шершавой бревенчатой стене и припал ко рту жадным поцелуем.

Ярина задохнулась от неожиданности, попыталась оттолкнуть наглеца, но настойчивые руки еще сильнее сдавили хрупкое тело, отметая всякое сопротивление.

Вопреки девичьей скромности Ярине понравились настырность и требовательность рук и рта мужчины. По телу ее разлилась безмятежная блаженная истома, сердце наполнилось чудесной сладкой мукой, требующей чего-то непонятного, какого-то выхода изнутри. Девушка обмякла, приоткрыла губы, впуская горячий настойчивый язык мужчины.

Трудно сказать, чем бы все закончилось, но со двора послышались призывные крики: девицы заметили исчезновение одной из них и подняли переполох.

Руки мужчины ослабли. Ярина вырвалась и метнулась к двери. Тут же сильная рука схватила ее за косу и потащила назад. Девушка охнула от боли. Коса была отпущена, но плечи вновь оказались сжатыми тисками могучих рук.

– Скажи, как звать тебя? – прошептал мужчина.

Ярина подняла голову, посмотрела в его глаза. В них плескалось озеро в дождливую погоду, пугающее желающих искупаться серостью и холодом. А ведь ей показалась страсть в его голосе. Неужели он глумился над нею?

– Отпусти меня, – прошипела она и забила кулачками в твердую грудь.

– Не шути со мной, девица. – Рука мужчины скользнула под ее кожух и сжала трепещущую грудь. – Ты настолько прекрасна, что я еле себя сдерживаю.

Опасная угроза, произнесенная сладким голосом, подействовала.

– Яриной звать меня. Я служу у княгини и могу пожаловаться ей, если не отпустишь сейчас же.

– А я – воевода Гордята. Слыхала про такого?

Ярина кивнула, лишившись на миг дара речи: кто ж не слышал про удалого воеводу?!

– Значит, ты – не рабыня. И то хорошо. – Гордята разжал руки. – А я думал, что выкупать тебя придется.

Девушка перевела дыхание и, стараясь казаться невозмутимой, гордо проследовала к двери.

– Ярина, – окликнул воевода, – ты маску забыла!

Она вернулась. Не глядя на мужчину, выхватила из его рук маску, натянула на лицо и уже бегом бросилась к выходу, позабыв о гордом спокойствии.

Девушки встретили Ярину вопросами.

– Да пить мне захотелось. Я у хозяйки ковш воды попросила, – отмахнулась она от наседавших девиц.

Хорошо еще, что маска скрывала и смущенное лицо, и багрянец щек. Но всезнающих девиц не так-то легко провести.

– Какую хозяйку? Воевода-то вдовец, – посыпались подковырки и шуточки. – А может, ты самого Гордяту пить просила? Уж он-то любой девице даст воды напиться!

Ярина растерялась: надо ж так попасться. А воевода тоже хорош – без зазрения совести подставил ее. Бабник!

– Да ладно вам, чего к девчонке привязались, – вступилась одна из подружек, – и так время потеряли. Не опоздать бы к воскресению огня. Волхвы его уже, наверное, высекать начали. Пойдемте скорее.

Ватага ряженых поспешила к воротам крепости, но едва не была сбита несущимися во весь опор лошадьми. Молодежь бросилась врассыпную, и никто не обратил внимания на повозку, в которой лежал раненый воин.

Оправившись от испуга, колядовальщики вновь двинулись из крепости. Они уже спускались по Боричеву взвозу, когда сзади послышался окрик:

– Ярина, погоди!

Девушка остановилась и обернулась. От крепости бежала сенная девка.

– Ярина, княгиня послала за тобой. Князя Аскольда привезли раненного. Бери скорее свои снадобья и иди в покои князя.

По дороге Ярина узнала подробности случившегося. Один из подвластных киевским князьям родов, не желая платить дань, устроил засаду, рассчитывая вывести предводителей полянской дружины из строя. Дир сумел уберечься, а Аскольд был ранен. Теряя сознание от потери крови, князь велел везти его в Киев, отчасти потому, что не доверял местным знахарям, но самое главное – не хотел умереть без исповеди.

Воины Аскольда, наскоро перевязав его рану, двинулись в обратный путь, нигде не задерживаясь, меняя лошадей в весях, где совсем недавно собрали дань. А часть дружины во главе с Диром осталась преследовать врага и продолжать полюдье.

В Киев Аскольда привезли полуживого. Отмочив и отодрав грязные тряпки от раны на груди, Ярина облегченно вздохнула: кровотечение остановилось. Рана была неглубокой и на первый взгляд не задела жизненно важных органов, что давало надежду на скорое выздоровление.

Ярина перевязала рану чистыми полотнами. Князь по-прежнему был без сознания, его лихорадило. Пришлось отпаивать его всевозможными травами, насильно разжимая зубы, и следить, чтобы не захлебнулся. Глядя на мертвенный вид мужчины, юная ведунья засомневалась, выживет ли он.

Ярина провела в княжеских покоях больше суток. Спать удавалось урывками, сидя на низком сиденье в изголовье широкого ложа. Оставить больного на попечение кого-либо из служек и уйти спать девушка не могла. А вдруг в это время он надумает помирать? Какими глазами она посмотрит на княгиню, доверившую ей жизнь мужа?

Князь метался в бреду, разговаривая и вопя на чужом непонятном языке. Ярина, глядя на немолодого, но крепкого воина, чуть не плакала от своего бессилия. Она перебирала в уме все свои действия и не находила в них изъяна. Почему же болезнь не отступает, жар не спадает, а князь не приходит в себя?

На вторую ночь за бревенчатой стеной раздались смех и девичий визг. Ярина, прикорнувшая на сиденье в полудреме, встрепенулась, прислушалась, невольно завидуя девкам, которые гадали, веселились, справляя солнцеворотные колядки.

День и ночь напролет горожане гуляли: жгли костры, катали горящие колеса, чтобы солнце повернулось на лето и дни стали длиннее; лепили снежных баб, олицетворявших зиму, и кидали в них снежками, вынуждая покинуть Киев. Одна Ярина сидела будто в заточении, не смея оставить раненого князя.

Ярина протерла глаза, потянулась, огляделась, в который раз восхищаясь убранством княжеских покоев. Здесь все дышало чужеземной роскошью. Красовались яркие покрывала и половики, привезенные из дальних земель. Стены были увешаны плотными тканями, разрисованными диковинными птицами и цветами, ослепляющими очи. Князь покоился на тонких покрывалах и подушках из лебяжьего пуха. Беличье одеяло с изнанки покрыто темной ворсистой тканью, теплой и мягкой на ощупь. И сиденье под Яриной удобное, не то что жесткие славянские лавки.

Все в покоях князя в диковинку деревенской девушке, но не зависть к богатству переполняла ее, а удивление тому, насколько разными людьми были муж и жена – князь и княгиня. Князь тяготел к роскоши и удобству, княгиня – к добротности и простоте.

Вдруг Ярина заметила настороженный взгляд немигающих глаз, спохватилась, вскочила с сиденья:

– Ох, князь, ты очнулся! – и засуетилась, не зная, то ли поить его отварами, то ли звать людей, дежуривших у двери.

Епископ целыми днями сидел перед покоями, молясь о выздоровлении благодетеля, уходя под вечер с наказом позвать его, если князь перед смертью придет в себя. Ярина уже знала, что для христианина умереть без отпущения грехов все равно, что для нее не попасть на огненную краду для очищения души, и клятвенно обещала непременно предупредить епископа.

– Сейчас я кого-нибудь позову, – девушка метнулась к выходу.

– Не уходи, – остановил ее тихий голос.

– Я не уйду далеко, только позову служку или старшего мужа. Они сходят за епископом.

– Никого не хочу видеть, – поморщился князь. – А где Дир?

– Он не вернулся в Киев. Решил наказать мятежников.

– Хорошо. – Аскольд прикрыл глаза, задремал.

Ярина отошла к столу, налила из кувшина в серебряный кубок воды, отпила глоток. Князь не умрет. В этом она уже не сомневалась и радовалась, что сама смогла выходить раненого человека. Ей никто не помогал и не давал советов. Теперь она с гордостью может называть себя целительницей.

Князь очнулся вновь. Попросил пить. Ярина приподняла его голову с подушки и поднесла ко рту кубок. Аскольд выпил воду до дна.

Ярина отнесла кубок на стол, вернулась к ложу, постоянно ощущая на себе взгляд мужчины. Слабый светильник давал мало света, но она подозревала, и не без основания, что взор этот не равнодушный, а, можно сказать даже, похотливый.

Ишь ты – развратник! Едва от смерти уберегся, а туда же. Ярина вспомнила слухи о ненасытности князя, любящего погулять, попьянствовать и поохальничать. В княжеских покоях обязательно жила какая-нибудь девица. Их князь менял с завидным постоянством: более чем на три месяца ни одна не задерживалась. Поскольку князь свято чтил законы церкви, то даже не помышлял о том, чтобы поменять свою бесплодную супругу на молодую плодовитую красавицу.

Незадачливых девиц, успевших за малый срок понести от князя дитя, вывозили за пределы города и выдавали замуж за сельчан, пожелавших за богатое вознаграждение взять пузатую невесту. Дальнейшая судьба любовниц не интересовала князя, поскольку он считал, что обеспечил их на всю оставшуюся жизнь.

Все эти сплетни, ходившие среди челяди, Ярина обычно слушала вполуха, будучи уверена, что доля княжеской зазнобы ее не коснется. Да, если честно сказать, мало в такие сплетни верилось. Жизнь знатных людей всегда кажется народу таинственной – вот и выдумывают всякое, кто во что горазд.

– Кто ты?

– Ярина. – Девушка смутилась, потупила взор, вспыхнула ярким румянцем, но тут же старательно изобразила на лице приветливую улыбку. – Как ты себя чувствуешь, князь? Рана не болит?

Аскольд вдруг сморщился и охнул:

– Ох, болит. Кажется, сердце останавливается, сейчас умру.

Ярина испуганно приложила ухо к сердцу мужчины, и в тот же миг сильные руки сдавили ее, прижав к груди.

– Обманул! – Наукой обольщения князь владел чуть ли не с детства.

Ярина разозлилась: так глупо попалась – и укусила его за шею. Неподдельно охнув, Аскольд выпустил ее из рук.

Девушка выпрямилась, негодуя. На языке вертелись желчные слова, но князь недовольно отвернулся к стене – и она растерялась. Здравый смысл требовал бежать без оглядки, но долг целительницы не позволял бросить больного человека.

Да и кто она такая? Княгиня не обрадуется, узнав, что она не долечила князя из-за своей чрезмерной гордости.

Ярина села на сиденье и принялась терпеливо ждать, когда у мужчины улучшится настроение. Долго сидеть не пришлось.

– Чего расселась?! – Аскольд повернулся к ней. – Есть хочу. Вели подавать еду.

– Так ночь же! – возмутилась Ярина, зная, что в поварне никого нет.

– Ну так что же?

Девушка бросилась в сенцы, растолкала спящего служку, передала ему распоряжение господина. Парень не удивился, покорно побрел к лестнице, ведущей на темную улицу.

Ярина вернулась в покои и невольно встала в дверях, досадуя, – князь спал, безмятежно посапывая во сне.

Глава восьмая

Выздоравливал князь медленно. Вел он себя как ребенок, заставляя Ярину кормить себя с ложечки, рассказывать ему сказки, взбивать подушки, перестилать постель, менять рубаху и повязки. Не отпускал он ее и ночами, приказывая сидеть рядом – караулить сон.

Пожаловаться на его капризы княгине Ярина не решалась, а та не торопилась избавить ее от нудной обязанности сиделки.

Ярина не подозревала, что княгиня догадывалась о похотливом поведении мужа. Она давно привыкла к неверности князя. Во многих славянских племенах мужчины имели не одну жену, и хотя у полян многоженство не привилось, девушек с детства приучали к покорности.

Нельзя сказать, что княгиня равнодушно относилась к похождениям мужа, но уязвленное самолюбие она тешила сознанием, что является единственной законной женой. Всем этим здоровым и молодым красавицам, услаждающим мужа в постели, никогда не достичь той высоты, на какой находится она благодаря своему знатному происхождению. Княгиня была уверена, что отнять у нее власть не сможет ни одна девица, как бы она ни была хороша и пригожа.

Выполняя супружеский долг, княгиня приходила проведать раненого, справлялась о его здоровье и спокойно уходила, ничем не выдавая своей догадки о щекотливом положении Ярины. Княгиня не собиралась облегчать ее жизнь, радея лишь о людской молве, которая может обвинить ее в смерти князя, если ведунья покинет его.

Наконец князь разрешил Ярине дежурить у его постели только ночью. Сначала девушка отказалась: ходить ночью к мужчине неприлично.

– А вдруг мне станет плохо? – возмутился он. – Пока за тобой будут бегать, я умру.

И вновь Ярина смирилась. В конце концов, лечить людей – ее обязанность.

Теперь днем Ярина отдыхала у себя, а к вечеру приходил служка и провожал ее до княжеских покоев. Ночи проходили спокойно. Девушка перевязывала князю рану, поила его отварами и укладывала спать, шепча сказки и напевая песни. Он засыпал, а она так и сидела в изголовье, изредка подремывая и просыпаясь от малейшего шороха. Каждую ночь она ожидала какого-либо подвоха, но ночи проходили без неприятностей.

Ярина не догадывалась, что князь, просыпаясь среди ночи, наблюдал за ней, спящей. При дымном свете сальника она выглядела прекрасной и таинственной. Князь не любил белобрысых и белоголовых женщин. Куда веселее смотрелись черноволосые и темноглазые, но здесь, в Киеве, такими особенностями обладали в основном рабыни, а они отдавались ему покорно, зная свое место. Князь же любил охоту, преследование, наслаждение победой и не прельщался на легкую добычу, поэтому в его постели чаще ночевали невзрачные беловолосые славянки. Он их добивался неистово, но быстро остывал, получив желаемое.

Теперь он нашел черноволосую северянку, не рабыню, а вольную девицу. Ее пленительная красота, мягкая поступь, приятный голос, ласковые руки привораживали, а владение тайной трав, холодная неприступность и стыдливость подогревали интерес.

Вот Ярина почмокала во сне губами, взмахнула рукой. Мужчина замер. Девушка пошевелилась и, не удержавшись, свалилась с сиденья на чисто выскобленный пол; открыла глаза и в недоумении уставилась на засмеявшегося князя. В полутемных покоях лицо его казалось удивительно молодым и привлекательным: яркие глаза искрились весельем, нос сморщился от смеха, мелькали белые крепкие зубы.

Аскольд перестал смеяться, приподнялся, схватил Ярину за руку, потянув с пола к себе. Она поддалась, плененная вкрадчивостью его движений и ласковой улыбкой, присела на краешек широкого ложа. Теплые руки обхватили ее тело. Сердце щемяще толкнулось в груди. Близость мужчины будоражила кровь.

Ярина не понимала своего состояния: она и хотела познать неизведанное, и боялась этого. Но от ласковых прикосновений разгоралось жаркое пламя возбуждения, противиться которому не было сил.

Девушка безропотно откинулась на спину, посмотрела на мужчину влажными глазами. Аскольд нетерпеливо раскрыл ворот рубахи, оголяя белоснежные круглые груди, припал к ним в неистовом поцелуе, страстно покусывая их и остужая боль влажным языком. Сладкая пленительная нега обволокла девушку, попавшую под власть опытного чародея.

Видя покорность, князь резким движением приподнял ее тело, стянул с него рубаху и замер, завороженный гибкостью и стройностью девицы.

Ярина, оказавшись оголенной, без призрачной защиты рубахи, опомнилась. Да как она посмела лежать в чем мать родила перед мужчиной? Она вскочила, схватила рубаху. Князь с удивлением наблюдал за ней, но не предпринимал никаких действий, чтобы вернуть ее на ложе.

Одевшись, Ярина села на свое сиденье, уткнула лицо в колени и заплакала.

Князь смутился. Обычно девицы ревели потом, а он, насладившись вволю, умел их жалеть, задабривая подарками. Но уговаривать сейчас Ярину уже не хотелось. На нее и так слишком много потрачено сил. Желание пропало. Сказывалось общее недомогание после перенесенного ранения. Ничего, пусть девица поплачет, успокоится, а он своего все равно добьется, не сегодня – так завтра.

Князь откинулся на постели и прикрыл глаза, не обращая на плачущую девушку внимания.

Пронеслась седмица. Ярина по-прежнему по ночам ходила к князю, меняла ему повязку и присаживалась на сиденье, настороженно карауля каждое его движение. Но князь равнодушно засыпал до самого утра.

Рана заживала хорошо. Князь чувствовал себя все лучше и уже начал вставать с постели. Ярина с нетерпением ждала дня, когда он освободит ее от обязанностей ночной сиделки.

Время шло. Ночи сменяли друг друга. Бдительность постепенно притуплялась, и Ярина снова стала засыпать на своем посту, отдаваясь во власть сновидениям.

Обычно ей снились приятные спокойные сны. Вот и в этот раз грезится ей, что она плывет в ладье, мягко покачиваясь на волнах. Рябит, серебрится вода. Светит солнышко. Над Яриной склоняется мужчина и проводит по ее густым распущенным волосам рукой. Он нашептывает, улыбаясь, слова любви и желания, от которых млеет сердце, расслабляется тело.

Ярина открыла глаза и с изумлением уставилась на Аскольда, покачивающего ее на своих коленях. Ласковый ручеек медовых речей стекал из его уст.

– Не противься, Ярина, – шептали губы, а нежное объятие рук сковывало волю, – ты все равно будешь моей.

Девушка разнежилась, с упоением внимая страстным словам в предвкушении чего-то неизведанного. Она и не собиралась сопротивляться. Зачем противиться неизбежному? Рано или поздно, но это происходит со всеми девицами. А ей так хотелось ласки и тепла. Желание обволокло ее, лишая возможности здраво мыслить.

Рубаха соскользнула с плеч и упала к ногам. Мужчина переместил девушку на пушистое ложе, осыпал поцелуями податливое белое тело, прижался к нему своими бедрами. Ярина невольно застонала, покорно отдавая себя во власть вожделения, и вскрикнула от боли, но многоопытный князь зашептал слова утешения и обещания скорого блаженства. И он оказался прав: боль утихла, сменившись наслаждением. Все преграды рухнули, и Ярина оказалась в водовороте всепоглощающего блаженства.

Очнувшись утром в постели князя, она ужаснулась. Не иначе злые духи толкнули ее в объятия женатого князя, смутили разум и заставили по-воровски занять место законной жены, которая к тому же являлась ее благодетельницей.

Возле дверей, ведущих в топочную, послышался шорох. Ярина затравленно оглянулась. Старый истопник подбрасывал в печь дрова. Заметив его неодобрительный взор исподлобья, она подтянула к себе одеяло, соскользнувшее во сне на пол, желая прикрыть срамную наготу, и заметила на нем следы темной крови.

Истопник удалился. Ярина с отвращением отбросила одеяло, вскочила, подхватила рубаху и, на ходу ее надевая, забыв про кожух, выбежала в сенцы. Она пронеслась мимо удивленного гридня, стоявшего на страже у входа в хоромы, и остановилась на крыльце, сообразив, что вылетела босиком.

Морозный воздух отрезвил ее. Куда она сорвалась? Люди не поймут ее сейчас, а лишь осудят. О женской горькой доле Ярина знает не понаслышке. Сестра воочию стояла перед глазами.

Девушка понуро опустила голову и вернулась в покои князя.

Часть третья

Воеводиха

Глава первая

881 г. (от Р. Х.)

Князья Аскольд и Дир с утра сидели в светлой гриднице, принимая гостей из Царьграда. Купцы просили разрешения проехать в Новгород и за это преподнесли князьям богатые дары: серебряную посуду и одежду, достойную царей.

Аскольд и Дир владеют Киевом двадцать лет, а все не перестают радоваться, что так удачно захватили его. Город стоит на торговом водном пути, и множество судов проплывают мимо. Братья-князья додумались взимать с купцов мыто за проезд и провоз товара. Не желавших платить усмиряли вооруженные гридни, на сторожевых ладьях караулившие реку.

Плывущие в руки богатства помогли князьям набрать силу и подчинить себе маленькие племена, обитавшие по соседству, заставить их платить дань. Грозная сила пугала и далекие народы: римлян, болгар, хазар.

Киев процветал. Все больше оседало здесь ремесленного и торгового люда, строились новые избы, возводились терема и усадьбы. Старая верхняя часть превращалась в неприступную крепость. Аскольд и Дир не без основания считали, что своей мощью Киев был обязан именно им.

Дир с удовольствием разглядывал подарки, принесенные купцами, но Аскольд даже не двинулся с места, впервые равнодушно отвернувшись. Дир понял: брату сегодня не до заморских гостей. Благосклонно приняв подношения, он отпустил купцов и подошел к Аскольду.

– Ну что, брат? Ты сегодня какой-то не такой. Какие думы тебя тревожат?

Аскольд виновато посмотрел на Дира. Ну как объяснить воину, закалившему в жестоких битвах не только тело, но и сердце, что его старший брат на старости лет влюбился как юнец и теперь не знает, что делать.

Сегодня ночью Аскольд положил на Яринин живот руку и вдруг ощутил под нею еле заметные толчки. На него внезапно нахлынула радость. Представив, как белое гладкое тело девушки полнеет и раздается вширь, вынашивая его ребенка, князь умилился и всплакнул счастливыми слезами.

Он разбудил Ярину, заставил ее встать у постели перед собой и огладил ладонями чуть округлившийся живот. Девушка растерянно следила за его непринужденными движениями. Аскольд приложил к животу ухо. Улыбнулся, снова почувствовав толчки, приподнял голову и посмотрел на смущенную красавицу.

– Зачем ты, Яринушка, скрыла от меня, что дитя носишь?

Ярина не знала, что ответить, и молчала. Давно уже догадавшись о беременности, она испугалась: вдруг ей, как и другим несчастным девицам, придется покинуть Киев, чтобы скрыть княжеский грех. Мысли о том, что ее выдадут замуж за первого встречного, были ей отвратительны. А разлуку с Даром она просто не переживет.

До сегодняшней ночи Ярина думала, что у нее в запасе есть еще месяца два, пока живот незаметен, и князь ни о чем не догадывается. А потом вернется из гостьбы Веселин, и она спрячется в его доме.

Зимой Дар случайно встретил Веселина на торжище. Северянский купец несказанно обрадовался встрече, и с тех пор брат и сестра часто навещали его. Оказалось, что Веселин приехал в северянскую весь через седмицу после трагедии. Белавина изба была сожжена дотла, но боги наказали сельчан за злодейство. Печенеги напали на весь и почти всех угнали в полон. Брат Веселина Лютый схоронился как-то, только руку повредил в битве со степняками и теперь работать на земле не мог. Веселин забрал его с собой в Киев.

Дар и Ярина, увидев Лютого, чуть обратно не повернули из купеческой избы, но Белавин пасынок бросился к ним с просьбой простить его. Уверял, что не причастен к смерти мачехи. И Веселин вторил брату, упрашивая за него. Скрепя сердце простили они Лютого, но осадок мутный все же остался на душе.

Ключница Ворося, которую они первоначально приняли за жену купца, угощала их сладкими пирогами и постоянно сокрушалась, вспоминая о том, что они осенью не рассказали ей правду о себе. Неужели она отказала бы сиротам в приюте? К тому же и она, и ее брат Жихарь сами живут у Веселина временно: их старая изба совсем развалилась и была непригодна для жилья.

Веселин не раз давал понять, что брат и сестра могут обратиться к нему за любой помощью, что он сделает для них все возможное, и Ярина знала, что он не лукавил. Но еще весной Веселин и Лютый уехали на гостьбу, пообещав к осени вернуться. Теперь оставалось только терпеливо ждать в надежде на помощь и стеречься злых людей, тщательно скрывая свою тайну.

Князь нравился Ярине как ласковый любовник, но она не опечалилась бы, навсегда расставшись с ним. Ночью его лицо казалось молодым. Своим сильным мускулистым телом он доводил ее почти до исступления, но утром восторг проходил.

Ярина вылезала из княжеской постели, шла во двор, а там челядь, завидев ее, шушукалась и перешептывалась. Никто не сомневался: наступит день, когда князь выдворит ее из богатых хором и заведет новую пассию.

Одна повариха Кима понимала Ярину, жалела и давала нехитрые советы, проверенные многими бабами, как подольше удержать мужчину возле себя.

Тяжелее всего было видеть княгиню. Ярина старалась не попадаться ей на глаза, но, если они встречались, виновато кланялась, а княгиня молча проходила мимо. Ярина ощущала себя предательницей, недостойной даже мизинца этой женщины, и болезненно переживала каждую встречу.

Самоуничижение порой вызывало в ней желание покинуть Киев, не дожидаясь приезда Веселина, но ее удерживал Дар. Он уже крепко связал свою жизнь с капищем Перуна и волхвом, и Ярина не хотела лишать его многообещающего будущего, понимая: уйдет она, и брат последует за ней.

– Ты плачешь? – Аскольд протянул ладонь и смахнул с ее щек слезы. – Чем ты расстроена, душа моя?

Девушка недоверчиво посмотрела на князя: он что, издевается над нею?

– Разве ты не прикажешь выдать меня замуж? – спросила она напрямик.

Аскольд смутился. Он и раньше задумывался об их отношениях, понимая, что рано или поздно с Яриной придется расставаться. Думать об этом было мучительно, ведь он не представлял себе жизни без ее жарких ласк и податливого теплого тела. Только в ее объятиях он находил удовлетворение и покой.

Но князь гнал от себя эти тяжелые мысли и теперь, когда вопрос был задан напрямик, не готов был отвечать на него, так и не продумав окончательного решения.

Его молчание подтвердило наихудшие подозрения девушки, и князь не знал, как утешить ее.

– Ох, Дир, не думал я, что краса девичья сможет меня пронять, – решил открыться брату Аскольд. – Не верил я в любовь, а вот попался в ее сети. Теперь не знаю, что и делать. Ярина ребенка ждет.

Вернувшись весной с полюдья, Дир так радовался исцелению брата от раны, что долгое время не замечал его новую зазнобу. Да и девушка не стремилась мелькать перед чужими глазами, проводя дни то запершись в светелке, то в поварне, то где-то за крепостью. Но, однажды увидев ее, Дир удивился. Обычно у Аскольда ночевали белоголовые и белобрысые девицы, томные и безвольные. А эту черноволосую красавицу нельзя было назвать покорной и безропотной. Глаза ее смотрели с несвойственной молодой девице пытливостью. Прямая осанка и неторопливые движения – под стать княжеским. Но больше всего поражала ее гордая вежливость: она не заискивала, разговаривая со знатными особами, и не вела себя надменно с рабами и простолюдинами.

– Зачем я христианство принял? – посетовал Аскольд. – Взял бы Ярину второй женой, как у нас, варягов, принято. И не мучился бы, думая о незаконном ребенке, когда нам с тобой так необходим наследник! Может, обратно мне в старую веру вернуться?

– Эк куда тебя занесло, – перекрестился Дир. – Не богохульствуй!

Аскольд сник. Дир переносил многое: и холод, и голод, и лишения, но смотреть на подавленного брата без сострадания не мог.

– А знаешь, Аскольд, христианская церковь иногда дает согласие на развод.

– И что это такое?

– Я точно и сам не знаю, но, кажется, ты можешь выгнать бесплодную жену и жениться на другой, если разрешит епископ.

– Что же ты раньше молчал? – укорил старший брат, вскакивая с места и крепко обнимая брата.

– А ты не спрашивал, – улыбнулся Дир.

Епископ готовился к богослужению: зажигал в небольшой рубленой церквушке свечи. Сегодня, перед Купалой, он был особенно настороже: язычники могут взбунтоваться и натворить немало бед.

Тяжело нести слово божье в стадо овец заблудших – праведное слово плохо доходит до ушей их. Сколько раз церковь пытались поджечь, покушались и на епископа, но бог пока миловал, и все попытки язычников оканчивались неудачей. Но береженого бог бережет, и сегодня надо пораньше закончить богослужение, закрыть крепко церковь и спрятаться на ночь в хоромах князей – единственных надежных защитников.

Скрипнула дверь. Епископ испуганно обернулся, но тут же успокоился. Аскольд с ходу упал перед ним на колени.

– Батюшка, помоги! Дай разрешение на развод с княгиней.

Епископ чуть не сел. Нельзя сказать, что Аскольд застал его врасплох. Он знал, что у князя были наложницы, но добросовестно закрывал на это глаза. А что еще ему оставалось?

Пятнадцать лет назад византийский патриарх Фотий, мечтавший о вселенской церкви, послал епископа в далекий Киев обращать язычников в христианство. Полянские князья приняли епископа радушно и сразу согласились креститься. Вслед за ними многие дружинники поменяли веру. Основное же население города продолжало поклоняться своим идолам. А в земли за пределами Киева епископ и не совался.

Понимая, как хрупка вера в сердцах недавних идолопоклонников, епископ закрывал глаза на многие прегрешения, чтобы своей суровостью не отвадить их от церкви. А Аскольд искренне и неистово бил поклоны, замаливая каждый свой любовный грех. И епископ не укорял его, дорожа знатным и богатым христианином, делающим большие пожертвования церкви.

– Встань, сын мой, и ответь, что заставило тебя решиться на развод?

Аскольд поднялся с колен.

– Жена моя бесплодна, об этом знают все. А Киеву нужен наследник. Я люблю женщину, которая носит под сердцем мое дитя. Неужели господь допустит, чтобы ребенок родился вне закона?

Епископ был мудрым и преданным миссионерскому делу человеком, достойным учеником патриарха Фотия. Волнуясь за свой приход, он понимал, что его благополучие напрямую связано с княжеской властью в Киеве.

Аскольд и Дир очень уж воинственны: не ровен час сложат головы на поле битвы. Киевский стол достанется какому-нибудь язычнику, уважающему своих богов. Начнутся гонения на христиан. Не трудно догадаться, какая участь ждет самого епископа и его прихожан.

Княгиню епископ боялся. Ее уважали старые именитые горожане – все как один язычники. Насколько Аскольд был добрым христианином, настолько его жена – непримиримая идолопоклонница. Епископ не раз обращался к княгине со словом божьим, но неизменно отступал под напором ее ненависти к чужой религии.

Другое дело, когда стол займет наследник, рожденный от родителей-христиан. Тогда можно будет надеяться, что христианство не умрет в этой варварской стране.

Выходит, помочь Аскольду в его деле – первостепенный долг епископа.

– Зря печалишься, князь, – усмехнулся священник, – можешь даже сегодня идти под венец со своей любушкой, если она христианка. Если нет, то надобно сначала ее крестить, иначе второй брак твой будет таким же незаконным, как и первый.

– Не пойму я, батюшка, тебя что-то. О чем ты толкуешь?

– Ты, христианин, живешь с женой-язычницей в грехе и разврате. В церкви вы не венчаны, стало быть, перед лицом бога – не муж и жена.

От радости, что так легко решилось дело, казавшееся безнадежным, Аскольд готов был пойти в пляс прямо в церкви. Господь помог ему, видя его мучения. Не напрасно он по-доброму принял цареградского епископа и не жалел средств на его приход. Теперь окупились все затраты!

Довольный князь вышел из церкви и направился в хоромы. Скорее к любимой: обнять, расцеловать, сообщить радостную весть.

В покоях Ярины не оказалось, и он с огорчением вспомнил о том, что сам отпустил ее на весь день и ночь собирать травы и справлять языческий праздник Купалы.

Глава вторая

Ярина и Дар с обеда ползали на коленях, собирая целебные травы. Наступили сумерки. Лес и поляны наполнились смехом, говором, песнями. Ярина, не отвлекаясь на шум, продолжала поиски, но Дар заупрямился:

– Ярина, пойдем на игрища. Давно мы с тобой не гуляли, не веселились.

– Если хочешь, иди один.

– Да как же я тебя оставлю?!

– Не беспокойся – рук на себя не наложу. А так что может случиться?

Дар потоптался в растерянности. Костры и девичьи хороводы манили его, но и оставлять сестру в одиночестве не хотелось. Сегодня она призналась ему в беременности. Советов не спрашивала. И так ясно, что ничего путного он не придумает, лишь посочувствует и пожалеет.

– Иди, иди, – улыбнулась Ярина, понимая его колебания, – справлюсь как-нибудь без тебя.

Дар, несмотря на густую бородку и крепкий мужской голос, в сущности, оставался наивным пареньком. А ведь при его появлении девицы или замирали, или смущенно хихикали. Некоторые пытались привлечь его внимание различными ужимками, способными возбудить мужской интерес. Дар не поддавался ни на какие уловки. У него была иная цель – когда-нибудь заменить волхва на капище Перуна. Но и пропускать любимые молодежные забавы он не хотел.

– Ну хорошо, – сдался юноша, – я пойду. Только ты без меня купаться не ходи. Обязательно дождись меня.

Дар поспешил к озаренной кострами поляне и вскоре скрылся из виду. Оттуда доносились оживленные голоса и смех. В эту теплую ночь лета забываются все горести. Душа веселится и отдыхает.

К середине ночи колдовских трав, которые видны только на Купалу, Ярина не нашла. Говорят, разрыв-трава, способная растворять железо, и воздушный тирлич в изобилии растут на Лысой горе. Но именно на Купалу ведьмы становятся опасными для человека, охраняя свои богатства. Несколько раз за ночь Ярина обращала взор в сторону Лысой горы, но так и не решилась пойти туда.

Пока Ярина ползала, низко наклоняя голову и поднося каждое растение к носу, чтобы понюхать и не спутать его с сорной травой, шум и гам начали убывать, молодежь разбрелась по парам. Купальские костры уже не полыхали, а еле тлели, зато замелькали факелы в лесу.

Наползавшись и нанюхавшись почти до одури, Ярина надумала искупаться. Дар так и не появился. Она походила среди оставшихся на поляне людей, но брата не увидела. Искать его в наполненном любовниками лесу Ярина посчитала неприличным и решила спуститься к реке одна.

На берегу, как ни странно, она никого не встретила. К воде клонились густые заросли. По еле заметной тропинке Ярина прошла к реке. Зачерпнула горсть воды, плеснула себе на лицо. Вода, приятно теплая, манила к себе.

Девушка сняла сапожки, стянула рубаху и бросила на песок. Вошла в воду, изредка оглядываясь на прибрежные заросли: проводить купальскую ночь с первым попавшимся мужиком ей вовсе не хотелось. Кусты стояли не шелохнувшись. Ярина успокоилась и окунулась с головой, вынырнула, отфыркалась и нырнула снова. Плавать она не умела, поэтому плескалась у берега, наслаждаясь одиночеством и покоем.

Днепр мирно нес черные воды. Откуда-то издалека долетели обрывки жалобной песни, призывающей людей не брать воду, не ловить рыбу, не косить травы на излучинах реки, потому что это все – руки, тело, косы девицы.

Ярина поняла, что начался обряд потопления Купалы.

Песня наводила на жуткие мысли. Ярине она напомнила рассказ волхва о старых временах, когда вместо куклы топили живых девушек.

Ярина невольно поежилась, оглянулась на кусты, но тут же укорила себя за глупый страх и больше на берег не смотрела.

Неожиданно раздался всплеск воды, и рядом появилась голова с облепившими ее мокрыми волосами.

Девушка вскрикнула, бросилась к берегу, но мужчина успел схватить ее за руку.

– Не пугайся, Ярина.

– Гордята! – выдохнула девушка.

С колядок воевода не подходил к Ярине, но, встречаясь с ним на княжьем дворе, она ощущала на себе пылающий вожделением взор. Сердце сладко замирало в груди, но она спешила прочь, стараясь ничем не выдать своего смятения.

Гордята властно притянул ее к себе. Обнаженные тела соприкоснулись. Ярина затрепетала. Мужчина обхватил ее голову руками и впился в рот, разжимая губы языком. Ярина не сопротивлялась даже ради приличия. Низ живота свело безумным щемящим желанием – такого она еще не испытывала.

Гордята подхватил ее на руки и вынес на берег, затем пролез в кусты – подальше от чужих глаз – и, отыскав небольшое свободное от зарослей место, бережно опустил на песок.

Земля после теплой воды показалась холоднее снега. Ярина ойкнула и вскочила. Гордята испугался, обхватил ее за плечи.

– Не уходи, Ярина. – Он принялся неистово осыпать ее лицо страстными поцелуями, но, заметив ее покорность, отпустил и внимательно всмотрелся в лицо. – Скажи, ты хочешь меня?

Девушка кивнула. Гордята успокоился.

– Подожди здесь. Я схожу принесу одежду.

Оставив Ярину в зарослях, он вылез к реке.

Ярина стояла в нерешительности: бежать или нет? Головой понимая, что надо бежать, она не двигалась, потому что сердце гнало прочь угрызения совести. Она успокаивала себя тем, что князю верность не нужна. Он все равно скоро выдаст ее замуж. Почему напоследок не потешиться? В купальскую ночь дозволено все! Боги сами велят соединять на Купалу мужское и женское начало.

Гордята вернулся. Он принес всю одежду, но в руках не уместились сапожки и лукошко, поэтому он оставил их на берегу.

Ярина как во сне наблюдала за ним. Гордята постелил на песок свою накидку из плотной ткани, присел, протянул руки, приглашая девушку к себе, и она покорно опустилась рядом. Сначала – на бедра, затем, повинуясь какому-то безотчетному порыву, легла на спину.

Гордята восторженно оглядел ее тело, мерцающее во тьме молочной белизной. Полные груди с набухшими сосками манили и притягивали.

У Ярины вдруг пересохли губы. Высунув кончик влажного языка, она облизнула их. Это движение привело мужчину в крайнее возбуждение, и с необузданностью первобытного человека он навалился на девушку, с животным хрипом прикоснулся к одной груди, затем – к другой и с остервенелостью начал мять их руками и целовать, слегка покусывая.

Его неистовый напор разительно отличался от ласковых прикосновений князя и все же не отпугивал Ярину, а возбуждал еще больше. Она извивалась и стонала под натиском рук, губ и всего жаркого обнаженного тела. Ее пальцы до крови царапали спину воеводы, требуя погасить воспламенивший ее лоно пожар, и, наконец, женщина сладострастно застонала, отдаваясь во власть безумной страсти.

Рассвет проклюнулся сквозь ветви прибрежных кустов. Ярина лежала, опираясь головой на мускулистую руку мужчины. Гордята смотрел на девушку, утомленную, притихшую, и чувствовал, что его естество восстало вновь, уже в который раз за ночь, и готово утолить жажду хозяина. Ярине тоже надо отдать должное. Она показала себя страстной женщиной, с ненасытностью самки удовлетворяя и себя, и его.

Гордята, не убирая руки из-под головы девушки, без предупреждения снова навалился на нее. Ярина безропотно приняла мужчину, но с рассветом страсть несколько поубавилась, и совокупление получилось каким-то поспешным, не волнующим.

Удовлетворившись, Гордята отстранился. Получив свободу, Ярина села, неторопливо принялась приводить растрепанные волосы в порядок.

Гордята смотрел, как под ее умелыми руками непослушные пряди переплетаются в гладкую ровную косу, и дивился женскому будничному равнодушию. Неужели ночь, полная жарких объятий, прошла для нее беследно, не всколыхнула ее сердце?

– Ярина, ты ведь знаешь обычай? – Мужчина решил идти напролом: для него эта ночь многое значила, и ждать еще, когда она повторится, и волноваться, повторится ли, он не хотел.

Ярина с любопытством обернулась к нему, пронзив синими бездонными глазами. Гордяте отчего-то стало не по себе, но все же он закончил свою мысль:

– После купальской ночи ты должна стать моей женой.

Ярина не поверила ушам своим. Она и надеяться не смела на такой исход ночного происшествия.

– Так то невинных девиц в жены берут, а я далеко уже не целомудренна, – осторожно произнесла она, стараясь не показать, как ее обрадовало соблазнительное предложение, и заодно проверяя, насколько серьезен мужчина, не смеется ли над ней.

– Я догадался об этом, – усмехнулся Гордята, протянул руку и ущипнул девушку за грудь: сосок поднялся и затвердел, – но ты мне нравишься как любовница, поэтому я и хочу жениться на тебе.

Щеки Ярины покрылись румянцем. Заметив ее застенчивость, мужчина рассмеялся, провел ладонью по ее животу и больно дернул за короткие волоски внизу.

– Да ты при свете дня еще и стыдлива. О такой жене я всю жизнь мечтал.

– А князь? – робко напомнила Ярина: наглые руки Гордяты возбуждали ее плоть, но нить разговора она старалась не терять – судьба решается.

– А что – князь? – сморщился Гордята. – Разве я от мужа тебя увожу? Князь женат и по христианскому обычаю жениться на тебе уже не может. Или ты все же надеялась княгиней стать?

– Да я не думала об этом. – Язвительный голос мужчины немного покоробил Ярину; она даже испугалась, что он не женится на ней, когда узнает главное, но скрывать что-то от будущего мужа казалось ей нечестным.

Она вздохнула и решилась:

– Только я от него ребенка жду.

Сказала и замерла, ожидая ответа. Воевода молчал долго, и Ярина уже потеряла надежду на его благосклонность, когда неожиданно он притянул ее к себе.

– Разве ребенок помеха нашей любви? Наоборот, хорошо, что ты его зачала. Всех своих женщин князь выдает замуж, едва они дитя понесут. Значит, и ты можешь считать себя свободной по отношению к нему. Выходи за меня замуж, Ярина, а я постараюсь не обижать твое дитя.

– Гордята, – слезы умиления непрошено выступили на глазах девушки, и она обхватила мужчину руками за шею, – я буду тебе верной женой, ты не пожалеешь.

– Тогда одевайся, и сейчас же пойдем в мой дом…

Он хотел сказать что-то еще, но из-за кустов раздался вопль:

– Ярина-а-а…

Девушка вскочила, мигом натянула рубаху и выбежала из зарослей. На берегу, лицом к реке, стоял Дар, держа в руках ее сапожки. Услышав позади шорох, он обернулся.

– Ярина! Ты жива! А я чего только не подумал, когда увидел твои вещи. – Дар махнул в сторону воды рукой и вздохнул: – Нельзя так пугать. Я искал тебя всю ночь. Где ты была?

Из кустов вылез Гордята, на ходу пристегивая меч. Дар окаменел.

Ярина, смущаясь, подошла к Гордяте, взяла его за руку, подвела к брату.

– Не серчай, Дар, я замуж выхожу за Гордяту, – сообщила она, после чего повернулась к воеводе: – Это Дар, мой единственный брат. У меня нет больше родственников.

– Я знаю тебя, Дар, – кивнул Гордята, – ты служишь на капище Перуна. Приходи сегодня на свадебный пир. Я уплачу тебе вено за сестру.

Дар оправился от изумления.

– Ярина, нам надо поговорить, – он строго посмотрел на сестру. – Отойдем в сторонку…

– Разговаривайте здесь, – благодушно произнес Гордята, – а я наверх поднимусь.

– Дар, ты что, не рад? – удивилась Ярина, глядя вслед мужчине, поднимавшемуся по тропинке.

– Да ты хоть знаешь, за кого замуж собралась? – возмутился парень.

– Знаю. За воеводу. Его даже князья ценят.

– Да, воин он хороший. Но разве ты не слышала, что он жену свою убил?

– За что? – ошеломленно прошептала Ярина и посмотрела вверх: Гордята уже поднялся и терпеливо ждал, ничем не выдавая своего беспокойства.

– Я точно не знаю, – замялся Дар. – Говорят, что он застал ее с любовником и убил обоих.

– Она сама виновата, – облегченно произнесла Ярина. – Обычай суров к таким женщинам, ты же знаешь.

– Пропадешь ты с ним, Ярина. Прошу тебя, не спеши. Приглядись к нему, узнай получше…

– Ну что ты, Дар, говоришь? У меня времени нет приглядываться. Не сегодня, так завтра князь прикажет вывезти меня из Киева. Уж лучше я сама решу, за кого замуж выходить, чем меня продадут, как корову. А Гордята согласен взять меня с приплодом. Если я буду тянуть, он, пожалуй, может и отказаться от меня. И что тогда? Как я жить буду одна, в чужой веси, вдали от тебя?

Ярина заплакала.

– Думаю, ты сама знаешь, чего тебе надо, – печально произнес Дар. – Иди. Он ждет тебя.

Ярина привстала на цыпочки, поцеловала Дара в щеку, поспешно надела сапожки, подхватила лукошко и побежала наверх к жениху.

Дар, безнадежно махнув рукой, побрел вдоль берега, ругая себя за то, что за повседневными делами забывал о сестре. Теперь она, бедная, вынуждена выйти замуж без любви, а он и помочь ей ничем не может.

Княгиня после полудня пребывала в дурном настроении. Каждое лето, с тех пор как Гордята вернулся в Киев, она тайно, в одежде простолюдинки, посещала купальские игрища. Она выискивала его в толпе веселящихся горожан, безотчетно надеясь вернуть то время, когда они любили друг друга, но всегда под утро возвращалась в хоромы ни с чем. И в этот раз промелькнул воевода невдалеке, но, пока подошла к тому месту, его и след простыл.

Проспав все утро, княгиня угрюмо сидела перед оконцем, раздумывая о своей несчастной горькой судьбе, когда в покои вошла ключница и с причитаниями повалилась ей в ноги.

– Ой, лебедушка моя, ох, беда-беда…

– Мамка, говори толком, что случилось?

– Ох, княгиня, беда. Муж твой что удумал! Тебя выгнать, а Ярину в жены взять. Ой, говорила я тебе, а ты не слушала. Вот чем отплатила тебе веретейка подколодная за твою доброту…

– Как так? – княгиня вскочила. – Ничего не понимаю, объясни толком, откуда ты это узнала?

Ключница стушевалась, потупила взор, но все же нехотя призналась:

– Я разговор сейчас подслушала Аскольда с Диром. Аскольд сказал: «Все! Епископ разрешил разводиться с княгиней. Сейчас вернется Ярина с Купалы, сразу в церковь ее креститься отправлю, а затем женюсь на ней».

