Александр Эдуардович Фурман

Книга Фурмана. История одного присутствия

Часть I

Страна несходства

…и я задрожал от любви и страха. Я увидел, что далек от Тебя в этой стране, где всё от Тебя отпало [In regione dissimilitudinis («в стране несходства»)], и будто с высот услышал я голос Твой: «Я пища для взрослых: расти, и ты вкусишь Меня. И не ты изменишь Меня в себе, как телесную пищу, но ты изменишься во Мне».

Августин А. «Исповедь». Кн. 7, X.

Мартовский снег

Двухлетний кареглазый Фурман гулял этой зимой с приходящей няней в дальнем уголке детского парка с семейным названием «Третий Дом». Ходили в этот дальний уголок через уютные московские проходные дворики, мимо всех брейгелевских – на русский лад – зимних забав, вдоль забора из железных копий, по пустым аллеям с одеревеневшими тополями, дубами, кленами…

На знакомой полянке в уже грязноватом мартовском снегу копошились младенцы, бродили молодые мамаши, бороздя колясками рассыпчатое месиво, лениво переговаривались бабки и няньки, рассевшиеся с вытянутыми ногами на очищенной скамейке.

Фурман отдал кому-то свой железный совок, получил взамен лопатку и принялся докапываться до потаенных слоев.

Иногда быстро выходило солнышко, на глазах набирая силу, – закутанный Фурман успевал разогнуться и с радостным прищуром оглядеться, – и тут же скрывалось. И Фурман снова начинал прихлопывать, носить пирожки, ковырять ходы и просто бессмысленно подбрасывать, порой откладывая лопатку в сторону и помогая себе чем можно…

Именно в такой момент он боковым зрением заметил какое-то неторопливое направленное движение к лежавшей рядом лопатке. Фурман успел схватить ее, но и эта маленькая раскоряка с голубыми холодными глазищами – тоже, причем за ручку. Она молча тянула лопатку к себе. Неужели это была ее лопатка? – Не может быть!..

– Дай! – проскрипела девчонка и рванула опять. Но тут уж Фурман держал крепко и неожиданно для себя вырвал лопатку совсем. Оба растерянно замерли.

– Дай! – Пока она не плакала.

Фурман отвел руку с лопаткой и, чуть-чуть отвернувшись, с демонстративной деловитостью пару раз копнул.

Эта дразнящая игра – со все более резким верчением и нагловатыми копательными движениями – успешно повторилась несколько раз, прежде чем девчонке удалось со злым всхлипом вцепиться в фурмановскую шубу и, почти одновременно, в лопатку. «Ух ты!..» – возмущенно почувствовал Фурман и дернулся изо всей силы. Девчонка легко слетела и, сев в снег, заорала громко и противно. К ней уже шла ее мама.

Смиряя волнение, Фурман стал быстро, не глядя копать.

Мама разговаривала с маленькой злючкой довольно сухо: «Ну-ка, вставай! Кончай реветь, поднимайся, кому говорят?! Сама виновата – нечего было приставать. Твоя лопатка вон где лежит, а это чужая!» Заметив свою лопатку, та враз перестала и даже посветлела. Но тут подоспела фурмановская нянька, плотная, розовощекая, – схватила его сзади, тряхнула и довольно крепко наподдала. «Я-т-тебе попихаюсь! Ишь!..» – и наподдала еще. Лицо у нее было как будто строгое, но при этом почему-то радостно-возбужденное.

С освободившимися руками она не спеша двинулась к скамейке, оглядываясь и как бы одобрительно кивая разъяренному, красному Фурману.

Гулянье было испорчено, все занятия потеряли смысл, день померк. На обратной дороге Фурман отказался держаться за нянькину руку (только при переходе через улицу хмуро дал себя взять) и, оказавшись уже на «своей» стороне, пошел впереди с независимым видом. Прохожие – кто с улыбкой, кто сердито – расступались, и нянька, посмеиваясь, сделала ему знак приблизиться, мол, ты ж мешаешься. Но Фурман продолжал выдерживать дистанцию, хотя обида его уже как-то подыссякла.

Они дошли почти до ворот фурмановского двора, когда мимо, тормозя, проехала бежевая «Победа» с шашечками, остановившаяся у самого ихнего подъезда, и из передней двери стала вылезать фурмановская мама.

– Хэ?! Это мама приехала?! – изумился Фурман.

– Не беги! – нянька хотела схватить его за руку, но он ловко увернулся и – полетел-полетел по расчищенному, почти бесснежному тротуару…

Мама поглядела в его сторону приветливо и озабоченно. Фурман с доброй, понимающей улыбкой обежал подозрительную лужу перед воротами и уже готовился подпрыгнуть, чтобы мама поймала его, но тут она вдруг укоризненно сказала, выставив ладонь: «Стой, Сашура! Подожди!» Ей надо было что-то вытащить из задней дверцы.

Фурман остановился, чуть не споткнувшись, и на лице его застряло какое-то смазанное, спутанное выражение.

…Подошла нянька и, взяв Фурмана за плечи, отвела его в сторонку. Они стояли и смотрели, как мама с трудом вытягивала из глубины машины какие-то черные изогнутые прутья странной конструкции и ставила их на дороге, вызывая молчаливое недовольство прохожих. Наконец машина уехала.

– Это я купила нам новые кресла! – сказала мама и пошла звать дедушку, оставив Фурмана с нянькой сторожить.

Фурман тоскливо посматривал по сторонам.

– Вишь ты, кресла… – мягко, сама себе сказала нянька.

Фурману было нехорошо, в груди и в коленках какая-то пустая тяжесть, какие-то комки…

Засада

Летом, уже несколько сезонов подряд, Фурманы снимали у понравившихся хозяев половину дачи в Удельной. Жили они там теперь вчетвером: бабушка с дедушкой, десятилетний Боря и маленький Фурман.

…Утром, дотянув с блюдца последнюю чайную водичку, с удовлетворением почмокав и пробормотнув «сиба…», зверушка вылезла из-за стола и направилась к картонному ящику с игрушками. Поперебирала их, что-то нашептывая, потом взяла со стула белую панамку, надела ее на свою стриженую головенку и появилась на крыльце, щурясь на солнце.

Волнами накатывали запахи сада. Невидимые источники звуков жили своей жизнью.

Откуда-то вынырнул голоногий Боря и стал делать приглашающие знаки. Фурман боком, осторожно приседая, спустился со ступенек, и Боря повлек его в сторону калитки: скоро должен придти сосед, длинный дядя Макс, а вон там, видишь? – яма. Надо сделать в ней засаду… (Пришлось еще объяснять, что такое «засада».)

Насчет «ямы» Боря, конечно, слегка переборщил, но метрах в пяти от калитки действительно имелась неглубокая земляная выемка. Принесли лопату и совок, и работа закипела.

Земля здесь была сероватого цвета, сверху довольно сухая, но когда ее чуть-чуть расковыряли, запахла остро и призывно. Солнечный свет сквозь листву прыгал и сверкал.

Братья уже заранее хохотали, представляя, как подпрыгнет от испуга тощий дядя Макс: «Р-руки вверх! Кых! – Ай-яй-яй!.. Шлеп…» – от смеха они попадали на землю, но потом снова принялись за дело.

– Боря! Что вы там делаете? – спросила бабушка из кухни через открытую дверь.

Боря, не отрываясь, буркнул глухим голосом: «Засаду».

– Боря! – не расслышав, крикнула бабушка уже построже.

– Засаду! – ответили ей оба.

– Шли бы лучше гулять на улицу. В земле там не испачкайтесь, смотрите… – успокоилась бабушка.

Младшей зверушке уже давно надоело тыкать своим совочком, и Боря, наконец, тоже останавливается, деловито оглядывая «засаду»: невысокий бруствер, за которым можно прилечь вдвоем. «Надо сюда еще травы немножко, для маскировки, – задумчиво хмурясь, говорит он. – Или каких-нибудь веточек… Ну-ка, поищи!» – А-а, веточек… Боря вскоре оглядывается и кричит: «Да ты чего рвешь-то, дурак?! На земле!..»