– Как же возможно такое?

– Ой, лебедушка моя, возможно, все возможно. Вроде не жена ты князю, потому что в церкви вы не венчаны. По их вере, дескать, живете в грехе…

Княгиня снова села. Неужто князь решится прогнать ее? Какой позор! Какой стыд!

Ключница, обхватив ноги княгини, поливала слезами ее подол.

– Хватит реветь! – прикрикнула княгиня. – Аскольд что, меня за дуру держит? Ну уж нет, никуда я из своих хором не уйду! Я здесь родилась, здесь и умру!

Старуха продолжала причитать.

– Да замолчишь ты или нет?! Вставай. Лучше скажи мне, что делать будем?

– А что делать? – Ключница утерла слезы и поднялась с колен. – Отравить ее, разлучницу, – и дело с концом.

– Ты что, мамка, умом рехнулась? Придумала тоже. Да на место Ярины другая сыщется, раз князь всерьез надумал от меня избавиться. Всех травить будешь?

Женщины помолчали. Ключница тяжко вздыхала. В княгине была вся ее жизнь. Тридцать пять лет назад привели ее, двадцатилетнюю молодку, к новорожденной княжне, и с тех пор они не разлучались. Княжна заменила ей дитя, затоптанное конями в конюшне, куда она еле приползла после мужниных побоев, родила, да и забылась послеродовым сном. Всю нерастраченную материнскую любовь она отдала княгине, несчастья и муки которой воспринимала как свои собственные, страдая не меньше ее.

– Мамка, племяш мой небось большим уже вырос. Что, если вызвать его сюда да на место князя посадить?

– Вспомнила, – вздохнула ключница. – Еще прошлым летом Гордята ездил проведать его, а вернулся ни с чем. Весь ту степняки пожгли и, наверное, мальчонку в полон увели. Так что сгинул он. Мы тогда с воеводой договорились не говорить тебе об этом, чтобы не расстраивать…

Дверь тихонько отворилась, и в покои вошла сенная девка.

– Чего тебе? – нахмурилась ключница.

– Прибыл воеводский служка, зовет князей и дружину на свадебный пир.

– Кто женится-то? – не поняла княгиня.

– Так сам воевода Гордята на ведунье Ярине. – Девка осеклась, увидев, как княгиня закатила глаза и повалилась на бок.

– Воды, дура, неси! – прикрикнула ключница, подскочила к княгине, но та уже очнулась и, уткнувшись лицом в костлявую грудь старухи, разрыдалась.

Девка, пятясь, выскользнула за дверь. Ключница, ласково поглаживая спину княгини, вновь запричитала:

– Ой, лебедушка моя, не плачь ты из-за этой ведьмы. Она тебе назло обоих твоих мужиков приворожила и вертит ими, как хочет. Забудь ты ее, окаянную. Не пускай на порог, проклятущую. Недостойна она и слезинки твоей драгоценной.

– Ты, мамка, ничего не понимаешь, – сквозь слезы простонала женщина. – Ярина от позора меня спасла. Вот только надолго ли? Не ведаю…

Глава третья

В воеводской усадьбе царила суматоха. С удивлением Ярина узнала, что поляне намного ответственнее относятся к женитьбе, чем северяне, потому что могут иметь только одну жену. Умыкание невест считается здесь дикостью. Обычно жених договаривается с родителями невесты и платит вено. Бывает, парень, так же как и у северян, приводит жену сразу с купальской ночи. Такой брак считается наиболее прочным, потому что его благословляет сама природа. В любом случае все родственники затем гуляют на свадьбе несколько дней подряд.

На пороге избы Гордяту и Ярину встретила очень привлекательная светловолосая девица с яркими голубыми глазами и алыми губами. Поверх ее рубахи красовался богатый навершник из крашенины[40]. Ярина подумала, что такую одежду может носить только дочь Гордяты, но неприятно ошиблась.

– Это ключница Милава, – с теплотой в голосе произнес воевода. – Она ведет хозяйство в усадьбе и будет тебе, Ярина, хорошей помощницей.

Ключница низко поклонилась хозяйке и тут же выпрямилась, взглянув на нее дерзко, всем своим видом внушая, что тягаться с ней тяжело: даже если она не понравится новой хозяйке, своего положения все равно не лишится.

Поскольку Гордята подспудно боялся подвоха со стороны князя, то свадьбу решил играть сейчас же. По Киеву разослали гонцов с приглашением на пир. Во дворе поставили столы и лавки. Из погребов, кладовых, повалуш, медуш повытаскивали все припасы. Несколько гридней из воеводской дружины отправились в лес за дичью. Разожгли костры, и вскоре над усадьбой поплыл запах жареной и вареной пищи.

Всеми работами распоряжалась Милава, отдавая приказы властным твердым голосом. Ярине невольно пришлось признать, что ей еще многому надо учиться, прежде чем она станет достойной хозяйкой большой усадьбы.

Брачные обряды тоже проводились под руководством ключницы. Перво-наперво она велела сенным девкам вести новобрачную в мыльню, где ее долго терли две женщины, смывая девичьи гульбы. После мыльни Ярину, распаренную и разгоряченную, отвели в светелку, усадили на лавку, и под заунывные песни девок безобразная старуха отхватила ножом пол ее косы – теперь она доходила ей только до пояса. Ярина, как водится, поплакала, прощаясь вместе с косой и с девичеством, хотя косу-то она как раз и не жалела: слишком тяжело было ее мыть и приводить в надлежащий вид.

Затем сенные девки принялись наряжать Ярину к торжеству. То и дело Милава приносила одежду, и невеста, которую никто не спрашивал, нравится ей наряд или нет, примеряла ее. Но Ярина настолько вымоталась после бессонной ночи и мытья, что ей уже было все равно, во что ее оденут. Ее даже не волновала та небрежность, с которой Милава распоряжалась явно не своим добром: рубахами, повойниками, поневами, навершниками из паволока[41] и тафты[42] – хозяйкой всего этого богатства Ярина себя еще не чувствовала.

Наконец наряд был составлен. На Ярину надели нижнюю рубаху из тончайшего полотна, на нижнюю – верхнюю, с длинными рукавами. Сверху натянули роскошный навершник, расшитый по подолу золотыми нитями. На ноги надели совсем новые сапожки. Волосы распустили, расчесали, после чего спели девичью песню и запустили в светелку жениха с дружками.

Гордята вошел в красных сапогах, в белой сорочке, перехваченной расписным поясом, в бархатной накидке, – и Ярина зарделась, смущенно поглядывая на него из-под густых, рассыпанных по плечам волос. Гордята подошел к ней, накинул на голову яркий плат, скрыв от чужих глаз чудесные волосы, – с этого дня никто, кроме мужа, не смел видеть их. Жених взял Ярину за руку и вывел во двор.

Гости уже сидели за столами, ломящимися от всевозможных яств: жареные гуси и лебеди, рыба, мясо тура, пироги и сладости, ягоды, масло и сыры. А уж пива и меда – река текла, не кончалась.

Гости приветствовали новобрачных стоя. Перед Яриной мелькали лица, знакомые и незнакомые, но она от волнения никого не узнавала. Только улыбнулась Дару и отметила мимоходом, что полянских князей нет. Это ее сразу приободрило, и она увереннее прошла к столу.

Едва новобрачные заняли свои места во главе стола, гости сразу, не стесняясь, принялись за еду и питье. Столы обслуживали сенные девки. Они были не прочь поболтать с гостями, но Милава, плавно скользя между столами и лавками, строго следила за их поведением, хмурым взглядом пресекала всякое жеманство и хихиканье.

Еще в светелке, думая о скорой встрече с Аскольдом, Ярина томилась и мучилась, а теперь полностью успокоилась и расслабилась, слушая заунывные песни гусляров.

Но ее блаженство длилось недолго. В самый разгар пира прибыли князья со старшими дружинными мужами.

Ярина, увидев Аскольда, побледнела и замерла, ожидая какой-нибудь каверзы, но два брата, даже не взглянув на нее, спокойно сели на почетные места.

Снова посыпались здравицы, теперь уже и в честь молодых, и в честь князей. Ярина слушала хвалебные речи вполуха, пряча глаза от тяжелого взора Аскольда, молча потягивающего мед из рога тура, окантованного серебром. Ей и невдомек было, сколько сил он прилагал, чтобы скрыть от окружающих свое дурное настроение.

Один Дир догадывался о страданиях брата. Он наклонился к его уху, посоветовал:

– Женщина есть женщина, чего по ней плакать и убиваться? Выбрось ее из головы и радуйся, что так легко отделался. Княгиня не простила бы тебе свое изгнание.

Легко говорить Диру, на него никогда не действовали женские чары, и плоть свою он усмирял доступными рабынями. Его совет хорош, только разве сердцу прикажешь не ныть от тоски и предательства?

Аскольд посмотрел на новобрачную: сидит ни жива ни мертва – знает кошка, чье мясо съела. А Гордята-то! Надулся от самодовольства, улыбается во весь рот. И когда они спеться успели? Ой, неспроста увел воевода княжескую зазнобу. Сердце кольнуло недоброе: неужели досадить своему князю вздумал?! Может быть, они уже давно втихаря знаются? И ребенок вовсе не его?

Аскольд поперхнулся и чуть не захлебнулся медом. От мысли, что он хотел бросить Ярине под ноги все свое богатство, его прошиб холодный пот. Да что богатство! Весь Киев хотел положить перед ней, стол отдать ее не рожденному еще ублюдку.

Остаток вечера князь провел в угрюмом молчании.

Ярина думала, что этот день никогда не кончится. От глаз Аскольда, полных презрения, ее бросало то в жар, то в озноб. От смущения она вовсе оробела и завидовала выдержке Гордяты, безмятежно сидевшего рядом и спокойно попивавшего мед, будто не волновал его сверлящий взгляд князя.

Но плохое настроение князя не мешало остальным гостям веселиться от души. Постепенно на Киев опускалась летняя ночь. Многие гости упились и валялись под столами. Их никто не подбирал, не будил. Те же, кто еще мог ходить, собирались по домам, некоторые же пробрались в избу и прикорнули там кто где мог.

Наконец к Ярине подошла ключница, пригласила в опочивальню. Тут же подскочили девки, и молодая хозяйка с радостью позволила им подхватить себя под руки и чуть ли не понести в избу – лишь бы скорее исчезнуть с глаз ухмыляющегося Аскольда.

Девки разобрали постель, раздели Ярину и оставили ее одну. Она прислушалась к шумным голосам, раздающимся со двора. В покои доносился зычный голос воеводы, благодарившего гостей за оказанную честь и приглашавшего их приходить с утра опохмеляться.

Ярина села на краешек ложа, терпеливо дожидаясь мужа. Несмотря на душную ночь, ей было холодно. Кожа покрылась мурашками, тело охватила неприятная дрожь.

В сенцах послышались топот ног и пьяные вопли. Едва Ярина успела схватить с ложа покрывало и накинуть его на себя, дверь распахнулась, и в покои ввалился Гордята в сопровождении дружков.

Ярина не думала, что муж кого-нибудь пригласит на последнюю брачную церемонию, и очень расстроилась. Воевода сел на постель, вытянул ноги в пыльных сапогах. Не нарочно ли он извазюкал их?

Новобрачная потуже запахнула на себе покрывало и опустилась на колени. Немного поколебавшись, с какого сапога начать, она обхватила правый, потянула и сняла его. Из сапога посыпались монетки. Под одобрительный говор мужчин Ярина собрала их. Затем потянула левый сапог, прекрасно зная, что в нем находится, и оттого заранее волнуясь. Сапог не поддавался. Девушка напряглась, дернула, и он оказался в ее руках. Из недр сапога выпала чудовищных размеров плеть. Ярина подобрала ее с пола и смиренно протянула мужу.

Установилась гнетущая тишина. Дружки, усмехаясь, ждали. Гордята взял плеть, взмахнул ею и хлестко полоснул жену по согнутой спине, после чего свернул плеть и сунул обратно в сапог.

– Знай свое место, – произнес он, непонятно к кому обращаясь: к жене или плетке, и, не глядя на толпу людей, спокойно принялся разоблачаться.

Удовлетворенные представлением, дружки подались к двери, покидая опочивальню. Ярина отчетливо слышала, как, спускаясь по лестнице, они ржали, вслух смакуя каждое движение новобрачной, особенно тот момент, когда во время сбора монет разошлось ее покрывало, предоставив всеобщему обозрению прелестные ножки.

От смачных грубых выражений Ярина покрылась румянцем и посмотрела на Гордяту, но тот, будто ничего не слышал, молча взобрался на постель. Женщина немного постояла в нерешительности, все еще ожидая от мужа ободряющих слов: что ни говори, а получить ни за что плеткой по спине (пусть и по обряду) очень обидно, но не дождалась. Вскоре с ложа раздался непритворный пьяный храп.

Ярина сбросила с себя покрывало и прилегла рядом с мужем. Не такой представлялась ей первая брачная ночь. Никаких теплых чувств к мужчине, пьяно развалившемуся на постели, она уже не питала – только злость и раздражение. А еще сомнение: а не прав ли был Дар, предостерегая от поспешного замужества?

Глава четвертая

– Боярыня, – в светелку вплыла улыбающаяся розовощекая Милава, – во двор возок въезжает. Видать, знатные гости пожаловали к нам.

Ярина недовольно поморщилась. Гордята накануне отбыл на охоту, оставив ее за радушную хозяйку, но привечать воеводских друзей она не любила.

Ярине непросто было привыкнуть к положению хозяйки усадьбы. Самым трудным оказалось распоряжаться людьми. Девиц из знатных семей к ведению хозяйства, управлению усадьбой и челядью готовили с детства – этому враз не научишься. Но Ярина считала себя способной, и вскоре дворовые с почтением стали ее слушаться.

В ведении хозяйства неоценимую помощь оказывала Милава. Подвижная, расторопная ключница старалась угодить хозяйке во всем: отвечала на любые вопросы, давала советы и дельные предложения. Услуги ключницы поспевали всегда своевременно, и Ярине не в чем было упрекнуть ее, как бы она ни желала найти хоть какой-нибудь изъян. Милава была сама кротость и добродетель, придраться не к чему. И еще – она никогда не подхалимничала.

Пока Ярина раздумывала, в чем ей привечать непрошеных гостей, ключница уже достала нарядный навершник и повойник. Хозяйке осталось лишь смиренно натянуть все на себя и чинно выйти на крыльцо.

В возке, не обращая внимания на столпившихся дворовых, сидела княжеская ключница. Ярина вмиг сбросила с себя всю напускную солидность, скатилась с лестницы, подбежала к старухе, чтобы собственноручно помочь выбраться из возка, но та, холодно оттолкнув протянутую руку, пробурчала:

– Княгиня послала за тобой. Просит пожаловать к ней в гости.

Ярина приглашению вовсе не удивилась, не раздумывая, забралась в возок, села напротив ключницы, повернулась к застывшей у крыльца Милаве:

– Если воевода вернется, то пусть обо мне не беспокоится. Я – у княгини.

Княгиня встретила Ярину улыбкой.

– Ай, Яринушка, тобой не налюбуешься! В богатом наряде ходишь, красуешься. Женщиной быть тебе к лицу: плывешь лебедушкой, смотришь орлицей.

– Спасибо, княгиня, на добром слове, – смутилась Ярина. – Я думала, что ты зло на меня держишь…

– Ну что ты, кто старое помянет, тому глаз вон. Я соскучилась по тебе: и травкой никто не напоит, и совета не у кого спросить. Мамка моя старая уж стала, в подруги не годится. А ты – жена воеводы, по положению почти на одной ступени со мной стоишь. Лучшей подруги мне и желать нечего.

Приятные слова ласкали слух молодой женщины, на глаза ее выступили слезы признательности.

– Да я ради тебя, княгиня, на все готова. В любое время посылай за мной, примчусь сразу…

– Я знаю, – кивнула женщина, прошла к окошку, села на лавку. – Присядь ко мне, поговорим…

Ярина примостилась рядом.

– Рассказывай, как ты живешь? Не обижает ли воевода?

Спросила как бы нехотя, превозмогая себя, но молодая женщина, окрыленная радушной встречей, ничего не заметила.

– Хорошо живу. Сначала тяжело было, но привыкаю понемногу. Гордята добрый, любит меня. Вообще-то, я его редко вижу. Он то на пирах, то на охоте, то у князей пропадает.

– Такова уж наша горькая женская доля, – вздохнула княгиня, – мужчины развлекаются, а мы их ждем.

Неловкость от первой встречи прошла быстро, и неторопливая беседа потекла тихой рекой. Женщины не заметили, как наступил вечер.

– Ой, мне домой пора, – спохватилась Ярина, заметив в оконце заходящее солнце.

– А я тебе, подруга, еще свадебный подарок хочу преподнести.

Княгиня достала из сундука деревянный ларец, протянула Ярине.

– Открой.

Ярина откинула крышку с изображением двух целующихся голубей, заглянула в ларец. На дне его лежали колты с изображением таких же, что и на крышке, голубей, напаянных сканью[43] на плоские пластины. Птицы до того искусно были сделаны, что казались живыми.

– Ой, княгиня, я не могу принять такой дорогой подарок. Он достоин только знатных особ.

– В число их благодаря воеводе вошла и ты, – усмехнулась княгиня. – Теперь тебе не подобает носить дешевые побрякушки. Бери и ступай, – женщина величественно махнула рукой в сторону двери, – возок ждет тебя во дворе. Да не забывай, приезжай почаще…

Ярина вышла в темные сенцы. Едва за ней закрылась дверь, кто-то обхватил ее сзади, зажал рот ладонью и потащил в переход, соединяющий покои княгини с хоромами князя.

Все произошло столь стремительно, что, пока от испуга Ярина пришла в себя и стала сопротивляться, похититель уже втащил ее в бревенчатую постройку, ногой захлопнув за собой дверь. На мгновение он освободил женщину от своих цепких рук, чтобы тут же развернуть ее и прижать к шершавой стене.

– Что это ты себе позволяешь? – негодуя, завопила Ярина, увидев перед собой Аскольда.

Князь прижался горячим ртом к ее устам. Женщина задохнулась от гнева, заколотила кулачками по его спине, позабыв про зажатый под мышкой ларец. Он выскользнул и упал на пол. Крышка раскрылась, колты вывалились, но Ярина, охваченная борьбой, даже не взглянула на них.

Дверь открылась, и на пороге возник Гордята. Ярина с ужасом уставилась на него из-за плеча князя. Впервые она видела мужа в такой ярости. Лицо его побагровело, ноздри раздувались, губы дрожали, рука тянулась к рукоятке меча.

Князь, почувствовав неладное, обернулся и смело шагнул навстречу воеводе, незаметно скользя рукой по боку и осознавая, что меча там нет. Он сам оставил его в своих покоях, задумав похитить Ярину. Впервые он испугался – не за себя, а за женщину.

– Послушай, Гордята, между нами ничего не было…

Разъяренный муж, глядя налитыми кровью глазами прямо в лицо соперника, поднял меч обеими руками над головой. Аскольд попятился и загородил собой Ярину. Она зажмурилась. Вот и конец пришел ее недолгой семейной жизни – и жизни вообще. Даже князю не позволено находиться наедине с чужой женой, а тем более целовать ее. Сейчас Гордята убьет обоих.

Неожиданно резко распахнулась дверь, и появился Дир. Он мигом оценил обстановку – воеводу с мечом на изготовку; его жену, судорожно поправлявшую сбившийся набок повойник; бледного брата, безоружного, – выхватил свой меч и перебросил его Аскольду.

Неминуемо быть бы жестокой битве, но Ярина вскрикнула и медленно осела на пол. Двое мужчин одновременно бросились ее поднимать и столкнулись друг с другом лбами. После удара первым опомнился Гордята. Он заложил меч в ножны и оттолкнул князя от жены.

– Не прикасайся к ней!

Воевода подхватил женщину на руки и, прежде чем выйти, повернулся к Аскольду.

– Ты знаешь наши обычаи, князь, хоть ты и из чужого племени. Я мог убить тебя сразу, но тогда мне пришлось бы убить и ее. – Гордята немного помолчал, выравнивая дыхание, затем закончил, уже без всякой злобы: – Твое счастье, что я не хочу ее смерти.

Грузно ступая по ступенькам крыльца, воевода сошел вниз, во двор, забросил жену на круп лошади, вскочил сам и выехал за ворота.

– Ну что с тобой делать, брат? – Дир осуждающе покачал головой.

– Сам не знаю, как все вышло. Узнал, что она у княгини, подкараулил, чтобы свидеться, а потом уж ничего не соображал: схватил, сюда притащил…

– Да-а, не думал я, что ты способен голову потерять из-за бабы. Может, недаром слухи ходят, что она ведьма? Приворожила тебя накрепко! Сказывают, что привороженные долго не живут. Может, сходим на Лысую гору, найдем там ворожейку, пусть снимет с тебя чары?

– Не хочу я чар снимать! – разозлился вдруг Аскольд на непонятливого брата. – Мне Ярина нужна. Ясно?! Она все равно моей будет… дай только срок.

Покачиваясь на лошади головой вниз, Ярина открыла глаза. Обладая крепким здоровьем, она притворилась потерявшей сознание, чтобы остановить соперников, мало, впрочем, надеясь на успех. Но неожиданно уловка удалась, чему теперь она была несказанно рада.

Ярина подняла голову, но, увидев твердый подбородок и плотно сжатые губы мужа, решила не роптать на неудобное положение. Благо усадьба воеводы находилась рядом с княжеской.

Они въехали во двор, и Гордята, не церемонясь, на глазах изумленной дворни спихнул жену с лошади. Ярина еле удержалась на ногах, но не произнесла ни слова.

Подбежал конюх, подхватил лошадь под уздцы, повел в конюшню. Ярина хотела в это время незаметно улизнуть, но муж сцапал ее за локоть и потащил в избу.

В светелке за прялкой сидела Милава. Завидев хозяев, она поднялась с лавки.

– Пошла вон! – заорал на нее воевода.

Ключница выпорхнула за дверь, напоследок сочувственно взглянув на хозяйку.

Гордята выпустил локоть жены, но не успела она очухаться, как получила увесистую оплеуху и, не удержавшись, свалилась на пол. Из глаз хлынули слезы.

– Не реви, дура, а то убью…

Ничуть в этом не сомневаясь, Ярина, всхлипывая, закрыла лицо рукавом, ожидая новых побоев, но услышала грохот. Она незаметно выглянула из-под руки. Муж метался по светелке, круша все на своем пути.

– Что ты делаешь со мной?! Что?! – в сердцах крикнул он, подскочил к Ярине, быстро поднял с пола, повалил на лавку, отпихнув ногой прялку.

Гордята резко оголил бедра жены, рывком спустил свои штаны и грубо овладел ею. Неистовый напор мужчины еще больше напугал Ярину. Она лежала не шевелясь и только постанывала от боли, сопровождавшей каждый новый яростный толчок.

Наконец воевода сполз с нее, молча поправил штаны и вышел из светелки. Ярина встала, оправилась, пошатываясь добрела до покоев, прилегла на ложе.

С каким прекрасным настроением она вышла от княгини! Казалось, отныне ее жизнь будет светлой и радостной. И надо было князю все испортить! А Гордята! В кого он превратился из ласкового и доброго мужа? А ведь она почти внушила себе, что любит его.

Тихо вошла Милава, наклонилась над хозяйкой.

– Поднимись, боярыня, надо навершник снять, а то помнется. Он еще долго служить может.

Ярина послушно встала, позволила раздеть себя и безучастно смотрела, как ключница разбирает постель, встряхивает ее, ловко взбивает подушки, – затем легла.

– Погоди, Милава, не уходи, – встрепенулась Ярина, когда девица пошла к двери. – Скажи мне, Гордята правда убил свою первую жену?

– Правда. – Милава удивилась вопросу хозяйки, но села на край ложа и продолжила: – Она из богатой купеческой семьи была. Воевода и вено за нее большое уплатил, да не сложилось у них что-то. Я-то ее не видела, в другом месте тогда жила, а люди говорят, что красавица она была писаная. Гордята, сама знаешь, часто в отъездах пропадает, а жена его никак свою похоть усмирить не могла, никакого удержу не знала. Гордята долго терпел: не пойман – не вор. Но однажды вернулся с охоты и застал ее в сторожке у ворот со сторожем. Парню тому сразу голову снес мечом, ну а жену плетью полоснул. Как знать, может, и жива осталась бы: отхлестал бы ее, отвел душу – да и дело с концом. Но она все отползти старалась, и плеть мимо попадала. Воевода разозлился, поднял жену, да и врезал ей кулаком. Она упала и головой стукнулась. Дух, говорят, сразу выпустила. Давно это было, лет десять назад. Эх, горька наша женская доля…

Последние слова изумили Ярину больше, чем сам рассказ. За один день она их слышит второй раз от двух разных, таких непохожих, далеких друг от друга по положению женщин: от княгини и ключницы.

– Она же сама виновата, – решила Ярина оправдать мужа, но, вспомнив случившееся с нею самой, стушевалась.

– Да я не про нее говорю, а… вообще. – Милава поднялась с ложа. – Может, тебе, боярыня, попить принести? Или откушать желаешь? Не ела ведь с утра…

В голосе Милавы появились теплота и участие. Но Яринин день был слишком наполнен горестными событиями, и сама она ушла целиком в переживания, чтобы должным образом оценить попытку ключницы сблизиться.

– Нет, ничего не надо. – Ярине хотелось остаться одной. – Ступай.

Милава вышла. Ярина прикрыла глаза, но уснуть не могла, дожидаясь мужа. Наступил рассвет, а Гордята так и не появился.

Не выспавшись, Ярина потерянно слонялась по усадьбе. Она пыталась не гадать, где Гордята провел эту ночь, но воображение рисовало картины одну противнее другой.

Проходя мимо сеней, Ярина услышала приглушенный шепот и хихиканье. Поколебавшись и набравшись духу, она распахнула дверь.

Дар и Милава испуганно отшатнулись друг от друга. Девица ойкнула и, метнувшись мимо хозяйки, скрылась.

– Как ты мог, Дар? – возмутилась женщина.

– Ты чего, Ярина? Мне семнадцать лет, жениться пора.

– Тебе на ноги встать надобно, а ты жениться вздумал. И не мечтай даже. Нашел, тоже мне, невесту! Она же старуха супротив тебя.

Ярина сама не понимала, зачем она налетела на брата, срывая на нем свое дурное настроение, вместо того чтобы ласково проводить гостя в светелку. Но тут же нашла себе оправдание: она стала боярыней, возвысившись в собственных глазах, значит, и Дару нужна невеста познатнее. К тому же он все же княжеский отпрыск, хотя об этом никто и не знает.

– Какая же она старуха? – обиделся Дар за Милаву. – Да она тебе ровесница, наверно. И с чего ты взяла, что я на ней жениться собираюсь?

– Ты-то не собираешься, да Милава девица боевая, и не заметишь, как окрутит.

– Что я, маленький, что ли? Одного не пойму: тебе какое дело? Ты же меня не слушала, когда за воеводу замуж выходила. А Милава красивая и хозяйка хорошая. Такая жена – украшение дома.

– Милава, конечно, украшение, – устало произнесла Ярина, сознавая, что бессильна переубедить брата, – но я по глазам ее вижу, жизнь ее – тайна. Не пара она тебе, Дар.

Дар не выдержал мрачного вида сестры, расхохотался, подхватил ее и закружил. Ярина насилу отбилась, надув губы, погрозила пальцем: не шали.

– Не бери ты в голову глупости всякие, – серьезно произнес Дар. – Милава так, забава одна. Не собираюсь я жениться вовсе. Ты же знаешь, быть достойным волхва – вот моя мечта!

Глава пятая

Лучи полуденного солнца, проникая в окно, переместились на Ярину, мешая работе. Она отложила веретено и поднялась с лавки. В последнее время, кроме как прядением и вышиванием, заняться ей было нечем. Муж запретил выходить со двора, чтобы соседи не видели ее округлившегося живота. Ярина хотела воспротивиться затворничеству, но получила злой ответ:

– Ты хочешь, чтобы все подивились: со дня свадьбы и двух месяцев не прошло, а у молодой жены уже живот выпирает из-за спины? Поневоле любому на ум придет: не княжий ли позор воевода на себя принял?

Ярина смирилась. Она старалась угодить мужу, но с того дня, как она побывала в княжеской усадьбе, Гордята в ее покоях не появлялся. Он ее вообще как бы не замечал. Встречая, смотрел равнодушно. Часто, не прощаясь, надолго уезжал, пропадая неизвестно где, никак не объясняя жене своего отсутствия.

Ярина скучала, в душу закрадывались подозрения и обида: чем же она-то провинилась? Равнодушие мужа наполняло сердце горечью. Изменить свое положение она не могла, бессилие выводило из себя, оставалось только плакать, чтобы облегчить душу.

Вот и сегодня Гордята приехал утром после трехдневной отлучки, но даже не заглянул в покои жены, чтобы хотя бы справиться о самочувствии, а она добросовестно ждала его, сидя у окна.

Обычно в полдень Ярина ложилась отдыхать, но сейчас сон не приходил, как она ни старалась забыться и не думать о муже.

Ярина стояла, глядя в окно на слепящий диск солнца, и убеждала себя равнодушнее относиться к выходкам мужа. Не преуспев в этом, вышла из покоев.

Усадьба будто вымерла. Послеполуденный сон сморил всех: и гридней, и челядь. Ярина остановилась на лестнице в раздумье, стоит ли искать мужа, поскольку не представляла, где он может находиться, или вернуться в покои, пока никто ее не заметил, и тут из верхней горницы до ее слуха долетел тихий плач.

Ярина поднялась по лестнице, прислушалась. Ни звука. Показалось? Она хотела войти в горницу, но услышала за дверью раздраженный голос Гордяты и невольно замерла.

– Чего ты, Милава, капризничаешь? Забыла, как хорошо нам было?..

– Ох, боярин, я тогда дитя была неразумное, да и ты в холостяках ходил, – раздался в ответ прерывающийся голос ключницы.

Ярина напряглась, приготовившись в любой миг сбежать с лестницы.

– А что же изменилось? Я хочу тебя по-прежнему.

– Не трогай меня, боярин, уйди. Вдруг хозяйка дознается? Выгонит меня, куда я пойду? Уйди от меня, прошу…

Ее мольбы прервал звонкий звук пощечины.

– Молчи, дура. Нашла когда хозяйку вспоминать. Я хозяин в доме, и все мне обязаны подчиняться – и жена, и ты.

Ярина заткнула уши, попятилась и стремглав кинулась вниз по лестнице.

Как же быть теперь? Она приложила ладони к пылающим щекам. Самое обидное то, что Дар все предвидел и предупреждал ее. А что сделала она, непутевая? Ручкой отмахнулась и впрыгнула в богатую усадьбу хозяйкой. Знатности и положения захотелось! Вот и получила!

Внизу хлопнула входная дверь. Ярина метнулась в светелку, вытирая на ходу рукавом слезы. Быстро села за прялку, выпрямила спину и придала лицу надменное выражение.

Вошла сенная девка, держа в руках забытый ею в княжеских хоромах ларец.

– Приходил посыльный от князя Аскольда, велел передать боярыне. – Девка бережно поставила ларец на стол.

– Ступай, – Ярина махнула рукой.

Едва за девкой закрылась дверь, подскочила к ларцу, откинула крышку. Колты – на месте. Долго же князь не отдавал ларец. Может, дожидался, что сама она явится за ними?!

Ярина бережно подхватила колты, поднесла к глазам, любуясь искусной работой златокузнеца. У княгини она постеснялась рассмотреть их как следует и теперь не могла отвести глаз от этого чуда. Голуби, слившиеся в поцелуе, томили сердце.

Ярина не удержалась, достала маленькое зеркальце и принялась перед ним цеплять колты к своему повойнику. За этим приятным занятием и застал ее Гордята, неслышно войдя в светелку.

– Я слышал, князь подарок прислал, – начал он с порога, но, увидев жену, примеряющую колты, рассвирепел. – Тебе уже не терпится нацепить на себя побрякушки полюбовника!

Ярина обернулась к мужчине.

– А тебе не стыдно, муж мой, посреди бела дня втихаря от жены девиц домогаться?!

Гордята побагровел, подскочил к ней, замахнулся. Ярина ойкнула и закрылась рукавом рубахи, но удара не последовало. Воевода схватил ларец и со всего размаха шмякнул его об пол.

Ярина вскрикнула. Воевода замер, с удивлением уставясь на отвалившуюся крышку. Женщина бросилась на колени, подняла ларец. От удара сбоку поползла глубокая трещина.

– Ты разбил мой ларец! – взвизгнула Ярина, еле сдерживая себя, чтобы не вцепиться мужу в волосы, не замечая его оторопелого вида. – Это подарок княгини. Я забыла его в княжеском тереме в тот несчастный день.

Гордята опустился рядом с женой на колени. Протянул руку к ее повойнику, коснулся пальцами украшения, разглядывая его. Ярина изумленно посмотрела на мужа – он был смущен и растерян. Может, он понял, как обидел ее?

Она уже готова была простить ему все, но воевода молчал. Он действительно был удивлен, подавлен и просто-напросто повержен, узнав в ларце и колтах собственный подарок. Зачем княгиня, хранившая его двадцать лет, решила вернуть его ему таким странным образом? Почему Ярине, а не первой его жене? Неужели княгиня все эти годы на что-то надеялась?

– Вот что, – Гордята поднялся и устало присел на лавку, – собирайся в дорогу. Отвезу тебя в свое село под Киевом. Там тебе будет лучше: тишина, покой, никто не мешает.

На миг Ярина потеряла дар речи: он желает избавиться от нее?

– Не поеду, – заявила, вновь обретя голос, ставший вдруг противно-визгливым. – Я знаю, зачем ты меня отсылаешь. Хочешь спокойно спать со своей ключницей?!

– Замолчи! – Мужчина снова замахнулся, но на этот раз Ярина не испугалась, гордо выпрямившись, взглянула в его глаза.

Гордята, успокоившись, примирительно произнес:

– Тебе лучше родить подальше от чужих глаз. Мы всем скажем, что ребенок умер. За дитя не волнуйся, отдадим на воспитание хорошим людям. Не противься, Ярина. Князь не отстанет от тебя, чует мое сердце. Сейчас к тебе Милаву пошлю помочь собраться. И не смей обижать ее. Поняла?

Не дожидаясь возражений, Гордята вышел.

Ярина обессиленно опустилась на лавку. Вот и верь мужчинам! Говорил, что любит, а сам уже полюбовницу нашел. Говорил, что не обидит ее ребенка, а сам уже сплавить его хочет подальше.

Пришла Милава, по самые глаза закутанная в большой светлый плат. Ее хмурый вид и покрасневшие глаза тревожно отозвались в сердце Ярины.

– И давно ты с воеводой спишь? – спросила она напрямик, не щадя ни свои, ни ее чувства.

Милава затравленно посмотрела на хозяйку, отставив кожаный мешок, в который собиралась складывать вещи.

– Не гневайся, боярыня. Я сирота. Обидеть меня проще простого. Раньше я в веси жила. Пять лет назад увидел меня воевода на Купалу, заманил в лес да овладел мною. Я дитя понесла. В селе все коситься начали. Люди, у которых я жила, прогнали меня. Я в ноги воеводе бросилась, думала, женится на мне. Да куда там. Ему девицу испортить что рог меда испить. Но из веси забрал, привез в Киев, над дворней старшей поставил. Поначалу лапали все, кому не лень, – гридни и рабы, да я без ножа и палки не ходила. Отвадила всех. – Милава помолчала, потом вздохнула. – Ты не думай, с той купальской ночи хозяин не спал со мной больше. У него и без меня девок полный двор.

– Что, он со всеми переспал? – поразилась Ярина.

– Наверное, – ключница пожала плечами, – но надоели, видать, раз опять ко мне подбирается.

– А где же ребенок твой? – вспомнила Ярина.

– Он хорошеньким родился, но болел часто. А этой зимой простудился и помер. – Милава отвернулась, смахнула с глаз слезу и принялась складывать вещи.

«Что же у нас не заладилось с Гордятой? – думала Ярина, уныло наблюдая за спорой работой ключницы. – Он же любил меня. С приплодом взял. А может, не любил? Тогда что же?»

Она же чуть не умерла от счастья, когда воевода назвал ее своей женой. А чему радоваться было? Тому, что вошла в богатую усадьбу хозяйкой, или тому, что утерла князю нос? Одно ясно, выгодное замужество – это еще не залог благополучия и счастья.

Дар вошел в усадьбу воеводы. Обычно здесь шумно и многолюдно, а сегодня никого нет. Сторож у ворот, узнав юношу, впустил его и молча скрылся в сторожке.

Дар прошел в хозяйскую усадьбу, в недоумении огляделся. Тишина. Куда все делись? И время вроде не раннее. Из светелки раздался стук веретена. Одна живая душа в этом доме все же есть, обрадовался Дар и толкнул дверь, не постучавшись, поскольку знал: Ярина в последние дни только и делала, что пряла.

В светелке на лавке сидела Милава. Она прекратила прядение и поспешно натянула плат на лицо, но парень успел заметить синюшную отметину на скуле.

– А хозяев нет, – девица постаралась улыбнуться, густо покраснев. – Вчера воевода увез Ярину в свою вотчину.

– А я думал, повымерли все. – Дар присел рядом с Милавой на лавку, делая вид, что не замечает ее явного смущения.

– Дружина уехала с воеводой, а дворовых и сенных я на огород послала: нечего дома бездельничать. А то они думают, раз хозяев нет, то можно и полентяйничать…

– Ты так о хозяйском добре печешься? – удивился Дар.

Милава снова покраснела.

– Не смейся. Я правда дорожу местом ключницы. Куда я пойду, если хозяева будут мной недовольны? Родных и близких у меня нет.

– Да не в обиду я тебе сказал. Странно, что Ярина мне не сообщила об отъезде.

– Некогда им было. Собрались быстро да и тронулись в путь, чтобы засветло доехать до места. А воевода скоро обещал быть.

Милава послюнявила пальцы, взяла веретено и ловко завертела им, наматывая на него с кудели тонкую нить.

Дар понял, что ему пора уходить, но не торопился, с удивлением подмечая натянутость и некоторую отчужденность в поведении всегда веселой и доброжелательной девицы. Не понимая, что на него нашло вдруг, он протянул руку и коснулся синяка на ее щеке.

– Кто это тебя?

Веретено выскользнуло из девичьих рук. Губы Милавы дрогнули. Не удержав слезы, хлынувшие из глаз, она уткнулась лицом себе в колени. Светлая коса выскользнула из-под венца на пол и притаилась возле красных полусапожек.

Глядя на эту косу, бесприютно лежавшую у ног своей хозяйки, такой же потерянной и сиротливой, Дар почувствовал жалость. Он положил руку на девичье плечо, ощутил под ладонью легкое подрагивание и теплоту тела.

– Скажи, кто обидел тебя?

Милава перестала плакать, выпрямилась, гордо поведя плечом, сбросила руку.

– Никто. Тебе лучше уйти…

Она встала, чтобы проводить юношу, но он схватил ее за руку.

– Я не уйду, пока не скажешь…

Милава обмерла, не смея взглянуть Дару в лицо. С тех пор как Ярина застала их в объятиях друг друга, юноша не подходил к ней. И хотя тогда все было забавой, потому что они столкнулись в темноте случайно и Дар обнял ее шутя, Милава страдала. Ей-то парень понравился сразу, как только увидела его на свадебном пиру.

Дар, почувствовав напряжение девушки, позабыл о вопросе, притянул ее за руку обратно на лавку, обнял и приложился губами к ее устам. Поцелуй получился неумелым. Он знал это, но настойчиво продолжал целовать ее, чувствуя, что она отвечает ему, и от этого его наполнил жар вожделения.

Дар взмок, на лбу выступил пот. Он, разумеется, знал, что надо делать, чтобы снять напряжение (не раз слушал рассказы бывалых мужей), но как не обидеть при этом девицу – не имел представления.

Более опытная Милава догадалась, что Дар впервые прикоснулся к таинству любовного порыва и совершенно неискушен в его проявлениях. Она приободрилась. Сейчас возможно завладеть не только телом, но сердцем юноши, если умело повести себя.

Милава взяла в руку ладонь Дара и приложила к своей синюшной щеке. Ощутив под ладонью влагу слез, юноша пришел в трепет. Он погладил щеку и наклонился, чтобы опять поцеловать девицу, но та вдруг решительно встала, взяла его за руку и потянула за собой.

Поднявшись за Милавой по лестнице, Дар очутился в светлой горнице. У стены стояло довольно просторное ложе с множеством пухлых мягких подушек. Подойдя к постели, девица решительно потянулась к своему вороту, развязала веревку, стягивавшую его, и рубаха упала к ногам, предоставив взору юноши всю прелесть молодого белого тела.

Мгновение Дар колебался, не зная, что делать, а потом лихорадочно стал стягивать с себя штаны. За ними полетела рубаха. Милава спокойно наблюдала за неумелыми действиями юноши. Она и не ожидала от него опытных ласк, а поспешная его готовность даже нравилась.

Милава шагнула к Дару, соприкоснулась обнаженным телом с его плотью. Оба сплелись в жарких объятиях и повалились на ложе, неистово целуя друг друга.

Мир вокруг перестал для них существовать, и никто уже не мог помешать развитию бурного чувства, рожденного в одночасье от простого соприкосновения, вызванного жалостью.

После утоления первого любовного голода Дар расслабился и лежал в полудреме, пока Милава, позабыв о делах, рассказывала о своей жизни. Она без утайки призналась в прежней связи с воеводой и поведала об умершем ребенке, но скрыла события последних дней. Милава понимала, что должна сказать о домогательствах воеводы, но боялась причинить Дару боль, поскольку это напрямую касалось его сестры.

Дар, пребывая в блаженном состоянии, пропустил половину повествования мимо ушей. Вскоре им вновь овладело желание, и он, приподнявшись, обхватил ладонью упругую грудь девицы, одновременно заглушая ее тихую речь крепким поцелуем. Милава размякла под его руками и отдалась во власть всепоглощающей страсти.

В сумерках Милава проводила Дара к задней калитке, в страхе огляделась по сторонам. Но, кажись, обошлось, никто их не увидел. Дворовые ужинали в поварне и про ключницу старались не вспоминать, радуясь ее неожиданному отсутствию.

Просто распрощаться с полюбовницей показалось Дару неприличным. Не хотелось, чтобы она думала, что он искал одного лишь плотского наслаждения. В порыве благодушного настроения он предложил:

– Пойдем завтра со мной на торжище. Погуляем. На скоморохов поглядим, – и поразился тому, как вспыхнуло лицо девицы румянцем, как засверкали радостью глаза и губы раскрылись в безудержной довольной улыбке.

– Меня еще никто никогда не приглашал гулять. – Милава обхватила Дара за шею, поцеловала. – Я буду ждать тебя у ворот. Не обманешь?

– Я что, похож на лгуна?

Милава покачала головой.

– Нет, ты не похож…

Всю ночь Милава не могла уснуть, наблюдая за скользящими по небу звездами и загадывая одно и то же желание, а когда утром, стоя у ворот, увидела шагающего Дара, поняла, что, если он покинет ее, она не переживет этого.

Они долго гуляли на торжище. Ели пирожки с зайчатиной и требухой. Смотрели, как скоморохи тешат народ, прыгают и выплясывают, усердно играя на дудках и свирелях.

Милава как ребенок наслаждалась представлением, от души смеялась всем шуткам и прибауткам, с упоением ощущая рядом тепло близкого человека. Она готова была отдать все на свете, чтобы никогда не расставаться с ним. Даже пожертвовала бы местом ключницы, попроси он об этом.

Но Дар, казалось, уже забыл, что их связало накануне. Он равнодушно подошел к ней у ворот и ни разу не улыбнулся за все время прогулки, будто отбывал повинность, навязанную насильно.

У него была причина для плохого настроения. Придя к волхву почти ночью, Дар имел с ним неприятный разговор. Старец советовал забыть о любви и мирских утехах, чтобы познать окружающий мир, чтобы в совершенстве овладеть всеми магическими средствами. Он говорил, что, если Дар будет растрачивать свои незаурядные способности на пустяшное времяпрепровождение, он никогда не достигнет должного мастерства.

Остаток ночи Дар провел без сна. Милава нравилась ему, даже очень, но то, чему он решил посвятить свою жизнь, действительно значило гораздо больше, чем простая плотская любовь.

Юноша решил встретиться с девушкой в последний раз. Не только потому, что не мог обмануть ее и не прийти, но и для того, чтобы сказать ей, что им не стоит больше видеться. Просто же скрываться казалось ему недостойным мужчины. И теперь он мучительно думал, как безболезненно сказать ей о расставании.

Милава между тем терялась в догадках о причинах мрачного настроения любимого. Она старалась отогнать тревожные мысли, развеселить Дара, но по его натянутому поведению видела, что все больше отдаляется от него, становится ему в тягость.

Они купили яблоки. Жуя их, девушка стала забавляться, кидая косточки в Дара, но он недовольно отвернулся. Девушка погрустнела, но тут увидела старого бояна, хитро посматривающего на людей, снующих мимо. Милава потянула Дара к нему. Юноша неохотно подчинился, зная заранее, чего девица желает узнать.

– Предскажи нам судьбу, – весело попросила Милава всезнающего старца.

Боян обаятельно улыбнулся, открыв рот с целыми ровными зубами, прошептал заклинание, закатил глаза и изрек:

– Вижу я судьбу вашу. Она воедино связана крепко и нерушимо. Жить вам вместе счастливо…

Милава радостно посмотрела на Дара, но тот недоверчиво хмыкнул:

– Все вы одно и то же говорите, – и бросил в подставленную шапку монетку.

Боян вздохнул: молодость ничего не ведает, не понимает.

– Зачем ты обидел старца? – огорчилась Милава.

– Да не бери ты в голову. Они все обманщики. Пойдем лучше по домам. Гулять что-то надоело.

Дар решил у ворот в усадьбу высказать ей все, что задумал. Разговаривать на торжище было опасно. Девица может не сдержаться, разразиться слезами на людях, а ведь его, как ученика волхва, уже многие знают.

Они подходили к Боричеву извозу, когда мимо них проскакал отряд всадников. Впереди всех, ухарски держась в седле, проехал воевода Гордята, не заметив Дара и ключницу.

– Вот и воевода вернулся. – Милава враз помрачнела.

– Пойдем быстрее, а то он искать тебя будет.

– Воевода разрешает мне выходить из усадьбы. Я могу еще с тобой погулять.

– Милава, нам не надо больше встречаться.

Семь потов сошло с Дара, пока он произнес эти слова, а сказав их, облегченно вздохнул: теперь она может возмущаться, плакать, просить – он будет тверд в своем решении.

Милава резко остановилась, вперив в юношу изумленный взгляд.

– Почему? – прошептала она, неимоверным усилием воли сдерживая слезы.

– А чего зря встречаться? Я все равно не могу жениться на тебе. Ну не заставляй меня говорить неприятные вещи.

– Нет, говори. Объяснись.

– Милава, ты давно уже не девица и должна понимать. – Он осекся, заметив ее укоризненный взор. – Нет, Милава, я не то говорю. Не обижайся, для меня неважно, что ты жила когда-то с другими. Просто в моей судьбе нет места для женщины. Для любой женщины. Я должен учиться. Волхв говорит, что я способный и мне нельзя тратить силы на плотскую любовь…

Обида, возмущение, боль поднялись в душе девушки, но достойных слов, чтобы выплеснуть их, она не нашла и, выкрикнув: «Ты дурак! Уйди! Я не хочу больше видеть тебя!» – толкнула Дара в грудь, развернулась и побежала за скрывшимся в крепости отрядом воеводы.

Теперь, когда Дар не видел ее лица, Милава дала волю слезам, не обращая внимания на оборачивающихся ей вслед людей.

Глава шестая

Ярина устало спустилась со смотровой башенки и направилась к себе в светелку. Каждый день она вглядывалась в даль, стараясь высмотреть там мужа, спешащего к ней. Но напрасно – вот уж месяц, как он уехал, оставив ее в большой вотчинной усадьбе, и вестей о себе не подавал.

Первое время Ярина злилась, потом заскучала, а сейчас больше думала, перебирая в памяти все, что было между ними хорошего и плохого. Жизнь с мужем пошла не так, как надо, но все еще можно исправить. Пусть он не идет ей навстречу, она сама приложит все силы, чтобы вновь завоевать его любовь. Надо только дождаться его, а там она найдет правильный путь к его сердцу и вернет его расположение.

С мужа мысли, как правило, перебегали на дитя. Неужели придется его отдать в чужую семью? Надо уговорить Гордяту оставить его. Лучше она до конца дней своих проведет здесь в заточении, чем навсегда расстанется с ребенком.

Дитя все больше напоминало о себе. Ярина прибавила в весе, погрузнела. Ей уже тяжело стало самой одеваться, снимать тугие сапожки, заплетать косу и мыться, поэтому она охотно прибегала к помощи ключницы. Женщине было лет тридцать, она обладала ловкими руками и безудержной болтливостью.

В первый же день по приезде, сняв с головы хозяйки повойник, чтобы расчесать волосы на ночь, ключница удивленно воскликнула:

– Ах, смоль какая, а не волосы. Такие только у хазар бывают.

– А ты видела хазар? – усмехнулась Ярина, зная, что поляне давно дали хазарскому кагану отпор и дань не платили.

– Не-а, – не растерялась женщина, – а вот матушка моя видела. Ее даже чуть в полон не увели, да она схоронилась. Потом такую жуть рассказывала… А про хазар говорила, что они все как один черноволосые и безресничные.

Ярина ничего не успела сказать, а ключница уже затараторила о другом:

– Какая ты, боярыня, красивая – таких поискать, не найдешь. Волосы у тебя пусть и черные, а мягкие и шелковистые. Это хорошо, что воевода тебя в жены взял, теперь спокойнее будет нашим девкам.

– Почему? – нахмурилась Ярина, сразу почувствовав, что напрасно задала этот вопрос, так как, каким будет ответ, догадалась и сама.

– Ну как же, – ключница (без умысла или нарочно, как знать?) спешила выложить все, – теперь воевода не будет приставать к девчатам. А то ведь че удумал? Особо красивеньких ловил прямо во дворе и целовал взасос.

– И тебя целовал? – Сердце окуталось промозглым холодом.

– Ну да, – простодушно ответила женщина, хихикнув, – когда я в девках ходила. Теперь-то я уж замужем. Но ты, боярыня, не подумай, промеж нас с хозяином ничего не было такого. Я в девицах честь свою блюла.

Но Ярина слушала уже вполуха, дивясь ненасытности мужа. Все кипело внутри от гнева, и если бы он явился тогда ночью, высказала бы всю свою боль и злость, но он не пришел.

Другой день он провел на охоте, ночью пировал с дружиной, а утром Ярину позвали во двор попрощаться с ним.

Теперь, за время разлуки, обида прошла, и Ярина желала одного: чтобы муж приехал. Она до изнеможения простаивала на башенке, а после без сил валилась на постель и спала до утра.

Уснула и сейчас.

Разбудил ее конский топот во дворе, говор и смех. Ярина вскочила, впопыхах принялась поправлять растрепанную косу, бросилась к сундуку за нарядом, да не успела достать его – по лестнице уже поднимался воевода.

Услышав его голос, Ярина замерла, не в силах сдвинуться с места. Гордята открыл дверь и остановился на пороге, улыбаясь, протянул к ней руки. Женщина, вмиг позабыв все горести и печали, пошла ему навстречу, и он принял ее в кольцо своих рук, крепко сжал плечи, поцеловал в губы.

– Я скучал по тебе.

Ярина верила и не верила счастью, пришедшему вот так просто, без всяких сложностей. Надо ли было мучиться в разлуке, чтобы понять, как они нужны друг другу?

Воевода еще раз осыпал ее лицо поцелуями, затем слегка отстранился, открывая проход в двери.

– Я не один, Яринушка. Смотри, кто приехал со мной.

За его спиной стоял смущенный Дар. Ярина радостно взвизгнула и бросилась в его объятия.

Весь день Ярина не замечала унылой осенней погоды, наслаждаясь обществом двух родных людей. С утра она не могла наговориться с Даром. Он с удовольствием рассказывал ей все, что сам узнал от волхва. Невольно она завидовала брату, его возможности приобретать знания о мире колдовства и заклинаний.

Гордята был ласков и обходителен. Всю ночь он очень страстно и горячо обнимал ее, шепча приятные слова любви, поглаживая ее тело. Ярина была благодарна ему за заботу о ней, за то, что не пошел по девкам, не опозорил ее перед братом и челядью.

Ярина сегодня чувствовала себя счастливой, как никогда, но с тоской думала о скором расставании. Она никак не могла убедить воеводу не оставлять ее больше в вотчине. И в намерении отдать ребенка в чужие руки Гордята был непреклонен, уверяя ее, что он и издалека будет заботиться о нем не меньше, чем о собственных детях.

К вечеру протопили жарко мыльню, и воевода с Даром отправились мыться. В одиночестве Ярина послонялась по усадьбе, наблюдая, как работают дворовые, прошла в гридницкую, где ключница собирала на стол ужин. Везде работа кипела слаженно и четко. К неожиданным наездам хозяина с дружиной здесь всегда были готовы: откармливали животину и птицу, закладывали на хранение в гумно мешки жита, в медовушах – мед.

Ярине дела не нашлось, и она вернулась в светелку.

Осенние ранние сумерки уже завладели комнатой. Женщина зажгла на столе свечу, присела на лавку, и тут дверь распахнулась. Вбежал Гордята.

– Ярина, скажи мне, что это?

Он протянул раскрытую ладонь, на которой сверкали роковым огнем глаза золотогривого коня. Ярина съежилась – вот оно, неладное. Беда подстерегает там, где ее совсем не ждешь.

– Оберег Дара, – еле слышно ответила она.

– Я об этом сам догадался. Скажи, как он попал к нему?

– Не знаю.

В светелку тихо проскользнул полуодетый Дар и встал, переминаясь с ноги на ногу. Гордята перевел дух. Чего он насел на них? В сущности, они так молоды, что действительно могли ничего не знать. Ярина говорила, что они давно потеряли родителей.

Ярина между тем думала, что воевода может хоть пытать ее, она ни в чем не признается, но следующий его вопрос лишил ее такой уверенности:

– А скажи-ка мне, Ярина, как звали твоих родителей?

Понимая, что своим ответом она признает право Дара носить этот оберег, соврать не решилась. Родители – святое!

Услышав имена, воевода опустился на лавку и хлопнул себя по колену.

– Я этот оберег собственноручно надел Дару на шею, когда отдавал его в северянскую весь твоим родителям на воспитание.

Ярина промолчала.

– Я ничего не понимаю, – обалдело произнес Дар. – Объясни нам, Гордята, что все это значит?

– Да чего объяснять? – натянуто хохотнул воевода. – Княжич ты. Вот ведь какая штука. Племяш ты родной нашей княгини. Законный наследник киевского стола! Я отцу твоему родному поклялся перед его смертью, что посажу тебя на стол, пусть ценой собственной жизни.

– Нет! – пришла в себя Ярина. – Не слушай его, Дар. Он все придумал. Ты сын простых людей. Оберег ничего не значит. Все это сказки для малых детей.

– Ну уж нет, – Гордята свирепо уставился на жену, не понимая, почему она противоречит ему, – справедливость должна восторжествовать. Сейчас стол занимают чужеземцы-христиане, а законный наследник низвергнут до положения простолюдина!

Дар переводил взгляд с сестры на воеводу, не зная, что думать и кому верить. С одной стороны, все действительно напоминало сказку: из грязи да в князи – в этом Ярина права, но и сам он помнил слова отца о том, что рожден для великих дел, что, когда он вырастет, появится человек, за которым он обязан будет пойти без разговоров. Неужели этот день настал?

– Ярина, – голос Дара осип от волнения, – я верю воеводе. Отец иногда намекал мне, что меня ждет особое будущее, но я по малости лет не понимал. Гордята, расскажи все, что знаешь.

Гордята охотно принялся повествовать о событиях давних лет. Он рассказал о занятии варяжскими воинами Киева, об изгнании двух незадачливых братьев-княжичей, не поделивших власть, о рождении Дара, о смерти его родных. Поведал Гордята и о том, как он отвез ребенка подальше от злых людей и оставил на попечение хорошей семье, живущей в достатке. В прошлое лето он ездил проведать княжича, но нашел лишь руины и отчаялся когда-либо выполнить клятву, данную родному отцу Дара.

Ярина слушала и не слушала, ругая себя за тупость. Надо было еще тогда, когда она увидела на княгине оберег, бежать из Киева без оглядки. Понадеялась, что никто не узнает, – и вот как дело обернулось.

– Гордята, подумай, – обратилась она к мужу, едва закончился его рассказ, – какой из Дара князь? Он и меча в руках никогда не держал. Ратному искусству не обучен. Где ему людьми повелевать, в походы ходить? Над ним смеяться все будут. Оставь ты его в покое. Ему и без княжеского стола живется неплохо. Волхв им не нахвалится.

– Ничего удивительного, – тут же подхватил воевода, обращаясь к Дару, – волхв сразу почувствовал в тебе родную кровь. Ты ему по женской линии внучатым племянником приходишься, поэтому и схватываешь на лету все колдовские премудрости. Чувствуется порода.

Ярина умоляюще сложила руки.

– Гордята, не губи парнишку.

– Молчи, баба. Где твоим коротким умишком понять такое дело? Не поняла еще, что не брат он тебе вовсе, а – княжич? Не тебе его судьбу решать. Ты супротив него – холопка. Не смей перечить, когда мужи серьезный разговор ведут. Пошла вон отсюда!

Ярина беспомощно посмотрела на Дара, ища поддержки, но он спрятал глаза. И она вдруг сообразила, что брат всерьез уверовал в свое величие, никаким колом это из него не выбить.

Гордята еще больше воодушевился:

– Отец твой и меч тебе свой завещал. Я его храню как зеницу ока. Дожидаюсь, чтобы хозяину передать вместе с наказом: отстаивать свои владения до последнего.

Гордята попал в цель. Дар сразу приосанился: выпрямил спину, выкатил грудь. Ярина поняла: его не переубедить. Дар – мальчишка совсем, его своротить с правильного пути не трудно. Но зачем это воеводе? Мыслимое ли дело на киевский стол замахиваться! Может, Дар и законный наследник, но совсем там не к месту. Какую цель преследует воевода, толкая парня на противозаконное дело?

Ярина не ведала замысла мужа, но, испытав на себе его нрав, понимала, что затеял он это неспроста.

Утром Ярину разбудила тяжелая поступь мужа, облачающегося в воинское снаряжение. Она вскочила с ложа.

– Что же ты не разбудил меня?

– Не хотел тревожить…

Ярина подбежала к окошку, отодвинула заслонку и высунулась в проем. Во дворе дружина собиралась в дорогу. Дар обихаживал вороного коня, намереваясь вспрыгнуть в низкое седло.

Ярина сообразила, что муж намеренно не разбудил ее, страшась возобновления речей о бесполезности задуманного предприятия, но все же попыталась вернуть ему благоразумие. Она подошла к воеводе, обняла его за шею.

– Гордята, не морочь парнишке голову. Подумай, он еще дитя совсем, мало что понимает, а ты его подбиваешь на страшное дело. Если и получится у вас, как задумано, ведь Дар все равно править не сможет.

– Дура ты. Волос долог, а ум короток. Дар навек, что ли, мальцом останется? А пока я и княгиня ему помогать будем. Вон в Новгороде, говорят, умер Рюрик, так сейчас за его маленького сынишку правит Олег.

Прозрение вдруг посетило Ярину. Она отшатнулась от мужа.

– Ты сам хочешь править за Дара! А я-то думала-гадала, зачем он тебе понадобился. А не сам ли ты на княжье место метишь?!

Сказала и съежилась под свирепым взглядом воеводы, ожидая удара. Но он, пристегнув меч, направился к двери, ничего не ответив. Ярина бросилась вслед, схватила за рукав, повернула к себе и, опустившись на колени, обхватила его ноги, зарыдала:

– Гордята, не делай этого. Погубишь и парнишку и сам голову сложишь. Опомнись…

Воевода сморщился, легонько пихнул жену от себя, боясь повредить живот, но она не отцепилась. Умом знала, что мужа не остановить, но держала, тянула время. Гордята нагнулся, приподнял жену и тут же оттолкнул от себя:

– Ведьма! Чего каркаешь, беду кличешь?! – и вышел, громко хлопнув дверью.

Ярина наспех натянула верхнюю рубаху и босиком выскочила на крыльцо. Дружина и Дар уже сидели в седлах. Воевода готовился вскочить на коня, но, заметив жену, подошел к ней, обнял, крепко прижал к груди.

– Не бойся, Яринушка, все хорошо будет, – отстранил ее легонько и вернулся к коню.

Дар помахал рукой:

– Ярина, пожелай нам удачи.

Разве могла она отказать?

– Желаю удачи тебе, Дар, во всех твоих делах, – всхлипнула Ярина. – Счастливого пути.

Далее говорить она уже не могла, слезы брызнули из глаз. Ярина уткнулась в рукав.

Дружина выехала за ворота, многочисленная челядь махала им вслед руками и платочками. Ярина поднялась на смотровую башню и долго смотрела вслед небольшому отряду.

В Киеве Гордята развернул бурную деятельность среди своих друзей и горожан, которым он мог доверять, чтобы те признали Дара законным наследником.

Первой о том, что племянник жив и здоров, узнала княгиня. Улучив время, когда князья уехали на охоту, воевода заявился в покои к княгине вместе с Даром.

– Княгиня, – обратился он к ней без обиняков, – я привел к тебе княжича.

Заявление огорошило женщину, но она быстро пришла в себя.

– Ты Дар, брат Ярины? – вспомнила она юношу.

– Да. – Он почтительно поклонился.

– Я давно заметила твое сходство с моими братьями. Но Ярина убедила меня, что ты ее брат, а я не подумала расспросить ее поподробнее.

– У него есть оберег, который я повесил ему после смерти его отца, – сообщил Гордята. – Имена Ярининых родителей полностью совпадают с именами тех людей, кому я оставил Дара. К тому же и возраст его совпадает. Сомнений быть не может – это княжич! А Ярина ничего не знала об этом, родители давно умерли.

– Да, конечно, я и сама могла догадаться, что Ярина не со зла скрыла правду.

Княгиня помолчала, потом подняла на Гордяту вопрошающий взор:

– Что же мы делать будем?

Воевода снизил голос до шепота, но, прежде чем произнести роковые слова, оглянулся по сторонам, хотя в светелке никого, кроме них троих, не было.

– Ясное дело, надо готовиться к смене власти.

От княгини он ожидал протеста и приготовился к долгому ее уламыванию, но, к его удивлению, она тут же согласилась:

– Да, пора нам избавляться от иноземцев. Стол должен принадлежать законному наследнику.

Гордята не догадывался, что женщина боялась Аскольда, который в любой миг мог лишить ее права называться княгиней. Она давно уже все продумала, не хватало только человека, ради которого могли бы поднять мятеж ее сторонники. Теперь, когда появился законный наследник, надо было действовать решительно, пока Аскольд не нашел новую зазнобу и не вздумал назвать ее своей женой.

Княгиня подошла к воеводе вплотную.

– Гордята и ты, Дар, поклянитесь мне, что будете верны начатому делу до конца. Ни одно слово, сказанное мною сейчас, не должно дойти до слуха чужих людей, а тем более – князей.

– Клянемся матерью сырой землей, – хором одновременно ответили мужчины, а воевода добавил: – Клянусь, что посажу на стол княжича! В противном случае мне лучше не жить!

– Хорошо, – женщина осталась довольна клятвой, – тогда составим план наших действий. Гордята, ты ответствен за военную организацию мятежа. Я, со своей стороны, постараюсь вовлечь в дело как можно больше знатных и преданных мне горожан. Волхву тоже надо сообщить правду. Пусть ходит по людям и всячески поносит христиан. А ты, Дар, займись с воеводой боевым искусством – это тебе пригодится. И последнее, нам надо условиться о связи. Сюда приходить больше не надо, чтобы князья не заподозрили чего-нибудь. Сговариваться будем через ключницу, и ты, Гордята, найди верного гридня. Ну, вроде я все сказала, – подвела она итог. – Идите и готовьтесь к мятежу.

Первым вышел Дар. Воевода замешкался и, когда дверь за Даром захлопнулась, вновь повернулся к княгине.

– Зачем ты отдала мой подарок Ярине?

– Я потеряла надежду вернуть тебя, – спокойно ответила женщина, стараясь, чтобы голос предательски не дрогнул.

– Но я никогда не забывал тебя. Ты – жена князя, как я мог открыто любить тебя?

– Но я долго ждала, что ты избавишь меня от него.

– Такие дела не делаются с ходу.

– А зачем ты женился?

– Ярину я взял в жены, чтобы досадить Аскольду.

Княгиня тоскливо вздохнула и вдруг порывисто обняла воеводу.

– Всю душу ты мне вытравил. Не могу жить без тебя. Если бы ты знал, как тяжко мне быть женой нелюбимого.

Гордята поцеловал ее в губы.

– Мы избавимся от него, поверь мне. А Ярина не помешает нашему счастью. Ты зря вернула ларец. Пока он был у тебя, я чувствовал себя в безопасности, как будто ты хранила не ларец, а меня.

– Я и сейчас берегу тебя, думаю о тебе постоянно, ни на миг не забываю. Неужели я могу еще вернуть твою любовь?

– Ты не теряла ее. – Гордята вновь впился в женские губы более продолжительным поцелуем, затем легонько отстранился. – Мне пора идти, иначе Дар что-нибудь заподозрит.

Юноша, уже в седле, терпеливо дожидался воеводу во дворе. Гордята вскочил на коня, и они тронулись с места. Всю дорогу молчали. Дар чувствовал неважное настроение спутника и не хотел встревать в его думы.

Гордята же все не мог отойти от разговора с княгиней. Вот оно как, сколько лет прошло, а женщина все его помнит, не желает мириться с потерей. Ну что ж, это только на руку ему. Уж он постарается не потерять любовь княгини. Яринка права. Как она его разоблачила: «Ты сам править хочешь». Умная баба его жена, но и сам он не лыком шит. Что плохого в том, что он хочет власти? Или он не мужчина?! Вон даже у Дара и то глазенки загорелись, как узнал, что он княжий сын. И любовь княгини можно употребить себе в пользу. Вместе они таких делов наворотят в Киеве, любой другой князь позавидует. Но с княгиней надо быть осторожней, главное здесь не переиграть. Она не должна догадаться, что безразлична ему давным-давно. Да если правду сказать, никогда он ее не любил. А то, что жениться собирался, так кому не лестно, когда сама княжна за тобой бегает как собачонка? Опять же выгода.

Гордята непритворно вздохнул – вот так вся жизнь и прошла. Все искал, где лучше, где выгоднее. Один раз только пошел наперекор всему, не убоялся гнева Аскольда, женившись на Ярине. Но так сторицей все окупилось – вот ведь какая штука. Не женись он на ней, никогда не узнал бы о Даре. Будто сама судьба их навстречу друг другу толкала. И ведь сердце-вещун защемило, когда увидел в первый раз Ярину, понял сразу, что через нее счастье обретет, и теперь не сомневался, что задуманное предприятие удачным будет. Не может быть иначе! Все должно измениться. Настало и его время!

Следующий месяц был полностью посвящен подготовке мятежа. Дара тайно представили горожанам, после чего он стал появляться в нужных местах в нужное время, чтобы воодушевлять людей на мятеж, красноречиво объясняя, что только он имеет право занимать киевский стол, так как является наследником, ведущим род от Кия.

Наверное, были и такие, кто сомневался в знатности юноши, но все охотно поддерживали его, потому что были недовольны правлением иноземцев-христиан.

Основной костяк составляли пять человек: княгиня, Гордята, Дар, волхв и ключница. Именно они руководили всем предприятием, снабжали его необходимыми средствами и назначили день мятежа.

Морозное осеннее утро предвещало сухой безоблачный день. Дар вышел во двор, где дружина воеводы спешно готовилась к выступлению: седлали коней, готовили луки и стрелы, вытаскивали из-за пояса топорики и ножи. Все понимали, что только внезапность может обеспечить успех.

Дар посмотрел на подернутую льдом лужу под ногами, поежился от утреннего морозца, перевел взгляд на солнце – не ласковое, не теплое. Каким-то холодом повеяло от безрадостного дня, и впервые за месяц в душу вселился страх: а правильно ли он делает, не прогневит ли богов, покушаясь на престол, занятый другими?

Следом вышел Гордята, ободряюще похлопал юношу по плечу:

– Ну что, княжич, приуныл? Сегодня судьба твоя решится. Смотри веселее вперед, не оглядывайся назад и не жалей ни о чем.

Гордята подмигнул юноше и лихо вскочил на своего коня. Конюх подвел к Дару вороного. Это был добрый боевой конь. Дар успел привязаться к нему за последний месяц и теперь ласково провел рукой по его холке. Сердце вновь защемила непонятная тоска. Юноша тряхнул головой, как бы отгоняя ее, непрошеную, и поспешно впрыгнул в седло.

Дружина воеводы и несколько десятков горожан, примкнувших к восставшим, выехали из усадьбы и поскакали к княжьему двору. Ворота в него были распахнуты настежь. Отряд с улюлюканьем и с боевым кличем ворвался внутрь, надеясь, что внезапность напугает дворовых, а княжеские гридни не успеют в панике подготовиться к бою.

Но все вышло не так, как задумал мятежный воевода. Ворота вдруг закрылись, пропустив весь отряд во двор, и со всех сторон – с башен, с переходов, с теремов – на них полетел град стрел.

– Измена! – выкрикнул кто-то, но крик тут же захлебнулся кровавым кашлем.

Заметались кони, дружина Гордяты спешно натягивала луки и пускала стрелы наугад, не целясь.

Падали поверженные воины и кони, их тут же топтали, отовсюду раздавались вопли боли и непотребная брань. То, что не доделали лучники, закончили воины с топорами и мечами, неожиданно выскочившие во двор.

Гордята и Дар потеряли коней и теперь на земле отражали нападение. Воевода бился умело, защищая раненного в руку Дара. Юноша не стоял, безвольно наблюдая за сражением, а размахивал мечом, который унаследовал от отца-княжича. Меч был знатным оружием, новым, каролингским[44], но действовал им Дар неумело и в конце концов, не жалея, отбросил его и выхватил привычный боевой топорик, не давая врагу подступить к себе.

Княжеские гридни упорно наседали, выматывая силы противника, и Гордята вскоре ослаб, поднимая и опуская меч. Пот застил глаза, тело взопрело. Воевода не выдержал, всего на миг дал слабину, опустил меч, чтобы передохнуть, но и этого хватило расторопному гридню нанести удар топором по шлему. Шлем удар выдержал, лишь сплющился, сжимая голову мужчине. Гордята взвыл и от ярости, и от боли. Застежка бармицы[45] расстегнулась от удара по шлему, подставляя врагу незащищенное место, и расторопный княжий воин тут же воспользовался этим, ловко воткнув нож Гордяте в горло.

Гордята упал на колени, на него посыпались удары, хрястнули кожаные ремешки кольчуги, разрываясь, но он уже ничего не чувствовал. Наконец гридни сообразили, что воевода мертв, и отступили.

Дар, позабыв о собственной безопасности, нагнулся над поверженным воином, поднял его голову. Из горла хлестала кровь, обагрив руки юноши. Дар смотрел на кровь и ничего не чувствовал: ни горечи поражения, ни боли утраты. Перед глазами мелькали красные всполохи. На Дара навалилось несколько человек, и он даже не пытался сопротивляться. Гридни с победным кличем поволокли его в княжий терем.

Гордяте не дано было узнать, что князья по неосторожному поведению княгини и ключницы давно заподозрили неладное и сумели убедить одного из городских людей втесаться к нему в доверие. Так мятеж был обречен на провал в самом своем зародыше. Аскольд мог не тянуть до самого конца, схватить воеводу за измену и сгноить его в порубе. Но Аскольд был воином и с соперником решил покончить честно, истребив его в бою, чтобы показать Ярине, княгине и всему городу, кто в Киеве хозяин. Пусть горожане, увидев подавление мятежа, раз и навсегда зарекутся восставать против своих князей!

Глава седьмая

На памяти Ярины эта осень была самой тяжелой. Дни были наполнены страхом, тревогой и предчувствием беды. Ярина не находила себе места в ожидании вестей – плохих либо хороших. По многу раз в день она поднималась на башню и всматривалась в даль, стараясь увидеть у кромки почерневшего леса если не отряд, то хотя бы одинокого всадника, спешащего с сообщением. Но тщетно, кроме голых черных полей и стай перелетных птиц, собиравшихся в далекий путь, – никого.

Сидя в светелке, Ярина каждый раз вздрагивала, услышав конское ржание, или скрип ворот, или неожиданный говор под окном. Ее беспокойство невольно передавалось и ключнице, и всей дворне.

– Боярыня, не бегай ты каждый час на башню, – просила ключница, – простудишься наверху на сквозняке, заболеешь. Скоро роды, твои заботы и печали плохо подействуют на дитя. Сиди лучше в избе и не думай о плохом.

Совет хорош, да как его выполнить, если перед глазами все время стоит картина кровавой бойни. Как-то Ярине приснился сон: лачуга Белавы и медленно разлетающиеся черепки глиняной крышки. Проснувшись, Ярина поняла, что сон – предзнаменование, и надо ехать в Киев.

После продолжительных дождей ударил первый морозец. Грязь на дорогах застыла черной грудой, но можно уже было проехать на повозке.

Не дожидаясь позднего осеннего рассвета, Ярина привязала к поясу мешочек с монетами и велела ключнице подавать повозку к крыльцу.

– Что ты, боярыня, – испугалась женщина, – никуда я тебя не пущу. Да меня боярин со света сживет, и тебе несдобровать за самовольство.

– Разве ты меня удержишь? – усмехнулась Ярина, спустилась с крыльца и сама кликнула конюха.

Ключница запричитала:

– Да вдруг с тобой, боярыня, что в дороге случится! Ведь роды скоро. Зачем же ты себя мучаешь-то?

– Не пропаду, – отрезала Ярина, но, видя неподдельно страдальческое выражение лица ключницы, смягчилась: – Не беспокойся. Ехать недолго, день всего.

– Да хоть подожди, пока снег на дорогу ляжет, на санях-то легче добираться. А сейчас растрясет тебя всю.

Ярина ничего не ответила, повернулась к конюху, внимательно слушавшему препирательство женщин.

– Чего встал, рот разинув? Сказано, подавай повозку!

Едва конюх ушел выполнять приказ, во двор влетел всадник. Он устало сполз с коня и подошел к Ярине.

– Беда, боярыня. Мятеж подавлен. Воевода погиб, и с ним много воинов полегло. Всю ночь скакал. Вели накормить меня, боярыня, да дай приют – я в бегах.

Вокруг поднялся вой и плач по воеводе.

– А с Даром-то что? – Ярина в ужасе затрясла гонца за плечи, чуяла ведь, что сон в руку.

– Точно не знаю. Вроде его схватили. А тебе не надо в Киеве показываться. Ищут тебя там.

К крыльцу подкатила повозка. Ярина прикрикнула на голосящую ключницу:

– Хватит на себе волосы рвать. Накорми гонца да схорони его, а я уезжаю.

Ключница скрылась в избе, вскоре выскочила, неся в руках котомку Ярины. За ней показались сенные девки с подушками, которые побросали в повозку, усадили на них Ярину. Конюх заботливо укутал ее рогожиной, сел на место возницы, взмахнул плеткой. Повозка, запряженная двумя лошадьми, тронулась в путь.

Киев показался в сумерках, многие окна еще светились. На полпути к городу Ярина продумала, куда ехать. Без сомнения, в воеводскую усадьбу соваться нечего, и вообще в Верхнем городе не стоит появляться. Лучше всего переждать бурю в посаде у Веселина, но неизвестно, вернулся ли он с гостьбы. Ворося – душевная женщина, но она может испугаться и не пустить жену и сестру мятежников. Все равно, кроме избы Веселина, ехать больше некуда. В крайнем случае она схоронится где-нибудь в хлеву. Главное, надо добраться до Веселина так, чтобы не заметили чужие люди. Недоброжелателей на свете хватает. Зачем подвергать себя лишней опасности?

– Сворачивай в лес, – велела Ярина вознице, едва показались первые дома, – переждем там, пока все не уснут.

Конюх безропотно въехал в лес. Они недолго посидели, но заморосил мелкий дождик, разом потеплело, и дорога вмиг размякла.

– Поедем, боярыня, – заныл возница, – по кислой дороге и до утра в город не въедем. Ты в рогожину поплотнее закутайся, авось не узнает никто.

– Хорошо, поехали, – согласилась Ярина.

Судьба берегла ее. Пока они добрались до усадьбы Веселина, город почти уснул. По пути им не попалось ни одного человека. Возница постучал в ворота. Ярина медленно слезла с повозки и подошла к воротам, когда скрипнула калитка и из нее выглянул Веселин. Увидев нежданных гостей, засуетился, распахивая ворота настежь.

– Въезжайте скорее, а то недобрые люди заприметят.

– Ох, Веселин, – Ярина заплакала, – хорошо, что ты в Киеве. А я еду и не знаю, как быть, к кому податься…

Она уткнулась ему в грудь. Веселин легонько погладил ее плечо.

– Тихо, тихо, Ярина, все образуется. Пойдем в избу. Только не пугайся…

Ярина еле добрела до крыльца, ноги после долгого сидения в повозке не желали нести ее. На крыльцо вышла женщина, зябко кутаясь в большой плат.

– Веселин, кто приехал?

– Белава! – воскликнула Ярина, узнав голос, и тяжело опустилась на ступени крыльца: столько потрясений за один день – это слишком.

– Ярина! – в свою очередь, признала Белава и кинулась поднимать сестру, но слезы хлынули у обеих из глаз, и они еще долго сидели под дождем, не замечая его, приходя в себя от неожиданной встречи.

Тепло просторной избы быстро привело Ярину в чувство. Она поела и теперь лежала на широкой лавке среди горы подушек, слушая Белаву. Часто входила Ворося, приносила дрова, подбрасывала в печь и уходила, не мешая женщинам разговаривать. Веселин сидел за столом и тоже внимательно слушал рассказ жены.

– Быть бы мне давным-давно в царстве мертвых, если бы не печенеги и не мать твоя Недвига, – вздохнула Белава. – И за спасение свое благодарна я Недвиге, и за многое другое, что она для меня делала. Только в неволе поняла я, какая она замечательная женщина и преданная подруга. Стыдно мне стало, что когда-то изводила ее из-за ревности к отцу, жизнь ей отравляла.

– Ты же тогда еще дитем неразумным была, чего себя винить-то, – сказала Ярина, – что было, то прошло…

– И быльем поросло, – закончила Белава, улыбнувшись. – Ты права, вину я свою осознала и перед матерью твоей чиста. Она передать кое-что тебе велела.

Женщина встала, прошла к сундуку, достала из него небольшой деревянный ларчик.

– Вот смотри. – Белава протянула сестре золотой крестик.

– Это же христианский крест, – удивилась Ярина. – Я такой у Аскольда видела. Моя мать что, новую веру приняла?

– Нет, – покачала головой женщина, – в ее душе все веры перемешались. А вещица эта ей от сестры ее родной досталась. Так получилось, что у Недвиги ничего не оказалось, чтобы передать тебе на память, кроме крестика и колечка.

Белава достала из ларчика тоненькое серебряное колечко с небольшим голубым мутноватым камушком.

Ярина надела его на палец.

– Смотри, как раз впору, будто для тебя сделано, – удивилась Белава. – Угадала Недвига верно, подарив тебе его. Интересно, как этот камень называется? Слышала я, что каждый камушек имеет свое магическое свойство. Некоторые опасность предотвращают. Другие становятся злыми в руках плохого человека.

– Волхв на Красной Горке знает многое о каменьях, – вспомнила Ярина. – Только кажется мне, враки все это. Мертвые они, как любые другие камни.

– Ну не скажи, – не согласилась с сестрой Белава. – Впрочем, может, ты и права. А мы в Киев лишь вчера утром добрались. Ворося сообщила о твоем замужестве. Только мы собрались навестить Дара, как пришла весть, что он и воевода подняли мятеж. Кажется, их кто-то выдал. Сколько воинов, говорят, полегло перед княжьими воротами – страх. Муж твой погиб, а Дара бросили в поруб. Лютый как раз перед твоим приездом ушел разузнать подробнее, да что-то не возвращается. А ты как же узнала про беду?

– Гонец прискакал… А княгиня где?

– А чего ты о ней беспокоишься? – спросила Белава с иронией. – С нее все началось. Не признала бы она Дара, не благословила бы на мятеж, все бы обошлось.

– Она не виновата. Это воевода оберег на Даре опознал и решил князей свергнуть. – Ярина устало прикрыла глаза. – Веришь, Белава, я так устала от тревог и переживаний, что не могу даже в полную силу радоваться нашей встрече…

– Какая уж тут радость, – вздохнула Белава, – Дар ведь нам как брат родной был…

– А он и есть… родной, – язык уже не ворочался во рту. Ярина силилась открыть глаза, но вместо этого словно провалилась в черную яму.

– Намаялась, сердечная, – Белава подошла к сестренке, прикрыла ее одеялом. – Пойдем, Веселин, спать. Лютого нет, а мы все равно не знаем, чем Дару помочь. Утро вечера мудренее.

Ярина проснулась от холода. Ее одеяло сползло на пол. Печь давно погасла. За окнами темень. В избе тишина. Все спят.

Ярина потянулась за одеялом, и в этот момент ее пронзила резкая боль и тут же отпустила. Боясь ее повторения, Ярина вытянулась на спине, так и не достав одеяла.

Полежав немного, совсем закоченела и спустила ноги с лавки, подняла одеяло, вновь легла, накрывшись им. Живот опоясала новая боль.

«Неужели роды пришли? – расстроилась женщина. – Повременить не могли, что ли?» Она лежала не шевелясь, прислушиваясь к тому, что происходит в ее чреве. Редкие и непродолжительные схватки беспокоили не очень сильно, поэтому Ярина не хотела так рано будить сестру, справедливо полагая, что роды длятся долго и она успеет еще всех замучить.

Но вскоре схватки перешли в частые боли. Ярина еще полежала немного, постанывая в одиночестве, но все же не выдержала.

– Белава, проснись, – позвала она.

Первой прибежала Ворося, наспех натягивая на себя верхнюю рубаху. Увидев страдальческое лицо женщины, капельки пота на ее лбу, она испугалась:

– Ох, Ярина, что с тобой?

– Схватки начались, – простонала Ярина. – Зови скорее Белаву.

Но Белава уже сама вбежала в светелку.

– Как ты, Ярина?

– Больно…

– Ну, знать, рожать время пришло. Ворося, разожги скорее печь, нагрей воды, тряпок старых раздобудь побольше. – Затем повернулась к роженице: – Ну-ну, крепись покуда. Нелегка наша бабья доля…

– Да не об этом я печалюсь. За Дара боюсь. Хотела сегодня с утра броситься в ноги Аскольду, попросить за брата.

– Напрасно ты на князя надеешься, – покачала головой Белава. – Лютый вчера, когда ты уснула, пришел с нехорошими вестями. В воеводской усадьбе гридни все переворошили, тебя искали, пограбили, всех дворовых девок потрепали. Князь особо злился, грозился тебя вместе с братцем в поруб бросить. Так что лежи. Наверное, не надо было тебе из вотчины уезжать. Впрочем, я не уверена, что и там было бы безопасно.

– Знаю я, зачем князь меня ищет, – прошептала Ярина. – Отомстить хочет. Я полюбовницей его была, а потом сбежала к воеводе. Дитя ношу от князя. Наверное, обиду он затаил…

В светелку вошла Ворося, неся в руках большую охапку тряпья. Очередной приступ боли пронзил живот, и Ярина снова застонала.

– Зачем женщины замуж выходят? – Ворося покачала головой. – Чтобы вот так вот всю жизнь мучиться?! А умирают сколько при родах! Я знаю, много чего видела.

– Замолчи ты, – в сердцах прикрикнула Белава, – не кличь беду!

Ярина ничего не слышала: боль охватила все тело разом. Женщина еле сдерживала рвущийся из горла крик.

– Ничего-ничего, уже скоро, – прошептала Белава.

Вскоре показалась голова ребенка. Белава положила Ярину поудобнее, подложила под спину подушки.

– Если я скажу «тужься», то тужься, а если не говорю, то не тужься, иначе порвешься, – предупредила она, но роженица уже ничего не соображала.

Наконец на свет появилось крохотное существо. Положив его на живот матери, Белава ловко отрезала пуповину, завязала обрубок. Затем взяла ребенка на руки и шлепнула по заднему месту.

– Какая славная девчонка, – улыбнулась, когда та звонко заголосила.

Белава поднесла ее к корыту с теплой водой, ополоснула и протянула Воросе, державшей наготове предварительно нагретую на печи тряпку. Ворося бережно вытерла ребенка и запеленала.

– Как ты назовешь нашу девочку? – наклонилась Белава к сестренке.

Ярина открыла глаза, посмотрела на закутанную, смирно лежащую на руках Вороси дочку.

– Надеждой, – прошептала и снова закрыла глаза.

– Хорошее имя, – согласилась Белава. – Нам всем надо надеяться на лучшее. И все-таки Мокошь благоволит к тебе: и роды прошли на удивление быстро, и девочка родилась. Это справедливо. Сыновья – наследники. А дочери не нужен ни княжий титул, ни разграбленное хозяйство воеводы.

Весь день Ярина лежала, восстанавливая силы. Молока почему-то не было.

– Переживала ты много в последние дни, – объяснила Белава. – Но что же делать? Ребенок плачет. Надо срочно искать кормилицу.

– Я знаю женщину, у которой недавно помер грудной ребенок, – сообщила Ворося. – Она живет в достатке, поэтому навряд ли согласится приходить сюда сама, но дитя в беде, конечно, не оставит. Я могу отнести девочку к ней.

– Но про Ярину нельзя никому говорить, – засомневалась Белава.

– А я скажу, что это ты родила. Никто тебя здесь не знает, почему бы и дитя не выдать за твое, – предложила Ворося. – Только Веселин согласился бы…

– Он согласится, – уверенно произнесла Белава и, взяв ребенка из люльки, протянула ключнице. – Неси скорее к кормилице.

Ярина лежала, безучастно слушая разговор. Судьба девочки ее не волновала. Понимая, что это чудовищно, она ничего со своим сердцем поделать не могла. Ребенок свалился не вовремя, и никаких материнских чувств она к нему не питала. Поэтому охотно передала заботу о нем в другие руки.

Глава восьмая

Два дня Ярина не вставала с постели, а на третий рано утром услыхала звук стучащей колотушки.

– Что это? – спросила она Белаву, которая стояла у оконца и мрачно наблюдала за улицей.

– Лежи, лежи, – засуетилась женщина, – людей зазывают к торжищу.

– Зачем?

– Не знаю.

Во дворе послышался шум. Белава вышла из светелки. Ярина прислушалась. До нее долетали обрывки слов: «князь», «казнь», – и хотя она не была уверена, что слышит именно такие слова, забеспокоилась, спустила ноги с ложа, потянулась за верхней рубахой, лежавшей рядом.

Вошла Белава.

– Куда это ты собралась?

– Я должна. Я чувствую, что случилось что-то плохое…

Белава села около сестры.

– Не хотела тебе говорить, чтобы ты спокойно поправлялась, но и молчать тоже нет сил. Не прощу себе, если не скажу…

– Да не тяни душу, говори быстрее, – взмолилась Ярина.

– Сегодня Дара казнят, – Белава заплакала. – Мы пытались стражников подкупить у поруба, но они запуганные какие-то были, ни в какую не соглашались. Говорят, кто-то до нас уже пытался его вызволить, да все раскрылось, и ту охрану вместе с Даром посадили.

Ярина смотрела на рыдающую сестру, не веря услышанному, потом твердо ступила на пол.

– Я пойду туда. Я должна быть там.

– Лежи. Слаба ты еще, – запротестовала Белава. – Дару уже никто не поможет. Веселин и Лютый ушли туда, а мы с тобой должны смириться. Такова его судьба.

– Белава, как ты можешь так говорить? У него совсем никого нет. Пусть мы не можем спасти его, но перед смертью Дар увидит меня и поймет, что я по-прежнему люблю его. Я должна идти!

Шатаясь от слабости, Ярина натянула сапожки.

– Хорошо, – уступила Белава, – пойдем вместе. Честно сказать, я только из-за тебя в доме осталась. Но тебе надо одеться как простолюдинке и вместо повойника накинуть на голову плат, авось никто не признает.

Выйдя за ворота, они влились в людской поток, спешащий к торжищу. Никто на них внимания не обращал, да и они шли молча, стараясь меньше смотреть по сторонам.

У места казни стояла плотная толпа, к помосту не подобраться, но Ярина настойчиво пробивала себе дорогу: где кулаками, где руганью, где просьбами. Белава отстала и вскоре где-то потерялась, а Ярина добралась до самого помоста.

На досках, лежащих на широких врытых в землю столбах, стояла дубовая плаха. Вид ее внушал страх и отвращение, и люди вокруг, коротая время, старались подбодрить себя разговорами.

– Говорят, княгиня побег пыталась устроить осужденным…

– Что-то в это не верится…

– Нет, правда, стражу подкупила. Да не вышло. Всех поймали и теперь стражу тоже казнят.

– А княгиня?

– Ей что будет? Заперли в хоромах да охрану поставили.

– А верно, что мятеж княжич поднял?

– Да кто ж его знает? Молод больно, горяч, куда ему на стол замахиваться?! Сидел бы уж дома, а то власти захотелось – вот и получил!

– При чем тут княжич? Воевода все затеял. Эх, жалко его, хорошим воином был. А княгиня сразу: «Ничего не знаю. Дара признаю племяшом, а про заговор слыхом не слыхивала». Может, и правда не врет.

– А дознание-то что?

– Ничего. Княжич молчит, а остальные, кто вместе с ним попался, одно твердят: приказ воеводы исполняли. Воеводиха тоже скрылась. Наверняка и она к делу причастна. Не зря ее князья со всеми собаками ищут.

Ярина с жадностью ловила каждое слово, произносимое вокруг. Вдруг народ встрепенулся, по толпе зашелестело: «Ведут! Ведут!» Ярина вся подобралась, сердце гулко забилось. Она огляделась вокруг и вдруг сбоку от себя увидела Милаву. Лицо девицы неузнаваемо изменилось: осунулось, посерело. Руки ее судорожно сжимали концы большого черного плата, спускавшегося с головы на грубое посконное одеяние.

«Милава на люди вышла в старом рубище? Да она ли это? – подумала так Ярина и тут же пристыдила себя: – Наверное, по Гордяте убивается. А я и не вспомнила о нем ни разу».

Милава не замечала хозяйку. Толпа расступилась, толкнув ее и оттеснив в сторону. Но Ярина тут же забыла о ключнице, увидев Дара, гордо вышагивающего впереди своих сподвижников в накинутом на плечи красном корзно[46], носить которое имели право только мужи из княжьего рода.

Дар поднялся на помост по шатким, наспех сколоченным ступеням. Ярина еле сдерживала рыдания и про себя умоляла брата посмотреть на нее. Дар поднял глаза, будто услышал призыв, оглядел толпу и увидел сестру. Непонятная гримаса: то ли улыбка, то ли усмешка – мелькнула на его лице и тут же погасла.