Нащипали травы, и Боря сложил пучки на бруствере.

– Ну-ка, спрячься здесь, а я посмотрю, видно тебя или нет. – Боря отошел к калитке. – Убери голову-то!

Зверушка, улыбаясь, припала щекой к земле и разглядывает тихую травинку.

– Хорошо! Теперь ты посмотри, а я спрячусь!

Боря ставит зверушку у калитки и велит отвернуться, потом – уже издалека – кричит: «Смотри!»

Странно: Бори нигде нет… Только чьи-то голые ноги лежат под яблоней.

Глухой голос: «Ну как? Видишь меня?»

– Не-е-ет!

Фурман ждет приказа, но светлые ноги лежат там, не шевелясь. Возле калитки намного жарче, чем в засаде; солнце упирается в некрашеные сучковатые доски забора, припекает панаму, слепит глазенки… Ноги под деревом медленно согнулись и потом вдруг исчезли совсем.

В калитку с гудением тыкаются два шмеля: одного почти сразу уносит вверх, а другой – поджатый, крепкий – поискал щелку и заполз в нее.

Боря все молчит. Может, его уже там нет? Обманул опять и ушел… Но Боря, наконец, зовет…

Время в засаде тянется медленно.

– Когда же дядя Макс придет?

– Да придет! Ты спрячься получше!

– Ты говорил, скоро?!

– Скоро придет.

– Через два часа?

– Нет, раньше, – усмехается Боря. – Ты следи за калиткой, чтоб нам его не прозевать! Надо потише разговаривать. Ты голову пониже…

За щелями забора ходят тени. Боря лежит на боку, вполоборота к маленькому, и советует ему проверить патроны в тяжелом черном пистолете. – Проверить патроны?.. А как это?

…Мелькнула за забором тень, и вошел дядя Макс.

Боря, скорчившись за бруствером, начинает давиться от смеха. Фурман, выставив голову с хохолком и подняв брови, с веселым ожиданием смотрит на дядю Макса. Тот запирает калитку, идет по дорожке и говорит: «Привет, ребятки! Чем это вы тут занимаетесь?»

Боря все смеется. Он явно неспособен к отдаче приказаний. Маленький Фурман в растерянности: надо же сказать «здрасьте»? Или сразу стрелять? Не дождавшись ответа, дядя Макс направляется к дому. «Давай!..» – еле выдавливает из себя Боря. Стоя на четвереньках, Фурман чуть приседает и, дернувшись вперед, вдруг гавкает, как собака: «Ау-у!!! Руки вверх!» Боря просто изнемогает. Дядя Макс оборачивается и с кисло-внимательным видом спрашивает: «Что? Это вы ко мне, ребятки?..» Фурман, не зная, что делать дальше, падает рядом со старшим братом и тоненько хихикает…

Поглядывая на Фурмана, Боря весь вечер чему-то улыбался. Фурман поначалу добродушно подхихикивал: мол, как мы его, а? – но потом стал догадываться, что тут что-то не так.

Натюрморт

В саду, между цветочными грядками, хозяева дачи выставили на солнышко десятилитровую банку, на треть заполненную черной смородиной. Крупные, крепкие, с мохнатыми хвостиками ягоды сверху были покрыты слоем сахарного песка. Банка стояла себе и стояла, стекло уже слегка запылилось. Рядом росли огромные гладиолусы, на голову выше Фурмана.

Он проходил туда-сюда мимо банки, приседал, когда никто его не видел, и с тихим восхищением разглядывал сквозь стекло ягодные тельца, просевшую и взбугрившуюся сахарную поверхность. Вход в банку, которая доходила Фурману до пояса, был на удивление узким: в целом она напоминала больную, уродливо раздувшуюся бутылку. И стекло у нее было не как у обычных банок, а какое-то смугловатое, даже чуть фиолетовое… Сквозь него темно-синяя смородина, засыпанная густым сахарным снежком, звала и манила до невозможности, и казалось загадочным, что все это, весь этот сонный мир можно… поесть.

День выдался пасмурный. Под стать провисшему небу, посерел весь воздух. На его обтекающем фоне и огромные нежные гладиолусы, и пестрые астры, и притихшие печальные розы – все яркое словно помертвело и испуганно завернулось с краев, а зеленое, наоборот, влажно надулось.

Фурман выходил в вельветовой курточке с теплой подкладкой и в толстых чулках; оглядываясь, приближался к банке. Так – прогуливался. Трогал пыльное стекло. Заглядывал через горлышко. Он боялся, что если банку наклонить, все высыпется, порядок нарушится – будет видно.

Быстрые серые клочья низко неслись по небу.

Любое прикосновение холодило пальцы. Она оказалась тяжеленной: едва лишь он, обняв, попробовал наклонить ее, она чуть не вывернулась, и он, сам еле устояв на ногах, в страшном испуге вернул ее в прежнее положение.

Ему теперь уже просто хотелось это есть, жевать – любоваться он устал. При одном воспоминании о банке его охватывало странное чувство презрительной близости, переходящей в ненависть и готовность к разрушению…

Однажды вечером Сергей Сергеевич, хозяин дачи, случайно увидел Фурмана рядом с банкой. А чего она там пылится, солнца-то давно нет, того и гляди дождь пойдет, – решил он и занес банку на террасу.

– Ну-ка, попробуем, что тут у нас получилось… – с сомнением пробормотал он. Фурман, стоя неподалеку, следил за ним растерянным, мутным взглядом. Одним свободным движением Сергей Сергеевич наклонил банку и ложкой (вот как, оказывается, надо было – ложкой!..) легко зачерпнул заветную горсть. Смешно пожевав губами, он посмотрел на маленького Фурмана и сказал: «Нет, рано еще. Еще не готово… Хочешь попробовать? Иди сюда, угощу».

Вкус у ягод был самый обыкновенный, черносмородинный, но с какой-то затхлостью, и сахар – отдельно.

…Снова начались солнечные дни; приехавший в воскресенье с фотоаппаратом папа искал свежих композиционных решений, и как-то у него в голове соединились гладиолусы, маленький Шунек и эта здоровенная банка, опять пылившаяся в саду. Это была находка!

Фурмана пришлось всем долго уговаривать, он был какой-то заторможенный.

– Сашуня! Встань сюда! Сашуня, улыбнись! Ну? Улыбнись!..

– Вынь палец изо рта! – сказала бабушка.

– Поближе к ней встань, чуточку поближе! – советовал дедушка. – А то не влезет.

– Убери палец!

Пока Фурмана «щелкали», он смотрел на всех тревожно и недоверчиво, как будто ждал чего-то нехорошего. Потом он вдруг расплакался, и съемку пришлось прекратить.

Встреча

Утро на даче было таким серым и влажным, что казалось – неминуемый дождь вот-вот зарядит до самого вечера. Но вскоре погода неожиданно исправилась, а к полудню солнце уже немилосердно припекало распаренную землю. Сначала гулять было нельзя из-за сырости, потом – из-за жары… Фурман суетливо метался туда-сюда, и бабушка со сдерживаемым раздражением каждые десять минут выпроваживала его из дома «подышать еще немножко». Справедливо решив, что эта игра намного увлекательнее всех прочих предлагаемых бабушкой занятий, Фурман продолжал свою беготню до тех пор, пока бабушка не пригрозила его нашлепать.

Когда он пробудился от тяжкого послеобеденного сна, за окном еще играло солнце, но даже внутри дома ощущалось присутствие некой посторонней тени. Выйдя с заспанным лицом во двор, Фурман с испугом обнаружил, что полнеба занято гигантской черной тучей. Он побежал сообщить об этой новости бабушке с дедушкой, и они озабоченно заговорили о том, что ведь сегодня суббота и вечером надо будет идти на станцию встречать Басю, которая повезет много сумок. Фурман тоже запросился встречать маму, но на него только махнули рукой: куда тебе, посмотри на небо, будет гроза! Чуть поныв для порядка, он согласился, что ему лучше никуда не ходить.