На помост взошел палач. Народ снова всколыхнулся, толкая Ярину назад в толпу. Она попробовала пробиться к помосту снова, но, услышав: «Князья, князья едут!», перестала проталкиваться и поглубже натянула плат на лицо.

Князья подъехали на лошадях в сопровождении охраны, встали у помоста. Золотые цепи сверкали у них на груди – знак нерушимой княжеской власти. Дир сидел в седле прочно, не шевелясь. Аскольд же то и дело беспокойно всматривался в толпу. Ярина еще больше закуталась в плат и постаралась спрятаться за широкую спину мужчины, стоявшего рядом.

Между тем на помосте шли последние приготовления к казни. Палач взял меч. Первым к плахе подошел Дар, откинул полы корзно, встал на колени, опустил голову на плаху, прикрыл глаза. Ярина поднесла разом вспотевшие ладони ко рту, сжала его плотно, чтобы не закричать.

Палач-христианин не мог пролить кровь, не перекрестившись, поэтому, держа меч в одной руке, правой он осенил себя крестом. Толпа зачарованно смотрела на его пальцы, выписывающие перед собой крест, и на рот, шепчущий молитву. Толпе язычников казалось, что он произносит какое-то магическое заклинание. Люди боялись даже пошевелиться, чтобы не навлечь на себя гнев чужого бога.

Палач закончил читать молитву. Он взял меч обеими руками, поднял его над собой, чтобы с размаху опустить на шею и сразу отрубить голову, а не ранить, обрекая смертника на лишние мучения.

Народ, только что явившийся свидетелем христианского ритуала, немного расслабился, поэтому никто ничего заметить не успел. На помост вспрыгнула девица, ее руки взметнулись, и голову Дара накрыл большой плат.

Палач в недоумении опустил меч: куда бить – шеи не видно? А толпа уже пришла в себя, кричит, ликуя, напирает на помост. «Обычай, обычай предков. Девица желает взять смертника в мужья. Казнить нельзя… грех».

Князь Аскольд поднял руку. Народ притих.

– Раз девица успела в последний миг накинуть плат, то дарую всем осужденным помилование. Идите с миром и не пытайтесь больше поднимать руку на княжескую власть.

Ярина, забыв об осторожности, с радостью смотрела на Дара, сжимающего в объятиях Милаву, уткнувшуюся ему в грудь. По щекам Дара катились крупные слезы, но он не вытирал их, ничуть не стыдясь показать свою слабость людям.

Ярина стала пробиваться к помосту, но вдруг заметила направленный на нее взгляд Аскольда. На миг глаза их встретились, и сердце женщины екнуло: в мужском взгляде были и боль, и изумление. Она развернулась и настойчиво принялась вылезать из толпы, слыша позади разъяренный крик: «Держи ее!»

Поскольку народ еще не пришел в себя от случившегося на помосте, никто ее не задерживал. Работая руками и коленями, Ярина выбралась из толпы и побежала. За ней выскочили гридни. Теперь встречные с недоуменными вопросами: «Воровка, что ль?» – пытались ее поймать, но она как-то ловко ускользала.

Но гридни преследовали ее по пятам и уже почти догоняли. Ярина вбежала в чьи-то незапертые ворота, с ходу проскочила двор и вылетела прямо на могильник, расположенный позади усадьбы.

Сердце щемило, ныло и гулко стучало, грозясь выпрыгнуть из груди. Воздуха не хватало, и, чтобы не упасть замертво, Ярина остановилась. В голове звенело, кровь яростно пульсировала в виски.

Во дворе загалдели преследователи. Понимая, что не сможет убежать, Ярина тихо юркнула за домовину[47]. Скрипнула задняя калитка, послышался разговор.

– Мы видели, как она вбежала в этот двор.

– Я ничего не слышал и не видел, – пробурчал сердитый голос в ответ.

– Куда же она подевалась?

– А я откуда знаю? Идите-ка вы подобру-поздорову отсюда. Нечего вам делать на могиле моих предков. Я понимаю, вам, христианам, все равно, ну а мне не по себе становится, когда я сюда прихожу. Предки и отомстить могут за осквернение.

Гридней, видимо, проняло. Калитка захлопнулась, и все стихло, но выглянуть и посмотреть Ярина боялась.

Только из слов хозяина она сообразила, что сидит на могильнике. Ярина знала, что поляне мертвых не сжигают, а закапывают под домовинами. И хотя она боялась мертвецов, чьи души не нашли успокоения на краде, страх перед живыми гриднями был сильнее.

Ярина просидела за домовиной до сумерек и, когда осеннее неласковое солнце скрылось, почувствовала настоящую жуть, веющую замогильным холодом от мрачных домовин, которые в сгущающейся темноте приобретали очертания страшных чудовищ. Она встала и поплелась вдоль плетня, окаймляющего могильник.

Идти было тяжело. Ярина устала. Грубая ткань рубахи натерла соски, из них вдруг закапало молоко, намочило ткань. Болела спина, ныла шея. Женщина еле-еле пробиралась через чужие могильники, огороды и незакрытые задние дворы. Избы на Посаде строились не в ряд, а вразброс, поэтому легко можно было запутаться позади усадеб. Ярина плутала вдоль плетней, частоколов и дощатых заборов, не имея представления, где находится.

Только в кромешной тьме, спросив дорогу у случайной женщины, вышедшей до ветру на огород, Ярина добралась до усадьбы Веселина. Задняя калитка была не заперта. В избе горел светильник.

За столом сидели Белава, Веселин и Лютый. Ворося укачивала дитя. Все поджидали Ярину и не садились вечерять.

– Где ты была? – поспешила ей навстречу сестра. – Гридни ищут тебя по всему городу. Князь обещал за твою поимку большую награду.

Ярина, не отвечая, бросилась к люльке, схватила дитя и, разорвав ворот рубахи, ткнула его ртом в распухший сосок. Но девочка даже глаз не открыла.

– Ее от кормилицы только что принесли, – усмехнулась Белава. – А у тебя, значит, молоко пошло? Ну, слей его и садись к столу.

Едва Ярина управилась с молоком, поменяла рубаху и вышла к общему столу, за окном замелькали факелы, послышались сердитые голоса и брань. Застучали в ворота.

– Никак за мной пришли? – испугалась Ярина.

Белава побледнела.

– Тебе надо бежать.

Веселин и Лютый вышли во двор. Ярина посмотрела на спящее дитя.

– А как же Надежда?

– Не беспокойся о ней. Кормилица есть, выходим как-нибудь. – Белава настойчиво толкала сестренку к двери, на ходу накидывая на нее овчинный полушубок и вставляя ей в руки мешочек с монетами. – Ты о себе лучше подумай. Куда пойдешь?

Пока мужчины препирались у ворот с гриднями, спрашивая, кто и зачем, женщины прошмыгнули через двор и открыли заднюю калитку на огород.

– Я знаю, куда идти, – ответила Ярина, привязывая мешочек с монетами к поясу. – Как все успокоится, подам весточку.

– Хорошо, – согласилась Белава, времени расспрашивать не было.

Женщины обнялись.

– Прощай…

– Прощай…

Во дворе послышались голоса. Ярина оторвалась от сестры и скрылась во тьме.

Белава закрыла калитку, присела на корточки, подняла подол, и когда один из гридней подошел, разыскивая выход, она заверещала, перепугав его до смерти.

Глава девятая

Ярина проснулась, потянулась, приподнялась на локтях, оглянулась по сторонам. В землянке чадил сальный светильник, неравномерным светом освещая потрескавшиеся глиняные стены и низкий потолок, перекрытый досками, сквозь которые сыпалась земля.

Женщина поежилась. Как волхв не боится жить в такой ветхой пещере? Того и гляди, потолок рухнет и навек похоронит под собой.

Она встала с жесткой лавки, походила, обследуя убогую обстановку. На столе стояла миска с кашей, лежали две ложки. Ярина села, но есть не хотелось.

К волхву она добралась поздно ночью. Он будто ждал ее, Ярина и постучать не успела, а он открыл дверь и, ни о чем не спрашивая, впустил в землянку. Про события дня волхв уже все знал и не удивился, едва она заикнулась об убежище.

– Живи, сколько хочешь. Только, сама видишь, хоромы у меня не княжеские.

Ярина так устала, что не обратила внимания на колкость, прошла к лавке и ткнулась лицом в потертые шкуры. Но тут вновь закапало молоко, намочив полотно рубахи. Женщина беспомощно посмотрела на старца.

– Родила ты, что ль, уже? – усмехнулся он.

– Третьего дня, – Ярина вздохнула, – девочку. У сестры оставила. А с молоком не знаю что делать.

Волхв покопался в куче тряпья, валявшегося в углу, достал мягкое, но еще вполне плотное льняное полотно.

– На, затяни груди потуже. Да прежде молоко слей. – И отвернулся, чтобы не смущать ее.

Ярина быстро управилась и уснула.

Хлопнула дверь. Ярина вздрогнула и оглянулась. Волхв поставил посох у порога, прошел к столу, устало сел.

– Поела? – спросил, хотя и видел, что миска стоит нетронутая. – Ну, и я отобедаю.

– Разве день уже?

– Вечер уже. Ну и спать ты горазда. Изнежилась замужем. Так и жизнь свою проспишь, не заметишь. – Он взял ложку и стал есть.

– Не тяни душу, – взмолилась Ярина, едва он управился с холодной кашей, – говори.

Старец не спеша отодвинул от края стола миску, облизал ложку.

– В городе праздник: княжич женится на воеводской ключнице. Все горожане скинулись, чтобы свадьбу достойно отпраздновать. Не каждый день бывает, чтобы обреченных на смерть девица из-под меча спасала. Люди гуляют, веселятся.

– А Дар?

– Его я не видел. Чего мне зря при нем мелькать? Я ведь тоже один из зачинщиков мятежа.

– А про меня что говорят? Может, позабыли уже? – с надеждой спросила Ярина.

– Это вряд ли, – старец покачал головой, – гридни продолжают рыскать по городу, заглядывая во все закоулки. Не пойму, чего князю от тебя надобно? Досадила ты ему чем? Подумаешь, за воеводу вышла. Так он девиц и сам меняет в году по пять раз.

От слов волхва Ярина невольно зарделась, потупила взор. Взгляд ее упал на Недвигино колечко на пальце.

– Ой, смотри, – удивилась она, – камушек, когда я кольцо первый раз надела, мутным был, а теперь блестит так ярко. К чему это?

– Покажи-ка.

Старец взял Ярину за руку, уставился на колечко.

– Да это бирюза. Ты, наверное, его в дождь надела? Точно. Бирюза от непогоды временно мутнеет. Только и всего. Но камушек зрелый, видишь, какой голубой. Где взяла ты это колечко?

– Мама подарила.

– А-а. Это хорошо. С душой подаренный камень много счастья принесет. А бирюза сама по себе хороша: прекращает в семье ссоры, приносит достаток, примиряет врагов…

– Эх, раньше бы мне это колечко, – печально вздохнула Ярина, вспомнив вдруг о муже, – и Гордята, может, жив был бы. Расскажи, как он погиб.

– Да чего рассказывать? Неудача вышла. Просчитались мы, а, может, враг какой средь нас затесался. Кто ж знает? С утра поднял Гордята свою дружину и – к княжьему двору. А там их уже поджидали. Только они во двор ворвались, ворота закрылись. На крышах лучники сидели наготове, всех и перебили. Гордята сразу погиб, а мертвые позора не имут. Дара жалко. Он легко ранен был, поэтому в плен попал. Мучился, наверное, переживал за товарищей, в порубе сидя.

– Зачем же ты его поддержал? Ведь мог остановить, отговорить…

– Не твоего ума это дело, – отшил сердито волхв. – Дар из княжеской семьи – это ясно, и он должен был вернуть свое. Мы ведь уверены в успехе были, затевая это предприятие. Дар-то сам напророчил погибель князей.

– Как это?

– Незадолго до того, как Дар узнал о том, что он княжич, гадали мы с ним по чаре. Надо сказать, у него большие способности к предсказаниям. Он вообще легко премудрости мои впитывал, понимал все с полуслова. По чаре я его и не учил гадать, сам он все видел и толковал умно.

Так вот, стали мы чару на огне греть, а Дар и говорит вдруг: «Вижу, что князья киевские скоро стол оставят, потому что придет новый князь и еще выше Киев поднимет над всеми городами!» Мы тогда с ним особо над этим не задумались, а когда воевода оберег увидел, то вспомнили пророчество и решили, что, значит, Дару и суждено сместить князей. А того не учли, что предсказатель свою судьбу сам себе не может предугадывать. С самого начала мятеж был обречен на провал, а мы обрадовались, что многие горожане поддержали нас, недовольные христианским правлением. А я к Дару привязался всей душой, а когда узнал, что он мне внучатым племяшом приходится, так и совсем полюбил.

– Как же, любил ты его, – рассердилась Ярина. – Дар добрый и открытый. В сердце его и зла ни к кому не было. А вы замутили ему голову, послали на погибель. Дар, конечно, тоже хорош: возомнил себя вершителем судеб – вот и попал в беду. И как вам в голову могло прийти, что князья от стола откажутся?

– Хочешь, Ярина, я тебе на чаре погадаю? – предложил волхв, разводя в каменке огонь.

«Задобрить меня хочет», – догадалась Ярина, но противиться не стала: интересно же, что с ней будет.

На разогретую каменку волхв поставил глубокую глиняную чару, бросил в нее травы. Ярина принюхалась, но не узнала их, а спросить нельзя, чтобы старца не вспугнуть: он уже полностью ушел в чародейство, побеспокоишь его, чары смешаются, и предсказание не получится.

Ярина сидела тихо, слушала заклинания, но слов разобрать не могла: старец шептал их невнятно. Затем он что-то бросил в чару, и вода в ней забурлила, задымила, обволакивая женщину усыпляющим паром. Ярина зевнула, прикрыла глаза, но, вспомнив, что ей надо наблюдать за гаданием, чтобы учиться, раскрыла их опять.

Волхв начал ходить вокруг каменки, изгибаясь и приплясывая. Ярина, устав смотреть, вновь прикрыла глаза. Пар рассеялся. Волхв заглянул в чару.

– Вижу я твою долю. Жизнь отмерена тебе долгая и хлопотливая, поскольку призвана ты приносить здоровье людям. И с мужем будешь жить в согласии…

«Какой муж, Гордята-то погиб?» – подумала сквозь дремоту Ярина.

– Фу-ты, окаянная, – расстроился волхв, – я тебе гадаю, а ты о мертвецах думаешь.

Ярина очнулась и в недоумении взглянула на старца: неужели она сказала что-то вслух?

– Чего вылупилась? Сбила ты меня своими мыслями. Смотри на чару – пусто в ней. Ладно, в следующий раз еще погадаю. Что-то я от чародейства совсем ослаб. – Волхв устало добрел до лавки, завалился на нее. – Гаси свет. Спать пора. Завтра рано вставать.

Ярина еще не дошла до своей лавки, а он уже захрапел. Женщина задумалась: слишком уж предсказание хорошее. Не подшутил ли над нею старец, чтобы отомстить за ее обвинительную речь?

Прошло три дня. Народ гулял на свадебном пиру. Волхв уходил с утра и приходил поздно вечером, принося с собой еду и свежие новости.

– Стражники тебя все еще ищут. Говорят, князь и в вотчину воеводы посылал за тобой. Дара видел я издалека. Похоже, жениться он не очень рад, чего не скажешь о его невесте. Та весела и довольна. А какими преданными глазами она на него смотрит. Эх, мне бы молодость вернуть! Князья видеть Дара в Киеве не хотят, поэтому княгиня предложила отправить его в вотчину, доставшуюся ему по наследству от матери.

– А когда он едет?

– Дня через два. Остатки воеводской дружины к нему на службу перешли. Княгиня одарила молодых подарками: утварью всякой, холстами, монетами, воза два добра будет.

– Да погоди ты, – остановила старца Ярина, – Дар скоро уезжает, а ты про добро распинаешься. Я, может, брата не увижу никогда…

Волхв замолчал, обидевшись. Выложил на стол снедь, сел и принялся вечерять. Ярина тоже присела, но кусок в горло не лез.

– Сходи завтра к Дару, а? – попросила она.

– Зачем? Я видел его, а лишний раз показываться на глаза князьям не хочу. Хорошо еще, что они не дознались о моей причастности к мятежу. А то бы и мне несдобровать.

– Ну сходи, прошу, – взмолилась Ярина. – Шепни Дару на ушко: сестрица, мол, тебя у меня в пещере дожидается. Пусть придет тайно. Сходишь, а? Попрощаться с ним надо…

– Да на что он тебе? Не брат ведь родной. Кто ты теперь для него? Чужая баба! Он и думать про тебя забыл.

Ярина насупилась, отвернулась. Волхв, причмокивая, ел. Она встала, прошла к лавке, легла, уставясь на черные доски потолка.

– Ладно уж, схожу, – смягчился старец, наевшись и подобрев. – Жалко мне вас почему-то. Ишь как ты к нему привязалась, как к родному…

– Росли мы вместе, друг дружку защищая. Вместе познали несчастья, вместе мыкались по чужим землям. Сколько всего пережито. Разве выкинешь это из судьбы? Забудешь в одночасье?

С утра Ярина извела себя, дожидаясь волхва, то и дело выглядывала из пещеры на дорогу, ведущую к окраинным избам Киева.

День был ветреный, холодный. Дорога пустынна. Как это всегда бывает, ждешь-ждешь, а человек появляется неожиданно. Так и Дар вошел в землянку после полудня, когда Ярина уже устала волноваться и подремывала у стола.

Услышав, как хлопнула дверь, она вскочила и поспешила к Дару, но на полпути встала, не зная, кидаться ли ему на шею, как бывало раньше, или чинно поклониться в пояс. Дар понял ее замешательство, раскрыл объятия, раскинув руки пошире, и Ярина бросилась ему на грудь.

Они долго молчали, разглядывая друг друга. Много новых черт появилось на их лицах за то время, пока они не виделись. В глазах Дара уже не было юношеской искренности и беззаботности; смотрели они на Ярину пусть без отчужденности, но с какой-то холодной прямотой. И женщина смотрела на княжича с печальной горечью.

Сели за стол. Дар закашлялся, прочищая горло от появившейся вдруг хрипоты.

– Виноват я перед тобой, Ярина. Не послушался тебя – вот что вышло! Гордята погиб, ты в опале, усадьба твоя разграблена…

Ярина протестующе замахала руками.

– Нет, Дар, нет, не ты виноват. Что на роду написано, так тому и быть. Боги распорядились нашей судьбой.

– Постой, Ярина, – перебил Дар, с удивлением разглядывая ее похудевшую фигуру, – ты родила уже?

– Да, – смутилась женщина, – дочку. Она с Белавой осталась.

– С Белавой?! – воскликнул Дар. – Она жива?

– А разве ты не знаешь? – удивилась Ярина. – Я думала, она тебя навещала.

– Нет, ко мне никто не приходил, кроме волхва…

– Странно. Белава живет у Веселина. Они хотели увидеть тебя… Навести их сам.

– Конечно, сегодня же и схожу.

– Слышала я, в вотчину какую-то тебя отправляют? Не знаешь, куда?

– В северянские земли…

– В наши края? – Сердце Ярины тоскливо сжалось.

– Не знаю. Северяне ведь и по Сейму, и по Десне, и по Пселу живут. Княгиня сама плохо в землях разбирается, а князья мне ничего не говорят. Наверное, чтобы я тебя заранее не предупредил. Не зря ведь меня провожать целый отряд гридней снарядили. Но гридни мне не помешают, может, вотчину отстаивать придется с оружием в руках. Кто же ждать столько лет будет законного наследника?

– Когда же мы увидимся снова? – печально спросила женщина.

– Я бы взял тебя, но от княжеских гридней не спрячешься. Дорога дальняя. Сажей тебя мазать, что ли? И оставлять тебя боюсь…

– Не беспокойся обо мне. Не век же я в опале буду. Мы живы, значит, свидимся еще…

– Ярина, я вот что хотел тебе сказать; даже шел сюда и все думал об этом. Ты для меня и Белава, конечно, по-прежнему сестры. Нет… не то я говорю. Вы мне обе роднее всех остальных, кровных. А тебя я больше всех люблю, и расставаться сейчас с тобой особо тяжело мне…

– Ты тоже для меня самый близкий, самый родной. Не печалься, у тебя теперь есть Милава.

– Да… Милава, – нахмурился Дар.

– Что с тобой? Или ты не рад, что она головушку твою от меча спасла? Да ты ее боготворить должен до конца дней своих.

– Я знаю. Милава – хорошая женщина и женой будет славной. Но не лежит у меня к ней сердце. Что делать? Я еще после поруба темного не отошел, все мокрицы да крысы видятся.

Ярина встала, подошла вплотную к юноше, провела рукою по его волосам, помассировала пальцами виски.

– Ты все забудешь и Милаву полюбишь, и детей у вас будет куча. Твое сердце закрыто сейчас, но не навсегда. Расслабься. Все пройдет, поверь мне…

Ярина шептала ласково, успокаивающим, проникновенным голосом. Дар обмяк, закрыл глаза.

– Ты и правда целительница, Ярина, – прошептал он, – сколько лет жил с тобой, а не знал, что ты и душевную боль снимаешь.

– Полегчало? Вот и хорошо. – Ярина убрала руки с его головы.

Дар ответить не успел. Дверь распахнулась, и в землянку ворвался волхв.

– Ох, беда, дети мои. На дороге отряд гридней показался. Наверняка сюда скачут. Никак мы, княжич, соглядатая за собой привели?

– Что же делать? – Дар вскочил.

– Ты сиди, где сидел, будто ко мне в гости пришел. – Волхв протиснулся за печь, оперся плечом о стену, и она под его напором подалась назад, открывая темный, узкий, низкий земляной лаз.

– Чего уставилась? – прикрикнул старец на опешившую женщину. – Полезай скорее.

Ярина бросилась к лазу, но волхв остановил ее:

– Да ты что? Так и выскочишь в одной рубахе? Овчинку свою бери. Лаз этот на другую сторону капища выходит, ну а там лес недалече – схоронишься. Хотя не знаю, стоит ли тебе обратно ко мне возвращаться. Теперь и меня постоянно навещать непрошеные гости будут.

Ярина накинула полушубок, поспешила к лазу. Перед самым отверстием остановилась, повернулась к Дару.

– Прощай, брат. Свидимся ли когда-нибудь, не знаю. Не поминай лихом.

Она опустилась на колени и пролезла в сырое и мрачное подземелье, услышав вдогонку:

– Прощай, Ярина. Я ждать тебя буду, найди меня…

Последние слова утонули в грохоте закрываемой двери. Стало темно и душно. Запахло плесенью и мышами.

Ярина поползла вперед, стараясь не касаться земляных стен и свода над головой, чтобы ненароком не обрушить их. Ей казалось, что она ползет уже целую вечность, передвигаясь еле-еле. Воздуха не хватало, и думалось, что еще немного, и она свалится без сил.

Но вскоре дохнуло холодной свежестью. Ярина даже остановилась, чтобы надышаться, потом поползла снова, пока не уперлась во что-то твердое и сырое. Ощупав его руками, она поняла, что добралась до выхода: надо только открыть деревянную крышку. Ярина навалилась на крышку, приложила усилие и вытолкнула ее наружу.

Вылезая, огляделась. Вокруг рос дикий кустарник. Ярина поставила крышку на место, отряхнула от прилипшей земли рубаху и полушубок и решительно стала продираться сквозь заросли. Волхв мудро придумал: в такой дремучий кустарник мало кому придет в голову лезть, одежду рвать. Хорошо еще, что он не был колючим. Но кто с дороги мог догадаться об этом?

Выбравшись из кустарника, Ярина постояла, решая, как быть. Волхв прав, теперь и за ним будут следить, как караулили Дара. В Киеве ей оставаться опасно, рано или поздно все равно словят. Получается, что, кроме как к перевозу, идти ей больше некуда. К тому же Ярина рассудила, что и Дару иначе, как через перевоз, в северянские земли не попасть. Ей надо переплыть реку и ждать его в сарае, а потом просто идти следом за обозом до самой вотчины.

К перевозу Ярина подошла уже в кромешной темноте. Звать перевозчика бесполезно: какой болван поздней осенью ночью реку переплывать вздумает? Она огляделась и увидела развалюшку для путников.

Войдя внутрь, женщина прикорнула в углу и тут же провалилась в сон. Утром, выйдя из сарая, она увидела невдалеке покосившуюся землянку перевозчика. Из нее вышел тот же мужик, что и год назад, молча вытащил из кустов плоскодонку, спустил ее в воду и махнул рукой: садись.

Плыли молча. Сметливый мужик сразу бы взялся за вопросы: кто, да откуда, да почему без мужского сопровождения или без товарок? Но этот, спросонья, видать, даже в лицо Ярины не смотрел, ловко орудуя веслами.

Ярина успокоилась, расслабилась, разглядывая противоположный берег. Вон и сарай на том же месте стоит, не развалился еще. Какое-то время переждать там можно: не сегодня, так завтра Дар уже должен тронуться в путь. И с голоду тут не умрешь: у случайных путников всегда еда есть, за куны все купить можно.

Плоскодонка причалила к берегу. Перевозчик, спрыгнув в стылую воду, вытянул лодку на песок, чтобы женщина сошла на сухое место.

Ярина перелезла через лодку. Протянула мужику куну. Он взял ее и вдруг произнес хриплым голосом:

– Накануне княжеские гридни здесь рыскали, спрашивали черноволосую женщину.

Ярина, отругав себя за беспечность, быстро протянула мужику еще одну куну – за молчание. Он взял монету с достоинством.

– Ты плат потуже затяни, да пряди с лица убрала бы…

Ярина растерянно смотрела, как мужик не спеша отталкивает плоскодонку от берега. Как же быть теперь? Здесь оставаться опасно. Даже если не выдаст перевозчик, то все равно найдутся люди, которые, переночевав с ней в сарае, вспомнят ее потом.

Еще немного потоптавшись на берегу, она бросила прощальный взгляд на холодный Днепр – зима не за горами – и решительно направилась в Северянские земли, совершенно не представляя себе, где найдет пристанище.

Глава десятая

Дар после ухода несолоно хлебавших гридней долго разговаривал с волхвом, который давал ему на прощание множество советов, и только вечером добрался до дома. Идти к Белаве было уже поздно, и он решил отложить визит до утра.

На другой день, наскоро позавтракав, Дар направился к усадьбе Веселина.

Торговая улица встретила его непривычной тишиной. Подойдя к усадьбе, он оказался перед наглухо закрытыми изнутри воротами. Подивившись этому – в Киеве не было привычки сторониться людей и днем запирать ворота, – Дар сначала постучал вполсилы, затем, не услышав никакого шевеления во дворе, стал бить в ворота ногами.

Наконец щелкнула щеколда, и внутренняя калитка слегка приоткрылась.

– Чего тебе? – недобро произнесла Ворося.

– Я к Белаве, – опешил Дар, не понимая, почему всегда приветливая ключница сейчас смотрит на него волком.

– Нету ее.

– А Веселин?

– И его нету.

– Слушай, Ворося, я точно знаю, что Веселин с Белавой в Киеве.

Ключница, ничего не ответив, закрыла калитку. Снова щелкнула щеколда, и Дар услышал удалявшиеся шаги. Хлопнула входная дверь в избу, и все смолкло.

Дар в растерянности развел руками. На счастье, открылась соседская калитка, и вышла дворовая девка. Она сразу признала Дара.

– Не стучи, Дар. Ворося сама не своя стала после того, как ее хозяев княжеские гридни забрали.

– Когда забрали?

– Третьего дня. Все искали воеводиху, да не нашли, а Веселина с Белавой подозревали в укрывательстве. Моя хозяйка говорит, что дело здесь нечисто – явно донес кто-то.

Дар, не дослушав, помчался на княжий двор, где у старшего мужа узнал об узниках, сидящих в порубе.

– Князь Аскольд очень зол на них. Все выпытывает, где может скрываться Ярина. А те молчат, будто воды в рот набрали. Боюсь, князь уморит их голодом, даже пить им давать не разрешает.

– А проведать их можно?

– Спрашивай разрешения у князя. Я человек маленький, что прикажут, то и делаю.

Хорошо понимая, что соваться с просьбой об освобождении узников к князю Аскольду бесполезно, Дар направился за советом к княгине.

– Не знала, что у Ярины в Киеве сестра живет, – удивилась та, внимательно выслушав племянника.

– И никто не знал, даже я. То-то и удивительно: как пришло гридням в голову искать Ярину у купца Веселина?

– Без предательства не обошлось, это ясно. Да, жалко людей, но чем помочь им, не знаю. – Княгиня задумалась, прикидывая разные версии, но ничего не придумала. – Я сомневаюсь, что Аскольд послушает меня, если попрошу освободить их. Я могла бы подкупить стражу, но теперь князья следят за каждым моим шагом. Боюсь навредить твоей сестре. Остается тебе идти к Диру, взывать к его благоразумию и доброму имени.

Дар, уже ни на что не надеясь, решил действительно обратиться к князю Диру.

Дар очень боялся, что князь не станет даже слушать его, но опасения оказались напрасными. Дир очень доброжелательно принял его в своих хоромах, не перебивая, выслушал просьбу. Затем ответил:

– Мы с братом давно договорились не вмешиваться в личные дела друг друга. Я знаю, что не смогу повлиять на решение Аскольда в отношении твоих родных. Он и так очень сердит и на тебя, и на Ярину, и на княгиню, так что, пока Белава в его руках, он спокоен. И никуда ее не отпустит.

– Но это несправедливо! – вскричал Дар. – В чем она и ее муж виноваты? Они и слыхом не слыхивали о Ярине, лишь недавно вернувшись из гостьбы. Веселин и Белава – простая торговая семья, дела княжеские им чужды и непонятны. За что они должны страдать?

– На них был донос, в котором сказано, что в их доме укрывается преступница Ярина.

– Разве Ярина – преступница?! Она и меня, и Гордяту отговаривала от мятежа. Это я, дурак, обрек ее на мучения, мне и нести наказание. Лучше меня посадите снова в поруб!

– Надо будет, и тебя посадим. А пока избежал смерти, радуйся, – недобро усмехнулся князь.

Дар удрученно вышел из княжеских хором. Он не знал, что делать, как еще помочь Белаве. Вдруг к нему подошла сенная девка.

– Княжич, – обратилась она к нему, – тебе просили передать, что ты забыл дорогу к старым друзьям в избу странников.

Дар хотел отмахнуться – не до старых знакомств тут, – но вдруг заметил, что около избы странников маячит смутно знакомая фигура. Дар подошел поближе и узнал Лютого.

– Ну что, княжич, добился ты чего-нибудь? – с ходу спросил тот, ничуть не сомневаясь, что Дар наведывался к Диру по поводу освобождения Веселина и Белавы.

– Нет, – юноша безнадежно махнул рукой.

– Ну вот что, княжич, предоставь мне заботу о моем родном брате. А тебе я советую уехать как можно быстрее из Киева. Не ровен час, опять тебя обвинят в заговоре против князя.

– С чего это ты советовать мне вздумал? – обиделся Дар. Похоже, что его так просто вычеркивают из дела, как ненужную обузу. – Уж не ты ли продал родного брата?

– Что это ты говоришь? Кого продал? – не понял Лютый.

– Говорят, на Белаву и Веселина донос был.

– Вон оно что, – еще больше удивился мужчина, – какая же вражина решила моего брата извести? Ну, узнаю, руки-ноги пообломаю! Хорошо, что меня не было в усадьбе, когда гридни пришли. Кто бы их теперь выручил? Шумели гридни там очень. Воросю напугали, до сих пор сама не своя. Слушай, тебе поведаю первому, я ведь жениться на ней хочу. Вот вызволю брата из поруба, сразу же ей и предложу замуж за меня пойти. Как ты думаешь, согласится?

– Не знаю, – Дар терял терпение: здесь люди между жизнью и смертью, а Лютый о женитьбе думает, с головой не в порядке, что ли?

– Ладно, теперь о деле. – Лютый посерьезнел. – Я тут договорился кое с кем из стражи. Должны помочь. Не задаром, конечно. Только вот не знаю, где укрыться Веселину с Белавой, если дело выгорит.

– Я знаю где.

– Ну? – Лютый недоверчиво поглядел на юношу.

– В воеводской усадьбе можно их спрятать. Затеряются среди дворовых, кто допытываться станет, кто они и откуда?

– Там в первую очередь искать будут, и дворовые могут предать чужих людей, – покачал головой мужчина.

– Тогда к волхву можно отвести. У него самого опасно теперь, но он найдет надежное пристанище. Многие в городе не любят князей и охотно помогут.

– Ну что же, посмотрим. Ты пока иди, не мельтеши тут, а то на нас уже люди смотрят. За Белаву не переживай, если все пройдет гладко, подам весточку.

Дар вернулся к себе. Милава, еще накануне заподозрив что-то неладное, пристала с расспросами – не отмолчишься. Пришлось рассказать ей все. Выслушав, Милава забеспокоилась:

– Вечно тебя, Дар, в передряги несет. Зачем ты к князю Диру ходил? Теперь, ежели Лютому удастся вызволить Белаву обманным путем, все на тебя подумают. Прав Лютый, уезжать нам надобно поскорее.

Милава принялась поспешно собираться в дорогу.

– Хорошо, что обозы уже готовы и люди собраны в дорогу, – радовалась жена, – в любое время тронуться в путь можно. Вот завтра с утра и поедем. Не знаю, чего ты тянул?

Муж ничего не ответил, прошел к постели, растянулся на ней, не раздеваясь. Милава быстро собрала вещи и прилегла рядом.

Дар угрюмо отвернулся к стене, но уснуть никак не мог, всю ночь мучился. Зачем он убегает, когда Белава в опасности? Разумеется, он сделал все возможное, и не его вина, что у него ничего не получилось. Но как он посмотрит в глаза Ярине, когда та узнает, что он предал ее сестру, оставил без помощи? Понадеялся на Лютого. А кто же донос настрочил? Почему он пасынку поверил, знал ведь, что тот не любил Белаву?

Дар встал, начал одеваться.

– Ты куда? – прошептала Милава.

– К Лютому.

– С ума сошел?! – Милава скатилась с постели. – Не ходи. Ты только мешать там будешь.

– Ярина не простит мне, если узнает, что я струсил и ничем не помог Белаве.

– Кто тебе Ярина? Сестра родная? Ничем ты им не обязан.

– Ярина мне больше, чем сестра. Ярина для меня – все! – твердо ответил Дар и направился к двери.

Милава подскочила к нему сзади, обхватила за плечи, уткнулась носом в его лопатки.

– Не уходи, Дар, милый мой. Я люблю тебя. Я жить без тебя не смогу. Если с тобой что-нибудь случится, я не переживу.

Он все никак не мог привыкнуть, что Милава – его жена, что надо теперь делить с нею не только постель, но и горе, и радость – все пополам. А как с нею делиться, если она простых вещей понять не может?

Дар расцепил руки жены, слегка повел плечом, отталкивая от себя.

– Я должен, не держи меня.

Милава заплакала. В это время в дверь тихо постучали. Супруги испуганно переглянулись.

Дар открыл дверь. На пороге стояли Белава и Веселин. Позади них – Лютый.

– Как вы? – опешил Дар.

– Это неважно, – ответил Лютый. – Надо срочно их прятать, пока не поднялся переполох.

– Здесь оставаться опасно, – тут же встряла Милава, – на Дара сразу подозрение падет…

– Не лезь не в свое дело, – рассердился Дар. – Я их к волхву провожу.

Он метнул на жену предостерегающий взгляд: не хватало еще, чтобы она завыла при людях. Но Милава отвернулась, украдкой вытирая слезы.

– Ну что же, это нам подходит, – согласился Веселин. – К тому же долго у волхва мы не задержимся. Как только Лютый подготовит ладью, мы отчалим в дальние земли, где нас никакой князь не достанет. Но ты, Лютый, торопись, скоро зима, и Днепр скует лед.

– Я маленький, что ли? – обиделся Лютый. – Вы пойдете сейчас с Даром, а я – в вашу усадьбу. Мы с Воросей быстро все дела сделаем.

– Я бы на Воросю не рассчитывала, – вдруг произнесла Милава.

Все удивленно уставились на нее. Лютый нахмурился:

– Ты что-то знаешь, Милава?

– Ходят кое-какие нехорошие слухи, – пожала плечами женщина. – Не знаю, правда то или нет, но поостеречься на всякий случай вам ее не мешало бы.

– Тогда тем более мне надо к Воросе. Я-то уж выведу ее на чистую воду, – решил Лютый.

На рассвете, когда торговая улица еще только просыпалась, Лютый постучал в ворота усадьбы Веселина. Ждать пришлось долго. Наконец скрипнула входная дверь избы, кто-то прошел через двор.

– Кто там? – услышал Лютый полусонный голос ключницы.

– Ворося, открой, – попросил Лютый.

– Зачем?

– Как это? – опешил мужчина. – Я в дом брата пришел.

– Он здесь больше не живет.

– Не глупи, Ворося, потом раскаиваться будешь. Открой мне. Я весточку принес от Веселина.

По ту сторону установилась тишина, затем Лютый услышал, как щелкнула щеколда. Не дожидаясь, когда калитка откроется, он навалился на нее плечом и ворвался во двор. Ключница испуганно отскочила.

Лютый спокойно прикрыл за собой калитку, прошел в избу. В светелке сел на лавку за стол. Ворося прислонилась к косяку двери.

– Где Надежда? – Лютый огляделся.

– Спит в покойной. Не тяни, говори, зачем пришел.

– Я к себе пришел, – усмехнулся мужчина, – брат разрешил мне здесь жить.

– В эту избу Жихарь тоже средства вложил. Веселин и Белава в порубе. Значит, я хозяйка полновластная.

– Кто ж спорит? – усмехнулся Лютый.

Он встал, подошел вплотную к женщине. Она отшатнулась, но он удержал ее, схватив за локоть.

– Скажи, Ворося, как гридни узнали, что Ярина скрывается у Веселина?

– А мне откуда знать? – зашипела ключница. – Отпусти.

От близости женщины у Лютого закружилась голова. Он невольно притянул ее к себе и впился в мягкие податливые губы, ощущая под руками теплое полное тело. Насладиться поцелуем Ворося ему не позволила, оттолкнув от себя.

– Да как ты смеешь? Я – девица!

– Ворося, не подумай плохого. Я жениться на тебе хочу. Люба ты мне. И хозяйка из тебя хорошая выйдет.

Ключница презрительно скривила губы.

– Издеваешься ты надо мной, что ли? Чтобы я за убийцу собственного брата вышла? Не бывать тому никогда! Жаль, что тебя в поруб не бросили, как Веселина с Белавой. Пусть сгинут они там навеки. Но и ты жить не будешь!

Неожиданно Ворося сорвала с пояса Лютого нож и замахнулась на него, метя в сердце. Мужчина вовремя увернулся, обхватил женскую руку за запястье, отобрал нож.

Ворося закрыла лицо руками, бросилась к лавке, заплакала, опустив голову на стол.

– Значит, верные слухи ходят, что это ты предала Веселина, – удрученно вздохнул Лютый. – А я не верил…

– Ненавижу вас всех, – простонала сквозь плач женщина.

– Правильно. Только Веселин с Белавой ни при чем. Правильно тебе передали, я Жихаря, брата твоего, жизни лишил. Но поверь, нелегко у меня рука поднялась на товарища. Защищал я Белаву. Жихарь будто обезумел, на Белаву бросался, убить ее хотел. Что на твоего брата нашло? Не знаешь? Молчишь… А ты мне и вправду люба, я ведь вину свою перед тобой осознаю, поэтому и скрасить ее хотел, взяв тебя в жены. Не подумай, что мы смерть Жихаря от тебя скрывали из-за боязни признаться. Тебя расстраивать не хотели. Ведь ты не виновата, что брат твой таким оказался… Ворося, скажи хоть что-нибудь. Я ведь покаялся. Покайся и ты… Мы простим тебя, хоть и предала ты друзей.

Лютый с надеждой уставился на склоненную женскую голову. Ворося больше не плакала и даже не всхлипывала.

– Молчишь… ну молчи. Я пойду тогда. – Лютый шагнул к двери, но вдруг повернулся, снова с жалостью скользнул взглядом по ее русым волосам, вздохнул. – Я че приходил-то? Сказать хотел, что Белава и Веселин из поруба бежали. Можешь хоть сейчас отправляться к князю, только ни ему, ни тебе уже не достать их.

Лютый вышел. Ворося подняла заплаканное красное лицо, посмотрела ему вслед, затем снова уронила голову на руки.

Лютый прошел в покои, вынул из колыбели девочку. Надежда пошлепала губами, но не проснулась. Завернув ее в теплое покрывало, сшитое из беличьих шкурок, Лютый вышел из избы.

Часть четвертая

Яринина доля

Глава первая

Ярина быстро удалялась от Днепра: где пешком пройдет, где возница какой подвезет до ближайшей веси. В весях останавливаться боялась. Кто его знает, перевозчика этого, вдруг выдаст ее, направит погоню, поэтому ночевала где придется: в стогах сена или в заброшенных сараях.

Шла, не ведая, куда и зачем идет. Разные мысли бродили в ее голове. Может, Дар совсем в другую сторону поехал, а она лишь отдаляется от него? Родом Ярина с Псела, и Дара младенцем туда привезли. Но ведь Гордята мог умышленно его далеко от вотчины спрятать, чтобы недруги не нашли. И даже если вотчина находится у Псела, то все равно Ярина другой дороги, кроме как через Чернигов, не знала. И спросить не у кого: по эту сторону Днепра про Псел никто и слыхом не слыхивал.

До окрестностей Оргоща добралась быстро. Дорога знакомая, и мало что изменилось за этот год. И не только дорога прежняя, но и веси вокруг те же: убогие, нищие. После большого и богатого города Ярина с тоской смотрела на вросшие в землю лачуги с глиняными и соломенными крышами, на покосившиеся плетни и раскрытые скрипучие ворота тынов.

Изредка, когда очень хотелось есть, заходила в веси. Доброжелательные женщины, до самых морозов готовившие пищу во дворе на костре, охотно потчевали странницу.

О себе Ярина говорила мало, зато вдоволь наслушалась о житье баб, рано состарившихся от непосильной работы. Испокон веков повелось: кликнет местный князь воинов-смердов в поход, и уходят мужики, оставляя всю работу на жен, детей и стариков. Но какой спрос со старых и малых? А женщина – хорошая рабочая сила, да еще к тому же дающая приплод. И роптать нельзя – все так живут.

Бабы до того уработались, что ничего-то им уже не надо, было бы что поесть да чем тело прикрыть. Но и вернется муж из похода, легче ли бабе от этого? Как бы не так! Новая забота – мужа ублажать. А в благодарность что? Шелка да бархат, ласка да забота? Нет, так дорого женщин не ценят, а вот вожжи да мордобитие – получай.

Где уж тут женщине о себе думать, уходящую красу жалеть? Да и зеркал деревенские бабы отродясь не видали. Девица иногда в корыто с водой еще посмотрится, а уж замужней туда заглянуть недосуг.

Ох, забыла Ярина женскую долю, разнежилась в княжеских да воеводских хоромах, а теперь многое вспомнить придется, чтобы с голоду не умереть.

Почти добравшись до Оргоща, Ярина задумалась о том, куда ей идти дальше. Из Чернигова можно по реке в родные края добраться. Но в Чернигов идти боязно. Не забыла еще, как со сцепленными руками на княжьем дворе сидела. Да и река скоро льдом подернется, поздно куда-либо плыть, весны надо ждать.

Можно в Оргоще перезимовать, но где? Кто приютит женщину бездомную? Она и так уж людям врать устала, что от товарок отбилась, поэтому и в одиночестве до дома добирается. А чтобы одинокая женщина смогла зазимовать в городище, серьезная причина нужна.

Так ничего и не придумав, Ярина свернула в лес, чтобы переночевать в ветхой избушке, которую случайно увидела с дороги. Она стояла на полянке, окруженная редкими деревьями. Перед прогнившим крылечком находился старый колодец с деревянной бадьей. Сбоку избы, под невысоким навесом были сложены дрова. В самой избе имелся стол и лавки около стен. Маленькое оконце под самым потолком еле-еле пропускало сумеречный свет.

На ощупь Ярина добралась до стола и, пошарив руками, нашла лучинку в плошке и кресало. Выбив искру, она зажгла лучинку. Тусклый свет лучины осветил небольшое пространство. Под столом стояли туески. Заглянув в них, Ярина с удивлением обнаружила в одном соль, а в другом – гороховую муку.

Женщина разожгла перед избой костер, поставила на огонь котелок с гороховой похлебкой. Похоже, избушка охотничья. Если не объявится неведомый хозяин и не выгонит ее, то, пожалуй, здесь можно переждать, пока санный путь не установится. Бродить в осеннюю сырость и слякоть по весям не больно-то приятно.

Поужинав уже в кромешной темноте, Ярина залила костер водой и вернулась в избу. Поскольку она ее не протопила, было холодно, но на лавках лежали ветхие пыльные шкуры. Встряхнув их, Ярина забралась на лавку, завернулась в шкуры и прикрыла глаза. Лучинку не тушила, страшась темноты и одиночества больше, чем пожара. Впрочем, лучина стояла в плошке с водой и, догорев, погасла бы сама.

Ярина спала неспокойно, часто просыпалась и прислушивалась к жутким ночным звукам, доносившимся из лесной чащи, меняла лучинку. К тому же ныли груди. Молоко уже не капало, и женщина давно сняла повязку, перетягивающую груди, но почему-то с каждым днем боль в них усиливалась, каждое прикосновение было пыткой.

Забывшись сном в очередной раз, она услышала странный звук, проникающий сквозь дремоту. Вскочила и, оправившись ото сна, ясно различила протяжное ржание коня.

Ярина посмотрела на лучинку: она почти уже догорела и давала мало света. Потушив ее совсем, женщина добралась в темноте до двери, прислушалась. Тишина. Померещилось ей, что ли? Откуда ночью в лесу конь? Никак волколак[48] ее тревожит. Но если это нечистая сила, то и в избушке от нее не скрыться.

Ржание раздалось снова, уже около самого крыльца. Ярина пошарила возле порога рукой, нащупала топорик, схватила его, занесла над головой, прочитала заклинание от всякой напасти и ногой быстро распахнула дверь.

Почти сливаясь с темнотой, возле крыльца стоял конь. На нем полулежал, безжизненно свесив ноги, мужчина. Ярина, осмотревшись с опаской по сторонам, решилась спуститься с крыльца.

Подойдя к коню, стоявшему смирно и терпеливо дожидавщемуся помощи от человека, Ярина приподняла голову мужчины: его щека была изуродована рваной кровавой раной.

Она принялась стягивать мужчину с седла, но он оказался очень тяжелым. Она отстегнула меч, убрала налучник[49] с пояса и со спины – колчан, сняла с плеч тяжелую меховую накидку и только после этого смогла с трудом стащить мужчину наземь. От удара раненый мучительно застонал, но в сознание не пришел. Волоком она подняла его на крыльцо, втянула в избу, закрыла дверь. Пробравшись к столу, зажгла новую лучинку, поднесла ее к лицу мужчины. Сверкнула сережка – свернутая змейка, и, несмотря на обезображенную щеку, Ярина сразу узнала князя Бажана.

Рубаха на груди и рукава пропитались кровью, превратившись в запекшуюся корку. Ярина смело разорвала материю, обнажив рваные раны – явные следы звериных когтей. Раны не были смертельными, но мужчина, видимо, потерял много крови, поэтому не приходил в сознание.

Нагрев воды, Ярина отмочила раны, отодрала от них куски прилипшей ткани, промыла, соединила края рваной плоти. Остатки мужской сорочки разорвала на ленты и перевязала князя.

Закончив перевязку, устало опустилась на лавку. Что же делать теперь? Если бы он был простой смерд, она и переживать не стала бы, позвала бы утром кого-нибудь на помощь. А вот связываться с людьми знатного рода не хотелось. Он ведь может ее в благодарность за старания обратно в Чернигов отослать. Или еще какая блажь придет ему в голову. Обвинит во всех смертных грехах, в злодействе-колдовстве, ведь конь именно к ее крыльцу пришел ночью, вместо того чтобы домой податься. С другой стороны, может, изба эта князю и принадлежит и конь знал, куда шел. Тогда еще страшнее: что она делает в чужой избе? Как доказать одинокой женщине, что у нее нет дурных намерений?

Ярина посмотрела на неподвижно лежащего мужчину и откровенно залюбовалась им. Даже перевязанная щека не портила красоты: правильные черты, длинный нос с высокой переносицей, рыжие кудри и ровно подстриженная бородка, чуть спутанная после промывания раны водой. Ярина распрямила бородку, нерешительно погладила ее, чувствуя нежными пальчиками жесткость волосков. Благодаря высокому росту и крепкому телосложению даже в этом беспомощном состоянии в мужчине чувствовалась недюжинная сила, внушающая уважение.

Раненый застонал, заметался. Ярина положила ладонь на лоб и огорчилась: поднялся жар. Еще не хватало, чтобы он умер от лихорадки. Срочно нужна помощь. А что Ярина сделает одна, без трав и мазей?!

Она решительно встала, схватила мужчину под мышки и вновь поволокла из избы. Конь смиренно стоял у крыльца. Будто почувствовав желание женщины, он опустился на передние ноги, и ей удалось перекинуть его через седло.

Ярина набросила на князя накидку, пристегнула меч к его поясу, а колчан и налучник закинула себе на спину.

Подхватив коня под уздцы, она зашагала к дороге.

Ярина успела вместе с рассветом дойти до небольшой веси, у первой же избы остановила коня, привязала его к плетню. Дотронулась рукой, прощаясь, до рыжих волос князя. Узнает ли она когда-нибудь, что с ним станет? Выживет ли он? Душа рвалась остаться, не покидать раненого в столь трудный час, но трезвая голова требовала бежать как можно дальше.

Ярина положила колчан и налучник около ног коня и потянулась губами к лицу мужчины. Она поцеловала его в бледные потрескавшиеся губы, нехотя оторвалась от них и невольно отшатнулась – на нее смотрели бездонные глаза, втягивая в глубокое серо-зеленое озеро.

У женщины подкосились ноги, она чуть не рухнула на землю. Попятилась, хотела бежать, но, вспомнив, что раненый беспомощен, кинулась к двери избы, громко постучала в нее и метнулась в заднюю калитку на огород, побежала к лесу, стараясь быстрее скрыться из виду.

Раненый вздохнул и прикрыл глаза, а когда вновь открыл их, вокруг суетились люди, охала старая толстая женщина. Двое мужчин стали стягивать его с коня. Князь так и не понял: то ли ему привиделась красавица с ночными волосами и вечернего неба глазами, то ли нет? Явь он видел или в бреду был?

Глава вторая

Ярина брела вдоль дороги, утопая в рыхлом снегу. Днем пошел снег, закружила вьюга, а ближайшего селения и не видно даже. Женщина настойчиво продвигалась вперед, решив про себя, что хоть ползком, но доберется до людей, не позволит себе замерзнуть на дороге.

Наконец, когда она уже отчаялась найти пристанище и молила богов дать еще хоть капельку силы, чтобы не упасть, невдалеке замелькали тусклые огоньки, еле видные в быстро сгущающихся сумерках зимнего дня.

Ярина не помнила, как добралась до крайней избы. Вьюжила, завывала пурга, крыльцо замело. Она присела, не в силах постучать в дверь, съежилась, спрятала замерзшие руки под кожух, поближе к теплому телу, закрыла глаза.

Прошло немного времени. Дверь открылась, и на крыльцо вышла пожилая женщина. Увидев прикорнувшую фигурку, всплеснула руками, позвала, повернув голову в избу:

– Ой, Незвана, посмотри-ка, гостья к тебе.

Из избы выскочила молодая женщина. Удивленно вскрикнув, она стала тормошить Ярину за плечи, но та не открывала глаз.

– Давай ее в избу занесем, – предложила Незвана.

Женщины втащили Ярину в теплое помещение.

– Замерзла-то как, – сочувственно произнесла пожилая, – умрет, наверное. Ну, поздно уже. Пойду я.

– Не уходи. Помоги мне растереть ее.

– Ох, не пустит меня мой мужик домой. Скажет, где припозднилась, туда и ступай. Ну да ладно. Нагрей воды, пока я ее раздевать буду.

Женщина проворно стянула с Ярины кожух, сняла рубаху, оголив холодное тело. Незвана принесла корыто с водой, тряпки. Вдвоем они стали растирать Ярину.

– Смотри, – удивленно воскликнула молодая, дотронувшись до плотных тугих грудей женщины, – как у нее груди покраснели.

– Да, видать, грудница у нашей странницы. Уж не к Бабке ли она шла?

– Это к ворожейке-то?

– Ну да. Она, говорят, грудницу хорошо лечит, многих баб от смерти спасла. И у этой, видать, ребеночек умер, вот и прознала про знахарку, пошла, да пурга, будь она неладна, в дороге застала.

Растерши Ярину, женщины натянули на нее рубаху, положили на лавку, накрыли шкурами.

– Ну, все, мне пора, а то мужик ругаться станет, – собралась пожилая.

– А может, к Бабке ее повезем? Жалко ведь, если умрет.

– Что ты, Незвана, буран какой на дворе. Зги не видно. Заплутаем на ночь глядя.

– Да ведь Бабка рядом живет, в соседней веси. Не заблудимся.

– Нет уж. Мне, конечно, тоже бабу жалко, но своя жизнь дороже. Подождем до утра, авось не помрет.

Пожилая женщина накинула на голову большой плат, вышла. Незвана заботливо подоткнула шкуры под бочок Ярины и улыбнулась, заметив, что больная открыла глаза.

– Очнулась?

Ярина кивнула.

– Вот и ладненько. Кушать хочешь?

Ярина отрицательно покачала головой.

– Тогда попей, – Незвана поднесла к ее губам плошку с теплой водой.

Ярина выпила, почувствовав, что наконец начинает согреваться. Все время, пока женщины ухаживали за ней, она была в сознании, но глаз не открывала, боясь, как бы ее не выпроводили, но теперь, после ухода строгой пожилой женщины, успокоилась.

– Тебя как звать?

– Ярина.

– А меня Незвана. Это защитное имя, но я к нему привыкла больше, чем к настоящему. И ты меня так зови. Ты к ворожейке шла, да?

Ярина кивнула, решив ничего не отрицать: легче разговаривать, когда про тебя другим все ясно.

– Мы завтра тебя отвезем к ней, если пурга закончится.

– А ты кто? Одна живешь?

– Одна теперь, – улыбка резко сползла с лица женщины, – мужа я седмица не прошла как похоронила. Медведь-шатун его заломал.

– И детей нет? – посочувствовала Ярина.

– Да я только в эту Купалу замуж вышла, не успела еще родить. У меня муж хороший был, охотник, избу вот нажил, добро. Я ведь сама родом из Оргоща, родители мои, братья и сестры там живут. Меня покойный муж давно заприметил, но я маленькой была, все ждал, когда подрасту. Жить-поживать бы нам, а вишь как все обернулось? Теперь я вдова. А женщина, которую ты видела, золовка моя.

На глаза Незваны навернулись слезы. Она села напротив Ярины на низкую лежанку, смахнула слезы платочком и принялась расплетать косу.

– Да чего слезы разводить, – одернула сама себя. – Спать пора, ночь уж, а у меня все лучинка светит.

Ярина смолчала. Она тоже вдова, но надо ли рассказывать об этом? Незвана привстала, потушила огонь, легла на лежанку.

В голове Ярины вертелся вопрос, не давал забыться.

– А медведь давно объявился? – вспомнила она: не от него ли и князю досталось?

– Нет, недавно, – оживилась Незвана и будто мысли гостьи прочитала: – Сегодня и князя мимо нас провезли в Оргощ. Говорят, он этого шатуна убил, но сам до того обессилел от ран, что еле до человеческого жилья добрался.

Хорошо, что в темноте молодка не видела, как Ярина невольно улыбнулась.

– А что еще говорят? Он жить будет?

– Про это не знаю. Ты лучше о себе расскажи. Чего молчишь, а? Спишь, что ли? Ишь ты, уснула уже. – Незвана сокрушенно покачала головой и повернулась на бочок.

Поднявшись с рассветом, Незвана первом делом подошла к гостье. Ярина горела в лихорадке. Волосы слиплись, шкуры были сброшены на земляной пол.

– Тебе хуже? – посочувствовала вдовица.

– Груди болят, – ответила Ярина, превозмогая боль.

Незвана накинула плат и выскочила из избы. Вскоре она вернулась в сопровождении золовки.

– Что делать? Умрет ведь. Попроси мужа отвезти нас к Бабке.

Вскоре к избе подъехал пожилой мужик. Старая лошадь, пахать и сеять на которой уже было невозможно, для перевозок еще годилась и терпеливо дожидалась, пока вывели Ярину, посадили в сани. Вместе с ней сели Незвана и ее золовка.

Несмотря на пургу накануне, первого снега намело не так много, и лошадь довольно скоро довезла их до небольшой веси, в которой жила повивальная Бабка, знаменитая лечением женских послеродовых болезней.

Осмотрев покрасневшую распухшую грудь, Бабка жалостливо спросила:

– А ребеночек-то где у тебя, милая?

– Нету, – простонала Ярина.

– Умер, сердечный.

Бабка сочувственно покачала головой, и женщина не стала ее переубеждать.

– Ну вот что, – обратилась Бабка к провожатым Ярины, – мне помощники нужны. Ты, мужик, иди протопи жарко вон ту избушку у реки, а вы, женщины, поможете мне болезнь изгонять.

Вскоре повитуха, Незвана и ее подруга завели Ярину в жаркую избу, раздели. Бабка достала конопляные веревки.

– Это зачем? – забеспокоилась Ярина.

– Слушай меня, бабонька, внимательно, – наставительно заговорила старуха. – У тебя груди болят оттого, что молоко в них застоялось. От этого многие женщины в страшных мучениях помирают. Если хочешь жить, не сопротивляйся.

Затем бабка указала на врытый в землю столб и обратилась к притихшим женщинам:

– Что бы я ни делала, ни о чем меня не спрашивайте и делайте все, что скажу. Привязывайте ее к столбу.

Женщины мигом подхватили Ярину под руки и потащили. Ярина испугалась, стала изо всех сил отбиваться, но где ей, больной, справиться с двумя здоровыми женщинами. Ее быстро скрутили и привязали к столбу. Старуха взяла два больших камня, нагрела их на каменке и стала растирать ими Ярине груди. Боль была невыносимой. Ярина закричала, но проворная старуха, на миг прекратив изуверство, быстро засунула ей в рот кляп.

Незвана, стоя рядом, не отрываясь смотрела на мучения женщины и плакала. Только мысль о возможной смерти удерживала ее от желания прекратить эту пытку. Ее золовка, не выдержав, выскочила из избы.

Ярина еще видела, как из ее груди потекло густое молоко, затем противная, серо-желтая, вязкая, дурно пахнущая жидкость, а когда показалась кровь, она уже ничего не чувствовала, потеряв от боли сознание.

Очнулась Ярина в санях. Открыв глаза, она увидела ярко мерцающие на темном небосводе звезды.

– К морозу, – еле слышно прошептала она, вспомнив вдруг наставления волхва.

– Что? – встрепенулась Незвана, низко наклоняясь к больной, но та уже снова впала в забытье.

После кровавых событий, взбудораживших Киев осенью, княгиня, вновь и вновь переживая неудачу, много думала, вспоминала, перебирала в памяти каждое запомнившееся слово, каждое действие, выискивая предателя, но не находила его. Зато все больше убеждалась, что дело было выигрышным, просто они поторопились и вовлекли в заговор много ненужных, непроверенных людей.

После неудачной попытки захвата власти жизнь княгини превратилась в сплошные мучения. Она и раньше не была радостной, а сейчас Аскольд приставил к ее покоям стражу, которая, кроме ключницы и сенной девки, никого к ней не допускала. Куда бы княгиня ни желала пойти, надо было спрашивать разрешения у князей, что выводило ее из себя.

Возмущаться княгиня боялась, хорошо помня горящий ненавистью взгляд мужа, когда ему стало известно о мятеже. Тогда ее и ключницу посадили в холодный и грязный поруб, чтобы они не сообщили воеводе, что заговор раскрыт.

Женщина осознавала, что смерть любимого на ее совести, переживала и мучилась из-за этого, и успокоить ее могло лишь одно – месть. К тому же Аскольд продолжал искать Ярину, и княгиня не сомневалась, что рано или поздно он найдет ее и женится. Но даже если Ярина сгинула навечно, княгине успокаиваться нельзя. Если уж князь задумал избавиться от жены, то непременно сделает это.

С наступлением зимы затворничеству княгини вышло послабление. Аскольд уехал со своей дружиной в полюдье, оставив в Киеве отряд со старшим мужем во главе. Старший муж не мог непочтительно обращаться с княгиней и разрешил ей не только передвигаться по княжеской усадьбе, но и выходить в город, правда, в сопровождении стражи.

Много передумав, княгиня наконец нашла единственный и верный способ мести. Теперь она никому больше не доверяла, все более уверяясь, что только дядя-волхв надежен и сможет помочь ей в столь трудном деле.

Испросив разрешения у старшего мужа навестить волхва, княгиня поехала на Красную Горку. Стража, приставленная к ней, дальше подножия холма идти побоялась. Княгиня, зная, что никто из христиан и близко не подойдет к капищу Перуна, спокойно выложила старцу свою задумку, не тревожась о наличии чужих ушей.

Дядя похвалил ее за смекалку:

– Стоящее ты дело задумала. Санный путь уже восстановлен, так что я отправлюсь в дорогу хоть завтра. Будь спокойна. Я сделаю все как надо, лишь бы старческие годы не подвели…

Удовлетворенная княгиня вернулась в город, а волхв, не мешкая, собрался в дорогу. Путь ему предстоял нелегкий, в далекий Новгород, на поклон к князю Олегу. Ни годы, ни старческие болезни не могли остановить его в желании поквитаться с князем-христианином, поправшим его Перуна.

Глава третья

882 г. (от Р.Х.)

Ах, Масленица, любимый праздник. Зима на исходе. Яркое солнце на синем небосводе. Может, будут еще завывать метели и морозец не захочет уступать оттепели, но уже знаешь: весна не за горами, скоро, скоро наступят теплые летние дни, и предчувствие нового счастья наполняет сердце.

Такое настроение испытывала Ярина, ходко шагая вместе с Незваной в Оргощ на праздничное народное гулянье.

Всю зиму Ярина прожила у Незваны. Сначала долго болела, и хозяйка ухаживала за ней. Поправившись, Ярина робко попросила разрешения перезимовать, страшась получить отказ: золовка Незваны давно советовала распрощаться с гостьей-нахлебницей. Но, оказывается, вдова тоже боялась, что Ярина уйдет, и очень обрадовалась ее решению остаться.

– Живи, сколько хочешь, – великодушно разрешила она, – мне с тобой не одиноко. Сама судьба направила тебя ко мне. Мы с мужем не бедно жили, и запасов еды нам с тобой до лета хватит. А там видно будет, что делать.

– Тебя мне тоже судьба послала, – печально вздохнула Ярина и решилась поведать доброй женщине о том, как оказалась в ее веси.

После откровенного разговора они сдружились еще больше, вместе работая по дому или занимаясь прядением. Вскоре Незвана узнала, что ждет ребенка, и Ярина всячески старалась оказывать заботу своей нежданной благодетельнице.

Незвана оказалась веселой и жизнерадостной женщиной. Колядки они провели дома, выдерживая траур по мужьям, но на Масленицу вдовицы не выдержали и решили отправиться на гулянье в Оргощ, благо городище находилось рядом: всего полдня пути.

В городище остановились у родителей Незваны, которые жили в низкой полуземлянке вместе с сыном и его семьей. Несмотря на тесноту, никто не зароптал на женщин, когда они неожиданно заявились в гости.

Всю Масленичную седмицу с утра пекли блины. Ярина и Незвана наедались до отвала и шли на гулянье, попутно заходя ко всем родственникам. Все братья и сестры тепло принимали сестрицу с ее подругой, приглашали к столу, угощали пирогами и медом.

Все родственники, будто невзначай, за столом вспоминали о завидных женихах, живущих по соседству. Хозяйство Незване досталось крепкое, зажиточное. Да и сама она привлекала мужчин ладной фигурой, открытым добрым лицом, белозубой улыбкой. Но Незвана весело отнекивалась от любого предложения, превращая все в шутку.

– Знаю, конечно, одной мне не прожить, – доверительно шептала вдова Ярине, – но и связывать свою жизнь с первым попавшимся человеком не хочу. Куда мне теперь торопиться? Погуляю, осмотрюсь, тогда и подумаю о новом замужестве.

– Это верно, – соглашалась Ярина, для которой замужество казалось теперь чем-то далеким, призрачным, никакого отношения к ней не имеющим.

Ежедневные гулянки, пляски, кулачные бои, игры, скоморошеские потехи, катанье с ледяных горок развеселили молодых вдовиц. Ярина в эти дни позабыла обо всех горестях, радуясь от души и солнцу, и близкой весне, и, что греха таить, тому, что многие молодцы по-прежнему заглядываются на нее. Разумеется, сама она не выходила за рамки приличий, оставаясь строгой и нравственно чистой, соблюдая вдовью честь.

Седмица пролетела быстро, незаметно. Прошел и последний день Масленицы – проводы, когда веселящийся народ сжег чучело Масленицы, отпраздновав таким образом победу весны над зимою. После Масленичной недели начиналась Комоедица – праздник в честь лесного хозяина, медведя.

Ярина и Незвана покидать гостеприимный Оргощ не спешили и остались на Комоедицу, и в первый день праздника уже с утра веселились на гулянье.

Посередине большой площади молодой волхв исполнял танец пробуждающегося медведя. Танец требовал искусного мастерства и почти волшебного воображения, поэтому не был доступен простым смертным.

Ярина с замиранием сердца следила за гибкими движениями волхва. Парень очень напоминал Дара, и незаметно настроение женщины стало портиться, хотя сам танец пробуждал к жизни, обещая ее победу над смертью.

Появились скоморохи с большим ручным полусонным медведем. Поглазеть на него собралась огромная толпа – не протолкнуться.

Медведь потанцевал, похлопал сам себе в ладоши и сел на задницу, терпеливо дожидаясь угощения. Теперь можно было приступать к обычному ритуалу гадания. Беременные женщины подходили по одному к медведю. Скомороху отдавали монету, а лесному хозяину протягивали подношения: мед, блины, лепешки. Если медведь, откушав лакомство, довольно мычал, то это означало, что женщина носит мальчика, если рычал – девочку.

Подошла к медведю и Незвана, дала лепешку с медом и замерла. Медведь добродушно замычал. Незвана счастливо рассмеялась, довольная гаданием. Медведь – хозяин леса, судьбу не обманет.

– Я рада за тебя, щур-щур, чтоб не сглазить, – улыбнулась Ярина.

– Ярина? – вдруг услышали они удивленный возглас.

Женщина обернулась: перед ней стоял Добрята, обнимая за плечи жену Зборка.

– Вот так встреча! – радостно воскликнул парень.

Ярина испугалась, стала пятиться назад, но парень вовремя схватил ее за руку.

– Не убегай, Ярина. Я знаю, что виноват перед тобой, поэтому и обрадовался встрече. Хочу попросить у тебя прощения. Я должен был поверить тебе тогда. Прости.

– А Зборк где? – Ярина затравленно оглянулась.

– Так ты ничего не знаешь? – нахмурился Добрята. – Его и Найду убил бобыль. Он их ночью застал за греховным занятием. Вскоре после вашего бегства Найда вышла замуж за бобыля, а сама, оказывается, гуляла со Зборком. Когда дядя порешил их обоих, он нам рассказал, как украл монеты, чтобы Найда вышла за него замуж. Конечно, право мужа наказывать полюбовников, но простить дяде смерть Зборка отец не смог и выгнал его из дома. Прости меня, Ярина, я не смел сомневаться в твоей честности…

– Да что уж там, – женщина великодушно махнула рукой, – что было, то прошло.

– Ярина, я так рад, очень рад, что увидел тебя вновь. Я весь извелся, думая о нас с тобой. Я должен все исправить. Выходи за меня замуж. Только ты теперь будешь младшей женой, – Добрята ласково посмотрел на девицу, прижавшуюся к его боку. – Ты видишь, я женился на вдове Зборка.

Удивительно, но Ярина, узнав о женитьбе бывшего жениха, не испытала ни ревности, ни обиды.

– Вижу. Я тоже рада, что мы увиделись. У меня будто камень с души свалился. Я ведь очень переживала тогда, а потом вышла замуж. Мой муж погиб. Спасибо тебе за предложение, но я пока не думаю о новом замужестве.

Ярина заметила, что при этих словах жена Добряты вдруг приосанилась и гордо подняла голову.

– Почему, Ярина? – нахмурился молодой купец. – Я тебе уже не люб? Или ты не можешь простить меня?

– Не обижайся, Добрята, но ты тут вообще ни при чем. Обида на тебя давно ушла из моего сердца, да и столько всего было за это время, что я и не вспоминала о тебе. А как вы в Оргоще оказались? – Ярина перевела разговор, желая уйти от неприятного объяснения.

– Я по делам торговым приехал, заодно и Комоедицу решили здесь справить. В Оргоще и в окрестностях у меня много родственников с материнской стороны.

– Добрята, нам пора, – затеребила его жена, осознав, что никакой угрозы для ее безоблачного счастья бывшая невеста мужа не представляет и можно с ней не церемониться.

– Мы хотим к медведю подойти, – виновато объяснил парень, как бы извиняясь за жену, и снова тепло той улыбнулся.

– Кто это? – спросила Незвана, когда Добрята с женой удалились.

– Да так, – махнула Ярина рукой, – жених мой бывший. Давняя история и не очень веселая. Я тебе потом ее расскажу.

– Уж очень парень этот на нашего старосту смахивает, – задумчиво произнесла Незвана.

Ярина хотела ответить, что может быть староста один из родственников Добряты, но прямо перед ней возник воин в богатой накидке, подбитой куньим мехом, – и она замерла. Мужчина был так близко, что Ярина заметила на его щеке шрамы от когтей зверя.

Воин равнодушно скользнул взглядом по двум вдовушкам и прошел мимо. За ним двигалась небольшая свита мужей.

Ярина уставилась в спину князя, умоляя: «Обернись», – и ругала себя за то, что вот он был рядом, а она не смогла ничем привлечь его внимание. Ну почему она такая нерасторопная? Почему не окликнула его? А что бы она сказала? Я – женщина, которая подобрала тебя в лесу и привезла к людям?! Смешно.

Вдруг, будто почувствовав, что за ним наблюдают, князь резко обернулся, и глаза их встретились. Ярина поняла, что он узнал ее. Мужчина сделал шаг ей навстречу, но в это время кем-то обозленный медведь разъяренно зарычал, и толпа людей всколыхнулась, отваливая от него.

Все смешалось: крики, взвизгивания, рычание перепуганного медведя. Женщины падали, протягивали руки, ища опоры и помощи. Хорошо, что Ярина и Незвана стояли на краю толпы, но все же досталось и им: их толкали, и Незвана раза два упала в грязный снег.

Выбравшись из давки, Ярина облегченно вздохнула, но Незвана вдруг схватилась за живот, побледнела.

– Что с тобой? – обеспокоилась Ярина.

– Не знаю…

Они еле добрались до избы родителей. Рези и боли в животе не прекращались. До вечера Незвана плакала и корчилась от боли. Вызвали ворожею, которая долго и нудно читала заклинания. Затем дала попить какой-то отвар и, так ничего толком не сказав, удалилась. У Незваны между тем началось кровотечение.

– Ее надо везти к Бабке, – сказала Ярина.

– Надо, – согласился старый отец и побежал к старшему сыну, у которого в хозяйстве имелась лошадь.

К повитухе приехали ночью. Бабка, услышав шум, встретила их на пороге. Узнав, что произошло, она с сомнением покачала головой.

– Погибший плод выходит вместе с кровью, но он может выйти не весь, тогда она умрет.

– Что же делать? – Ярина беспомощно смотрела на повитуху, но та молчала.

– Надо баню топить, – догадалась Ярина.

– Что ты, – замахала на нее старуха, – ночью только черти в бане моются да банник. Весь народ взбудоражится, и мне житья здесь не будет. Подождем до утра.

– Да она умрет, пока мы ждать будем!

Ярина побежала к маленькой избушке у речки. Вскоре из двери и из всех щелей повалил дым. Старики-родители беспомощно топтались возле саней, где, съежившись, сидела Незвана. Бабка от греха подальше ушла в избу, плотно закрыв дверь.

Глубокой ночью баня согрелась. Ярина ввела в парное помещение Незвану и немилосердно стала хлестать ее веником. Повитуха принесла ковш с травой.

– Выпей. Настой этот женщины просят, чтобы от нежеланного плода избавляться. Он чрево сокращает.

Незвана выпила и снова легла на полок, теряя сознание от боли, пара и жары.

К утру женщины, обессиленные, выползли из мыльни. Незвану сразу подхватили и понесли в избу, где повитуха и Ярина помогли ей исторгнуть плод.

– Хорошо, – успокоила всех Бабка, – вроде он вышел полностью. Будем надеяться, что женщина выживет.

Глава четвертая

Незвана поправлялась долго. Она похудела, истощилась. Ярине казалось, что утрату дитяти вдова переживала больше, чем гибель мужа. Лишь только миновала угроза смерти, родители уехали, оставив женщин одних. Душевная болезнь дочери их уже не волновала. Но Незвана, казалось, ничего не замечала, все молчала или плакала.

Сошли весенние воды, травы покрыли землю, листочки – деревья, а Незвана все страдала.

Весной Ярина принялась собирать травы, готовить мази и отвары. Напоив Незвану восстанавливающими силу настоями, она наконец подняла ее на ноги. Потом Ярина вылечила еще несколько человек от незначительных недугов, и слава о ней как о знахарке разлетелась по окрестностям. Ярина обрадовалась – не век же сидеть на шее у сердобольной подружки, пора и самой зарабатывать на хлеб.

Собирая травы, Ярина полностью предавалась печальным думам о своей жизни, вновь переосмысливая все, что произошло с нею за год.

Каким человеком был Гордята? Она была за ним замужем, но так его и не поняла. Любил ли ее муж? Теперь, по прошествии времени, ей казалось, что любил, но полной уверенности в этом не было. Тогда зачем он женился на ней? Конечно, после замужества жизнь ее превратилась в сплошные мучения, но только ли Гордята был виноват? Любила ли она его? Разумеется, она была счастлива, что вышла замуж за богатого воеводу. Разве это не мечта любой нормальной девицы? Но, сравнивая двух любовников – князя и воеводу, – приходила к мнению, что князь намного ласковее и спокойнее относился к ней, чем муж. Любовь Гордяты походила на животную страсть. Даже сейчас она невольно вздрагивает, вспоминая о его ненасытности. Но самое постыдное, пришлось признать Ярине, заключалось в том, что ей нравились оба, и Гордята, и князь, и оба приносили ей удовольствие.

Невольно мысли с мужа и Аскольда переходили на оргощского князя. Она перебирала в памяти все их случайные встречи, и перед ее глазами постоянно, словно воочию, стоял мужчина в бархатной накидке, со шрамом на щеке, с мечом на боку. Образ был настолько явным, что невольно приводил Ярину в трепет, когда она представляла себя в его объятиях.

Неужели она так порочна, что даже воспоминания приводят ее к желанию любовных утех? Не успев побыть вдовою и полгода, она думает о новой страсти, о новой любви, о человеке, которого видела всего два-три раза. Но оргощский князь действительно подобен наваждению, и от мыслей о нем никуда не скрыться. Он почти каждый день стал являться ей во снах, настолько прочно думы о нем засели в ее голове.

Ярина понимала, что сама виновата в том, что допустила князя до души, – может, он как человек вовсе не так хорош, как она думает, может, он еще хуже, чем Гордята, – но ничего поделать с собой не могла, вновь и вновь предаваясь тайным грезам.

Ярина, мысленно переживая события своей жизни заново, никогда не думала о дочери. Тот маленький комочек, который она один раз подержала в руках, не вызвал в ней никаких материнских чувств, и сейчас ребенку не было места в ее воспоминаниях. Ярина не ужасалась своему равнодушию. Просто вообще не думала об этом, уверовав раз и навсегда, что в далеком Киеве у Белавы дочери будет намного лучше, чем здесь, рядом с нею, когда она сама не знает, что с ней будет завтра.

Незвана, попив настой из первых весенних трав, быстро восстанавливала силы, но печаль не покидала ее.

– Незвана, пойдем завтра в Оргощ на торжище, – предложила как-то Ярина, чтобы развеселить подружку. – У меня монетки еще остались от прежней жизни, купим себе диковинку какую-нибудь или паволока заморского на навершники. Родных твоих навестим. Соскучилась небось по братьям-сестрам?

– Да ну их, – махнула рукой Незвана.

Ярина приуныла. Незвана, заметив это, почувствовала угрызения совести. Ярина делает все, чтобы угодить ей, а она еще издевается – то ей не этак и это не так.

– А вообще-то, Ярина, на торжище я с удовольствием схожу. Люблю на заморских купцов смотреть.

Ярина обрадовалась: наконец-то подружка отошла от зимнего холода и проявила тягу к жизни.

Оргощское торжище встретило вдов шумом, гвалтом и разношерстной толпой. В этот день заморских купцов не было, но все равно было весело. Бойко выкрикивали свой товар крестьяне из окрестных весей, давали представление скоморохи, пели гусляры, боян предсказывал судьбу.

Незвана охотно бродила по рядам, с интересом рассматривала полотна крашенины и тонкие льняные ткани. Ярина, глядя на подругу, радовалась, что смогла отвлечь ее от горьких дум.

Торжище – не только место для торгов и увеселений, но и сбор сплетен и новостей. Узнала Ярина, что город Любеч захватили какие-то варяжские воины с князем Олегом во главе. Слух этот толковали на разные лады.

– Олег, добрый воин, прибыл с Новгорода на собственных ладьях. Говорят, мальца какого-то при себе таскает.

– Это не малец, – спорят другие, – это наследник Новгородского стола Игорь, покойного Рюрика сын. Олег при нем опекун.

– Ну это неважно, главное, сила у Олега грозная, несметная. Князек в Любече не стал с ним воевать, сдал город без боя.

– Про это я тоже слышал и еще слышал, что Олег подстрекает всех окрестных князей идти на Киев-град.

– Ишь куда замахнулся, – засомневались вокруг, – да Киев – крепость неприступная, ее с ходу не взять.

– Так ведь и знающие мужи Олегу не советуют к Киеву подступать…

Ярина слушала внимательно обрывки разговоров, и когда речь заходила о Киеве, сердце болезненно сжималось от дум о Белаве и дочери. Она так увлеклась разговором, что не замечала взглядов мужчины, стоящего неподалеку.

Князь Бажан смотрел на нее и думал о том, насколько красива и совершенна эта женщина. Плат ее сбился на макушку, обнажив иссиня-черные волосы и высокий открытый лоб, лицо украшали черные дуги бровей и изящный нос.

Сколько раз он думал о том, что эта женщина не существует, что она лишь плод его воображения. Но почему тогда она приходила в его сны, заставляя просыпаться в поту от горячего желания? Теперь он видел ее воочию и уже хотел шагнуть к ней, но какой-то мужик, вероятно муж, цепко схватил женщину за руку, как свою собственность.

Князь разочарованно отвернулся. Глупец, разве может такая краса ходить по земле свободной! Женщина принадлежит другому, и ни к чему пялить на нее глаза. Пора выбросить ее из головы раз и навсегда.

Ярина вздрогнула, когда грубая холодная рука схватила ее повыше локтя. В лицо дохнуло перегаром. В нечесаном и немытом мужике Ярина с трудом признала бобыля из Чернигова.

– Попалась, ведьма, не уйдешь от меня, – прошипел он со злобой.

– Чего тебе надо? – испугалась женщина. – Отпусти меня.

– Ну уж нет, я тебя по всей северянской земле искал не для того, чтобы только посмотреть.

На них стали с удивлением оглядываться, бабы зашушукались. Вокруг быстро собиралась толпа. Ярина огляделась, ища поддержки, но Незвана куда-то исчезла.

– Да что я сделала плохого? Это ты меня подставил, на смерть хотел брата моего отправить…

– А кто в этом виноват? Не появились бы вы у нас в Чернигове, ничего бы не было. А мне из-за тебя пришлось убить женушку мою любимую, девочку красу ненаглядную, – по грязным щекам мужика потекли крупные слезы.

– О чем ты говоришь?

Ярина почувствовала, как душа холодеет от догадки: бобыль сумасшедший. Но как доказать это людям вокруг, с интересом наблюдавшим за перепалкой между мужиком и бабой?

Если он сейчас крикнет, что она ведьма, воровка и убийца, люди и разбираться не станут, растерзают ее без всякого княжеского извода. Таков уж закон – муж всегда прав.

Ярина резко крутанулась и толкнула бобыля в грудь. От неожиданности он екнул и выпустил ее из рук. Ярина кинулась в толпу, которая невольно разомкнулась, пропуская ее. Вскоре она затерялась среди людей. Бобыль бросился за ней следом, но не догнал, с досады сорвал с головы шапку и шмякнул ее об землю.

Необычный шум за спиной привлек князя. Он обернулся как раз в тот момент, когда черноволосая красавица толкнула мужика и юркнула в толпу. Эта женщина не переставала его удивлять. Зачем она сбежала от мужа? Или этот грязный мужик вовсе ей не муж? Тогда что может быть общего между ними?

– Хватит с нас развлечений, – решила Незвана после того, как подруга рассказала ей о встрече с бобылем. – Больше никуда ходить не будем. И вообще, нам надо жить как можно незаметнее и тише.

Но с этого дня жить незаметно им уже никак не удавалось, как будто происшествие на торжище разрушило безмятежное состояние и открыло полосу тревог и невезения. Куда бы Ярина ни пошла, что бы ни делала, везде за ней наблюдали недобрые взгляды сельчан, и раздавалось их шушуканье.

– Все это происки моей золовки, – огорчалась Незвана. – Ходит по соседям, рассказывает всякие гадости о тебе. Очень ей не нравится, что ты ворожбой занялась.

– Ты же знаешь, – оправдывалась Ярина, – я не колдую. Я только травами лечу.

– Я-то знаю, – вздыхала Незвана. – Я говорила с золовкой, просила ее не настраивать против тебя людей, но она ничего и слушать не желает.

– Может, мне уйти? Подамся к Пселу брата искать.

– Еще чего удумала. Вон вокруг сколько повитух да ворожей, никто же их не трогает. А золовке я еще раз скажу, чтобы отстала от тебя. Ты моя единственная подруга, без тебя я от тоски пропаду. Живи и ничего не бойся.

Княгиня взбудораженно ходила по светелке. Ее взволновало известие, которое только что принесла ключница.

– Так что же, мамка, люд волнуется, говоришь? – переспросила она еще раз, не в силах поверить в удачу.

– Еще как! Купец-то, который из Любеча приехал, рассказывает, что соботку[50] каждый день там собирают: варяги зовут на Киев идти. Только любечане и князья окрест сомневаются. Они знают, как наш город неприступен – не чета нам Смоленск и Любеч. Но купец, когда с любечанского вымола отплывал, видел ладьи варяжские – вооруженные, легкие, со страшными чудищами на носу. На них приплыл князь Олег из Новгорода. Но говорят, что он вовсе вроде и не князь, а поставлен опекуном при маленьком князе Игоре, сыне Рюрика. Ох, княгиня, а вдруг и правда захватит Олег власть в Киеве, куда денемся мы с тобой?

– Не печалься, мамка, – усмехнулась княгиня, – никому город наш так просто не захватить. Посмотри, как он хорошо защищен и реками, и горами, и крепостной стеной. Не возьмет Олег Киев, если не помочь ему в этом…

Ключница с удивлением уставилась на госпожу:

– О чем говоришь, не пойму я что-то?

– Нечего тут понимать, – улыбнулась женщина, – никому не под силу меня из моих хором выдворить.

Нет, не зря она мучилась всю зиму, ожидая вестей от волхва. Вот дождалась, только не от него самого, а от проезжего чужого купца. А дядя-то куда делся? Донес ли он от нее наказ Олегу? Или князь сам, по своей воле решил идти на Киев? Ежели сам, то не видать ему неприступного города как своих ушей, если к ней, княгине, не обратится. Только как дать ему знать, что у него есть сторонники в самой крепости? Эх, где же волхв?!

Между тем по городу быстро расползались слухи, пугая мирное население, которому политика вышестоящих несла одно разорение. Люди готовились к долгой осаде. Ценности в горшках закапывали в землю. Запасали продовольствие, скупая на рынке все съестное, и засовывали по котомкам, чтобы в случае чего схватить их и бежать под надежные стены крепости.

Особенно беспокоились христиане. Пока они мирно уживались с идолопоклонниками, но как знать, будет ли терпима новая власть к иноверцам? Не начнутся ли гонения и казни?

Княгиня все глаза проглядела, всматриваясь в даль за крепостную стену. Наконец на капище Перуна зажглась крада – это был знак: волхв вернулся. И, только увидев этот огонь, княгиня уверилась, что действительно грядут большие перемены.

Княгиня набросила на плечи бархатную накидку и вышла из терема, решив прогуляться до Красной Горки пешком. Гридень серой тенью двинулся следом, не отставая ни на шаг.

Волхв встретил ее у пещеры, как всегда держа в руках свой посох со змеиной головой. Княгиня с детства благоговела перед этим посохом, приписывая ему магические свойства. Теперь-то она знала, что посох – не волшебная палочка, иначе сейчас были бы живы все, кого она преданно любила: и братья, и Гордята.

Княгиня при виде волхва поклонилась ему низко, коснувшись рукой земли. Старец провел ее в пещеру, плотно закрыл вход, заметив маячившую невдалеке фигуру сопровождающего.

Гридень встал как вкопанный, не решаясь двинуться следом за княгиней. В сердцах он сплюнул, но тут же перекрестился, со страхом глядя на поганое языческое место. Кто знает, что надумает сделать чужой бог доброму христианину?

В конце концов, он должен докладывать князю о передвижениях его жены и не обязан подслушивать. Успокоившись, гридень так и остался на месте. Если бы он только догадывался, что от разговора, неторопливо текущего в землянке, зависела судьба его князей! Но он ни сном ни духом не чуял этого и спокойно стоял у подножия холма, терпеливо дожидаясь княгиню.

– Я сделал все, как ты велела, – говорил между тем волхв, – Олег идет сюда со своей дружиной.

– Я рада. Но как он узнает, что надо делать? Слухи взбудоражили не только горожан, но и князей. Крепость стала охраняться намного сильнее, чем раньше. Дружина день и ночь чинит оружие, готовится к осаде.

– Я сказал Олегу, что без верного совета ему крепость не взять. Он обещал отблагодарить человека, который поможет ему.

– Хорошо. Ты сделал все правильно. Я знала, что на тебя можно положиться. Когда же придет долгожданный час мести?

– Скоро. Без нас с тобой Олегу не обойтись. Он пустит вперед себя человека, который свяжется со мной.

Глава пятая

Прошло несколько дней, и происшествие на торжище стало понемногу забываться, но в веси не становилось спокойнее. Все больше Ярина убеждалась, что почему-то не прижилась здесь. Люди стали коситься не только на нее, но и на Незвану, приютившую знахарку. Были ли это только происки золовки, ревниво относившейся к дружбе вдовы брата и Ярины, или еще что, им так узнать и не пришлось, потому что неожиданно в веси появился бобыль.

Ярина собирала травы у озера, когда увидела его издалека – оборванного, босого, с котомкой за плечами. Она прибежала домой сама не своя.

– Да показалось тебе, – успокоила ее Незвана. – Теперь в каждом грязном мужике бобыля видеть будешь.

– Нет, не показалось, я его хорошо знаю. Но он меня вроде бы не заметил. Что же делать? Хоть из дома носа не кажи!

– И не кажи! Отсидись взаперти. Не навек же он здесь поселится…

– Ой, чует сердце недоброе. Пора уходить мне отсюда.

Незвана огорченно стала собирать на стол обед. Она понимала, что Ярина права. Сельчане настроены против знахарки враждебно, и к добру это не приведет.

В дверь постучали. Обе женщины от неожиданности вздрогнули. Вошла босоногая девчонка.

– Ярина, у старосты внук захворал, – с ходу выпалила она, боязливо оглядываясь по сторонам, – тебя зовут.

Сказала и стрелой вылетела из избы. И до впечатлительных детей уже дошло, что Ярина – ведьма.

Взяв мешочек с травами и мазями, Ярина, не мешкая, побежала к старосте, и первый, кого она увидела у него во дворе, был бобыль. Ловко орудуя вилами, он сгребал в кучу навоз и даже не поднял головы, когда она прошмыгнула мимо него.

В избе стоял удушливый и смрадный запах. Ребенок орал до посинения, извиваясь и дрыгая ножками. Ярина потрогала лоб ребенка – горячий. Надавила на живот, и дитя еще больше завопило.

Ярина посмотрела на дебелую девку с отвислыми грудями, похожими размером на коровье вымя. Так, мать кормит его молоком. Почему же тогда у ребенка болит живот?

Вокруг стояли домочадцы, наблюдая настороженно за ее действиями. Попробуй объяснить им, что знать травы еще не значит легко распознавать болезни.

Ярина вздохнула. Перво-наперво надо приготовить настой, снижающий жар, и дать ребенку что-нибудь для облегчения болей. Ярина заварила нужные травы и велела ими поить больного.

Выйдя на свежий воздух, она заметила старосту, разговаривавшего с бобылем. Казалось, бобыль вновь не заметил ее. Она спокойно вышла на улицу, но щемящее чувство беды не отпускало.

Не успела Ярина зайти в свою избу, как ее нагнала девчонка и сообщила, что ребенок умер. Женщина расстроилась. Отчего же он умер? Можно было предположить, что он что-то съел, но ведь мать кормила его грудным молоком?

– Не думай об этом, Ярина, – постаралась успокоить ее Незвана, – дети часто умирают, ты ведь знаешь. Староста, конечно, переживает – единственный внук. Все девки рождались. Умерли бы хоть все, и глазом не моргнул бы, а тут другое дело…

– Я бы не переживала, но у старосты бобыль остановился в работниках. Говорил Добрята, что в окрестностях Оргоща много родственников его матери проживает, наверное, староста один из них. И кольцо мне знак дает, смотри, зеленеет. Волхв говорил, что бирюза перед опасностью мертвеет. Я думаю: уходить быстрее мне надобно. Завтра же отправлюсь в путь. И тебе от меня одни несчастья.

– Ну что ты в голову берешь чушь всякую? – рассердилась Незвана. – Да я тебе обязана жизнью, ввек не расплачусь.

– Да ведь и я тебе жизнью обязана…

Незвана села на лавку, печально посмотрела на подругу.

– Мне жаль расставаться с тобой, Ярина. Но тебе надо покинуть эти места. Я буду скучать по тебе. – Женщина всхлипнула. – Обещай, что подашь о себе весточку и когда-нибудь навестишь меня снова.

– Конечно, – ответила Ярина. – Я тоже всем сердцем к тебе привязалась и не хочу уходить, но другого выхода я не вижу.

Подруги растроганно обнялись и всплакнули, переживая скорое расставание.

С утра Незвана отправилась за водой, а Ярина во дворе принялась разжигать костер. Не успел огонь разгореться, как вдова примчалась с пустыми ведрами.

– Беги, Ярина! – закричала она, бросив ведра наземь. – Люди хотят тебя убить.

Ярина похолодела: все повторяется, как тогда, с Белавой. Надо бежать, но ноги будто приросли к земле.

– Зачем? Что я плохого сделала?