Однако, вопреки паническим ожиданиям, страшная туча больше никуда не двигалась. Она мрачно висела на одном месте, и хотя под ней все потемнело и съежилось, на ближней половине неба в голубой пустоте по-прежнему палило и ослепительно сверкало солнце. Похоже, здесь можно было продолжать жить – и даже тревожно любоваться этой величественно застывшей картиной… Впрочем, если присмотреться, с тучей происходило что-то нехорошее: в глубине ее туманно отвисшего брюха, словно на маленькой цирковой арене, мчались, сталкивались и в полной тишине пожирали друг друга пепельно-жемчужные и синячно-желтые слои и обрывки, заряженные дикой юной злобой. Старая туча пока еще удерживала в себе это бешеное роение, но что будет, если эти вырвутся наружу… Пару раз ужаснувшись творящемуся на небесах, Фурман в дальнейшем предпочитал отсиживаться в комнате: немного полепил, порисовал, повозил машинку…

Ужин прошел тихо. Помыв посуду, бабушка ненадолго вышла на улицу и, вернувшись, сказала, что уже пора потихоньку собираться; кстати, и погода, кажется, опять разгулялась. Они с дедушкой заспорили, кому идти – каждый старался уберечь другого от ношения тяжестей. «Я хочу нести!» – влез Фурман, абсолютно уверенный, что ему откажут, и желавший лишний раз отметиться в качестве хорошего мальчика. Но бабушка вдруг решила пойти на станцию вместе с ним: мол, все равно он не заснет, пока не увидит Басю, а так хоть побудет на свежем воздухе лишние сорок минут. Фурман, который без всякого притворства боялся грозы, в растерянности стал выдумывать разнообразные причины, не позволяющие ему принять участие в этом походе. Устав от споров, бабушка отправила его посмотреть на небо «своими собственными глазами». Он обиженно вышел на крыльцо – и с обескураживающим удивлением убедился в том, что наверху и вправду все опять изменилось: страшная туча куда-то исчезла, а через весь небосвод тянется, точно дорога, узкое синее облако – длинное, но совершенно безобидное, и заметно опустившееся солнце ласково золотит его края своими лучами.

О дожде можно было больше не думать, но заботливый дедушка все равно заставил их захватить с собой зонтик.

Выход за ворота был для Фурмана достаточно большим событием. День и без того был наполнен разными переживаниями, а теперь еще и непривычно поздняя прогулка и предстоящая встреча с мамой… – Фурман был слегка перевозбужден, и бабушка крепко держала его за руку.

На заросших тенистых обочинах проселочной дороги в этот час кипела жизнь: повсюду свободно расхаживали голенастые глуповато-заполошные «курочки» со своими молчаливыми жирношеими «петушками»; шныряли напряженные кошки с распахнутыми глазами; из-под ворот и калиток внезапно раздавалось кошмарное рычание и лай невидимых дворовых собак; от куста к кусту с опасной непредсказуемостью нехотя перебегали гонимые хозяйками тощие рогатые козы; огромные грязные коровы с мучительной бестолковостью брели сквозь поселок, минируя его разноразмерными болотистыми лепешкам («Смотри себе под ноги», «Смотри, куда наступаешь», «Да смотри же ты под ноги, сколько раз тебе можно повторять!»)…

Этим летом Фурмана уже водили на станцию. Узнаваемые повороты пути, заборы и дома с приветливым спокойствием встречали его на своих местах, хотя порой он и путался, ожидая увидеть впереди что-то одно и видя совсем другое… А вот и тот знакомый перекресток с высоким раскидистым деревом, от которого до станции уже рукой подать!.. Фурман начал дергаться, готовясь бежать к маме, но выяснилось, что он опять ошибся: и дерево было не тем, и идти еще пришлось порядочно, а когда станция, наконец, действительно открылась перед ними, то мамы нигде не было видно.

Перебравшись по дощатым мосткам через железнодорожные пути, они поднялись по разбитым асфальтовым ступенькам на открытую платформу, где, щурясь на солнце, скучали немногочисленные встречающие, и тоже стали ждать поезда.

В нагретом ленивом воздухе стоял непрерывный стрекот. Тонко позванивали провода. Из высоких крон придорожных деревьев изредка доносилось короткое недовольное карканье. Смешиваясь, все эти звуки составляли глубокую, сонную тишину, которую, казалось, ничто и никогда не может нарушить…

Но вот с дальним предупреждающим взвизгиванием к затрясшейся платформе подкатила пыльная зеленая электричка, и из ее дверей вдруг вывалилось столько галдящего, спешащего и бесцеремонно толкающегося народу с тяжело набитыми сумками, непослушными детьми и вертлявыми собаками, что возмущенно вскрикивающей бабушке пришлось изо всех сил упираться спиной, закрывая собой перепуганного Фурмана, и крепко прижимать его к своему животу, чтобы их не растащили, не затоптали и не сбросили с края платформы…

Поток дурного народа схлынул, под шумок исчезла электричка, и на станции снова стало тихо и пустынно.

«Безобразие какое! Ни стыда ни совести нет у людей! Совсем все с ума посходили, что ли? Чуть не задавили ребенка!» – ругалась бабушка, нервно приводя себя в порядок. И она, и Фурман были так поражены случившимся, что даже не сразу вспомнили, зачем сюда пришли…

Конечно, заметить друг друга в толпе можно было, только столкнувшись лицом к лицу, но о встрече было договорено заранее, и уйти мама не могла. Значит, она просто еще не приехала. Но неужели все электрички из Москвы так переполнены? Как же мама поедет?..

Беспокойно оглядевшись вокруг, бабушка придумала, как ей показалось, удачный ход: они встанут поближе к фонарному столбу, и, если народу опять будет много, широкое основание столба заставит толпу разделиться и обойти их стороной.

Но после того как они пережили второе нашествие (чуть не потеряв при этом зонтик, который зацепился за чью-то сумку и едва не вырвался у бабушки из рук), удивляться можно было только тому, что фонарный столб вообще устоял и даже не погнулся… «Давай уйдем, ба! Я боюсь!» – взмолился Фурман.

Помятые и отчаявшиеся, они спустились с платформы, перешли через пути и встали неподалеку, не на дороге. Это оказалось настолько разумным решением, что, глядя на усмиренно текущий мимо народ из очередной электрички, бабушка огорченно сказала: «Как же это я не сообразила? Нужно было сразу здесь остановиться – и тогда не пришлось бы нам с тобой так мучиться…»

Прошла еще одна электричка, но мамы среди прибывших не было.

Следующий поезд оказался товарным, идущим в сторону Москвы. Фурман впервые стоял так близко к рельсам и, прижавшись к бабушке, с усталым ужасом смотрел, как толстые серебряные лезвия вздрагивают и шевелятся под прокатывающимися по ним черными колесами. Мимо, раскачиваясь, пролетали похожие на сараи грязно-красные деревянные вагоны, платформы со станками и машинами, цепочки длинных желтых «холодильников» с маленькими разбитыми окошками, залитые черной и коричневой смолой цистерны – бессчетное мелькание и грохот становились все более головокружительными… И вдруг горячий лязгающий вихрь, секунду назад казавшийся нескончаемым, разом стих, превратившись в нежное трепыхание и постукивание…

Фурмана слегка поташнивало, и он короткими частыми вдохами втягивал в себя теплый воздух с тяжелым маслянистым запахом.

Отработавшие рельсы в изнеможении валялись на рыжих замшелых шпалах, присыпанных серо-фиолетовыми камешками, и невидимое солнце откуда-то издалека касалось их печальным красноватым светом…

Ослабевший Фурман перевел взгляд – и вдруг на несколько сгустившихся мгновений заразился скорченной позой торчащего рядом пыльного куста, отчаянно выставившего все свои растопыренные когти в сторону железной дороги… Потом фурмановское тело с силой передернулось, избавляясь от ощущения безысходной прикованности к этому ужасному месту, и он вернулся в свое ожидание мамы.

Электрички появлялись и таяли одна за другой.