– Ночью много коров передохло. Ты вчера ходила возле озера, тебя бобыль видел. Потом животные пили воду. Ты озеро отравила!

– Да разве ж можно столько воды испортить?! – Ярина никак не могла поверить в людскую глупость.

– Да беги ты! – застонала Незвана. – Через задний двор, может, успеешь тын проскочить и до леса добежать.

Ярина бросилась на огород. Перевалив через невысокий плетень, она обрадовалась: ворота тына открыты, и лес совсем рядом. Ничего не замечая, она побежала вперед, но кто-то схватил ее за руку. Ярина вскрикнула, рванулась и упала в пыль, потянув за собой преследователя. Узнав бобыля, задохнулась от гнева.

– Что тебе от меня надо?

– Сейчас узнаешь, ведьма! – прошипел он и стал подниматься, не отпуская ее.

Но Ярина не собиралась так просто сдаваться, стала неистово сопротивляться, извиваться. Бобыль, разозлившись, ударил ее. Ярина снова села в пыль, окутавшись серым облаком.

– Сюда! Я ведьму поймал! – заорал мужчина что было силы. – Все сюда!

Народ сбежался быстро. Ярина никак не могла прийти в себя от удара. Перед глазами все плыло и покачивалось. Лица людей расплывались, страшные слова обвинения смутно доходили до сознания, но женщина все же попыталась образумить беснующихся сельчан.

– Люди добрые, не вините меня! Я не травила скот.

– Как же, поверили мы ведьме! А кто внука старосты отравил?

– Да меня позвали уже к больному. Я ребенка не видела до этого ни разу.

– Больной, да не отравленный. Он после твоей травы сразу помер!

Ярина заплакала, осознавая, что беспомощна перед дикими несправедливыми обвинениями.

– Да что с ней лясы точить! – раздались гневные выкрики. – В озеро ее.

– Правильно! Пусть захлебнется своей отравленной водой.

– Хватай ведьму!

– В озеро! В озеро ее!

Несколько рук подхватили Ярину и поволокли по пыльной земле. Она не сопротивлялась, вовремя сообразив, что этим только разозлит толпу еще больше. Вскоре Ярина покрылась серым налетом. Пыль набилась в рот, нос, мешала дышать. Першило в горле. Перед глазами поплыл сплошной серый туман.

Бажан возвращался к себе в Оргощ из Любеча, куда князь Олег созывал окрестных князьков на соботку. Бажан тоже съездил: поглядеть на варяга, послушать, что скажет. Варяги звали к себе на службу, им люди нужны для захвата Киева. Но Бажан знал, что большой богатый город хорошо охраняется и неприступен.

Князь Олег после соботки отплыл на военных ладьях, оставив в Любече наместника. Всем, кто надумает присоединиться к походу со своей дружиной, предложил собираться к Киеву. А Бажана новгородский князь даже похлопал по плечу, предлагая службу у себя после взятия Киева.

Князь ехал и думал: принять или не принять предложение Олега? С одной стороны, интересно на мир поглядеть, в дальних странах побывать, а новгородский князь намекал, что Киев – это не предел его походов. С другой стороны, война – это не только богатства и развлечения, но и смерть, и разорение.

Раздумывая, князь не заметил, как вступил на подвластные ему земли, доставшиеся в наследство от отца. Испокон веков его предки были племенными вождями, и титул переходил из поколения в поколение от отца к сыну. Вместе с титулом вождя переходили в вечное пользование и земли.

Городище Оргощ стало большим центром уже при правлении Бажана. Торговля возвысила его, обогатила, и простой вождь по примеру многих стал называть себя князем, чем очень гордился. Но у Оргоща был один недостаток – к нему не вели водные пути. Князь Бажан понимал, что рано или поздно города, стоящие на реках, такие, как Чернигов, затмят своей мощью его родное городище, обрекая его на прозябание, а возможно, и на разрушение.

Но Бажан о большом богатстве не мечтал, а вот силу свою и удаль молодецкую давно хотел проверить, военного опыта набраться. Надоело дома под боком у матушки сидеть. Пора бы действительно стоящим мужским делом заняться, поэтому он всерьез подумывал о предложении князя Олега.

Из раздумий Бажана вывела толпа, маячившая невдалеке у озера.

– Чего это народ собрался? – удивился он, обратившись к старшему мужу.

– Подъедем и посмотрим? – предложил тот.

Небольшой отряд всадников направил коней в сторону озера. По тропе ковылял, опираясь на деревянную клюку, одинокий старик.

– Эй, дед, куда спешишь? – окликнул его старший муж.

– К озеру. Там сейчас ведьму топить будут. Она, вишь, у нас всю скотину потравила.

– Ведьму, говоришь? – удивился Бажан. – Где вы только ее взяли? Я всех ворожей в округе знаю. Ни одна из них вредить людям не стала бы.

– А эта, господин, пришлая ведьма. Чужая. Зимой к вдовице Незване жить напросилась. У-у-у, злющая-чернющая…

Князь невольно вспомнил черноволосое видение. Но, похоже, здесь настоящую ведьму топить собрались – вон все стадо потравила. Зачем ему вмешиваться? Народ знает, что делает. Да и что за нужда глядеть на ведьму? Вдруг перед смертью порчу какую наведет…

Бажан уже было повернул обратно, чтобы ехать своей дорогой, но сердце вдруг защемила тоскливая тревога, и глаза вспомнились – цвета синей ночи.

– Ну что, глянем, как ведьм топят? – обратился он к своему мужу.

– А чего? Посмотрим, – снова согласился тот.

Знал Бажан, что все бывает на свете по воле богов, распоряжающихся жизнями на земле, но впервые поверил в провидение, связывающее судьбы людские невидимыми нитями, когда увидел женщину с камнем на шее. Покрытая пылью, она сидела у самой воды и отчаянно упиралась руками и ногами в песок, не давая столкнуть себя в озеро. Но последние силы покинули ее, и она под напором множества рук заскользила к воде, которая слегка омыла ее лицо.

Дико вскричал Бажан, выхватил из ножен меч, подскакал к сельчанам и снес голову первому попавшему человеку. Люди отпустили Ярину и бросились врассыпную. Окровавленная голова подкатилась к ее ногам. Узнав в ней бобыля, женщина закричала, хотела вскочить на ноги, но камень помешал, потянул ее снова вниз.

Ярина упала прямо на оскаленную, истекающую кровью голову и потеряла сознание.

Люди, узнав Бажана, стали вновь собираться, не понимая, что его так рассердило.

– Почто ты, князь, человека зарубил? – робко спросил староста.

– Чтобы вас быстрее остановить, – ответил Бажан, спешиваясь.

Он снял с шеи женщины веревку, приподнял тело, приложил ухо к груди. Уловив едва различимые удары сердца, обрадовался: жива.

Староста, увидев, что гроза миновала, не унимался:

– Князь, это ведьма. Брось ее. Она и внука моего, и скот потравила. Ее утопить надо.

– Не тебе решать ее судьбу. Я хозяин земли этой, и только я могу творить извод. Почему ты пошел против заведенного предками закона?

Староста понуро опустил голову. Князь прав, лишь он может вершить суд в своей вотчине, а вервь[51] полностью подчиняется князю.

Князь уже не обращал на незадачливого старосту внимания. В полной тишине он вскочил на коня, принял из рук двух дружинников Ярину, усадил перед собой. Придерживая ее одной рукой, а другой держа поводья, тронулся с места.

Бажан не мог поверить, что держит в руках женщину, о которой мечтал последнее время. Неужели Род внял его поклонениям; неужели первородица Лада, богиня любви, услыхала его моленья! Князь ощущал тепло тела под рукой, тихое биение сердца под нежными мягкими грудями. Он прислушался к дыханию. Она должна скоро прийти в себя. Что он ей скажет? Только сейчас он вспомнил, что человек, которого он убил, тот самый, что был рядом с ней на торжище в Оргоще. А вдруг он убил ее мужа? А вдруг мужик не сталкивал ее, а защищал? От этой мысли Бажан покрылся холодным потом. Эта женщина не простит его. Что он натворил?!

Ярина вскоре пришла в себя. Мужская рука с золотым перстнем на пальце крепко сжимала ее. Ярина нерешительно скользнула взглядом выше. Сначала увидела золотую сережку-змейку, вставленную в мочку уха, и рыжие локоны, развевающиеся на ветру. Затем – щеку со знакомыми до боли шрамами от когтей зверя. Женщина подняла руку и нежно коснулась изуродованной щеки, проведя по шрамам пальцами.

Взгляды их встретились. Бажан уже покрылся испариной от легких прикосновений женщины. Он посмотрел в ее глаза, и восхитительная синева вечера открылась в ответном взгляде. Бажан нагнулся и теплыми влажными губами приник к податливому женскому рту. Губы ее приоткрылись в ответ и ласково ответили на нежный поцелуй. Волна страсти окатила обоих, но князь невероятным усилием воли оторвался от манящего рта и хрипло проговорил:

– Я Бажан, князь Оргощский. Я убил твоего мужа. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, но я готов взять на себя заботу о тебе.

Ярина, находясь в блаженной полудреме, вызванной страстным поцелуем, недоуменно вскинула очи: о каком муже толкует князь?

– Ничего не понимаю, – покачала она головой, – вроде меня хотели утопить?

– Я убил твоего мужа и спас тебя от смерти. Я не знал, что он спасал тебя, сдерживал разъяренную толпу.

– Меня никто не спасал, никто не пытался утихомирить сельчан, все жаждали моей смерти. Я благодарна тебе за свое спасение. И ты убил не моего мужа. Я – вдова из Киева, там у меня осталась дочь. Я не ведьма, а просто одинокая женщина в изгнании. Не знаю, почему сельчане набросились на меня. Я никому не причиняла зла…

Из глаз Ярины потекли крупные слезы, прочерчивая на щеках грязные полоски.

– Отчего же ты плачешь? – ласково улыбнулся Бажан. – Теперь тебя никто и пальцем не тронет. Ты под моей защитой. Я долго искал…

Князь не договорил. Нахмурился, вдруг осознав ее слова: «вдова», «дочь в Киеве». Она, вероятно, оказалась в этих местах случайно. С чего он взял, что эта женщина и то видение – одно и то же лицо. Мало ли похожих девиц на свете? Что он помнит о той? Черные волосы и огромные синие глаза. Разумеется, таких женщин мало в северянских землях, но они есть. Вспомнить хотя бы воровку из Чернигова. Удивительно, как все эти женщины похожи.

Ярина замерла, подсознательно чувствуя перемену, происшедшую в настроении мужчины. Почему он насторожился и смотрит на нее колючим взглядом?

– Скажи мне, красавица, кто твой муж? И как ты оказалась в наших краях?

Ярина решила сказать правду, пусть он с презрением скинет ее с коня, но врать она не умела.

– Мой муж был киевским воеводой. Он поднял руку на князей и был убит. Меня преследовали как жену изменника. Я бежала и оказалась здесь.

Бажан разочарованно вздохнул: с чего он решил, что эта вдова и девица, спасшая его от смерти, одна и та же женщина? Они похожи, бесспорно, но и только. Теперь он заметил, что женщина грязная, со спутанными волосами, поцарапанным лицом. Невольно он выпустил ее из рук и отшатнулся.

От его резкого брезгливого движения сердце Ярины больно сжалось в груди. Чем же он недоволен? Неужели все ее грезы о нем были напрасны? Он случайно ехал мимо и, увидев несправедливость, спас ее, только и всего. А она вообразила невесть что, возомнила о себе, размечталась.

Оба, расстроенные, некоторое время ехали молча.

– Как зовут тебя? – вдруг вспомнил князь.

От неожиданности она вздрогнула, но ответила:

– Ярина.

– Интересное имя. А кто твои родители? – Чтобы скрасить дорогу, он решил поподробнее расспросить женщину, которую так необдуманно взял под свое покровительство.

– Отец погиб. Матушка замужем за печенежским вождем. Сестрица – жена состоятельного купца в Киеве. У нее осталась моя дочь. У меня еще есть названый брат. Он княжич, живет в своей вотчине.

Ярина говорила, не поднимая глаз, сосредоточенно уставясь на гриву коня, и не видела, как по мере ее рассказа губы князя недовольно поджимались. «Вся родня ее: – князья да бояре. И с чего я, дурак, решил, что она простая женщина. Вон и кольцо на ее пальце дорогое, подарок мужа, наверное. Придется снова заняться поисками той, единственной, спасшей меня от смерти. А с этой-то что делать?»

Князь посмотрел на ее грязное лицо, и опять поднялась помимо его воли страсть. Нет, она и вправду ведьма! Надо бы держаться от нее подальше. Может, она намеренно и образ приняла его любимой, чтобы завлечь его в свои колдовские сети?

Ну что за мысли ему в голову лезут? Откуда ей знать, о ком он мечтает? Но то, что надо держаться от этой женщины подальше, – верно. И желательно поскорее от нее избавиться, иначе она своими чародейскими глазами окончательно сведет его с ума. А ведь он дал клятву, что найдет девицу, которая спасла его от смерти, и в его сердце нет места для другой женщины.

– Князь Олег пошел в поход на Киев. Если ему удастся захватить город, твоя опала закончится, и я отвезу тебя к твоим родным.

Придя к этому решению, Бажан почувствовал облегчение и не заметил, как опустилась голова женщины, и на гриву, за которую она держалась, закапали крупные слезы.

Проехав через темный лесок, отряд выехал на открытую местность с полями, на которых колосилась пшеница, наливаясь золотом, и лугами с сочными травами. Рядом с маленькой речкой, на небольшом холме располагалась усадьба, огороженная высоким частоколом.

Видимо, отряд заметили давно, и когда он подъехал к усадьбе, массивные дубовые ворота уже были распахнуты настежь. Челядь встречала хозяина снаружи. Откланявшись, люди удивленно смотрели на его спутницу. Они шушукались и даже посмеивались, но спросить вслух, что за чучело везет князь, не решались.

Бажан между тем въехал во двор, спешился, подхватил Ярину за стан и снял с коня. Поставив ее на землю, он слегка поддержал ее, справедливо полагая, что она после тряской дороги плохо будет стоять на затекших ногах.

Но женщина, к его удивлению, встала твердо, гордо приосанилась и воинственно сверкнула глазами на бесцеремонно уставившихся на нее людей. И многие стушевались, попрятали глаза. Все-таки кое-чему она научилась, живя замужем за воеводой.

Князь невольно восхитился: даже имея вид холопки, выполняющей грязную черную работу, эта женщина не забыла, что она из знатной семьи: от одного ее взгляда простая челядь смутилась и растерялась.

Слегка подтолкнув Ярину, князь повел ее через весь двор к избе. На крыльце неподвижно стояла высокая, очень крупная женщина с мужскими чертами лица и бородавкой на ноздре. Она смотрела на подходивших совершенно спокойно и только глазами буравила странную незнакомку.

– Здравствуй, матушка.

Женщина широко улыбнулась, спустилась с крыльца, обняла сына.

– Мы заждались тебя, Бажан. Потеряли покой и сон, переживая. – Она говорила обычные слова приветствия, а глаза ее неотрывно следили за грязной оборванкой, стоящей близко к ее сыну.

– Матушка, это Ярина, вдова воеводы из Киева. С ней произошло несчастье, и теперь она находится под моим покровительством. – Бажан чуть не давился от смеха, видя недоуменный взгляд матери. – Проследи, чтобы с гостьей обращались с уважением. Она из знатного рода.

Ярина удивленно вскинула на князя глаза: с чего он так решил? Она даже не подумала о том, как несведущий человек мог растолковать ее рассказ обо всех титулах родственников, легко слетавших с ее языка.

Княгиня между тем ласково улыбнулась вдове и пригласила ее в дом, ничуть не сомневаясь в правдивости слов сына. На своем веку она еще и не такое видала. Да что далеко ходить, взять, к примеру, ее собственных покойных мужа и свекра, так они мылись раз в год и столько же раз меняли на себе одежду.

Сначала Ярину помыли в жаркой мыльне, затем одели в чистые, но слегка попахивающие старостью и плесенью богатые одежды. Когда же она приняла вполне благопристойный вид, ее провели в горницу, где был накрыт небольшой стол, за которым уже сидела хозяйка.

Ярина чопорно села на лавку, покрытую льняным полавочником. Она решила, что всеми средствами должна добиться благосклонного расположения к себе этой женщины – матери человека, о котором мечтала. Это не казалось таким уж трудным делом: княгиня приветливо улыбалась, ласково говорила и вообще отнеслась к Ярине с теплотой.

За едой Ярина рассказала о себе то же, что и Бажану, а затем поведала о том, как была спасена.

– И что же, у тебя в Киеве осталась усадьба? – спросила вдруг княгиня, когда Ярина закончила свое повествование.

Ее вовсе не взволновала печальная история. Она думала лишь о богатстве, которое вдова воеводы оставила, сбежав из Киева. Но Ярина тут же разочаровала ее:

– Да, в Киеве осталась усадьба, но, боюсь, она разграблена княжескими гриднями. Еще у воеводы была вотчина с хорошей охраной, но и там, наверное, побывали гридни, разыскивая меня.

– Но сама-то усадьба и вотчина с людьми остались, – подытожила старая княгиня и удовлетворенно заметила: – Поэтому ты, милочка, богатая вдова, имеющая право вернуться и отнять все тебе причитающееся.

Ярина об этом никогда не думала, она не собиралась возвращаться в Киев. Но княгиня действительно права: у воеводы не было больше родственников, и жена и ее дочь являются единственными его наследниками.

После еды гостью отвели в опочивальню, где, едва приложив голову к мягкой подушке, она провалилась в глубокий сон.

Княгиня же отправилась к сыну, и они еще долго не ложились спать. Князь рассказал матери о соботке в Любече, о князе Олеге, который отправился в Киев, и о том, что он позвал за собой желающих принять участие в походах. Он рассказывал о сугубо мужских делах, а мать в это время думала свою думу, радуясь, что поход Олега пришелся как раз кстати.

Княгиня всю жизнь мечтала о лучшей доле для своего сына и для себя самой. Разумеется, сейчас они живут неплохо, пьют мед в свое удовольствие, но приходится за вотчинные земли платить дань более могущественным князьям. А ей хочется, чтобы ее сын стал независимым и еще более богатым. Ведь старая ворожея, умершая этой зимой, нагадала ему славу, и почет, и жизнь в большом богатом городе. «Только, – сказала старуха, – никто это на блюдечке с каемочкой не принесет. За власть и богатство надо бороться».

– Послушай меня, Бажан, – произнесла княгиня, когда сын замолчал, – к нам в сети попала золотая птичка, не упусти ее.

Князь с удивлением посмотрел на мать. Чего еще удумала старуха? Был он в меру умен, но понять женщин никак не мог. Легче голову свернуть, чем уразуметь, что у них на уме.

Мать ласково улыбнулась сыну. За первые десять лет супружеской жизни она произвела на свет пять дочерей-красавиц. Муж, конечно, был недоволен, но и взять вторую жену не смел, поскольку был связан договором с ее отцом, могущественным вождем другого племени славян. Княгиня была единственной и любимой дочерью среди множества сыновей, и отец решил обезопасить ее замужество. По условию, ее муж мог привести меньшую жену в дом только с ее согласия. Но княгиня никогда бы не разрешила этого.

После пятых родов ворожея, живущая при усадьбе, дала ей совет: «Ты слишком добродетельна, поэтому и производишь одних дочерей». Женщина вняла совету, и на одиннадцатый год появился на свет мальчик. Был он очень похож на свекра, такой же рыжий и веснушчатый, но Род простит ее грех, а муж ни о чем не догадался. И отец, и дед, прежде чем покинуть этот мир, успели привить мальчику любовь к военному делу, обучили ратной науке, и, когда княгиня смотрела на своего сильного и красивого сына, душа ее наполнялась гордостью.

– Все очень просто, – объяснила княгиня сыну, – князь Олег займет Киев, и Ярина выйдет из опалы, станет твоей женой, и ты отправишься вместе с ней на службу в Киев. Там у Ярины усадьба и вотчина. Может, и тебя выберут воеводой…

Глаза женщины мечтательно затуманились. Она уже видела сына верхом на белом коне во главе большого войска. Но смех Бажана вернул ее на землю.

– Матушка, о какой жене ты говоришь? Я давно тебя просил не сватать меня. Я сам найду себе невесту, какая мне по душе. И ты знаешь, я дал клятву, что женюсь на девице, спасшей мне жизнь. Помнишь, ворожея говорила, что девица не только привела коня к людям, но и правильно перевязала меня. Значит, она – не плод моего воображения, а женщина, живущая на этом свете, причем где-то рядом.

Княгиня с тоской посмотрела на сына. Он просто одержим той женщиной, хотя все, что помнит, – черные волосы и темно-синие глаза.

– Послушай, Бажан, это случилось полгода назад. Той девицы и след простыл, а ты до сих пор убиваешься. Ярина тоже подходит под твое описание. Почему тебе не жениться на женщине, сулящей наибольшую выгоду, а не думать о призрачной красавице, которую ты и видел-то мельком?

– Все равно я обязан найти ее.

Бажан не мог спорить с матерью, поэтому отвернулся к оконцу, явно давая понять, что не желает больше говорить на эту тему. Княгиня вздохнула и, грузно переступая, вышла из покоев сына.

Глава шестая

Потекли скучные спокойные дни. Бажан на другой же день отбыл на охоту. Княгиня постоянно была занята. Она решала все хозяйственные вопросы по-мужски быстро и требовала от подчиненных безоговорочного повиновения. Ярина с утра до вечера слонялась по усадьбе, не зная, куда себя деть от безделья, а в прохладные весенние ночи страдала от тоскливого, щемящего чувства тоски и ожидания.

Накануне Ярилиного дня Бажан вернулся с охоты. Ярина вместе с его матушкой вышла на крыльцо. Князь, слезая с коня, невольно залюбовался ею. Женщина выглядела чудесно: светло улыбалась и смущенно прятала глаза. На голове ее красовался вдовий повойник, скрывающий чудесные волосы. Одета она была в красный навершник с длинными рукавами до земли. Но князь еще помнил очертания ее тела, которое он прижимал к себе, когда вез ее на коне. И, ясно вдруг представив, какая она там, под этим бесформенным одеянием, он ощутил жаркий прилив желания.

Ярина чувствовала его взгляд, оценивающий и жадный, и еле сдерживала дрожь вожделения, вызванную им. Она невольно сделала к нему шаг и, еще мгновение, бросилась бы в его объятия, но князь большим усилием воли принял суровый вид и остановил ее неприступным взором равнодушных глаз.

Ярина замерла, не понимая, что случилось. Только что он пылал страстью, и вдруг грубая холодность окатила ее с ног до головы.

Князь поприветствовал женщин и отправился с матушкой в княжескую светелку, закрыв за собой дверь, тем самым поставив Ярину на место, напомнив, что она хоть и гостья, но чужая в этом доме, поскольку туда без приглашения никому входить не дозволялось, тем более женщине.

Ярина прошла в отведенные ей покои, устало села на лавку, задумалась.

Она чувствует, она видит, она знает, что Бажан пылает к ней страстью. Почему же он делает вид, что равнодушен к ней, что не замечает ее? Ведь ей ничего не надо от любимого – только несколько теплых слов да немного мужской ласки.

А вдруг ей только кажется, что она нравится князю? Может, она просто слишком много возомнила о себе, а князю действительно нет до нее дела? Неужели ее собственная любовь затмила рассудок? С чего она решила, что люба Бажану?

С такими горькими думами Ярина просидела в своих покоях, наблюдая из оконца за возбужденными действиями воинов и челяди.

Накануне Ярилиного дня все бегали, суетились – здесь и радость от возвращения с охоты, и веселое настроение от предвкушения завтрашних забав и большой гулянки. Возле поварни горели костры, на которых жарилось, парилось, варилось все, что было привезено с охоты: готовились к праздничному застолью.

Князя Ярина так за весь день и не увидела, и даже поесть ей вечером принесли в покои. Сенная девка сообщила, что княгиня рано поела и ушла спать, чтобы завтра с достоинством встретить праздник и не упасть от усталости.

Только теперь Ярина подумала, что родилась в Ярилин день. Завтра ее день рождения. Она любила этот праздник. В ее родной веси в этот день поклонялись молодому деревцу, олицетворяющему расцвет природы. В Киеве этому празднику придавали более глубокий смысл, связывая Ярилу с плодоносящими силами матери-земли. Именно весной проявляется весь Ярилин нрав: сила, мужество и вожделение. Волхв, служитель Перуна на Красной Горке, так трактовал Яринино имя: «Ярый, яркий – это требования, не знающие препятствий, стремления, не знающие пределов».

Вспомнив о дне своего рождения, Ярина даже замерла от неожиданной мысли, пришедшей на ум. Зачем думать о том, что Бажан равнодушен к ней? Надо сделать так, чтобы он полюбил ее. Или она родилась не в Ярилин день? Или она носит не яростное имя? Она любит и не собирается сдаваться, бежать от любви.

Завтра будет ее день. Она сделает все, чтобы добиться благосклонности князя. Завтра прежняя Ярина умрет, и возродится новая – пылкая, страстная, требующая любви и поклонения. Завтра она начнет строить свою крепость, основанную на страсти, любви, вожделении и преданности.

Издавна повелось, что ряженый Ярило выходил из княжеской усадьбы и шел по всем весям в округе, собирая народ к старой сосне. Под этой сосной, говорили старики, еще деды их дедов справляли Ярилин день.

С утра на княжьем дворе толпа окружила пожилого мужика. Его лицо было набелено мелом и нарумянено свеклой; брови намазаны сажей. Он был обвешан яркими многоцветными лентами, поясами. Мужик старательно гремел в детские погремушки и дул в свистульку, призывая народ к себе. В общем, вид он имел потрясающе потешный, и толпа хихикала, предвкушая веселый день.

Наконец ряженый собрал довольно внушительных размеров толпу и двинулся со двора, издавая яростный шум своими игрушками. Народ, приплясывая и напевая, старался не отставать от него.

Ярина, затесавшись среди людей, тоже двинулась за Ярилой. Сколько она ни смотрела по сторонам, князя не видела. Не было в толпе и его матушки.

Ярило прошел из конца в конец несколько весей в округе, собрал вокруг себя огромную толпу желающих принять участие в плясках, играх и военных состязаниях и вышел к Ярилиной роще.

На сосне, стоящей на опушке, уже развевались венки из цветов, железные колокольчики, разноцветные лоскутки и ленточки – все это колыхалось и мелодично позванивало на легком ветру. Здесь же, на широкой поляне, были расстелены холсты с различными яствами, стояли бочки с питьем; как принято издревле, угощение собиралось всей округой, а хмельным угощал князь.

Никто не заметил, куда исчез ряженый, и вместо него под сосной появилась кукла с ярко выраженным мужским достоинством, искусно вырезанным из дерева. Кукла была безликая, и только детородный орган выдавал ее пол, чтобы всем было ясно – это Ярило.

Замужние женщины начали ход вокруг сосны. Девицы и вдовы в ход не допускались. Одна из женщин взяла куклу на руки и шла впереди всех, за ней вереницей тянулись другие, сопровождая свое движение настоящей карой по умершему: вопя на всю округу, они рвали на себе волосы.

Обойдя с душераздирающим плачем и причитаниями вокруг сосны три раза, женщины остановились у вырытой могилы, положили в нее куклу. Одна из женщин принесла белый рушник. На нем было вышито солнце с девятью положениями на небосводе – от рассвета до заката. Ярило накрыли рушником, после чего женатые мужчины стали закапывать могилу под непрекращающийся плач и стон жен.

После полудня Ярило был наконец погребен со всеми причитающимися ему почестями. Все к этому времени проголодались и с нетерпением смотрели на холсты, уже мало внимая действу, творящемуся у могилы. Появилась княгиня, сказала несколько традиционных слов о том, что Ярило придет снова на следующее лето молодым юношей – зеленым ростком. Такова природа: все старое умирает, чтобы юное цвело и плодоносило.

Наконец княгиня подала знак, и все ринулись к холстам поминать покойного. После того как все наелись и напились, пошла гульба с плясками, хороводами и молодецкими состязаниями. Парни после меда плохо соображали, своими конечностями почти не владели, постоянно падали, топтались на месте, стреляли из лука не туда, куда надо. Все это сопровождалось незлобивыми шутками, прибаутками, смехом.

Наблюдая за потехой, которую можно увидеть только в Ярилин день, Ярина хохотала от души. Поскольку вдовам разрешалось пить мед, она тоже приложилась к рогу, и теперь веселье переполняло ее всю, требуя выхода. Надоело быть чопорной и следить за каждым своим шагом, хотелось сделать что-то такое, чтобы все ахнули. Например, пуститься в пляс, высоко задрав подол и поднимая голые ноги. Но последней каплей рассудка она сдерживала свою прыть, понимая, что ей вряд ли тогда удастся покорить сердце Бажана, а добродетельная княгиня вообще может лишить ее приюта.

Вдруг что-то будто толкнуло Ярину. Она повернулась и встретила взгляд Бажана. Он стоял невдалеке и смотрел на нее горящими глазами. Или это закат отражался в его взоре? Ярина пошла на этот призывный взгляд, не понимая, не сознавая, что князь все отступает и заманивает ее куда-то. И вот они остались вдвоем в темнеющем лесу. Вокруг такая тишина, что слышно, как шепчутся деревья и журчит ручеек.

Бажан остановился, и женщина подошла к нему. Теперь его глаза не горели огнем, а затягивали в темный холодный омут. Но Ярина, завороженная, не хотела сопротивляться, желая утонуть, раствориться в этом человеке не только телом, но и сердцем. Мужчина обхватил ее руками и прижал к груди. Ярина стояла, не смея пошевелиться, чтобы не спугнуть это сказочное мгновение. Гулкие удары сердца любимого, запах меда и чистого тела, исходящий от него, – все сводило с ума, лишая последней возможности думать.

Почувствовав сквозь тонкую рубаху взбунтовавшуюся мужскую плоть, женщина застонала и опустилась на землю.

– Что ты делаешь со мной, – прохрипел Бажан, не в силах совладать с собственным вожделением.

– Молчи, молчи, – прошептала Ярина в упоении.

Пусть будет так: нынче он принадлежит ей. Она не упустит удачу и будет держать ее столько, сколько сможет. А далее – как боги пожелают.

Похожие мысли бродили и в голове Бажана. Он глядел на прекрасную женщину, лежавшую у его ног, и не мог поверить, что она в его власти. Знают боги, он долго сопротивлялся, но какой смертный устоит, когда ему так беззастенчиво предлагают себя? Бажан столько раз представлял ее, трепещущую, в своих руках, что теперь, когда желанная так близко, он не собирался прислушиваться к голосу рассудка, заставлявшего бежать прочь.

Между тем, не догадываясь, какие мысли теснятся в голове князя, Ярина взяла его ладонь, приложила к своей щеке, потом поцеловала ее и слегка куснула. Эти простые действия отозвались молнией в мужском теле, опалив его огнем вожделения. Бажан упал на колени рядом с женщиной и принялся лихорадочно стягивать с нее рубаху, но завязки не поддавались, и он в сердцах дернул. Раздался треск холста, и в его руках оказались две половинки рубахи. Князь в недоумении уставился на лохмотья, не зная, что с ними делать. Ярина не выдержала и рассмеялась. Смех ее будто разорвал сдерживающее князя благоразумие. Он решительно стал стягивать с себя одежду, не сводя взгляда с белых грудей женщины, равномерно поднимающихся в такт учащенному дыханию.

Князь упал на Ярину, прижав ее к земле. Женщина извивалась под ним и стонала, и стон ее отдавался сладостью в сердце. И в последний миг наслаждения он будто излил всего себя, без сил распластавшись на мягком женском теле.

Ярина ласково провела по рыжим густым волосам любимого, коснулась пальцами шрама на его щеке. Эти движения привели его в чувство. Он встал и поспешно начал одеваться. Женщина натянула на себя рубаху, но разорванные куски не желали прикрывать ее белого роскошного тела. Рубаха была безнадежно испорчена.

Ярина тоскливо вздыхала, пробуя завязками скрепить рубаху на груди.

– Да, в таком виде страшно показываться перед очами моей матушки, – невольно улыбнулся князь и удивился, заметив на щеках женщины вспыхнувший румянец стыда.

Бажан поднял с земли свою накидку и набросил на плечи Ярины.

– Спасибо, Бажан.

Слова были произнесены ласковым завораживающим голосом, и у мужчины вновь возникло желание повалить женщину на землю и предаться неудержной страсти. Но солнце уже садилось, и пора было возвращаться назад, пока усадьбу не закрыли. Стучать же в собственные ворота, стоя рядом с полуголой женщиной, князь решительно не мог.

Они не стали возвращаться на поляну, где народ еще веселился, а прошли сквозь лес по едва заметной тропинке и оказались на краю колосящегося поля, за которым находилась усадьба.

Поскольку почти все дворовые еще не вернулись с гулянки, ворота были открыты, и князь с женщиной прошли через них почти никем не замеченные.

Только княгиня незаметно смотрела на них из оконца, подмечая и ленивую походку сына, и плащ его, накинутый на плечи вдовы. Княгиня удовлетворенно усмехнулась: сын внял ее настойчивым просьбам и начал совращение золотой птички.

Ярина, настороженно оглядевшись и удостоверившись, что их никто не видит, поспешно сняла накидку и, отдав ее Бажану, быстро метнулась в свои покои.

Повалившись, не раздеваясь, на свое ложе, женщина удовлетворенно вздохнула. В свой Ярилин день она добилась для себя подарка: возлюбленный не смог устоять перед ее чарами. Теперь он в ее руках.

Ярина верила, что мимолетная близость обязательно обернется любовью на всю жизнь. Она даже мысли не допускала о том, что князь мог воспользоваться ее добровольным приглашением, а назавтра снова стать равнодушным, и от всей души благодарила Ладу, подарившую ей неземное счастье.

Глава седьмая

Ярина выглянула в окно – небо заволокло серыми пасмурными тучами – и печально вздохнула. День полностью соответствовал ее настроению. С Ярилиного праздника прошло несколько дней, а Бажан за это время ни разу в ее сторону даже не посмотрел.

Как же она была наивна, предаваясь мечте о любовных отношениях с князем! Неужели для него их связь лишь ни к чему не обязывающая забава, удовлетворившая его похоть? Чисто по-женски в это не хотелось верить. Ярина не холопка какая-нибудь, а почтенная вдова, и не позволит, чтобы ею пренебрежительно попользовались без всяких обязательств.

Может, поговорить с князем? Узнать, отчего он ее избегает?

Легок на помине, Бажан появился во дворе и направился к конюшне. Ярина отпрянула от окна. Вот благоприятный момент! Надо перехватить князя, пока он куда-нибудь не ускакал, и наедине выложить ему все, что она думает о его поведении.

Ярина выбежала из светелки, прошла к конюшне, но перед закрытой дверью вдруг остановилась. Зачем она сюда прибежала – впопыхах, босиком? Она совсем с ума сошла от любви! А если кто увидит? Пересудам конца не будет. Сраму не оберешься.

Решимость испарилась, и женщина уже повернулась, чтобы бежать назад, но дверь вдруг открылась.

– Ярина? Что ты делаешь здесь?

Ярина, позабыв о бегстве, протиснулась бочком мимо него в конюшню. Дверь за спиной хлопнула, и женщина резко обернулась, попав тут же в объятия Бажана.

– Ты ко мне пришла? Ты преследуешь меня, красавица? – жарко зашептали губы ей в ухо.

– Да.

Ярина потеряла способность здраво мыслить. Мужчина был рядом: любимый, родной, дорогой – разве можно устоять? По телу прошла волна острого возбуждения.

Бажан подтолкнул женщину к углу и повалил на кучу сена. Тут же он нашел ее рот и впился в него горячими губами. Сладкие поцелуи, блуждающие по телу руки сводили с ума. Ярина обняла его и отдалась блаженной неге, позабыв, что пришла сюда для серьезного разговора.

После быстрого утоления страсти Бажан встал, натянул штаны, не обращая на женщину, лежащую на сене, внимания. Продолжая сосредоточенно глядеть прямо перед собой, он открыл дверь, вывел из стойла коня, резко вскочил на него и ускакал.

Только теперь Ярина заметила, что лежит на куче сена с поднятой до пупа рубахой. Стало ужасно стыдно. Князь снова воспользовался ею, молча удовлетворив свою похоть. Что она творит с собой? Почему позволяет так издеваться? Как могла так низко пасть? Зачем она, как блудливая девка, проследовала за ним в конюшню?

Ярина заплакала. Какой милости ждать от князя? На что надеяться? Он не возьмет ее в жены – это ясно. Зачем ему связывать себя узами брака, когда она и так дозволяет творить с ней все, что ему заблагорассудится. Ей надо бежать отсюда без оглядки, пока он не превратил ее в послушную рабу. И видит Лада, он сможет это сделать. Ведь при одном лишь взгляде на него трясется тело, и подгибаются колени, и теряется всякая способность мыслить здраво.

Пошатываясь, Ярина поднялась, слегка поправила рубаху и побрела в свои покои, вовсе не заботясь о том, что ее кто-то может увидеть в столь неприглядном для вдовы виде. К счастью, во дворе никого не было, и никто не заметил ее – босую, с горящими от стыда щеками и растрепанными волосами.

Очутившись в своей светелке, Ярина привела себя в порядок, тщательно заплетя волосы в две косы, сложив их полукругом на затылке и закрыв вдовьим повойником. Натянув полусапожки, женщина вышла в сени и постучала в покои княгини.

Матушка князя, сидя на лавке, вышивала рушник. Она славилась на всю округу искусным рукоделием. Весь терем был увешан и застелен полавочниками, наоконниками, скатертями, покрывалами, наволочками и одеялами ее работы. Вышивки были выполнены на тонком полотне яркими дорогими нитками, чаще всего шелковыми, которые княгиня не скупясь покупала на богатом черниговском торгу. Ярина с завистью смотрела на княжеское рукоделие, понимая, что такого мастерства ей никогда не достичь.

Княгиня подняла от пялец глаза и посмотрела на гостью. Ярина поклонилась.

– Спасибо, княгиня, за гостеприимство, благодарствую за хлеб и соль, но пора мне и честь знать. Позволь съехать со двора твоего. Душа моя болит и мечется, просится к родным и любимым сердцу сестре, брату и дочери.

– Чем же не любо тебе здесь? – нахмурилась княгиня. – Или обидели мы тебя чем?

Старая женщина хитро посмотрела на Ярину. Та вспыхнула до корней волос: неужели она все знает?

А княгиня думала: «Уж я с Бажаном поговорю сегодня, всю душу вытрясу, а заставлю жениться на вдовушке. Ишь ты, вспугнул золотую птичку. Чем же он обидел ее?»

– Погоди немного, – продолжила она, – должен из Киева приехать гонец. Если князь Олег возьмет город, то туда и сын мой поедет и тебя попутно довезет. А одной в столь долгое путешествие ехать не след, мало ли татей на дорогах бродит.

– Я подумаю, – ответила Ярина, понимая все же, что не сможет отказаться от заботливого предложения княгини.

Ярина вернулась к себе и села за прядение, единственное из многочисленных женских дел, которое она умела делать вполне сносно. Плохо, что она не может выйти за пределы усадьбы для сбора трав.

Ярина боялась признаться знатным хозяевам в том, что владеет мастерством ведуньи, страшась отпугнуть от себя суеверную княгиню, которая так ласково к ней относится.

Ярина просидела за работой до вечера. В сумерках княгиня пригласила ее на ужин, прошедший в разговорах ни о чем. Обе боялись завести речь об отъезде. Наскоро поев, Ярина вернулась в свои покои, лениво сняла с себя верхнюю рубаху и прилегла на свое ложе.

Почувствовав сквозь сон прикосновение к лицу и груди, Ярина испуганно приподнялась и увидела перед собой Бажана. Он поспешно приложил палец к губам, предлагая не поднимать шума.

Она и не собиралась кричать. Просто казалось невероятным, что он сам пришел к ней. Но думать, почему и как, не хотелось: любимый рядом – и это все, что ей нужно. Ярина, увидев князя, тут же забыла, что собралась уезжать, чтобы больше никогда не поддаваться его чарам. Но нет, она никогда не сможет сказать ему «нет».

Ярина завороженно смотрела, как в лунных бликах посверкивает золотая змейка в ухе Бажана – он носил ее с детства от сглаза, – и сердце наполнялось щемящим чувством любви и покорности, страсти и неги. Жизнь больше не казалась тоскливой и мрачной, и верилось, что все будет прекрасно.

Бажан не спеша снял с Ярины рубаху. Затем разделся сам. Пристроившись на ложе, он принялся исследовать руками каждый уголок тела женщины, которая млела от страсти и сама ощущала под своими ладонями шрамы на груди и плечах любимого. Губы Бажана заскользили от женской шеи на грудь и далее вниз по телу, не оставляя без внимания ни уголочка сладкой плоти.

Оба постанывали в блаженстве, чувствуя, как в них разгорается сметающий стыдливость, распаляющий желание огонь. Казалось, даже дыхание вслед за телами слилось в одно мощно пульсирующее, восторженное нечто. Они забыли обо всем, отдавшись всепоглощающей страсти.

После утоления любовного голода лежали молча, смотрели в дощатый потолок. Ярина отдала бы все на свете, чтобы прочитать мысли Бажана. В сердце теплилась слабая надежда: может, он все же любит ее? Иначе зачем пришел в покои ночью? Разве мало рабынь и холопок, готовых в любое время ублажать своего господина?

Ярина смотрела на любимые черты лица: твердый подбородок с коротко стриженной бородкой, открытые глаза и чуть вздернутый нос. Неужели она опять ошиблась и ей суждено вечно страдать от неразделенной любви? Неужели только ее тело притягивает этого сильного человека, вызывая в нем похотливую страсть? Неужели он не понимает, что она желает разделить с ним жизнь, быть ему опорой в радости и горестях, следовать за ним везде и всюду?

А Бажан невольно вспоминал ту, похожую на Ярину женщину, вспоминал об опрометчиво данной клятве жениться на ней. Он дал ее на капище Рода и тогда же принес большую жертву, чтобы всесильный бог помог ему найти девицу, спасшую его от смерти. И теперь эта клятва связывает его, не дает в полной мере любить прекрасную женщину, лежащую рядом.

Клятва есть клятва, и он не может нарушить ее даже под страхом смерти. Но видит Род, он старался выполнить ее, он объездил свою вотчину, побывал и в других землях, разыскивая женщину с черными волосами и синими глазами, способную к врачеванию. Он устал, он замучился искать ее!

И разве не богиня Лада столкнула на жизненном пути их с Яриной? Может быть, ее объятия помогут забыть о клятве, помогут не мучиться, не страдать? Ведь он не может больше жить без нее, без запаха ее сладких волос, без ее жаркого податливого тела.

Как бы в ответ на его мысли Ярина легонько обняла любимого. Бажан очнулся от невеселых дум, прокашлялся и спросил:

– Матушка сказала, что ты желаешь уехать. Это верно?

Слова прозвучали в тишине спокойно и обыденно, будто говорившему было все равно, какой он услышит ответ. Ярина откинула голову на подушку и украдкой смахнула с глаз предательски выступившую слезу. Сколько еще он будет ее мучить?

Ярина постаралась придать голосу такое же равнодушие, какое услышала в вопросе.

– Да. Я и так загостилась у вас и хотела бы вернуться в Киев.

– Когда же ты собираешься в дорогу?

– Княгиня сказала, что ты ждешь своего гонца из Киева. Если весть будет благоприятна для меня, то я сразу хотела бы тронуться в путь.

Вот, значит, как, он мучается, не знает, что делать, а она говорит так, будто происходящее с ними мало ее волнует, будто встречи-расставания для нее обыденны и не имеют никакого значения.

Бажан повернулся лицом к женщине и, увидев ее спокойное белое лицо на подушке, почувствовал болезненную щемящую тяжесть на душе. Нет, он не сможет вот так просто отпустить ее.

– Ярина, не покидай меня, – тихо сказал он.

– Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? – робко произнесла женщина.

Она тут же ужаснулась своего бесцеремонного вопроса, услышав, как Бажан застонал.

– Ярина, пойми, я связан клятвой. Я обязан жениться на другой девице.

Ярина растерялась. Неужели он предлагает ей жить с ним как рабыне? Сердце женщины оборвалось, и она зарыдала, не в силах все взвесить и ответить достойно, как подобает вдове воеводы отвечать на непристойные предложения. Она была порабощена своей любовью и проклинала себя за неспособность противостоять бурному натиску страсти, которую вызывает в ней этот бесчувственный человек.

Бажан лежал рядом, не зная, как успокоить ее. Он чувствовал себя виноватым, и действительно был виноват, и страдал от этого. Но что же делать? Клятву, произнесенную вслух, не выбросить, сказанного слова не воротишь.

Наконец Ярина, выплакавшись, взяла себя в руки, встала с ложа и принялась одеваться. Натянув рубаху, она повернулась к князю.

– Ты предлагаешь мне жить с тобой без обряда? Но я свободная женщина, вдова. Как я буду смотреть в глаза твоей матери, челяди? Они будут смеяться надо мной. Да, я люблю тебя, но не знаю, смогу ли вынести презрение твоих домочадцев. А если у нас будут дети? Ведь их тоже никто не будет уважать…

Голос ее дрожал от обиды и возмущения. Она прервала свою речь и отошла к оконцу, уставившись мутными от слез глазами на луну – впору самой завыть, как собаке.

Бажан устыдился, осознав вдруг, что, как последней девке, предложил ей жить с ним. Но они просто не поняли друг друга, он хотел сказать совсем другое.

Встав с постели, он тоже оделся, подошел к Ярине, неподвижно стоящей у оконца. Свежий ветер успокоил его, приведя взбаламученные мысли в порядок.

– Ярина, ты не поняла. Я своими словами действительно унизил тебя. Прости. Но я хотел предложить условие для брака. Если ты примешь его, можешь готовиться к свадебному пиру. Ты должна перед всеми гостями дать слово, что я, когда захочу, могу привести в дом меньшую жену.