Волны приезжающих понемногу редели, и люди, идущие мимо с тяжело набитыми сумками и авоськами, казались более тихими и усталыми.

Где же мама?

По окаменевшему бабушкиному лицу было видно, что она очень сердится.

В воздухе быстро холодало. Смазались и посерели тени, поблекли цвета… Странное оцепенение постепенно охватило все вокруг. Прибытие очередной электрички на минуту разрывало его – но, не успевая отплыть от платформы, поезд тоже становился частью сна. И хотя солнце еще не село, как-то вдруг стало безнадежно ясно, что наступил вечер.

«Ну когда же приедет мама? Когда?.. Я хочу есть, я устал, холодно…» – разнылся Фурман, норовя усесться на траву. Бабушка раздраженно дергала его за руку: прекрати, что ты делаешь, это же станция, здесь кругом грязь, все плюют, фу!.. Чтобы хоть как-то отвлечь его, бабушка предложила ему снова подняться на платформу: мол, бояться уже нечего, народу теперь намного меньше, и, посмотри-ка, там еще светит солнышко, ты согреешься!

На платформе и правда было веселее. Время от времени из поселка приходили встречающие, иногда даже целыми семьями. Поначалу Фурман смотрел на них с теплым чувством: мы тоже ждем здесь… Но ничье ожидание не оказывалось столь долгим, и он с печальной завистью провожал взглядом то одних, то других – радующихся встрече и идущих к своему дому…

Бабушка строго сказала, что все сроки уже прошли, скоро начнет темнеть и надо возвращаться, дедушка наверняка уже беспокоится, что их так долго нет, да и тебе давно уже пора в кроватку… А мама – что ж, ее, наверное, задержали в Москве какие-то очень важные дела, и она решила, что может приехать завтра утром. Забыла, видно, что мы будем ее встречать…

Затосковавший Фурман с трудом упросил бабушку подождать еще. Разве мама могла забыть?

Солнце, прощаясь, посылало из-за дальнего черного леса свои последние белесые лучи, и Фурман не мог смотреть ни на что другое – только в этот пустой светлый коридор с уходящей к маме дорогой.

Больница

Зимой, по совету врачей, Фурману решено было сделать операцию по удалению гланд и аденоидов. Однажды папа с мамой отвезли его на троллейбусе в старую Филатовскую больницу. В пустом зале с колоннами родители торопливо переодели Фурмана, поцеловали и, передав какой-то приветливой тете в белом халате, ушли. Заплакать он не успел, так как тетя повела его смотреть игрушки и знакомиться с ребятами из его палаты…

Палата оказалась большой, с очень высоким (точнее, даже далеким) потолком, и детей в ней было много. По вечерам всем делали уколы в попу – Фурману только в первый день разрешили просто посмотреть. Две медсестры, позвякивая инструментами в разных концах палаты и пуская в воздух пробные струйки из шприцов, переходили от кровати к кровати. Те, кому еще не сделали укол, громко и грубо насмехались над очередным несчастным, и их возбуждение все возрастало по мере приближения одной из сестер. Некоторые дети говорили, что ничего не чувствуют, другие с привычной покорностью плакали от страха, кое-кого сестрам приходилось брать силой, но были и отдельные герои, с которых призывали брать пример… На следующий вечер выяснилось, что Фурман относится к «середнячкам»: напрягается, но терпит, и даже радуется, что получилось не слишком больно. Потом, правда, он узнал, что раз на раз не приходится, но репутацию надо было поддерживать.

Его соседом слева был рыжий пухловатый мальчишка со странными повадками. В какую-то из ночей – еще до операции – Фурман пробудился от испугавших его во сне чужих болезненных прикосновений. Открыв глаза, он увидел в полутьме стоящего рядом рыжего соседа. Все остальные спали. Фурман спросонья подумал, что рыжему, наверное, требуется какая-то помощь, и решил быть терпеливым: «Чего?..» – шепотом спросил он. Рыжий молча смотрел на него и улыбался. Потом наклонился, точно собираясь сказать по секрету, что ему надо, и плавными движениями продолжил расцарапывать Фурману лицо. Отбросив его руками и ногами, Фурман заорал; постепенно все стали просыпаться, поднялся общий плач, и наконец прибежала сердитая растрепанная сестра. Рыжему жестко пригрозили, Фурману смазали царапины чем-то очень жгучим, прочих успокоили. Фурман был скорее удивлен, чем обижен, и тревожно ожидал нового нападения. Но бешеный сосед вроде бы уже сладко спал…

Во время операции Фурман тоже вдруг проснулся: тот веселый дяденька в белой маске как раз нацелился воткнуть ему в глотку две тонких и ужасно длинных иглы – визг до рвотных спазмов, рывки крепко привязанными (как неожиданно оказалось) конечностями, забегавшие озабоченные взрослые, марля на лице…

Когда Фурман очнулся, злой доктор, уходя, предложил ему повернуть голову и посмотреть на высокий белый столик с бортиками, стоявший рядом с креслом. Там в нечистой красной луже валялись какие-то маленькие ярко-алые яблочки с облезлой кожурой. Как объяснила слабенькому Фурману вытиравшая, утешавшая и освобождавшая его от пут сестра, это и были его собственные вырезанные гланды с аденоидами. Он так и не понял, почему они так бесхозно брошены на этом столике и откуда их все-таки взяли. Неужели они были у него внутри? Где? Выросли там?.. Зачем все это?

Новый год Фурману пришлось провести в больнице. Сам он, правда, еще ничего толком не помнил об этом празднике, но печально-разгоряченное настроение более старших детей из других палат поневоле передавалось всем. После ужина с каким-то праздничным угощением полуосвещенные больничные коридоры странно опустели. Многие, наверное, сидели в комнате с телевизором, но дверь туда была уже закрыта изнутри. В палате тоже почти никого не было – так, две недружелюбные девчонки ковырялись со своими куколками.

Начав грустить, Фурман еще раз обошел все отделение и в дальнем конце изогнутого коридора у таинственного ВЫХОДА обнаружил небольшую группку детей, окруживших молодого врача. Этого доктора все любили: всегда-то он ходил с кем-нибудь в обнимку, подбадривая и подмигивая встречным, поглаживая их по плечам и головам. Вот и теперь он что-то рассказывал, и все смеялись. Осторожно улыбаясь – ребята тут были в основном малознакомые, – Фурман подошел к ним. Оказалось, что у веселого молодого доктора закончилось дежурство и он уже собирается уходить ДОМОЙ. Все хором упрашивали его задержаться и побыть с ними еще чуть-чуть – «хотя бы один часик», «десять минут», – но он говорил, что его ЖДУТ ДОМА, чтобы вместе встречать Новый год. Пока доктор натягивал пальто, девочки постарше принялись жадно расспрашивать его, кто ждет дома и что они там сейчас делают. «Счастли-и-вые… Везет же им», – со спокойной завистью сказала одна из девочек. Доктор даже немного смутился: «Ну, а вы-то что – разве вы такие уж несчастные? Вон, у вас и елка стоит наряженная… Скоро к вам Дед Мороз придет!» Все вежливо заулыбались, провожая его, поздравляя с Новым годом, прикасаясь к его темному пальто, без всякой надежды уговаривая остаться на одну эту ночку… Дверь закрылась, и все разлетелись кто куда.

Когда однажды вечером Фурмана вывели в тот же зал к родителям и ОТДАЛИ им (насовсем?..), он не проявил никакой радости. Выяснилось, что он позабыл, как правильно надевать уличную одежду. Торопливые мамины руки удивляли его и странно тревожили. От свежего воздуха его слегка закачало. Он делал и делал шаги по… и нюхал, и слушал звуки из-под меховых ушей своей старой шапки, и ехал в троллейбусе с замерзшими окнами, и вошел в свой подъезд, и нерешительно, но уже почти поверив, что вернулся, сел на краешек родного дивана в большой комнате…

Мышка

– Ой, мышь! – закричала мама где-то в дальних комнатах, и все кинулись туда. У мамы и дедушки были гневные лица, а Фурман чувствовал странный ужас и азарт. Дедушка рылся в углу, мама заглядывала за пианино, Фурман, открыв рот, пугливо осматривался: мышей он видел только на картинках и плохо представлял себе их размеры…

– Да тут, тут она сидит! – убежденно повторяла раскрасневшаяся мама, с брезгливой нервностью пытаясь подвинуть пианино.