От гнева Ярина чуть не задохнулась:

– Ты берешь меня в жены, а сам мечтаешь о другой?! Или я не достойна тебя? Или недостаточно хороша? Или ты сомневаешься в моей способности детородства? Зачем ты меня унижаешь?

– Ярина, ты снова все не так поняла. Красивее тебя я на свете не видывал. Но я дал клятву на капище Рода при всем народе найти одну девицу и жениться на ней. Кто я буду, если не выполню клятву? Может, ее я не встречу больше, тогда душа моя будет спокойна с тобой. Ну а если она появится? Ты должна сделать то, что я прошу, если любишь меня, если хочешь за меня замуж.

Ярина потерянно молчала. Проникновенные слова князя не оставили ее равнодушной, но сомнения и обида туманили разум.

Приняв ее молчание за отказ, князь вздохнул и направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда его остановил тихий вскрик:

– Постой!

Ярина подбежала к нему. Приникла к груди, окропив ее жгучими слезами.

– Я знаю, что достойна презрения, но я не смогу жить без тебя, – выдавила она слова признания. – Мне больно, мне обидно, мне тяжело, но я ничего не могу с собой поделать. Я не вынесу разлуки с тобой. Я никого и никогда так не любила. Я согласна на любые условия.

Утром Бажан, вызвав всех домочадцев в гридницкую, объявил о своей женитьбе на Ярине. Княгиня, не скрывая радости, обняла сына и невестку, всплакнула, благословив молодых на счастливую семейную жизнь.

Начались спешные приготовления к свадебному пиру. Матушка-княгиня очень страшилась, что что-нибудь не заладится и свадьба расстроится, поэтому стремилась как можно быстрее справить положенный обряд.

Через три дня после официального объявления о женитьбе Ярину разбудили рано утром сенные девки, отвели в жаркую мыльню, распарили, вымыли, одели в тонкое полотно, отвели в светелку, причесали, заплели косы, скрутили их на макушке.

Явился Бажан с дружками, накинул Ярине на голову плат и повел к повозке во дворе. Невеста не чуяла ног под собой от счастья и все, что ей приказывали, выполняла как во сне.

Повозка привезла новобрачных к старому дубу с огромным дуплом. Бажан и Ярина вышли из повозки и принялись украшать дерево разноцветными лентами и венками. Молодоженам помогали девки: собирали цветы рядом на поляне и тут же плели венки.

Пели птицы, трещали кузнечики, колыхались от легкого теплого ветерка посевы в полях. И двое молодых – песчинки в море бытия – своими неприхотливыми действиями испрашивали у старого дуба семейного счастья и благополучия. Наконец дерево было разукрашено и благосклонно зашелестело разноцветными ветвями, давая молодым благословение на брак.

Молодые сели в повозку и перед тем, как отправиться на свадебный пир, три раза объехали вокруг дуба.

В усадьбе их уже ждали гости и накрытые столы. Ярина просидела весь день во главе стола, не отрывая глаз от любимого. Все поздравления и здравицы прошли мимо ее ушей. К еде она тоже едва прикоснулась от волнения, еле протолкнув в рот немного пирога и запив его вином. Женщина с нетерпением и каким-то суеверным страхом, будто девственница, ждала брачной ночи.

Наконец молодых провели в покои Бажана и оставили одних.

Ярина огляделась, впервые прикоснувшись к неизвестной стороне жизни любимого, но ничего особенного в покоях не было. Печь – у двери, стол и лавки – у окон. У одной из стен за откинутым пологом стояло широкое ложе с пуховой периной, подушками и тончайшими льняными покрывалами.

Ярина подошла к постели, провела рукой по покрывалу, пахнувшему свежестью и чистотой, робко откинула его, посмотрела на мужа, как бы приглашая прилечь.

Но Бажан неторопливо уселся на лавку и вытянул ноги в красных кожаных сапогах. Ярина сжалась, не понимая, зачем муж заставляет ее проделывать обряд, ведь их все равно никто не видит.

Мужчина молча сидел, ожидая, когда жена приступит к его разуванию. Ярина вздохнула: делать нечего – таков обычай. Она подошла к Бажану и, глядя на него снизу вверх, обхватила левый сапог за голенище, стянула его с ноги и высыпала себе на подол несколько монет. Не спеша собрала их и высыпала в мешочек, который отложила в сторону.

Прежде чем снимать другой сапог, Ярина немного замешкалась, невольно вспомнив вдруг, какой болезненный удар плети получила в свою первую брачную ночь. Она поежилась, по коже пробежали мурашки. Надеясь все же, что любимый не будет столь жесток к ней и лишь шутя приложится к ее спине, Ярина потянула на себя второй сапог, но он не поддался. Несколько раз она переставляла руки, поудобнее обхватывала голенище, крутила и тянула его.

Довольная улыбка Бажана дразнила женщину. Она кусала губы с досады. На ее лбу и верхней губе выступили капельки пота. Наконец в сердцах Ярина дернула и шмякнулась вместе с сапогом на пол. Из него посыпались византийки.

С удивлением Ярина уставилась на золотой дождь. Она взяла сапог, недоверчиво потрясла его. Из него вылетели еще две монетки. Глядя на растерянный вид жены, Бажан рассмеялся:

– Ты ищешь там плеть? Неужели ты думала, что я смог бы ударить тебя?

– Я бы все равно не обиделась, – смутилась Ярина, – ведь этот обряд делается понарошку.

Бажан нахмурился:

– Глупый и злой обряд.

Бажан встал с лавки, подошел к Ярине, поднял ее с пола и прижался ртом к ее губам. Они долго стояли, обнявшись, вдыхая аромат друг друга, пробуя друг друга на вкус, блуждая губами по лицу, а руками по телу.

Со двора доносился шум: разгулявшиеся гости пели, смеялись, вскрикивали, но влюбленные ничего не слышали и не замечали, утопая в блаженстве.

Темнота пробиралась в покои, затеняя углы и скользя дымкой по деревянному полу.

Постепенно шум на дворе стал умолкать. Умолкли звуки свирелей и дудок, никто уже не пел песен. Изредка раздавались приглушенные взвизгивания, смех и тихий говор колобродивших, не до конца упившихся гостей.

Наступила ночь – теплая, сладкая, благоухающая луговыми цветами, напоенная жаркой любовью.

Ярина и Бажан подошли к раскрытому оконцу. Ярина, наслаждаясь короткой тишиной и спокойствием, взглянула на высыпавшие на небо звезды. В этот миг, будто по заказу для них двоих, раздалось пение соловья.

Завороженные влюбленные стояли у окна, слушали вечную соловьиную песню и смотрели на блестящие недосягаемые звезды.

Раздалась последняя трель, и соловей умолк. Ярина опечалилась.

– Как это грустно, Бажан. Мы так мало живем на свете. Вот сейчас нам поют соловьи, мерцают звезды. Но мы умрем, а соловьи все так же будут петь, и звезды будут гореть, и все останется как прежде, а нас не будет…

– Ты не права, Ярина. Да, мы умрем, но после смерти попадем в прекрасный сад, где счастье наше будет вечным. И это все на земле не останется таким же, как сейчас. Будут петь другие соловьи, деревья будут другими, и весь мир будет другим, обновленным, и в нем будут жить наши дети, внуки, правнуки. А мы с тобой будем жить в наших потомках, как сейчас в нас живут наши предки. И не надо думать о смерти в такой прекрасный день.

Обняв, он подхватил Ярину на руки и понес к ложу, призывно манящему белоснежным благоухающим покрывалом.

Глава восьмая

Волхв проснулся от едва слышного постукивания. Он уже давно ждал этого сигнала и, сразу вскочив, в нетерпении бросился открывать дверь. На пороге стоял босой мальчик лет двенадцати в грязной залатанной одежде. Он опасливо оглядывался, а увидев старца, обрадовался: хоть одна живая душа на капище есть.

Волхв провел отрока в пещеру, закрыл дверь, зажег лучинку. Помещение осветилось, но света все равно не хватало, чтобы проникнуть во все темные углы. Поглядывая на ужасные тени в глубине пещеры, мальчик дрожащим голосом произнес:

– Князь Олег ждет тебя за Угорской горой.

Волхв кивнул в ответ, молча надел лыковые лапти, перевязал их конопляной веревкой и, задув свечу, вышел следом за мальчиком, опираясь на свой любимый посох со змеиной головой. Он не позаботился запереть дверь в пещеру. Никто из полян, впрочем, как и в других славянских землях, не закрывал дверей в бедные избы. Воровать было нечего, кроме двух-трех мисок и плошек да глиняного котла. Одежда, как правило, была на теле. Лишнего не держали, жили более чем скромно.

Волхв, правда, хранил много ценных культовых вещей для проведения ритуалов, но все это было надежно спрятано. Да и ночью к Красной Горке мало кто отважится подойти, страшась грозного бога Перуна.

Продвигаясь следом за мальчиком, который то убегал вперед, то, вспомнив, что у старика не такие резвые ноги, как у него, возвращался назад, волхв обдумывал свою речь, давно сочиненную вместе с княгиней.

Князь Олег понимал, что Киев просто так не взять. Длительная осада может привести к многочисленным потерям среди горожан, которые впоследствии, если Олег займет стол, не простят ему смерти близких. Волхв знал, что князь Олег после захвата киевских земель не собирался возвращаться в Новгород, а значит, ему было далеко не безразлично, как его встретят киевляне.

Проведя зиму в Новгороде, волхв многое узнал об Олеге и хорошего, и неприятного, но утвердился в мысли, что доверять ему можно. Убедить же воинственного воина пойти в поход на Киев ему вообще не составило большого труда. Олег так и пылал желанием завоевывать новые земли. Он благополучно и без потерь захватил Смоленск и Любеч, тамошние князья беспрекословно дали согласие на верность. Но Киевом правят опытные и боевые князья Аскольд и Дир, которых не так-то просто покорить.

Безусловно, силой Киев быстро не взять. Здесь нужна хитрость, и кому, как не княгине, знать, как можно выманить киевских князей из крепости. В этом-то и состоял простой расчет волхва и княгини. Она поможет Олегу, а тот, в свою очередь, должен обещать ей не только неприкосновенность, но и возможность остаться в своих хоромах со своей дворней.

Волхв знал, что добиться послабления для княгини от тщеславного варяжского князя будет сложно, но возможно, а ему лучше не жить, чем лишить племянницу надежды на лучшую долю, а себя обречь на безвестную смерть рядом с заброшенным, никому не нужным Перуном.

Спозаранку проснувшийся Киев принялся за свои обычные каждодневные дела. Шли молодки за водой. Спешили на торжище первые покупатели. Степенные купцы раскладывали в лавках богатый товар. Рыбаки выгружали свои лодчонки на пристани. Множество торговых судов стояло на приколе: и груженые, осевшие, готовые вот-вот тронуться в путь, и пустые, с опущенными парусами. Тут же находились наготове и военные сторожевые ладьи.

Денек выдался ласковый и солнечный. Теплый ветер ласкал лицо горожан. Хмурых и озабоченных рано утром не встретишь – дурная примета. Люди спешили еще издалека улыбнуться друг другу, чтобы удачу на весь день завлечь, а лихо прогнать. И никто не знал, что беда уже у самого города стоит, что волхв и княгиня ее сами накликали.

С утра князья Аскольд и Дир сидели в гриднице. Аскольд позевывал. Ну и скукотища! Раньше, бывало, летом они с братом в поход уходили, а теперь – старые, что ли, стали? – все дома сидят.

Хорошо, что никакой враг их пока не беспокоит. Ходят, правда, слухи о новгородском Олеге, который захватывает земли по Днепру, но в Киев-то он не сунется – это уж дудки. Неприступен град со всех сторон, дураком надо быть, чтобы пытаться его силой взять.

Но береженого бог бережет, и Аскольд с Диром, посовещавшись, решили охрану усилить и быть в любой момент готовыми отразить нападение. Только Аскольду мало верится, что Олег решится идти на Киев. Не самоубийца же он? Кому, как не ему, знать, что киевская дружина сплошь из варяжских воинов состоит – его соплеменников. Неужто на своих руку подымет? Да одно то его остановит, что дружина эта храбрость свою и смелость не раз в боях доказывала: с печенегами, с болгарами, да и Царьград могли взять, если бы не буря.

Думает так Аскольд, а у самого на сердце тоскливо. Нет ему покоя. Чего душа требует, сам не поймет. С тех пор как сбежала Ярина, не может он найти такой девицы, чтобы полностью его удовлетворила. Одна уж забрюхатела. Ходит по двору с пузом, выставляя его всем напоказ, и не ведает, что давно князю опротивела и собирается он ее отослать из города. Да и вообще что-то женщинами он перестал любоваться. Раньше, бывало, только увидит прекрасную незнакомку – рабыню ли, свободную, все равно, – сразу в душе страстный огонь поднимался. А теперь он и по сторонам не глядит – надоели все.

Воинские игрища устроить, что ли? Давно уж их не проводили: дружина от безделья чахнуть стала, и кони в конюшнях застоялись.

Дверь в гридницу распахнулась, и молоденький служка доложил, что прибыли иноземные купцы. Аскольд махнул рукой – пусть входят.

Купцы были ничем не примечательные, но в добротной одежде. И просьба была обычная: не дозволят ли им князья мимо Киева проплыть. Везут они товар издалеча, от самого Варяжского моря, хотят торговать в Царьграде.

– А что же вы без приношения к нам явились? – усмехнулся Аскольд, заметив, что купцы пришли с пустыми руками.

– Не знаем мы, чем вам угодить. Товару у нас на ладье видимо-невидимо – все иноземное, роскошное, диковинное. Не соизволите ли сами пожаловать к нам на ладью, откушать яств заморских, да и выбрать любой подарок по душе?

– Нет уж, – князь Аскольд зевнул: предложение прогуляться до ладьи его вовсе не прельщало.

Купец посмотрел на Дира, но тот безучастно стоял у окна, посматривая равнодушно на пыльный двор.

«Верно сказал волхв: так просто князей из крепости не выманить». Купец вздохнул, речь его стала вкрадчивой, зазывающей:

– Среди товара разного-всякого везу я голубей очень редкой породы. Таких вы, каганы[52] киевские, еще не видывали.

– А что в них такого особенного? – тут же поинтересовался Аскольд, а купец с удовлетворением отметил, что старый волхв не соврал.

– У меня много голубей, но особенно редкой породы всего несколько штук. Они очень выносливые и быстрокрылые. Что для всех прочих полдня лету, для этих – никакого труда, взлетели – прилетели. И на вид они очень красивы и затейливы: белые, грудки черные, на ножках – штанишки.

Купец врал самозабвенно, все более входя во вкус, но князь Аскольд уже был увлечен.

– Ну что, Дир, навестим гостей заморских?

Младший брат усмехнулся, зная, что голуби были особой страстью Аскольда. На княжьем дворе стояло множество вышек для этой умной птицы.

В последнее время и Дир заскучал. Гостей проплывало все меньше. Прознали про князя Олега, захватившего Любеч, и плавать по Днепру теперь боялись. Не ровен час, наткнешься на боевые ладьи: товар отнимут и по миру пустят.

– А как же вы через Любеч проехали? – закралось в душу Дира подозрение.

Но ответ купца готов заранее:

– А князь Олег тоже ко мне на ладью приходил. Выбрал товар, какой хотел, после чего пропустил нас беспрепятственно. Мы люди мирные, торговые. Зачем нас обижать?

Ответ купца походил на правду. Действительно ли так уж грозен Олег, как о нем говорят? Обыкновенный небось князь, радеющий о процветании захваченной земли. И Дир с Аскольдом когда-то считались иноземными захватчиками, а теперь их почитают как законных князей киевских.

Дира в отличие от Аскольда голуби не привлекали. Но надо же убить как-то день. Гостей на сегодня, похоже, больше не предвидится. Почему не потешить себя, не посетить заморскую ладью? Плывет она из варяг, и, возможно, среди команды есть знакомые земляки или знакомые знакомых. Давно Дир не получал известий о родной земле – любое напоминание о ней было в радость.

Подумав еще – все же улыбающийся маслено купец не внушал особого доверия, – Дир отбросил все сомнения и согласился сопроводить старшего брата на чужую ладью.

Из оконца светелки смотрела княгиня, как во дворе собираются в гости князья. Чуяла – вот она, месть, близка. Женщина не могла бы вразумительно ответить, почему уверена в этом, но знала, чувствовала, что видит мужа в последний раз.

Князь Аскольд, вдевая ногу в круглые стремена, вдруг резко обернулся и бросил взгляд на окна жены. Княгиня поспешно отшатнулась, страшась ненароком выдать свое возбуждение. Невольно ее губы прошептали напоследок: «Прощай».

Она не хотела думать, что князь Олег сделает с ее ненавистным мужем: посадит в поруб или выгонит из города. Зачем ей знать это? Какая ей печаль, что будет с ним? Да и муж ли он ей? Не он ли сам хочет отречься от нее?

Хорошо еще, что Аскольд надеется найти Ярину, а иначе давно бы выгнал ее и женился на новой зазнобе, вышагивающей как гусыня по двору, выставляя вперед свой огромный живот. Княгиня невольно злилась на девицу, которая была уверена, что скоро станет полновластной хозяйкой в княжеской усадьбе. Наверное, Аскольд сказал ей, что княгиня не жена ему, иначе девица не набралась бы наглости свысока посматривать на окружающих ее людей.

Княгиня плохо представляла себе, что с нею будет, когда ее месть осуществится. Главное, будут отомщены близкие ей люди: братья-княжичи, племяш, воевода Гордята. И как всегда при воспоминании о любимом, сердце болезненно сжалось от тоски и горя.

Едва отряд выехал со двора, княгиня вздохнула полной грудью и позвала ключницу:

– Вели запрячь повозку. Поедем к воротам, посмотрим на вымол.

Ладья гостя покачивалась на середине реки около Угорской горы. Небольшая плоскодонка, на которой прибыли купцы, не вмещала всех, поэтому Аскольд и Дир взяли лишь четырех телохранителей, приказав остальным взять сторожевую ладью и плыть следом.

Подплывая к ладье, князья с удивлением отметили, что на носу не было привычной деревянной резной головы. Сама ладья тоже казалась странной – вытянутой в длину и с высокой кормой. Она более походила на легкий военный дракар, чем на широкие и приземистые торговые суда.

Аскольд и Дир хоть и засомневались, но, чтобы не показать страха друг перед другом, поскольку никто первым не решился высказать вслух своего опасения, оба смело взобрались на палубу.

На судне было пусто и царила непривычная тишина. Суеверный страх закрался в души князей. Ладья без команды – недобрый знак. И, будто в ответ на их немой вопрос, отовсюду стали вылезать вооруженные воины.

– Мы в ловушке! – крикнул Дир оставшимся на берегу, не надеясь, впрочем, что его услышат.

Братья и их телохранители мигом выхватили мечи и встали спиной друг к другу, охраняя тылы. Они знали: битва будет тяжелой – никто сдаваться в плен не собирался.

Призыв князя Дира на берегу был все же услышан. Несколько всадников галопом понеслись в крепость за подмогой. Остальные же похватали первые попавшиеся рыбачьи лодки, причаленные к берегу, и, налегая изо всех сил на весла, поплыли к ладье.

Над рекой плыл звон от ударов мечей. Обороняющиеся на ладье крушили врага. Дружина в лодках подбадривала князей криками, обещая подоспеть на помощь. Заметив, что подмога близка, князья последние силы отдавали схватке, чтобы не только продержаться, но и взять некоторый перевес в битве. Дружина же добьет оставшихся.

Собравшиеся на берегу зеваки (в основном рыбаки, выброшенные из своих лодок гриднями) с интересом наблюдали за жаркой схваткой, разыгравшейся посередине Днепра.

Победа, казалось, была близка. Врагов осталось всего несколько человек, и дружина уже почти подплыла к ладье.

Но невесть откуда стали появляться боевые ладьи со страшными чудищами на носу. Видимо, основная дружина Олега сидела за Угорской горой в засаде и ждала подходящего сигнала. Киевская дружина, не заметив подвоха со стороны реки, с восторженными устрашающими воплями полезла на ладью, подставив стрелам неприятеля спины.

Народ на берегу, не ожидавший такого оборота, в страхе стал разбегаться. Стрела – дура, может и задеть ненароком.

Обладавшие неимоверной силой и владеющие боевым искусством князья отчаянно сопротивлялись. Вокруг лежало множество поверженных воинов, корчившихся в предсмертных муках, но и телохранители из свиты тоже погибли. Кровь текла по палубе потоком, и братья с ног до головы были ею забрызганы.

Киевский отряд в лодках был полностью истреблен. Свежие силы врага влезали на ладью, равнодушно сбрасывая висящие на бортах тела поверженных киевлян на палубу и в воду.

Помощи из крепости видно не было, да князья уже и не надеялись на подмогу, сдавая позиции под натиском врага. У них, разгоряченных схваткой, было одно желание: убить как можно больше вероломно напавших на них воинов. Ратным подвигом они хотели заглушить сожаление о том, что так глупо поддались на вражескую уловку.

Впрочем, одному богу известно, с какими мыслями приняли смерть киевские князья Аскольд и Дир. Вскоре все было кончено. На палубе в лужах крови лежали несколько десятков человек. Стоны раненых леденили душу.

Князь Олег, старательно обходя мертвых, подошел к поверженным братьям.

Как жили Аскольд и Дир душа в душу всю свою жизнь, совершенствовались в боевом искусстве, ходили в походы, делились едой и кровом, мирно властвовали над богатым городом, так и приняли смерть вместе, защищаясь бок о бок, и лежали теперь рядом лицом к врагу на поле последней своей битвы.

Князь Олег не дрогнул при виде преданной братской дружбы. Нагнувшись, он спокойно снял с обоих князей золотые цепи – символы княжеской власти – и повесил их на себя. Затем велел своим людям расчистить палубу: своих погибших сложить ровно в ряд и сотворить над ними причитающиеся обряды, а киевлян выгрузить на берег. У Аскольда жена есть, пусть сама решает, что с покойными делать.

Воины из княжеской свиты, прискакавшие в Верхний город, сообщили княгине, стоящей на крепости, что князья попали в ловушку и надо срочно поднимать дружину на бой. К крепости уже бежал народ со своими пожитками: слухи о нападении донеслись до людей быстрее ветра.

Княгиня растерялась: надо остановить дружину, не выдав себя, чтобы в ней не заподозрили предательницу. Как это сделать? Она еще ничего не успела сообразить, а поднятые по тревоге старшие мужи со своими людьми уже закрывали ворота, впуская последних беженцев. Княгиня поняла, что никогда не заставит киевлян впустить врага в свой город.

Олег между тем, считая, что, устранив князей, расчистил себе дорогу, поскакал со своими людьми через безлюдные избы к крепости. Но, едва взобравшись по Боричеву взвозу на гору, варяги увидели, что ворота закрыты, а на стене стоят на изготовку лучники. «Обманула, старая карга», – сморщился князь, подумав о княгине.

На крепостной стене появилась хрупкая женщина в черной одежде. Она смотрела сверху на боевую грозную дружину, выстроившуюся на неширокой улице, подступающей к воротам.

Княгиня невольно залюбовалась воином, бесстрашно стоящим во главе отряда. Он был не только молод и пригож собою, но от всей его фигуры исходила мощная сила. Высоко поднятая голова и гордая посадка не оставляли сомнения, что перед нею сам князь Олег. Руки с проступающими сквозь простую рубаху мускулами крепко держали узду, сдерживая нетерпеливо переступающего коня, рвущегося вперед.

Олег тоже разглядывал женщину, неожиданно возникшую на стене. Ее спокойное лицо напоминало маску. Она казалась такой же неприступной, как стены крепости, возвышавшиеся перед ним.

Еще в Новгороде, готовясь в поход, Олег послал людей разузнать как можно больше о киевской знати. Сведения о княгине, от имени которой волхв предлагал власть в городе, Олега поразили: мудра, уважаема, в отсутствии мужа легко правит городом, верша справедливые суды. Но дошли до него и слухи о том, что князь Аскольд хочет избавиться от жены и жениться на полюбовнице.

Из услышанного князь Олег пришел к выводу, что заключил сделку с какой-нибудь древней старухой, желающей дожить свой век тихо в княжеских хоромах, – и не ожидал увидеть привлекательную женщину, так легко перешагнувшую через предательство ради своего спокойствия.

Невольно князя пробрал суеверный страх. Мужчина поежился. Вовсе не раскаяние за содеянное посетило его – для достижения заветной цели для воина все средства хороши. Но эта женщина испугала его. Ее мрачный вид и черная одежда не предвещали ничего хорошего – вот сейчас она начнет колдовать, и вся его дружина исчезнет с лица земли.

Казалось, прошла целая вечность, пока они изучали друг друга, и воины с обеих сторон терпеливо ожидали, не предпринимая никаких действий.

– Кто ты, гость заморский? – наконец нарушила молчание княгиня, разрядив напряженную обстановку. – Зачем пожаловал на землю киевскую?

– Я князь Олег. Князья ваши пали от руки моей, и я пришел занять их место, – дерзко ответил воин.

Но женщина на стене гордо вздернула голову.

– Ты победил Аскольда и Дира – это верно, но после их смерти власть в Киеве перешла ко мне, княгине. Мой род древний, восходит к Кию, и я не позволю кому бы то ни было беспрепятственно войти в город.

Олег не ожидал такого решительного отпора. Он помолчал, размышляя. Казалось бы, княгиня, от которой вел переговоры волхв, обманула его, но зачем тогда она вышла на стену, не страшась разоблачения? Уж не хочет ли она внушить ему, что только обстоятельства заставляют ее отвечать так, а сама она желает все решить мирным путем, помня о своем обязательстве?

– Мудра ты, княгиня, – усмехнулся он, – а того не разумеешь, что сила на моей стороне. Но я не желаю зря проливать кровь. До вас мне добровольно покорились Смоленск и Любеч, почему бы и вам не последовать их примеру, если не желаете, чтобы я стер город с лица земли?

Княгиня ни на миг не забывала о том, что предательство совершилось от ее имени, и Олег, если захочет, может выдать ее. Она мучительно обдумывала способы мирного разрешения вопроса, чтобы и Олег был доволен, и в Киеве не узнали о предательстве, и она сама не пострадала бы.

– Пусть князь Олег не устрашает нас своей грозностью, а мирно шлет послов. Тогда я и мужи города будем решать, кому править.

– Я верю тебе, княгиня, – согласился князь, но женщине показалось, что в голосе его прозвучала издевка. – Я встану здесь у крепости и вечером снаряжу послов. И горе тебе, если ты с честью не встретишь их!

Олег тут же отдал дружине приказ разворачивать стан. Глядя на его спину, княгиня испытывала желание убить его и тем самым решить все вопросы, и уже было махнула рукой, подзывая лучника, но вовремя остановилась. О ее предательстве могли знать и приближенные Олега. Не навлечет ли она на себя еще большую беду?

Княгиня спустилась со стены вниз, где ее поджидала дружина. К ней подошел старший муж, пришедший когда-то вместе с Аскольдом.

– Княгиня, ты рисковала собой. Они могли убить и тебя, раз подняли руку на законных князей, – обеспокоенно произнес он.

Княгиня хотела ответить, что когда-то его князья тоже подняли руку на законных правителей Киева, но смолчала: к чему сейчас ворошить прошлое? Пусть она понесет позорное наказание, если откроется ее роль в этом деле, или примет изгнание от Олега, но зато она достигла главного: отомстила за своих братьев и Гордяту.

Старый седой воин преданно смотрел на княгиню. Несмотря на годы, он был еще здоров и силен и мог бы положить немало врагов в честном бою. Княгиня почувствовала угрызения совести: нельзя допускать, чтобы кто-то еще пострадал от ее предательства.

– Ты зря беспокоишься обо мне. Я ответственна за город и за всех вас. Князей уже не воротишь, а нам и вправду нужен новый правитель. Я не допущу кровопролития и постараюсь решить дело мирным путем.

– Князем может стать по праву твой племяш, – предложил старший муж.

При воспоминании о Даре сердце княгини болезненно сжалось.

– Княжич далеко, – она покачала головой, – к тому же у него мало опыта. Ему нужны и средства, и время, чтобы собрать дружину. И пока он подойдет сюда, князь Олег превратит город в развалины. Он всерьез намерен захватить власть в городе и добьется этого любыми средствами. Вряд ли кто может его остановить.

Старший муж полностью был согласен с княгиней: им не удержать города. Олег – воин, рано или поздно, но город он возьмет. Аскольд и Дир виноваты сами, ведь враг угрожал давно, а они, презрев опасность, отправились развлекаться к неизвестному гостю. Князья погибли из-за своей глупости, но нельзя допустить, чтобы и город постигла та же участь.

– Ты мудра, княгиня, и я думаю, знаешь, как поступить, чтобы отвести от Киева беду. Мы полностью доверяем тебе, – искренне сказал старший муж, глядя, как женщина усаживается в повозку.

Княгиня отвернулась, чтобы не выдать презрительную усмешку: еще совсем недавно дружина Аскольда ее ни во что не ставила, а сейчас, потеряв опору, они готовы повиноваться ей.

Едва повозка въехала на княжий двор, ее окружила плотная толпа челяди и молодых гридней, остававшихся за охрану. Постепенно двор заполнялся дружиной и горожанами, пришедшими следом за повозкой.

– Мужайтесь, люди добрые! – крикнула княгиня в толпу. – Князья наши пали от руки вероломного недруга. Сегодня решится судьба города, князь Олег пришлет послов. Я думаю, знатные мужи города поддержат меня в намерении мирно закончить переговоры, чтобы не затопить город в крови.

Дружинники согласно закивали в ответ. Напуганные неожиданной смертью князей, воины условились во всем поддерживать княгиню. В большинстве своем дружина состояла из варягов, которым было все равно, кому служить, лишь бы платили. Простые же мирные люди и вовсе не желали быть вовлеченными в кровавую бойню.

Княгиня прошла в свой терем.

Постепенно толпа рассосалась. Все уходили со двора, оживленно переговариваясь. На княжеском крыльце осталась сидеть девица, тупо глядевшая перед собой влажными от навернувшихся слез глазами.

– Ну что, девонька? – подошла к ней ключница. – Поизмывалась ты над нами всласть, пора и честь знать.

Девица, несмотря на большой выпирающий живот, расторопно вскочила, поклонилась ключнице. Лицо ее покрылось красными пятнами.

– Собирай-ка ты свою рухлядь да мотай к отцу домой, – усмехнулась старуха. – Надо было бы тебя голой к нему отослать, ну да ладно, пожалеем, все же княжеского ублюдка под сердцем носишь.

Девица, не поднимая глаз, спустилась с крыльца и побрела со двора. Легче повеситься, чем принять такую участь. Родители-то, может, и пожалеют, но вот от соседей прохода не будет: на улицу лишний раз не выйдешь. О замужестве теперь и мечтать нечего. Только и осталось что с прялкой в руках век доживать.

Вечером в гриднице собрались знатные горожане и старшие мужи дружины. Княгиня, сидя на широком княжьем сиденье, наблюдала за шумными горожанами, обсуждающими последние события. И вдруг сомнение охватило ее: а надо ли безрассудно отдавать родной город в чужие руки? Да, Олег обещал ей свободу и житье в своих хоромах, но вдруг он обманет и вышвырнет ее на улицу ни с чем? Напал же он вероломно на князей, не убоялся убить их, так что́ ему стоит не выполнить и обещание, данное, помимо всего, даже не ей лично.

Представив себя одиноко живущей где-то на отшибе, княгиня содрогнулась. Люди не будут кланяться ей при встрече, не будут слать подарки в праздники, вообще не будут ее замечать. Ей придется самой себя содержать и обихаживать, ведь у нее нет никаких сбережений. Можно, разумеется, уехать к Дару. Но жить там приживалкой?! Нет, такая участь не для родовитой женщины.

Глядя на собравшихся, княгиня поняла, что не сможет отказаться от всего, чем владеет по праву с детства. Теперь, когда она устранила ненавистного мужа, терять высокое положение было гораздо больнее. Но княгиня не зря слыла мудрой, и решение уже зрело в ее умной голове.

Послы между тем не заставили себя ждать, явились строго в оговоренный час, и княгиня после всех обязательных приветствий и обменов любезностями обратилась к ним:

– Слыхали мы, будто бы Олег вовсе не князь новгородский, а при малолетнем князе Игоре состоит на службе. Правда ли молва говорит?

В гриднице установилась такая тишина, что было слышно, как под деревянным резным потолком муха запуталась в сетях паука. Киевляне приоткрыли рты, услышав из уст княгини дерзостные речи, обращенные к послам грозного завоевателя.

Но послы ничуть не смутились.

– То правда, княгиня, – ответил пожилой статный мужчина, выдававший себя за старшего.

– Не следует ли из этого, что Олег, добившись киевского княжения, должен будет при достижении Игорем совершеннолетия покориться и отдать ему город в законное владение?

Послы растерянно молчали: ответа они не знали. Они признавали власть Олега, зная, что она временная, и не задумывались о том, что будет, когда подрастет князь Игорь.

– Раз молчите, значит, я права, – удовлетворилась женщина и откинулась на деревянную спинку сиденья, устраиваясь поудобней. – Князь Игорь получил в наследство только Новгород, а Олег надумал идти в поход по своему почину, поэтому мне сдается, что только Олег имеет право владеть Киевом, если мы ему покоримся.

Никто в гриднице никак не мог уразуметь, к чему клонит княгиня. И послы недоуменно переглядывались. Действительно, власть Олега временная, но временная в Новгороде, а как быть с теми землями, которые он покорил в последнее время? Кто же владеет завоеванными землями, Олег или Игорь?

– После смерти мужа киевский стол перешел ко мне, – продолжила между тем княгиня, – и не только по праву наследования, но и по праву рождения. Я согласна уступить его, но только Олегу, а не Игорю, и с условием! Идите и скажите своему предводителю, что, если он хочет владеть богатым городом, пусть женится на вдове князя. Если он не согласен, то сможет его получить после моей смерти, но так легко, как Аскольд и Дир, я ему не дамся!

По гриднице пронесся вздох облегчения. Горожанам понравился ответ княгини. Получалось, что они не трусливо сдались грозному вояке, а мирно подпали под власть в силу обоюдного брачного согласия. Это намного привлекательнее, чем просто отдать город, убоявшись разорения и кровопролития, и прослыть позорно покоренными.

Послы зашептались между собой. Они получили строгий наказ от Олега соглашаться во всем с княгиней и принять любое ее предложение от его имени, но здесь все же требовалось личное его согласие.

– Речь твоя разумна, княгиня, – наконец произнес старший посол. – Я думаю, князь Олег оценит твое желание решить дело мирным путем. Мы сейчас же передадим ему твое условие.

Послы откланялись и удалились.

Гридница загудела как разбуженный улей. Каждый спешил высказаться. Все единодушно сошлись во мнении, что Киеву нужен опытный князь и что Олег для правления годится. Но многие сомневались: примет ли Олег условие княгини? Она уже не молодица, а красавицей вообще никогда не была: тоща и высока.

Княгиня, прислушиваясь к голосам, улыбалась. Она знала, что Олег примет ее условие. Не затем же он приплыл в Киев по ее зову, чтобы остаться ни с чем.

На другое утро в гридницу вместе с послами не побоялся явиться сам Олег.

Увидев его, княгиня на миг устыдилась: как могла она решиться предложить себя в жены красавцу мужчине, явно никогда не испытывавшему недостатка в женщинах. Но она быстро отогнала от себя эти думы. Для нее важнее не потерять уважения и власти, а остальное значения не имеет.

Олег же, разглядывая княгиню, снова поражался ее мудрости и опытности. Он невольно восхищался ее умением легко улаживать любое дело. Накануне, стоя перед воротами крепости, он еще сомневался, от ее ли имени приходил к нему волхв, но после возвращения послов все сомнения отпали. Только такая женщина достойна называться княгиней и никогда не откажется от этого звания.

Разглядывая женщину с близкого расстояния, опытный воин спешил узнать ее получше. Ее спокойное лицо будто выдолблено опытным искусным мастером: чувственный рот, прямой нос, огромные умные глаза. Гордо поднятая голова и прямая осанка напоминают о том, что перед ним женщина знатного происхождения, умеющая держать себя в руках и уверенная в своих силах.

Вдруг княгиня нахмурилась и недоуменно посмотрела на него.

Олег понял, что молчание слишком затянулось. Он откашлялся и приступил к переговорам, сразу же сообщив, что согласен принять предложение княгини в обмен на безраздельную власть в Киеве.

Шум на улицах города не умолкал до поздней ночи. Горожане возвращались в свои дома. В церкви шло отпевание князей и погибших ратников. Князь Олег, не желая обострять отношений с киевской дружиной, похороны разрешил провести по христианскому обряду.

В церкви были выставлены дубовые гробы. Аскольд и Дир покоились в обтянутых красным полотном гробах, воины – в простых. Всякий мог прийти попрощаться с покойными: церковь была открыта до глубокой ночи.

Утром князей похоронили на Угорской горе, на крутом берегу Днепра. Собралось много народа. Княгиня тоже явилась на погребение, не ощущая за собой никакой вины за смерть мужа и деверя, оправдываясь перед собой тем, что защищала свое благополучие, свою честь и сделала все возможное, чтобы отвести от себя беду. Она не виновата, что князья не сдались в плен, пожелав умереть на поле боя.

Бросив по христианскому обычаю ком земли на гроб мужа, княгиня не стала дожидаться конца похорон, отбыв в своей повозке к княжьему двору, где полным ходом шли приготовления к свадебному пиру.

Князь Олег, находясь на своей ладье, в это время мрачно думал о будущей жене. Он понимал, что, предав один раз, она, не моргнув глазом, предаст и другой. В следующий раз предметом предательства станет он сам. Хорошо сознавая это, Олег тем не менее надеялся на свою счастливую судьбу. Все же у него есть преимущество перед Аскольдом, который недооценил своей жены. Аскольд не учел ее коварства и поплатился за это. Олег же знает о черноте ее души и постарается быть всегда начеку, чтобы вовремя разгадать все ее злодейские помыслы.

Княжий свадебный пир прошел на удивление тихо и быстро – в один день. Горожане и бывшая Аскольдова дружина не смели веселиться в полную силу в траурные дни. Да и мрачность самих невесты и жениха не располагала к бурной радости.

Молодых довольно рано отправили спать, а на другой день, едва взошло солнце, на княжий двор начал стекаться весь киевский народ, чтобы поглазеть на нового князя.

Князь Олег и княгиня вышли на открытый сенник, расположенный на втором ярусе княжеских покоев. Олег стоял гордо, вздернув подбородок, прищурив от солнца глаза. Рука его угрожающе лежала на рукоятке меча, внушая присутствующим страх и уважение.

Бедный люд, глядя на исполинскую фигуру, возвышавшуюся над их головами, невольно замер, с трепетом ожидая, какую речь произнесет их новый правитель.

Речь Олега была краткой. Он во всеуслышанье заявил, что отныне является не только киевским князем, но и каганом всей земли Русской. Каган – высочайшая власть, и называть себя так имели право только хазарские властители, покорившие немало земель. Но после его страстной речи все перестали сомневаться в том, что Олег достоин этого титула.

– Да будет Киев матерью городам русским!

Все ахнули, ликуя. Назвав город столицей, князь посулил ему несметное богатство, ведь любой другой город обязан отныне платить ему дань. Вверх полетели шапки. Началось прославление нового князя, пообещавшего простому народу неслыханное богатство.

Глава девятая

Спокойно текли дни и ночи, напоенные тихим счастьем и любовью. Но Ярина знала, что безмятежности и неге скоро придет конец. С утра Бажан ездил по округе, собирая смердов-воинов, чтобы иметь при себе хорошую рать. Бажан не забывал, как в Любече Олег похлопал его по плечу и сказал, что будет ждать его в Киеве. Хорошие смелые воины великим князьям всегда нужны, а если они к тому же и преданные, как Бажан, то им и цены нет.

Бажан единственное свое призвание видел в защите своей земли от посягательства врагов. Из-за своей доброжелательности он не понимал тонкой политики крупных князей, но четко знал: разрозненным племенам нужна единая твердая рука. И он был готов поддержать эту руку, обещавшую дать отпор хазарам, печенегам, болгарам и другим ворогам, желавшим поживиться за счет его соплеменников.

Подготовить рать – дело нелегкое. В усадьбе при Бажане всегда находилось с полсотни опытных, обученных, хорошо вооруженных бойцов, усвоивших ратное мастерство от отцов. Смерды же, которых князь призывал в походы, в большинстве своем были босы, из оружия имели ножи и топоры. На конях приехали единицы. Всех их надо было мало-мальски вооружить и обучить воинскому искусству. Рабочих коней надо было превратить в боевых. На все это требовалось время, средства, хладнокровие и терпение. Бажан за день выматывался так, что вечером едва добредал до постели и замертво валился на нее.

Ярина знала о воинственных помыслах любимого и поддерживала его устремления, понимая, однако, что жизнь с воином никогда не будет легкой. Теперь она всей душой желала, чтобы гонец из Киева никогда не явился и чтобы они с Бажаном тихо и мирно прожили бы здесь, под Оргощем, до старости.

Но ее помыслам не суждено было сбыться: через две седмицы после свадьбы прискакал гонец. Он сообщил, что Киев признал Олега князем земли Русской.

– Почему «Русской»? Откуда такое название? – удивился Бажан.

Гонец, поедая в гриднице наспех приготовленное для него угощение, ответил с набитым пищей ртом:

– Русы – это воины, которых Олег привел с собой. Теперь все племена от Днепра на полудень и до Новегорода на полунощь будут зваться одним именем – Русь. А Киев – матерь всей Руси.

В усадьбе начались спешные сборы в дорогу.

Ярине особо собирать было нечего, и она решила попрощаться с Незваной. В суматохе последних недель она совсем забыла о подружке и теперь раскаивалась в этом.

Ярина произвела переполох, въехав в весь на роскошной повозке в сопровождении десятка воинов. Сельчане повыскакивали из своих изб, подобострастно кланялись ей, как хозяйке земель, за которую платят дань, и смотрели ей вслед, пока она не спеша продвигалась по пыльной улице.

Но Ярина еще не забыла тот страшный день, поэтому, не обращая на сельчан внимания, глядя строго перед собой, проехала через весь, ни разу не улыбнувшись и никого не приветствуя.

Выбежала из своей избы и Незвана. Увидев гостью, всплеснула руками, счастливо рассмеялась, подскочила к повозке. Женщины обнялись, расцеловались.

– Что же ты так долго не появлялась? – упрекнула Незвана. – Высоко прыгнула, так и подругу по боку?

– Да закрутилась что-то, про все на свете забыла, – устыдилась Ярина. – Прости, я действительно поступила подло, не пригласив тебя на свадебный пир.

– Да чего там! – махнула рукой женщина. – Я бы все равно не пошла. Куда уж мне со свиным рылом в калашный ряд. Там небось вся знатная округа собралась, чего уж мне, неотесанной, позориться. А чего мы с тобой на виду встали? Проходи скорее в избу.

Женщины просидели до вечера, в разговоре не замечая времени. Наконец старший охранник постучал в дверь:

– Пора, княгиня, в путь. Скоро вечер, солнце сядет. Впотьмах заплутать можно.

Незвана достала из-за печки котомку.

– Я сберегла все твои вещи и травы тоже.

– Мне не нужны травы, – Ярина вздохнула. – Я не говорила мужу, что умею лечить людей. Боюсь, прогонит.

– Если любит, не прогонит, – успокоила Незвана. – Ты зря скрываешься. Поделись с ним, пусть сам решает, забыть тебе о знахарстве или продолжить свое дело.

– Страшно, Незвана. Что люди-то подумают? Князь на колдунье женился. Обворожила, окрутила, чтобы народ себе подчинить и кровь из них пить…

– Ну, ты уж скажешь, – ужаснулась подруга. – Упырь ты, что ли? Конечно, знахаркой слыть мало приятного, но когда покровитель – муж, знатный человек, то легче.

– Не знаю, – засомневалась Ярина, – как бы и ему плохо не было от моего знахарства. Кто меня за язык тянет? Молчание – золото.

Незвана вздохнула. На самом деле все сельчане уверены были, что Ярина – ведьма. А иначе как бы ей удалось окрутить князя?

– Да ведь все равно вся округа знает, что ты травница, – осторожно, чтобы не расстроить подругу, сказала хозяйка. – Рано или поздно и князь об этом проведает. Да ведь и спасал он тебя как колдунью.

– Он подумал, наговор это плохих людей, – покачала головой Ярина.

– Поступай, как сама знаешь, – не стала спорить Незвана. – А еще лучше, живи в своем Киеве и носа сюда не кажи. Так спокойнее будет и тебе, и твоим будущим детям.

Незвана помолчала, потом улыбнулась:

– Что мы все о грустном говорим? Попрощаемся, что ли, хоть по-людски? Не знаю, когда теперь свидимся и свидимся ли вообще.

– А поедем со мною в Киев, – предложила Ярина.

Подруга отрицательно покачала головой.

– Нет уж, я здесь родилась, здесь и помру. Не по мне это – шататься по чужим землям, я тепла домашнего очага хочу – своего, а не чужого.

Женщины обнялись на прощанье, расцеловались, всплакнули. Ярина села в повозку и покатила по улице. От встречи с подругой на сердце осталась какая-то тяжесть, чувствовала, что больше никогда не увидит ее.

Наконец дружина во главе с Бажаном выступила в путь и в жаркий душный день появилась под стенами Киева.

Стояла полуденная жара. Солнце палило нещадно. С ратников градом стекал пот, но они не снимали защитного облачения, боясь подвоха с противоположной стороны. И действительно, завидев вооруженную незнакомую дружину, стража спешно закрыла ворота крепости.