– Надо палкой какой-нибудь там пошуровать, – сказал дедушка. – Чтоб она выскочила.

Пока он ходил за большой щеткой, маме удалось расшевелить пианино, и вдруг что-то мелкое вымелькнуло оттуда и с тошнотворной быстротой исчезло в углу. Фурман, содрогаясь, визжал. «Перестань!» – ожесточенно выкрикнула мама.

Охота продолжалась еще некоторое время, но зверь ушел. Взрослые были озабочены и неудовлетворены, а Фурман, наоборот, радовался, что вся эта пугающая возня закончилась.

Мама посадила его в тамбуре на горшок, и все разошлись. Время от времени Фурман на всякий случай озирался и прислушивался неизвестно к чему. На кухне звякала посуда. Зашумел кран. В большой комнате ходил дедушка. За спиной у Фурмана откуда-то из-под пола уже давно раздавалось равномерное поскребывание. Поскольку на первом этаже размещалась почта с посылочным отделением, разнообразные звуки снизу не были чем-то неожиданным: то тоненькое постукивание, то глухое буханье, то еще что-нибудь. Но Фурман вдруг представил себе, что это и есть то отвратительно юркое и гибкое, что исчезло как раз с другой стороны стены, и, подскочив на горшке, стал громко звать маму.

По тревоге он был быстро снят и приведен в порядок. Пока мама ходила с горшком, дедушка, как всегда нежно, попросил Фурмана отойти в сторонку и стал резко двигать и трясти листы фанеры, составленные у стены, – похоже, именно оттуда Фурман слышал странное царапанье.

Движения у дедушки были самые решительные, глаза сверкали из-под нахмуренных бровей, в отставленной руке он опять держал большую щетку. Внезапно он отпрыгнул, громко чертыхнувшись, и несколько раз с силой ткнул щеткой в угол и по фанере. Потом все замерло.

– Убежала! – с отчаянием произнес дедушка, опуская щетку.

Но тут вдруг какая-то змейка метнулась к его ногам – дедушка успел только издать странный удивленно-растерянный звук: «Ут?!» «Вот она!!!» – отпрянув, взвизгнул Фурман, и мама, бежавшая с горшком по коридору, ахнула, а дедушка резко развернулся и стал с размаху наносить удары по полу. «Да все, все, хватит, – сказала мама. – Все уже».

Мышка оказалась совсем маленьким черненьким зверьком с сереньким брюшком, узеньким оскаленным ротиком и бледненькими стебельками ручек. У нее были добрые черные усики и какой-то посторонний, как шнурок, хвост. Голова у нее была размозжена, и вокруг валялись мелкие ошметки.

Фурман был ошарашен и испытывал теперь чувство стыда за дедушку. Он не думал, что мышка – такая жалкая.

Мама была довольна.

– Может, не надо было ее убивать? – робко спросил Фурман, глядя, как мама заметает непослушное мышкино тельце на железный совок.

Дедушка, снова ставший обычным, ласково потрепал Фурмана по плечу: «Ступай, ступай, мальчик».

Борьба

Возня началась между маленьким Фурманом и подростком Борей, который все поддразнивал, все придумывал новые непонятные клички, все подгонял да подталкивал с покровительственной усмешечкой. Маленький Фурман боролся с удовольствием, с напором. А Боря больно нажимал на чувствительные места да выкручивал пальцы.

В комнату за чем-то вошел папа и шутливо стал защищать младшего сына. Вскоре мама, ворча, оторвала раскрасневшегося Фурмана, который и на ходу продолжал, вихляясь, увертываться от Бориных пинков, и увела его по нужным делам. Папа с Борей остались возиться на диване: Боря пытался зажать папину шею в «клещи», а папа давил его весом и отталкивал.

Пока Фурман умывался на коммунальной кухне, в комнатах что-то случилось, нехорошее. На месте борьбы расхаживал бледный Боря с отчаянными выпученными глазами. Разговаривать он не хотел. А папа почему-то лежал в большой столовой на старом диване: голова у него была запрокинута, взгляд по-собачьи жалкий, время от времени он прикрывал глаза и тихо постанывал.

Фурман путался у всех под ногами, поэтому ему с необычной жесткостью предложили два занятия на выбор и посадили в коридоре на горшок, сунув машинку. Он сидел в темном закутке напротив входной двери и прислушивался к тому, как все продолжают нервничать.

Катая вокруг себя машинку, Фурман пришел к выводу, что Боря, наверное, сказал папе что-то ужасное и все так на него разозлились, что теперь не желают слушать его оправдания и даже стараются не смотреть в его сторону.

Про Фурмана, похоже, все забыли, а ему уже стало тяжело сидеть. Он стал негромко звать кого-нибудь, но никто не шел. Вдруг раздался звонок в дверь, и все сразу выбежали в прихожую, говоря, что это приехала скорая помощь. За дверью стоял огромный бородатый дядька в какой-то потрепанной черной шинели, на голове у него виднелась маленькая черная меховая шапка, а в руке он держал чемодан. «Это бандит! – в ужасе решил Фурман. – Они же не спросили кто там?…»

– Здравствуйте! Скорая помощь, – громко и гулко произнес дядька. Фурман все еще не верил: ведь доктор Айболит должен быть с седой бородой, в белом халате…

– Ну, кто тут у вас пострадавший? Проводите!

Из-под распахнувшейся черной полы показался край мятого белого халата. А где же красный крест?.. Следом за дядькой в прихожую ввалились еще двое в таких же одеждах, но пониже ростом. Все втянулись в комнату, а растерявшийся Фурман опять остался сидеть в одиночестве.

Немного погодя в прихожую выглянула бабушка и сняла его с горшка. Ему разрешили заглядывать в комнату, стоя в дверях. Бабушка сзади прижимала его к себе, чтобы он не слишком высовывался.

Папа уже как-то ожил, виновато улыбался врачу и даже хотел сесть, но тот ему не дал. Огромными ладонями он стал ощупывать папин живот, потом грудь. Папа казался странно маленьким. Один раз он охнул.

Оказалось, у него сломано ребро. Врач отдал уверенные приказания, папу положили на носилки и увезли в больницу.

Как только дверь захлопнулась, в квартире вдруг наступила тишина, запустение, грустная неловкость. Боря как-то неправильно страдал, у бабушки в глазах держались слезы.

Фурмана быстро уложили спать.

Красная площадь

Детский сад был за ГУМом, в одном из тамошних пустых и скучных проходных дворов. На прогулки группу водили через Красную площадь – либо в Кремлевский сад, либо в Александровский, и дорога эта никогда не приедалась: тяжело раскачивались деревянные двери ГУМа, впуская и выпуская разнообразных покупателей; от реки, закрытой веселым нагромождением храма Василия Блаженного, налетал задиристый ветерок; на краю площади бестолково черствел белесый бублик Лобного места; звенела и гудела старая башня с золотыми часами; грозно плыла и плыла над ней толстая темно-красная звезда в металлических прожилках; щелкали фотоаппаратами туристы; при любой погоде с немыслимой сосредоточенностью печатали каждый свой шаг трое кремлевских часовых из смены караула у Мавзолея Ленина; и до самого Александровского сада тянулась плотная очередь притихших, опечаленных людей, многие из которых приехали явно издалека.

В облупившейся каменной ограде Лобного места имелась узенькая накрепко запертая решетчатая калитка, сквозь которую все глазели внутрь, на пустую разбитую асфальтовую дорожку и белый каменный выступ в центре. Говорили, что здесь отрубали головы, – но крови не было видно. – Это же было давно, при царе! Из выступа торчал железный штырь. (Неужели на него надевали отрубленную голову?..)

Однажды группу завели в пестренький и такой с виду приветливый храм Василия Блаженного. Внутри он оказался совершенно другим: в его узких полутемных обшарпанных ледяных коридорах с бесконечно кривящимися поворотами и внезапными крутыми ступенями было просто жутко. Проходя после той экскурсии мимо крошечных слепых окошек, Фурман каждый раз с недоверчивым испугом поглядывал на этот красочный торт.

На площади группу частенько привечали по-особому одетые жизнерадостно каркающие иностранцы, в том числе и японцы – все как на подбор маленького роста и какие-то грустные (знающие шепотом объясняли, что на них американцы сбросили атомную бомбу). Некоторые иностранцы пытались говорить по-русски и с ободряющими улыбками дарили молчаливым, скованным детям значки, карандаши и прочие мелочи, на которые воспитательницы смотрели с очень большим сомнением, разрешая оставить только значки. Дома родители подтверждали, что любой из этих «сюрпризов» может оказаться заразным, и предупреждали, что в следующий раз лучше ничего не брать. Впрочем, потом папа разбирал по значку, что это были «безопасные» туристы из ГДР. Но все равно, лучше в таких случаях отказаться – мало ли что…

И действительно, у многих иностранцев глаза были скрыты за темными очками, и как-то они слишком уж радовались при встрече – что они, детей, что ли, никогда в жизни не видели?

Тусклым осенним утром, когда младшая группа по дороге к Александровскому саду доплелась до Мавзолея, одна из воспитательниц быстро договорилась с кем-то в самом начале огромной очереди, и группа, сразу сбившись из растянутой на пары гусеницы в плотный комок, вдруг оказалась вобрана внутрь и тут же подхвачена текущим с густой неотвратимостью людским потоком. Короткое оживление на окружающих лицах взрослых сменилось смущением и торопливым приготовлением к чему-то очень важному, что вот-вот должно произойти. По мере замедленного приближения к открытым в темноту широким дверям с замершими по бокам часовыми общее волнение все возрастало, и Фурман, чтобы избавиться от охватившей его тревоги, стал внимательно рассматривать ближнего к нему незыблемого чистенького солдата с упертой в гранитный пол новенькой, матово блестящей винтовкой.

До сих пор Фурмана не покидало сомнение, что эти с невозможной четкостью марширующие солдаты – в самом деле настоящие, живые (недаром всем азартно хотелось, чтобы один из них вдруг споткнулся или хотя бы сбился с ноги). Но вот они, совсем рядом – их свежие лица с неровным румянцем на щеках, и глаза – настоящие, не стоят на месте, хотя и очень стараются. Взгляд вдруг скользнул по Фурману, он робко заулыбался, – нет, они не рассмеются приветливо. – ЗДЕСЬ НЕЛЬЗЯ. ОНИ НА ПОСТУ.

И вот уже небо остается позади, шаркающая полутьма. У стены немолодой офицер руководит вполголоса – он здесь знает, куда идти, не торопитесь, по десять шагов вперед и остановка. Десять шагов – остановка… Волнами спереди и сзади шарк. Тусклые светильники, страшные темные углы, резкие повороты. У каждого – строгий офицер. Остановились. Дальше помещение расширяется, свет направлен куда-то в одно место. «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!» Шарканье испуганно взлетает, качание теней на стенах. «Смотрите! Смотрите!» – шепчет рядом воспитательница и тянет голову, кивает, показывает глазами: «Туда!..» Обходим, огибаем какое-то темное, растворяющееся возвышение с тонкими колоннами по углам, накрытое смутной крышей. Мерцает малиново и резко-ало тяжелый бархат. «ПРОХОДИМ! НЕ ЗАДЕРЖИВАЕМСЯ, ПРОХОДИМ!» В центре, чуть приподнятый, головою к нам лежит маленький бело освещенный человек с закрытыми глазами. Что он здесь делает?.. – Спит?! У него очень усталый вид. Нельзя останавливаться. Огибаем. До живота он укрыт красивым одеялом, но сверху на нем пиджак, белая рубашка с галстуком. Он не шевелится, рука лежит на груди. Он МЕРТВЫЙ? Это – Ленин. Не видно, уходим в черный проход, куда-то сворачиваем. – ТАКОЙ МАЛЕНЬКИЙ?! Свет неба режет глаза. Где это мы? Вышли из подземелья?.. А как же это У НЕГО повсюду голова – С ГРУЗОВИК? «Он – мумия. Засох».

Трудно привыкнуть к плоскому простору булыжной площади, светящемуся пространству. Кажется, булыжник пластами покачивается впереди, и справа – тоже… Как заколдованный смотришь на очередь ТУДА.

Мир

Поездки в семью дяди, к двоюродным сестре и брату, всегда казались Фурману праздником. Таня была на год старше фурмановского Бори, а Вова – на год младше. Ехать к ним нужно было от метро «Сокол» на автобусе. Высокие окна их большой трехкомнатной квартиры на пятом, последнем этаже смотрели на сосновый парк, тянувшийся до самого горизонта. В квартире имелась просторная прихожая, несколько коридоров, темные кладовки, полупустая ванная – в общем, хватало места, чтобы повеселиться.

Стояла хорошая, прочная зима с обильным, уже уставшим падать и пушисто улегшимся повсюду снегом. Было еще светло, и, пока взрослые готовились к торжественному обеду, Фурмана отправили со старшими во двор покататься на санках.

Двор был тоже большой, с разнообразными детскими горками – деревянными, снежными, ледяными. Санки были одни на четверых, поэтому усаживались на них каждый раз со смехом и борьбой и извалялись как могли. Под конец Вовка придумал новое развлечение: со всего разгона обвозить санки с дико визжащим Фурманом вокруг столба. В самый последний момент санки почти на боку разворачивались, оставляя глубокий след в рыхлом снегу. Таня вздыхала и качала головой, говоря: «Вовка, ты совсем, что ли? Треснешь его об столб – нам потом до вечера придется его собирать по кусочкам!..» Все смеялись, а Фурман никак не мог поймать удачный момент, чтобы отцепиться и соскочить с нарочно дергаемых туда-сюда санок. Вовка опять набирал скорость – и вскоре произошло то, чего и следовало ожидать: санки на полном ходу въехали в столб. Треснувшись об него головой, Фурман по красивой дуге улетел в сугроб.

Все долго не могли подойти к нему, поскольку хохотали, как безумные. Какая-то тетка, стоявшая неподалеку, даже раскричалась на них за их бессовестное поведение.

Что и говорить, звезданулся Фурман как следует. Но успокоить его им удалось довольно быстро: к щеке приложили ледышку, пощекотали его немножко, пошутили… Однако всякая живость Фурмана покинула. Ему больше не хотелось ни кататься, ни просто гулять. Держа у щеки подтаявшую грязную сосульку, он рассеянно улыбался на их шуточки и подначивания. Во дворе уже начинало смеркаться. Пора было подумать о возвращении домой.

– …Понял? Как ты скажешь, если тебя спросят?

Фурман покорно повторил затверженный урок: что он сам поскользнулся, упал и т. д. Последние инструкции в подъезде, неподъемная дорога на пятый этаж… Наконец пришли. «Ну, Сашка, смотри, не подведи! – строго и весело сказала Таня. – Давай, Вовк, звони!»

Пока мгновенно разомлевшего в тепле Фурмана раздевали на диване в прихожей, старшим выдали веник и выгнали за дверь отряхивать с себя снег. «Ну, как покатались, Сашуня? Хорошо погуляли?..» – Фурман кивал, тяжело поворачиваясь и ловя сквозь дверную щель ободряющие подмигиванья и заговорщицкие улыбки.

Тут кто-то из взрослых вдруг заметил наливающийся синяк – Фурман, если честно, уже и не надеялся. Поднялась тревога, все заохали, забегали. Тайные друзья под шумок проскользнули в детскую. «Как же это так получилось?» – огорченно спрашивал папа. «А ребята где были? Ты ведь вместе с ними гулял? Они с тобой вернулись?» – недоумевал дядя. Таня высунулась, отчетливо погрозила Фурману кулаком и исчезла.