Ярина, повозка которой плелась в хвосте колонны, с досады прикусила губу. Она обливалась грязным липким потом. Волосы под тяжелым повойником взмокли. Хотелось поскорее укрыться от полуденного зноя, умыться с дороги, распустить и расчесать косы, надеть чистую одежду и быстрее нанести визит Белаве. Неожиданная задержка раздражала.

К воротам Бажан послал гридня с сообщением, что отряд принадлежит оргощскому князю из-под Любеча, который желает поступить на службу к князю Олегу.

Вскоре на смотровой башенке показался один из старших мужей Олега. Признав во всаднике воина, с которым Олег дружески беседовал в Любече, он отдал приказ пропустить дружину в крепость.

– Как раз вовремя ты подоспел, – после приветствия сообщил старший муж Бажану, – князь Олег снова в поход собирается. Ему нужно хорошее подкрепление. Дружина твоя пусть пока здесь останется, а ты сам на княжий двор езжай. Там решат, куда вас на постой определить.

– Вообще-то моя жена – вдова бывшего киевского воеводы Гордяты. Я надеялся разместиться в его усадьбе, – ответил Бажан.

– Вот незадача, – старший муж почесал затылок, – там уже мои люди стоят.

– Я думаю, в тесноте, да не в обиде. Поместимся как-нибудь. – Бажан не хотел первый день службы начинать со ссоры.

– Чего уж там, – старший муж махнул рукой, – я найду другое место, а усадьба по праву вам принадлежит.

Старший муж вовсе не был таким уж добрым, просто служил у Олега уже много лет и знал, что тот не потерпит недоброжелательного отношения к новым мужам, желавшим присоединиться к его рати.

Ярина между тем уже проехала в свою усадьбу. Бажан, довольный, что так мирно разрешилось дело, велел своим людям двигаться следом за повозкой жены.

Дворовые, увидев хозяйку живой и невредимой, с причитаниями окружили ее. Последние полгода люди жили в страхе, не зная, что им делать. Гридни Аскольда постоянно наведывались в усадьбу, грабили, забирали все продукты, допытывались о Ярине, от которой не было никаких вестей.

Челядь не знала, ждать хозяйку или искать новую работу, и только преданность покойному Гордяте удерживала их в усадьбе. Да и новые жильцы из Олегова войска последние запасы съели и теперь все жили впроголодь, благо лето на дворе и можно перебиться крапивой-лебедой.

Свалив на хозяйку все свои невзгоды и печали, выговорившись, замолчали, уверенные: раз хозяйка вернулась, то все их заботы будут решены враз.

Ярина, слушая жалобы, тоже всплакнула, поблагодарила людей за преданность. Затем представила им своего мужа, сказав, что вольных не держит, если они не желают служить новому хозяину, могут уходить.

Ответом ей были облегченные вздохи. Хозяин – мужчина лучше некуда: наведет порядок, приструнит наглых, обеспечит работой, с голоду умереть не даст. Вон и дружина при нем боевая – в любое время заступится, накажет обидчиков.

Новый хозяин действительно оказался не нюня: выявил главных дворовых, назначил им обязанности и прогнал всех со двора, приказав освободить место для въезда своей дружины. Дворовые быстро разошлись.

Ни о чем больше не беспокоясь, Ярина прошла в свою светелку, велела срочно приготовить горячую воду, распаковать поклажу и достать платье.

Вскоре, чистая и нарядная, она покинула усадьбу, со спокойной душой переложив все заботы на мужа.

Встреча с дочерью пугала и смущала Ярину, пока она ехала в усадьбу Веселина. Ведь она всего раз держала малютку на руках и теперь, как ни старалась, не могла представить себе, какой та стала.

Едва повозка подъехала к усадьбе, навстречу ей вышли Веселин и Белава. Увидев Ярину, Белава заплакала. Ярину, в свою очередь, поразили осунувшиеся, постаревшие лица обоих, будто за время, что ее не было, на них обрушились непоправимые несчастья. Она и не подозревала, как была недалека от истины.

Белава пригласила сестру в избу. В светелке было темно, пахло пылью, плесенью, кое-где свисала паутина. Ярина с удивлением огляделась по сторонам: всюду следы запустения, будто изба стояла долгое время без хозяев.

– Не удивляйся, – Белава смахнула с глаз слезу, – мы с Веселином были в бегах. С твоей дочерью все хорошо, не волнуйся. Ее Дар увез в свою вотчину еще осенью, ведь сразу после твоего ухода нас посадили в поруб. Лютый устроил нам побег. Всю зиму мы провели в северянской глуши, а когда узнали, что Олег Киев взял, решили вернуться. Вчера только наконец-то добрались до дома. От Дара здесь весточку получили, что все у них спокойно, мирно, девочка растет здоровенькой. Ну а ты где была все это время? Впрочем, вижу, что высоко поднялась!

Ярина смущенно кивнула и принялась рассказывать о себе. Слушая сестренку, Белава споро накрывала на стол.

– А где Ворося? – удивилась Ярина.

Она уже давно хотела спросить о ключнице, зная, что та не допустила бы беспорядка в избе, когда хозяева были в отъезде. На лицо Белавы набежала легкая тень, снова состарив ее.

– Ворося повесилась сразу же, как узнала, что мы сбежали из поруба. Наверное, боялась мести, или совесть замучила.

– Почему?

Белава пожала плечами.

– Я с ней не говорила, но ходят слухи, что это она выдала нас Аскольду. Я не виню ее. Она узнала, что ее брат Жихарь не утонул во время шторма, а был убит Лютым, хотя команда Веселина клялась держать рот на замке. Но нельзя полностью положиться на людей, обязательно найдется такой болван, который расскажет все своей женщине или еще кому-нибудь, – и полетела молва. Не знала я, что Ворося так сглупит, могла бы и поговорить с нами, высказаться. Но, ты знаешь, может, это покажется тебе ненормальным, я не жалею, что сидела в порубе с Веселином. Мы тогда впервые много разговаривали, узнали друг друга лучше и вроде бы роднее стали, бережнее относиться начали друг к другу, поняли вдруг, что наша любовь вечная, даже если мы сгинем в порубе безвестно. Я, конечно, не могу точно передать те чувства, но, похоже, что мы и смерти не боялись, потому что вдвоем были. И хватит о грустном, видишь, я уже на сносях, чую, что мальчик родится. Я так счастлива! Да и у тебя, вижу, все хорошо. Почему ты не взяла мужа сюда?

– Бажан сегодня очень занят, надо устраиваться на новом месте, размещать людей. А мне не терпелось поскорее увидеть тебя и дочь. Жаль, что ее нет, но я думаю, что вдали от Киева ей будет лучше, спокойнее.

– Да, ты права. Девочке незачем знать, кто она. Дар и Милава вполне могут считаться ее родителями, а ты – теткой. Так будет безопаснее и ей, и нам.

Женщины проговорили до сумерек. На прощанье Ярина пригласила Веселина с Белавой к себе в усадьбу. Сестра заверила, что они обязательно придут знакомиться с Бажаном.

Вернувшись в усадьбу, Ярина рассказала мужу о дочери.

– Не печалься, милая, у нас тоже будут дети. А твоей девочке не позавидуешь: вдруг она узнает, что не воеводская дочь? Пусть живет у твоего брата, где никто не будет знать о тайне ее рождения.

Бажан ласково обнял жену, подвел ее к ложу, покрытому мягким покрывалом и заботливо усыпанному цветами.

– Я сенным девкам велел принести цветы. Мне нравится любить тебя среди благоухающего головокружительного запаха, как в наш первый день, помнишь, на праздник Ярилы?

– Да…

Ярина обняла мужа за шею, притянула его голову к своему лицу и с упоением впилась в его губы долгим поцелуем. Он же начал срывать с нее одежды. Несколько дней, проведенных в пути, лишили их возможности близкого общения, и теперь оба желали наверстать упущенное. Раздевшись, они бросились на ложе, приминая обнаженными телами цветы.

Глава десятая

Утро встретило влюбленных ярким солнцем и заботами. Теперь у Ярины не было расторопной ключницы Милавы, и пришлось решать многочисленные трудности самостоятельно. Женщина с головой окунулась в хозяйские дела.

Прежде всего она послала нарочного в воеводскую вотчину под Киевом с наказом снарядить обозы с продуктами и одеждой, холстами и кожей. Затем принялась осматривать свое разграбленное хозяйство, чтобы точно знать, что уцелело, что надо восстанавливать в первую очередь, а что может еще подождать.

Бажан с утра отправился к Олегу и вернулся после обеда, сообщив, что уже скоро князь собирается выступить в поход и надо быть в любое время наготове: еще раз проверить оружие, починить его, подготовить к бою.

Воины сами чинили свое оружие. Мастеров-оружейников содержали только в богатых княжеских дворах, и они занимались исключительно изготовлением нового оружия, не принимая участия в его починке. Простые воины добывали оружие в бою, поэтому луки, метательные дротики, боевые топорики переходили по наследству.

Ярина с грустью наблюдала за подготовкой к походу, моля богов, чтобы они отдалили день расставания. Бажан ее не успокаивал. Не потому, что не замечал ее подавленного настроения, а потому, что у самого тоскливо сжималось сердце от предстоящей разлуки. Но Ярина, как жена воина, знала, что он своей судьбой не распоряжается.

Вскоре из вотчины пришел обоз с продовольствием, кожами, холстами. Ключница передала для Ярины весточку. У них все в порядке, перезимовали хорошо. Осенью раза два наведывались гридни Аскольда, искали Ярину, но не грабили и не бесчинствовали, только рыскали по всем клетям и повалушам, даже осмотрели гумно и искали в хлеву среди скотины. Но, слава Роду, теперь все позади. В вотчине все рады, что их хозяйка вышла замуж за знатного воина, и пусть она не сомневается – все будут преданно служить новому господину.

Ярина, выслушав посланника, была до глубины души тронута добрыми словами ключницы.

Потихоньку все вроде обустраивалось в жизни Ярины, но тяжесть какая-то давила все сильнее и сильнее. И как-то женщина поняла, что пора навестить княгиню киевскую.

В тереме княгини ничего не изменилось, даже наоконники и полавочники те же, а вот сама княгиня удивила Ярину своим преображением. Она как бы изнутри светилась сказочным светом, выходящим через голубые прекрасные глаза и белоснежную улыбку, делавшие женщину моложе и красивее. Невольно Ярина подумала, что княгиня впервые довольна своей судьбой и радуется жизни, и от этого и ей стало спокойно на душе: не будет больше интриг и мятежей, казней и заточения.

– Как давно мы не виделись! – воскликнула княгиня и дружески обняла Ярину. – Рассказывай, где ты была, где скрывалась. Я недавно узнала, что воеводиха вернулась в Киев с новым мужем, и хотела уже посылать за тобой мамку, а ты, легка на помине, явилась уже. Молодчина!

– Спасибо тебе, княгиня. Ты никогда не лишала меня своей милости и дружбы, и я век тебе буду служить верой и правдой, – растрогалась от приятных слов Ярина.

– Ну полноте, – княгиня отмахнулась, – я ничуть не сомневалась в твоей преданности, иначе и на порог бы не пустила. К тому же я никогда не забуду, что ты считаешься сестрой моего племяша, а он мне, поверь, как сын родной, и его друзья – мои друзья. От него недавно весточка была. Я каждый месяц гонца к нему посылаю. Дар постоянно беспокоится о тебе, спрашивает, не нашлась ли ты. Теперь я со спокойной совестью могу передать ему, что ты жива и невредима, и даже счастлива в семейной жизни. Это так?

– Да, – Ярина зарделась.

– Быстро же ты забыла Гордяту, – покачала головой княгиня, – а ведь он так много для тебя сделал, возвысил тебя в глазах знатных горожан. Если бы не он, ты бы сейчас была женой какого-нибудь смерда, ведь Аскольд всех беременных женщин выдавал замуж подальше от Киева.

– Я знаю, – Ярина понуро склонила голову, не понимая, зачем княгиня ворошит прошлое. – Гордята и вправду многое для меня сделал, и я никогда не забуду этого.

– Признаюсь, я удивлена твоей расторопности. – Княгиня будто не слышала ответа молодой женщины. – Деревенская девчонка сначала становится женой воеводы, а затем – князя. Впрочем, такое и могло произойти только с простой женщиной.

– Но разве я виновата, что полюбила хорошего человека?! – воскликнула Ярина. – Разве мне нет прощения?! Да, я не выдержала положенный траур, но ведь и ты, княгиня, вышла замуж на другой день после похорон мужа.

– Не напоминай мне о нем, – сморщилась княгиня. – Я не хочу лгать и притворяться, что его смерть опечалила меня. Я не любила его, и более того, терпеть его не могла. И тебе лучше, чем кому-нибудь другому, известно, за что я его ненавидела.

Ярина покрылась краской стыда, но оказалось, что эти нападки княгини ничто по сравнению с тем, что ей предстояло услышать.

Княгиня посмотрела на Ярину долгим изучающим взглядом, будто решая, говорить ей что-то важное или нет. Ярина поняла, что сейчас прозвучат не очень приятные слова, и невольно сжалась, ожидая их.

– По правде сказать, я всю жизнь любила Гордяту и сейчас его люблю. Ту шкатулку с голубями, которую я дала тебе, подарил мне Гордята в день нашей помолвки. Это было как вчера! Дивный сон из моей юности. Я часто его вспоминаю. Когда Гордята женился на тебе, я поняла, что теряю его навсегда. Во мне будто что-то перевернулось.

Слушая откровения княгини, Ярина испытывала двойственное чувство. Она не ревновала Гордяту, зная, что он любил ее, пусть по-своему, но любил. А вот поступок княгини, отдавшей ей подарок любимого, был ей непонятен. Чего она хотела этим добиться? И зачем рассказывает об этом сейчас? Все, что было у них с Гордятой в молодости, давно минуло, кануло в вечность, зачем вспоминать, бередить раны?

– Ты думаешь, зачем я тебе все это рассказываю? – усмехнулась княгиня, будто прочитав мысли молодой женщины. – Хочу покаяться. Я ведь добилась своего. Мы с Гордятой стали любовниками, когда ты уехала в вотчину.

Ярина побледнела.

– Ты хочешь отомстить мне за Аскольда? За то, что он насильно овладел мною и заставил жить с ним у тебя на глазах? – напрямик спросила она, не имея сил больше выносить пытку, которую устроила ей княгиня.

– Нет, Ярина, я открылась тебе не для того, чтобы ты возненавидела меня. – Княгиня тяжело опустилась на лавку рядом с молодой женщиной. – Просто я хочу, чтобы между нами все было в открытую, без тайн и недомолвок. И я хочу, чтобы ты вернула мне ларец. Прости, я отдала его тебе тогда, будучи очень зла на Гордяту, а затем горько об этом пожалела.

– Я не знала, что вы любовники, но ты не удивила меня, – задумчиво произнесла Ярина. – Гордята был слишком охоч до женщин. Я хотела быть преданной женой и была ею, хотя сам Гордята часто ночевал не в моей постели. Я честна в своих поступках, мне казалось, что я выхожу замуж за него по любви, и лишь незадолго до его гибели поняла, что никогда не любила его. Я не жалею, что так вышло в моей жизни, и ни в чем не раскаиваюсь. И я нисколько не обиделась на тебя, княгиня. Я не знаю, какую цель ты преследуешь, рассказывая мне о прошлом, но поверь, оно не волнует меня теперь. Я счастлива настоящим, я люблю своего мужа и знаю, что он любит меня. Твой ларец, из-за которого я и оказалась далеко от Киева в трагические для Дара и Гордяты дни, я тебе верну. Если бы ты тогда не послала за мной ключницу, думаю, жизнь моя и Гордяты пошла бы по иному пути, и он бы остался жив. Ведь именно с того дня у нас с ним все и пошло наперекосяк.

– Прости, Ярина, я поступила подло, поведав тебе одну из тайн Гордяты. Но ты должна оправдать меня хотя бы за то, что в отличие от тебя я любила Гордяту. И я тоже постаралась осчастливить его перед смертью, а потом хотела умереть, чтобы вместе с ним отправиться в сад мертвых, но нужно было вызволять Дара из поруба. Я подкупила охрану, приготовила все для побега. Но какой-то злой рок все время преследовал меня тогда: побег раскрылся, многие опять понесли наказание – и все из-за меня! Я долго мучилась и страдала. Ты должна понять, что я не бесчувственная, что я тоже хочу любви, и заботы, и ласки. Все это мне дарил только Гордята, только его я считаю своим единственным мужем и после смерти хочу жить только с ним…

– А Олег?

– А что Олег? У нас с ним сделка. Я ему – Киев, он мне – замужество и возможность жить не в изгнании.

– Понятно. – Ярина встала. – Вообще-то, хорошо, что ты ничего не скрыла от меня. Я ведь тоже переживала из-за Гордяты, все корила себя за то, что была ему плохой женой, что быстро забыла его после смерти. Теперь я точно знаю, что Гордята не любил меня, изменял мне, и моей вины в том нет никакой. Я пойду. Мне надо успокоиться и прийти в себя.

«Вот и навестила княгиню», – печально думала Ярина, вышагивая по мосткам к себе в усадьбу. Мимо промчался небольшой отряд всадников. С изумлением женщина признала в одном из них мужа. Он не глядел по сторонам, поэтому не заметил ее. Всадники скрылись в воротах княжеского двора.

– Что случилось? – спросила она у сторожа, едва войдя к себе в усадьбу.

– Олег срочно собирает всех старших мужей, – сообщил тот.

Мимо усадьбы промчалась еще одна группа всадников. Ярина вышла за ворота на улицу. Пыль от лошадиных копыт еще не улеглась, а от крепостных стен снова несся отряд.

Женщина вернулась в избу, села в светелке у окна дожидаться мужа. На сердце было неспокойно. Неужели закончилось ее безмятежное счастье?

Бажан приехал под вечер. Увидев его из окна, Ярина выбежала навстречу. Он ласково обнял ее, повел в светелку.

– Все, Ярина, завтра уходим на древлян[53], – сообщил он сразу печальную весть. – Пойдем к берегам Припяти.

– Говорят, древляне грубый, дремучий лесной народ, – вспомнила Ярина. – К ним тяжело добраться, если не знаешь особой тропы. К тому же они, по слухам, очень суровы, злы, и покорить их невозможно. Они сами друг друга не уважают, проводя жизнь в ссорах и кровопролитных распрях. Зачем князю Олегу вздумалось идти на древлян войной? Разве ему не хватает киевских и новгородских земель?

– Ты не понимаешь, Ярина. Удел князей – проводить время в походах и завоевывать себе славу победоносного воина. Присоединяя другие племена к земле Киевской, мы увеличиваем свою мощь, вынуждаем всех считаться с нею и тем самым предотвращаем нападение на нас.

Ярина ничего не ответила, опустила голову и украдкой смахнула слезу, не желая перед расставанием портить Бажану настроение.

Ночью они ненасытно любили друг друга, будто разлучались навсегда, а утром, глядя на одевающегося мужа, Ярина готова была выть волчицей, ухватиться за него и не отпускать.

Бажан оделся, пристегнул к поясу меч, посмотрел на печальную жену, улыбнулся, раскрывая объятия. Ярина бросилась ему на грудь, осыпала его лицо жаркими, смешанными со слезами поцелуями. С трудом освободился он из ее объятий и вышел во двор, где уже суетились дворовые и дружина, завершая последние приготовления к походу.

Завидев предводителя, дружинники стали садиться на коней, а пешие ратники стали в ряды. Прибежал босой мальчик с улицы, сообщил, что князь Олег со своей дружиной вышел с княжьего двора.

Бажан, уже сидя на коне, наклонился к Ярине, поцеловал ее в щеку и хотел уже выпрямиться, но она вцепилась в его мягкую синюю накидку, не отпуская.

– Я люблю тебя. Я жить без тебя не могу.

– Ярина, успокойся. На нас люди смотрят. Вытри слезы и отпусти меня.

Ярина выпустила из рук полы, вовсе не испытывая стыда перед дружиной, просто понимая, что ей даже любовью не удержать мужа. Бажан выпрямился.

– Я буду ждать тебя, Бажан. Береги себя. – Женщина смотрела на него снизу вверх, глаза ее снова увлажнились.

– Прощай, Ярина.

Сторож распахнул ворота, и небольшая дружина стала вливаться в общий поток воинов на улице.

Глава одиннадцатая

Потекли тоскливые дни ожидания. Ярина, беспокоясь о муже, места себе не находила, то и дело влезала на самый верх терема и всматривалась в даль: не скачет ли гонец с известием?

Теперь из крепости всех посторонних выгоняли еще засветло и накрепко запирали ворота. Олег оставил на охрану небольшой отряд с воеводой, да еще в каждой богатой усадьбе были вооруженные люди. Узнай враг, что город остался без военной мощи, несдобровать тогда.

Ярина сама каждый вечер проверяла запоры на воротах и выставляла охрану: небольшую горстку хорошо вооруженных воинов из личного отряда Бажана.

Первый гонец прискакал на княжий двор через пять дней. Ярина, не дожидаясь туманных слухов, быстро села в повозку и направилась к княгине, совершенно позабыв за эти тревожные дни ожидания все обиды.

Княгиня тоже не стала упоминать о последней встрече, приняла Ярину ласково, сразу сообщив, что Олегово войско уже подошло к землям древлян.

Следующий гонец прибыл только через несколько дней после первого. Прискакал он на взмыленной, загнанной лошади и с ходу сообщил, что два дня назад произошла битва на реке Припять между Олегом и суровыми древлянами. Слава в сражении досталась Олегу, хотя и дорогой ценой – много воинов полегло на поле брани. Обоз с ранеными идет следом за гонцом, так что готовьтесь, женки, принимать своих мужей, братьев и отцов.

Ярина, едва гонец проскакал мимо ее усадьбы, вновь поспешила на княжий двор. Гонец, сообщив весть, обедал в гриднице. После двух дней без сна он еле ворочал языком, глаза его слипались, но Ярина все равно пристала к нему с вопросами.

– Не знаешь ли ты о князе Бажане? Жив ли он?

– Князь Бажан – славный воин, – кивнул головой парень, – сильный, смелый, дерется как медведь. А вот жив ли он, не знаю. Много мужей славных на моих глазах погибло, а Бажана мертвым не видел…

Ярина вернулась домой вечером, сразу прошла в свои покои, но уснуть не могла. Промаявшись всю ночь, под утро она задремала, но вскоре проснулась: кружилась голова, ко рту подступала тошнота. Она едва успела добежать до помойного ведра и выплеснуть в него содержимое чрева.

Сенная девка, проснувшись от шума, испугалась:

– Что с тобой, боярыня? Ты вся дрожишь и бледная. Ой, приедет господин, накажет нас, что не уберегли его женушку.

– Не скули, не выматывай душу! – прикрикнула Ярина. – Господин рад только будет этому событию. Живой бы только вернулся…

Договорить она не успела, новая рвота вывернула ее наизнанку.

– Ой, щедра к тебе Мокошь, – просияла девка, – вот радость-то! Щур-щур, не сглазить бы.

Наконец прибыл обоз с ранеными. Некоторые ратники, раненные легко и пришедшие в себя еще в дороге, плелись пешком. Тяжелых подвозили прямо к избам, вносили в светелки. Несколько повозок провезли мимо Ярининой усадьбы на княжий двор в дружинные дома, там за ними должны были присматривать рабыни, холопки и городские вдовы – девицам и замужним женщинам смотреть на открытое тело чужих мужчин запрещалось.

Ярина стояла у ворот, с тоской провожая каждую проезжающую мимо повозку и со страхом ожидая новую, моля Рода, чтобы последние проехали мимо ее усадьбы. Но Род не внял ее мольбам.

– Принимай, хозяйка, ратников мужа, – обратился к ней возничий из повозки, остановившейся прямо перед ней.

Ворота давно уже были распахнуты настежь. Ярина прошла вперед, и возничий следом направил повозку во двор, где уже толпились дворовые. Затем во двор въехали еще две повозки.

Первое, что бросилось в глаза Ярине, – синяя накидка в одной из повозок. Еле владея ногами, Ярина подошла поближе. Двое гридней в это время подняли Бажана и понесли в избу. Ярина почувствовала, что сейчас упадет, но сенная девка уже была наготове, подхватила ее под руки и повела следом за гриднями.

По дороге Ярина пришла в себя, оттолкнула девку и твердым шагом прошла в покои. Гридни уже укладывали князя на ложе.

– Князь без сознания, – сообщил Ярине один из них. – Он крепко держался всю битву, но под конец достала его стрела с двушипным наконечником. Ее нельзя вытащить, как другие стрелы, поэтому пришлось разрезать рану. Князь потерял сознание, едва мы начали резать, но потом несколько раз приходил в себя. Последние два дня он находится в совершенном беспамятстве, бреду и лихорадке.

Ярина попыталась развязать пропитанную спекшейся кровью повязку, но не смогла. Расторопная сенная девка принесла горячую воду, и Ярина отмочила повязку, после чего разрезала ее ножом, открыв страшную гнойную рану на бедре.

Вспомнив советы волхва, Ярина промыла рану хмельным медом, смазала ее заживляющей мазью и перевязала чистым полотном. Бажан стонал и бредил, пылая жаром. Ярина принялась отпаивать его жаропонижающим отваром.

Пришла Белава. Полностью одобрив действия младшей сестренки, она ушла в дружинную избу к другим раненым и не выходила, пока не осмотрела каждого. Раны в основном были легкими, но сильно воспаленными, потому что не была оказана своевременная помощь. Некоторые потеряли много крови от стрелы с плоским широким наконечником. Такие стрелы наносят обширные раны и сразу выводят воина из строя, открывая обильное кровотечение. Опытные воины тут же на поле боя перевязывали раны товарищам, останавливая кровотечение, но затем, в обозе, когда за ранеными уже не следили, некоторые умирали от заражения крови. Хорошо еще, что древляне не знали ядовитых средств и не пропитывали стрелы ядом, как другие славянские племена, иначе потерь было бы больше.

Несмотря на большой обоз раненых и убитых, привезенных для захоронения, город начал праздновать победу. Следом за обозом пришел и сам победитель – князь Олег с воинами. Дружина будто не проделала многодневного перехода и не побывала в кровавой битве. При подходе к городу воины постарались сбросить усталость, приободриться и как можно шире улыбаться встречающему их люду. Радуйтесь, женщины, – у ратников за плечами котомки, набитые награбленным добром. Да и древляне, признавая власть киевского князя, обязались платить дань черными куницами, которых водилось в их лесах видимо-невидимо.

Днями и ночами воины веселились от души, бродя по городу с чарами и кувшинами, угощая всех встречных. Но иногда улицы наполнялись плачем, и все знали, что умер очередной раненый.

В усадьбе Ярины жгли костры, варили похлебки, жарили на вертелах рыбу и птицу, чтобы сытно кормить ратников мужа. С утра до ночи двор был наполнен шумом, смехом, песнями, визгом.

Ярина, как жена предводителя, в первый же день поздравила ратников с победой, велела дворовым не жалеть для пира припасов и меда и вернулась к мужу, так как не могла спокойно смотреть на веселье, когда он лежал без сознания.

Озноб тряс Бажана. В себя он так и не приходил. Ярина молилась богам, чтобы они вернули ее мужу здоровье, каждый день посылала человека к капищу Рода на Старокиевской горе и перевела на жертвоприношение немалую часть куриного двора.

Каждый день приходила Белава, помогала Ярине ухаживать за ранеными, давала указания дворовым, что делать, если ее не окажется рядом. Старый волхв с Перунова холма тоже несколько раз навещал раненых, шептал над ними заклинания, после которых так уставал, что оставался в усадьбе на ночь, а утром, еле передвигая старческие ноги, плелся творить заклинания в княжеской усадьбе.

Ярина проводила возле мужа дни и ночи, измучилась и извелась, но не желала оставлять его под чужим присмотром. В бреду Бажан часто обращался к какой-то женщине, просил прощения за то, что не нашел ее и женился на другой.

Ярина, невольно слушая бред, кусала губы с досады, но подавляла в себе обиду, стараясь направить свои думы только на выздоровление мужа, – вот поправится, тогда она потребует от него полного отчета.

Как-то поздней ночью, сидя на низком сиденье у изголовья ложа, Ярина задремала. Сквозь дремоту, обволакивающую ее серой дымкой, – в последнее время она не видела снов, а может, просто их не помнила, – Ярина почувствовала, что должна проснуться. Встрепенувшись и открыв глаза, женщина увидела удивленный взгляд мужа. Пламя светильника, отражаясь в его глазах, придавало им какой-то пугающий и в то же время зачаровывающий блеск.

Ярина приподнялась, положила руку на лоб мужа – холодный. Ярина, не смея надеяться, поспешно потрогала рубаху Бажана и покрывало под ним – мокрые, хоть выжимай. Женщина радостно захлопотала, принялась менять мокрую рубаху на сухую, но Бажан вдруг цепко схватил ее за запястье.

– Кто ты, чаровница? – прошептал он, еле шевеля спекшимися губами. – Я давно искал тебя, а ты оказалась в древлянской земле.

Ярина нервно хихикнула, легонько отняла свою руку.

– Это я – жена твоя, Ярина. Ты что, не узнал меня?

Услышав знакомый голос, Бажан снова прикрыл глаза. Ярина переодела его, позвала дворовых, которые помогли ей перестелить постель. Схватив мокрое белье в охапку, она вышла из покоев, не заметив, что муж смотрит ей вслед.

Бажан не понимал, почему всегда путает жену с девицей, которая помогла ему в лесу. Вот и сейчас, едва очнувшись, он был уверен, что нашел ее. Что за заморочка пристала к нему? Разве плохо ему с Яриной? Вон она как любит его – сидела возле, ожидая его выздоровления. А он даже не узнал ее. Бажану стало тоскливо, неуютно и стыдно.

Вскоре вернулась Ярина. Муж мирно посапывал во сне. Ярина задумалась. С чего она решила, что он произнес те слова в здравом рассудке?

Отогнав от себя мрачные мысли о другой женщине, Ярина снова села в изголовье, чтобы продолжить ночное бдение возле раненого.

Глава двенадцатая

Видимо, Бажан действительно сказал те слова в бреду, потому что уже утром он смотрел на жену, ласково улыбаясь, шептал ей признательные слова, говорил, что очень соскучился, и просил целовать его.

С этой ночи Бажан пошел на поправку. Теперь Ярина все чаще оставляла его на попечение сенной девки, уходила по хозяйским делам, которые запустила в последние дни, а когда возвращалась, с умилением наблюдала, как он радовался ее приходу, просил подать ему руку, поглаживал ее ладонь, подносил к своей щеке со шрамом, терся об нее, поглаживал, прикладывал к своим губам и целовал, возбуждая жаркие волны, бросающие в дрожь обоих.

Они много разговаривали. Бажан рассказывал о походе, новых землях, древлянах, о большой битве, в которой принимал участие впервые. Он говорил Ярине приятные слова: когда его ранили, он подумал о том, что больше не увидит жену, и, теряя сознание, взмолился, чтобы боги дали ему возможность перед смертью попрощаться с нею.

Ярина слушала, глотая слезы жалости. Любовь переполняла все ее существо. Она уже совсем не понимала, почему рассердилась, когда он перед свадьбой взял с нее клятву, и переживала, когда слышала его бред о какой-то другой женщине. Разве важно все это? Главное – он жив, выздоравливает и по-прежнему любит ее.

Бажан между тем уже начал вставать с постели, выходить во двор. Рана затянулась, и лишь легкая хромота напоминала о ней. Сидя на лавочке, греясь под ласковым солнцем, князь подолгу наблюдал за суетной жизнью во дворе, разговаривал с дружинниками, отдавал распоряжения челяди.

Поскольку Ярина теперь не боялась за жизнь мужа, то ночью ложилась на противоположную от его ложа лавку, для мягкости застеленную множеством шкур, и спокойно засыпала. Как-то сквозь сон она услышала робкий зов. Ярина открыла глаза, над нею склонился Бажан.

– Ярина, пойдем ко мне.

– Твоя рана еще не зажила, мы повредим ее, – запротестовала женщина.

– Пусть. Я не могу больше терпеть. – Он властно взял ее за руку, потянул.

Ярина поддалась, встала с лавки, прошла за мужем к ложу. Остановилась в нерешительности, но он, повернув ее лицом к себе, впился в ее губы долгим поцелуем. Сердце Ярины защемило в груди. Как давно они не любили друг друга!

После страстного поцелуя Ярина уже не думала ни о чем. Поспешно стянув с себя рубаху, она прилегла на ложе, протянула руки, призывно маня мужа к себе.

Он стоял над ней, полуобнаженный, величественный, затем стянул с себя набедренную повязку, наклонился над ложем. Дыхание женщины замерло, когда внезапно Бажан навалился на нее сверху и начал с упоением целовать ее обнаженное тело. И Ярина выгнулась дугой, чтобы полнее и плотнее вобрать в себя любимого.

В этот миг Ярина поняла, что за эти сказочные блаженные мгновения не пожалела бы жизни. Да и зачем жить без любви и страсти?!

Неожиданно Бажан обхватил ее и перекатился на спину, а Ярина, ничего не успев понять, оказалась на его теле сверху. Мужчина еще крепче прижал ее к себе. Новое чувство удивления и восторга охватило Ярину. Под ней лежал милый ее сердцу мужчина, она испытывала непреодолимое желание целовать его и осыпала поцелуями его лицо, шею, грудь с проступающими светлыми волосками. А он все крепче сжимал ее в объятиях, и оба застонали от нахлынувшего блаженства.

Ярина устало откинулась на спину, открыла глаза. Бажан, зажав губу от боли, поглаживал бедро.

– Я причинила тебе боль? – испугалась Ярина.

– Ты принесла мне несказанное удовольствие, – постарался улыбнуться Бажан, но жену не так-то просто обмануть.

– Ну вот, я же говорила, – упрекнула она, – надо было подождать еще денька два.

– Да я бы умер от ожидания, – рассмеялся Бажан. – Умереть от любви намного приятнее.

Ярина с удивлением посмотрела на него: совсем недавно такие же мысли бродили и в ее голове.

– Тебе не кажется, Бажан, что мы с тобой чем-то похожи?

– Кажется, – кивнул головой муж. – Так бывает, когда мужчина и женщина предаются любовной похоти.

– Ну почему тебе надо все испортить? – Ярина вскочила с постели, поспешно стала одеваться. – Неужели трудно сказать, что мы любим друг друга, что нашими желаниями движет любовь, а не похоть?

Ярина легла на свою лавку, отвернулась к стене. Припомнила вдруг, как муж недавно назвал ее древлянской чаровницей. Следом пришла другая мысль, еще страшнее, – вдруг он был в сознании и вправду обознался? А если он действительно в походе предавался утехам с какой-нибудь красавицей?

Ярина вскочила с лавки, подбежала к ложу мужа. Он тоже встал, удивленно уставился на нее.

– Бажан, скажи мне правду, – женщина молитвенно сложила руки на груди, глядя мужу в глаза. – Ты полюбил кого-то еще?

– С чего ты взяла, милая?

– Ты ведь заставил меня поклясться, что я не буду препятствовать, если ты захочешь взять еще одну жену. Так вот, я не буду препятствовать, если ты приведешь меньшую, но знай, к себе я тебя больше не подпущу.

– Да с чего ты взяла, что я хочу другую жену? – испугался Бажан. – Что за дурость бродит в твоей голове? Я люблю тебя и не представляю жизни без тебя. Ты спасла меня от смерти, за одно это я должен всю жизнь боготворить тебя…

– Я дура, да? – Ярина заплакала. – Почему же ты в бреду постоянно звал какую-то другую женщину? И меня с кем-то спутал, когда пришел в сознание?

– Послушай, Ярина, это я дурак, не понял, что обидел тебя, взяв клятву о меньшой жене и ничего не поведав тебе о той девице.

– А-а, – выдохнула Ярина, – значит, у тебя еще кто-то есть?

– Нет у меня никого! Хотя признаюсь, я долго думал об одной девице и даже дал клятву, что найду ее и женюсь. Ты никогда не спрашивала, откуда у меня этот безобразный шрам на лице…

– Я, – Ярина хотела сказать, что не спрашивала, потому что знает, но Бажан властно махнул рукой.

– Не перебивай, Ярина, мне и так трудно говорить об этом. Прошлой осенью меня поломал в лесу медведь. Я бы истек кровью, если бы на пути мне не встретилась милая девушка. Я не знаю, откуда она появилась. Она перевязала меня, стянув раны, вывела моего коня к людям и исчезла. Но я успел рассмотреть ее: черные волосы, синие глаза – все как у тебя. Мои раны долго затягивались, я провалялся в постели месяца два и не смог сразу отблагодарить свою спасительницу. Ведь я бы истек кровью, если бы она не сделала все, как надо, с моими ранами. Я поклялся тогда, что должен найти ее и осчастливить.

– А счастье – это женитьба на ней? – улыбнулась Ярина сквозь слезы.

– А что еще я мог ей предложить? Она достойна жить в достатке, которым я обеспечил бы ее. Я искал ее, пока не встретил тебя, и тогда во мне все перевернулось, я понял, что ты – моя судьба. Да, я сопротивлялся этой любви, понимая, что нельзя отказываться от клятвы, данной богам перед всем народом, но что я мог поделать, если жизнь без тебя казалась мне невыносимой? Ты победила. Но я знал, что однажды все равно встречу ту девицу, поэтому и заставил тебя дать клятву, что не будешь препятствовать женитьбе на ней. Я знал, что обижу тебя, но не видел иного пути, ведь без клятвы старшая жена имеет право не позволить мужу привести в дом меньшую жену. Так делала моя матушка, когда многие годы изводила отца рождением дочерей. Даже если бы случилось чудо, и я встретил бы ту девицу и привел бы как вторую жену, любил бы я все равно только тебя!

– Да? А невинную девицу обрек бы на страдания? – усмехнулась Ярина.

– Я совсем запутался, – удрученно сказал Бажан. – Дело в том, что в последнее время я не думал о ней вовсе и не собирался ее искать, вообще забыл о ней. Это ты мне напомнила.

– Ну уж нет, ты сам вспомнил ее в бреду.

Бажан вовсе сник, раскаяние отразилось на его лице. Ярине стало его по-женски жалко, и она решила открыться ему, чтобы больше не мучить ни себя, ни его.

– Ты спрашивал меня, почему я не интересовалась твоими шрамами? Так вот отвечу: я знала про них, потому что сама их перевязывала в лесу.

– Это была ты?! – изумился Бажан. – Ты? И ты не признавалась, изводила меня неведением все это время?! Как ты могла молчать и скрывать это?

– Да я уверена была, что ты узнал меня на Масленицу! – в сердцах воскликнула Ярина, не понимая упреков мужа. – Я ведь думала, ты поэтому и полюбил меня. А затем, когда ты заставил меня поклясться, чтобы я не препятствовала второй женитьбе, я разочаровалась. Думала, что у тебя еще кто-то есть на примете, но мне и в голову не приходило, что ты не вспомнил меня. Ведь я о тебе стала думать именно с той роковой встречи.

– Ярина, Ярина! – Бажан схватил ее в охапку, закружил по покоям, не обращая внимания на боль в ране. – Да не в упрек я тебе сказал. Вырвалось просто. Ярина, я счастлив, что ты нашлась, что клятва моя оказалась выполненной. Видимо, Лада и Род благоволят ко мне.

Бажан устал и отпустил жену, но тут же тесно прижал ее к своей груди.

– А я тебя ведь раньше видел, – вспомнил он, – не в эту осень, а в прошлую. С тех пор ты мне в душу запала. Только не говори, что это была не ты. Помнишь: постоялый двор, ты, мокрая как курица, и паренек еще с тобой был?

– Это брат мой, княжич, – тихо прошептала Ярина, – нам столько пришлось пережить. Только ты нас еще раньше видел. Помнишь, в Чернигове, княжеский извод?

– Ты хочешь сказать, что вы с братом воры? – воскликнул пораженный Бажан.

– Нет, то был наговор на меня. Я тебе потом расскажу эту историю. А осенью, в лесу, я тоже узнала тебя сразу и испугалась, что, когда придешь в себя, обвинишь меня в злодействе, отправишь в Чернигов, поэтому и скрылась. Теперь я понимаю, как глупо я поступила.

– Я ведь тогда на миг всего очнулся, после того, как меня медведь поломал, сразу тебя увидел и узнал тут же по встрече на постоялом дворе, и уже не забывал больше. И на Масленицу я тебя узнал, и потом, на берегу озера, когда тебя топили. Я ведь был уверен, что ты та девица, которую я искал. Но когда ты сказала, что вдова, да еще из Киева, что ты имеешь дочь и столько знатной родни, то засомневался: ту ли девицу нашел? Но было уже поздно, я полюбил тебя всем сердцем, всей душой. Мои чувства не передать словами, я мир окружающий увидел другими глазами, я добрее стал и будто чище. Если бы ты только знала, как я, сгорая от страсти к тебе, сопротивлялся влечению, выматывал душу желанием нарушить клятву, данную Роду, и жениться на тебе. Если бы мы тогда объяснились, все сложилось бы иначе…

– Что ж жалеть об этом теперь? Все позади! Ничто уже не может помешать нашей любви. Я так счастлива. Да мне не верится просто в такое счастье, уж не сплю ли я?

– Ты не спишь, – покачал головой Бажан. – И я хочу, чтобы счастливая явь эта длилась вечно. Я все сделаю, чтобы ты была счастливой и ни в чем не нуждалась.

– А я и не нуждаюсь, – улыбнулась Ярина, – ты рядом, со мною, большего мне не надо.

Первые лучи солнца коснулись золотистым светом разобранного ложа, переливаясь и играя мельчайшими пылинками в воздухе. Бажан снова обнял жену за плечи, притянул к своей груди.

– Думаю, Лада знала, что делала, соединяя нас случайными встречами, чтобы мы потеряли покой навсегда, – произнес он, припадая сладким поцелуем к устам жены.

Ярина, млея от счастья и от неистовых ласк мужа, вдруг вспомнила о самом главном, о чем хотела рассказать уже давно, да все не было подходящего случая.

– Бажан, радуйся, Мокошь одарила нас своим благословением.

Мужчина недоверчиво поглядел на жену.

– Не хочешь ли сказать, что пора мастерить люльку?

Рассмеявшись, Ярина утвердительно кивнула головой. Бажан снова притянул ее, ласково поцеловал.

– Бажан, я думаю, это мальчик. Он будет таким же могучим, сильным, добрым, как ты, – промурлыкала Ярина, закрывая глаза от блаженного счастья.

Она протянула руки и обняла мужа за шею, понимая, что, пока он с нею, ей не страшны никакие беды и горести. Да и есть ли вообще на свете такая сила, которая сможет разлучить ее с любимым, порушить ее крепость – любовь, воздвигнутую ее собственными руками?!

Сноски

1

Северяне – одно из племен Древней Руси.

2

Стрибог – бог ветра.

3

Весь – сельское поселение.

4

Крада – погребальный костер.

5

Итиль – Волга.

6

Саркел и Итиль – города Хазарского каганата.

7

Вымол – пристань.

8

Куна – предположительно, серебряная арабская монета, имевшая хождение в Древней Руси.

9

Гостьба – внешняя торговля.

10

Постолы – вид простой кожаной обуви бедных горожан.

11

Посконная – конопляная.

12

Ухой называли любой суп.

13

Вено – плата за невесту.

14

Василиса – царица.

15

Извод – суд.

16

Гридни – княжеские дружинники, телохранители князя. Жили в дворцовых помещениях – гридницах.

17

Полунощь – север.

18

Полудень – юг.

19

Неделя – выходной день.

20

Поляне – одно из племен Древней Руси.

21

Велес, или Волос, – бог, покровитель скота, менял, купцов и владыка подземного царства.

22

Подклеть – хозяйственное помещение, расположенное под жилой избой.

23

Охлупень – бревно с желобом, венчающее крышу.

24

Сажень – мера длины, равная 3 аршинам или 2,1336 м.

25

Столбовое – тип жилища. К столбам крепятся доски.

26

Изгой – человек, изгнанный из общины или вышедший из своего сословия выкупившийся холоп, разорившийся купец и т. д.

27

Тиун – управляющий княжеским хозяйством.

28

Червленый – красный, по названию насекомых, из которых добывалась краска.

29

Повойник – головной убор замужних женщин.

30

Навершник – одежда в виде туники, надевавшаяся через голову.

31

Златокузнецкие – ювелирные.

32

Ярило – в славянской мифологии божество весеннего плодородия. В русском языке слово «ярый» соответствует значению «сердитый, горячий, огненный».

33

Ярилин день – славянский праздник в честь Ярилы. Проводился, предположительно, в конце мая или в начале июня.

34

Перун – бог грозы (грома), войны, покровитель князей и воинов. В пантеоне Киевской Руси почитался как высший бог.

35

Мокошь – богиня женской судьбы, покровительница прях.

36

Дажьбог – бог солнечного света, тепла, плодородия.

37

Рясны – украшение в виде цепочки.

38

Колты – парные полые подвески.

39

Вилы – божества влаги, им приписывалась способность «запирать» воды, лечить, предсказывать смерть.

40

Крашенина – так назывались все цветные ткани.

41

Паволок – все виды привозных иноземных тканей.

42

Тафта – шелковая узорная ткань с одноцветным рисунком.

43

Скань – тончайшая серебряная проволока, скрученная жгутами.

44

Каролингский меч – на Руси до XI века кузнецы не изготавливали мечи, поэтому они были привозными из Европы.

45

Бармица – кольчужная сетка, прикрепленная к шлему изнутри, спадающая на шею и плечи.

46

Корзно – византийско-римский плащ.

47

Домовина – место погребения покойника.

48

Волколак – оборотень.

49

Налучник – футляр для лука.

50

Соботка – собрание, вече.

51

Вервь – древнерусская община земледельцев.

52

Каган – титул главы государства у древних тюркских народов, который любили присваивать себе киевские князья.

53

Древляне – одно из славянских племен Древней Руси.

Content

Шатрова Наталья Последняя любовь Аскольда

Часть первая Северяне

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая За киевской крепостью

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья Воеводиха

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть четвертая Яринина доля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Сноски