От рассматривания и общего внимания щека начала болеть сильнее. Хотя Фурман еле ворочал языком и даже, расчувствовавшись, немного всплакнул, стать предателем он не захотел и честно произнес все заученные слова. – Никого не выдал, молодец. А ведь мог бы… Впрочем, взрослые и так почти сразу догадались, как было дело. Фурман стал просить, чтобы никого не наказывали, но те, видно, подслушивали за дверью, поскольку в нужный момент вышли и сами во всем признались. В честь праздника их решили простить.

После замечательного обеда, открывшегося многочисленными закусками (среди которых был обожаемый салат оливье, а также милые консервики сайра и шпроты), продолжившегося горячим бульоном (в сопровождении большого рассыпающегося пирога с капустой и аккуратных подрумяненных пирожков с капустой и рисом) и уже с некоторым трудом доеденной жареной курицей, а завершившегося в конце концов долгожданным чаем с трюфельным тортом, – после всего этого Фурман не смог вылезти из-за стола и, полузасыпая, колыхался в странной смеси внутрипраздничных ощущений: сытого счастливого головокружения, тупой боли в пылающей правой щеке, легкой вечерней обиды на Таньку, Вовку и Борьку, опять бросивших его, и несомненного, покрывающего все остальное, довольства и любви ко всем окружающим… Наверное, это подействовало и на синяк, который перестал расти, а на следующий день как-то сам собой забылся и исчез почти без следа – к удивлению Бори, еще некоторое время с напускным садизмом шутившего на эту тему.

Без семьи

На лето детский сад выезжал на дачу в Подмосковье, в район станции Сходня. Детсадовская территория располагалась в поселке на вытянутой плоской вершине холма. Одна сторона холма полого спускалась к лесу, а другая круто обрывалась в долину с протекавшей по ней извилистой речушкой. Поселок заканчивался широкой вытоптанной поляной у края страшного обрыва – и там, в пропасти, слегка покачиваясь, словно верхушка купола гигантского воздушного шара, неизменно открывался щемяще-волшебный вид на тихую речную долину, сонную деревню, необъятное небо и цепь далеких зеленых холмов на горизонте.

В хорошую погоду детсадовские группы выводили на поляну гулять. Иногда туда шли не через поселок, а кругом, полузаброшенной лесной колеей. В заросших камышом придорожных болотцах на разные голоса, странно и подолгу треща, квакали лягушки; в желтовато-бурой стоячей воде ни на секунду не прерывалась по-своему устроенная жизнь с ее бесчисленными мелкими передвижениями; во время коротких остановок мальчишки сноровисто вылавливали из теплых луж смуглых чудаковатых головастиков, проделывая с ними быстрые и простые бесчеловечные опыты.

Выходя на поляну, все первым делом бросались отыскивать редкие, не успевающие созреть ягоды земляники. Едой считались также плотные пестрые цветочки под названием «кашка», обладавшие едва ощутимым сладковатым привкусом (после тщательного пережевывания их, правда, полагалось выплевывать), нежные кисленькие листики заячьей капусты, которые в больших количествах произрастали в сырых тенистых местах на территории детского сада и на опушке леса, и еще «вар» – сухая асфальтовая смола, делавшая зубы черными, но зато, как говорили, очень для них полезная.

Два раза в день через поляну проходило деревенское стадо, и вытоптанная трава всегда была усеяна старыми, с серой корочкой, и совсем свежими коровьими лепехами, в которые на бегу, забывшись (а то и нарочно толкаемые) частенько вляпывались к общему смеху; потом, разогнав дразнящихся зрителей, сердито возили ногой по траве, оттирали желтые пятна пучками и, когда все уже вроде бы было чисто, недоверчиво нюхали руки… Самого стада все боялись. Бесконечно пересказывали какие-то ужасные истории про быков, бросающихся на красный цвет, тревожно осматривали свою одежду – тех, на ком было хоть что-то красное, по их слезным просьбам загораживали своими телами, с безжалостной насмешливостью угрожая в случае чего выставить на обозрение быку. При появлении стада все спешили приветливо поздороваться с невзрачным мужичонкой-пастухом в выгоревшем плаще, который, к общей радости, оглушительно хлопал бичом и с непонятной злостью ругался на своих огромных, по-дурному задумчивых «подчиненных».

Несколько раз на опушке поднимался ужасный визг: «Разбойники! Разбойники!» – все в панике бежали сначала оттуда, потом, наскоро вооружившись палками и камнями, туда: внизу, среди деревьев, неторопливо огибая холм, проезжала вереница всадников. Одеты все они были легко и по-разбойничьи ярко, однако оружия ни у кого не было видно (пистолеты могли прятать в карманах?!). При первой встрече все молчали – это было похоже на сон… При следующих, когда уже стало понятно, что никакие это не разбойники, а просто спортсмены (или, если даже и разбойники, то выкрадыванием детей и приготовлением из них супа не интересующиеся), многие решались выкрикнуть что-нибудь – окликающее или дразнящее. Конники с веселой снисходительностью поглядывали вверх, на стремительно наглеющих малолеток, готовых кинуться врассыпную от любого резкого движения или громкого звука. Однажды кто-то из всадников вдруг лихо свистнул, и все храбрецы тут же с дикими воплями помчались к поселку, вызвав гнев воспитательницы. Среди всадников были и женщины. Одна, молодая и стройная, в красиво облегающем костюме, казалась особенно суровой и всегда смотрела только прямо перед собой. Все решили, что она атаманша.

В самую жару, когда даже каменно-асфальтовый «вар» размягчился на солнце так, что его можно было просто сосать, не разжевывая, на поляне откуда-то появился фурмановский дедушка. Они сели в сторонке, в бледной, едва уловимой тени двух сосен, вцепившихся в край обрыва. Дедушка стал доставать из знакомой домашней сумки свертки с чудесными полузабытыми вкусностями, и Фурман, лихорадочно набивая рот, поделился с ним своими здешними заботами и радостями: мы тут тоже, мол, вар едим. Дедушка – очень пекло, он щурился, – разобравшись, о чем идет речь, уговаривал Фурмана оставить это: «Не надо, Сашенька, зачем? Не стоит – это же грязь! Вот, скушай лучше, я тебе привез из дому…» Потом, щурясь, стал расспрашивать об «условиях», о «приятелях»… – кому не известны эти беседы с ребенком, внушающие взрослому только холодное отчаяние.

От края поляны к соснам один за другим спускались и потихоньку подползали все ближе несколько придурковатых мелких заброшенных существ из фурмановской группы. Они с печальными, осторожными взглядами приседали, делая вид, что просто решили поковыряться здесь в песке, и с жадным любопытством изучали, как Фурман, обливаясь соком, лопает огромный персик с пушистой кожицей и что там еще ему привалило. Дедушка щурился, Фурман посматривал с покровительственным, слегка предостерегающим равнодушием (как и на него самого, бывало, поглядывали другие счастливцы), они – ковырялись, опуская головы к земле. Наконец дедушка давал каждому из них по конфетке, и они, сразу оживая, укарабкивались наверх – ко всем…

С другого конца поляны долетал пронзительный голос воспитательницы, дедушка торопливо складывал в сумку бумажные обертки, колюче целовал Фурмана и делался меньше, меньше – под высоким плотно-голубым небом, под грозно сверкающим золотым комом солнца, на петляющих утоптанных тропиночках, скрываясь за кустами, рощицами, горками, и вот, промелькнув в последний раз далеко-далеко (а может, это был уже и не он), таял в дрожащем желто-зеленом мареве…

Некоторое время полностью включиться, вернуться в общий поток Фурману мешал твердый комок в груди; казалось странным, что ты находишься здесь и должен оставаться только здесь, – но вскоре эта легкая раздвоенность смывалась продолжающимися впечатлениями.

«Чего уставился?!»

Нежданный, наступил банный день. Режим смялся, конечно… Мыли в тазах, в маленькой запарившейся комнатушке рядом с кухней, по три человека за раз. В деловитых соскальзывающих и крепко хватающих руках покорное тельце то обливалось там и сям приятными струйками горяченькой водички, то по нему полз острый холодок – когда зачем-то приоткрывали дверь, то его как-то уж слишком решительно поворачивали, склоняли, жестко терли в нужных местах и наконец передавали, завертывая в полотенце, с рук на руки, но еще некоторое время, вытирая, зажимали и больновато подергивали за волосы.

– Сиди!

Фурман, укутанный полотенцем, сидел со спущенными ножками на высоком столике – приходил в себя.

Сквозь запотевшие стекла видны были кусочками густые ели возле домика, беззвучно махавшие лапами, а здесь – на взлете таял парок, и голоса были гулкими и одновременно какими-то наволгше-помятыми.

Дети средней группы уже заканчивались, надвигался обед. Краснолицая светловолосая Анна Андреевна, давно уже сбросившая белый воспитательский халат, домывала своего последнего, и Фурман посматривал, как теперь того вертят и дергают в разные стороны. Потом его тоже посадили на соседний столик, и высокая старуха няня принялась за него, уже почти не спеша.

– Фу, духота какая – не могу больше, вся мокрая! – говорила Анна Андреевна, обмахиваясь ладонью. – Может, мне тоже пока ополоснуться? Успею до обеда, как ты думаешь?

– А чего ж, давай… С обедом-то они еще не скоро…

– Ну, ты тогда заканчивай побыстрее и забирай этих-то? Или уж, может, мне не ждать… При них-то – ничего? Может, прям так, сверху только, обмоюсь, и все?..

– Дак конечно, что ты будешь ждать, время только терять! И разденься, вымойся как следовает! Снимай, снимай все – что ты, их, что ли, будешь стесняться?! Полить тебе?

– Да ладно уж, я сама…

Анна Андреевна сняла с себя остатки одежды и, ища, куда бы приткнуть узелок, на всякий случай смело, с каким-то хмурым вызовом, но все же совершенно беззащитно взглянула… Еще покраснев и сильно крикнув: «Ну! Ты чего уставился?!» – она, раздосадованная, неловко ступила в таз и стала сердито тереться, поглядывая с грозным предупреждением.

Нянька, одевавшая соседа, пару раз покосилась с внимательной усмешкой на притихшего и чего-то устыдившегося Фурмана, который, приопустив веки, растерянно искал объяснений обнаружившемуся вдруг у Анны Андреевны отсутствию. «Как же так…» – вяло подумывал он.

Горячий хвостик (трудно быть человеком)

День был жаркий – на поляне заигрались. Воспитательницы, болтавшие в тенечке, спохватились, задействовали решительным криком, собирая всех с разных концов поляны. А Фурман как раз почувствовал, что надо поскорее присесть. Он метнулся в привычное место, под забор крайней к лесу дачи, намереваясь успеть. Но все уже начали строиться, ему вслед грозно закричали и приказывали жестами: «Сюда!» Он, вопреки всему, еще поюркал под высоким забором, выбирая чистое местечко среди уже использованных, но там два раза всем хором прокричали специально для него: «Фу-рман! Мы-у-хо-дим!» – он выглянул – и побежал, потому что группа уже исчезала в уличном проходе. Его еще ругнули, мол, чего ты там делал?! – и в ответ на короткое объяснение приказали: «Раньше надо было думать! А теперь терпи».

Шли очень медленно.

Солнце пекло. Кругом шумели, перебивая друг друга, к Фурману обращались, показывая ему какую-то находку, но он только с бессильным отказом качал головой и говорил самому себе: «Вот – терплю», – как-то ему было не до всего. По спине у него ползли холодные мурашки, голова немножко кружилась. Он отрешенно-внимательным взглядом безнадежно посматривал на чахлые призаборные кустики, на канавку сбоку от дороги. Прошли-то они совсем немного, меньше половины… Стал приотставать… В какой-то момент он отключился (перед этим грезил с открытыми глазами), и вдруг запоры, которые им с болью удерживались, разошлись, он в секунду отрезвел и с острым, виноватым облегчением, осторожно покосившись по сторонам, следил, как внутри трусов укладывается горячая и крепкая фигура. А что ему еще оставалось? Когда он, теперь уже сознательно приотставая и смиренно принюхиваясь, нес с собой эту необычную тяжесть, ему представилось, что у него вдруг вырос этакий хвостик… Так они все и вошли в калитку (он – последним, спешить теперь было некуда) и разбежались кто куда, а он еще для виду выждал немножко и пошел сообщать. Она сначала даже не поняла, когда это он успел (а ведь и сама была виновата!..). «Так это ты что ж – не вытерпел, что ли?! Сказал бы сразу, что не можешь…»

Потом его на террасе обмывала в тазу няня Сергеевна, ворчала, поливая из чайника теплой водичкой… Фурман как-то успокоился, близок уже был конец переживания; за окнами носились дети и, хотя Сергеевна и стыдила его, с той стороны не обращали на это омовение никакого внимания. Нянька вытерла его, дала чистое белье и сказала наконец: «Ну, иди…» – и он, еще замедленным, скованным шагом, потихоньку пошел ко всем.

«Бабка-тряпка»

– Нет, ты не пойдешь! – уже сердясь, повторила бабушка.

– Нет, пойду! – обозлился Фурман. – Пойду!

– Ну, раз ты так со мной разговариваешь – пожалуйста – ступай, куда хочешь. Только ко мне больше не обращайся.

Было тихое и морозное зимнее утро. Дедушка с бабушкой заканчивали завтрак. В комнате пахло кофе; звонко и равномерно позвякивали ложечки и, чуть глуше, чашки и блюдца. Кофе у дедушки с бабушкой был ненастоящий – с цикорием, сверху его из особой кастрюльки обильно доливали кипяченым молоком с огромными отвратительными пенками. При виде их Фурман каждый раз содрогался и отворачивался, а дедушке с бабушкой жирные пенки почему-то нравились. Сахар они тоже ели по-особенному – вприкуску. Время от времени дедушка доставал из буфета пакет с крупным кусковым сахаром и специальными щипчиками раскалывал неровные голубоватые головки на маленькие аппетитные кусочки, складывая их затем в почерневшую мельхиоровую сахарницу с круглой откидной крышкой. Фурман иногда играл в нее, как будто это танк, и получал удовольствие, хлопая тяжелым люком…

– А я все равно пойду! И ты мне не указ! Поняла?! – в ярости выкрикнул Фурман. Бабушка, хмурясь, отвела глаза в сторону и сделала вид, что не слышит.

– Илюша, ты будешь еще кофе? – с нарочитой заботливостью обратилась она к дедушке.

– Подлей мне, пожалуйста, чуть-чуть горяченького… Все, все, хватит! Спасибо.

– Извини.

Фурман мельком злорадно улыбнулся – хотя дедушка-то ни в чем не был виноват – и, отойдя к дальнему углу большого обеденного стола, с вызывающим прищуром взглянул на своего врага. Но никто этого не заметил. Похоже, они решили вообще больше не обращать внимания на своего внука! Нарочно показывают, что им нет до него никакого дела! Ах, так?! Фурману захотелось сделать что-нибудь совсем плохое. Стянуть скатерть со стола?.. – это, наверное, все-таки слишком: там же кипяток стоит… Плюнуть на пол в их сторону? – это почти как уйти из дому насовсем. Лучше что-то сказать. Такое. Чтобы она узнала, как его обижать. Фурман мстительно пожевал губами. Надо поскорее, а то они сейчас уже допьют.

– БАБКА-ТРЯПКА, – глухо произнес он, довольный собственной находчивостью.

В комнате повисло молчание.

– Что?! Что ты сказал?..

Бабушка привстала, и он даже испугался: а что он такого сказал? Может, она не расслышала и подумала что-то другое?..

– БАБКА-ТРЯПКА! – с наивным веселым вызовом продекламировал он. – Бабка-тряпка!

Бабушка села, гордо вскинув лицо. Кажется, Фурман добился своей цели: все обиделись.

Дедушка, громко вытягивая остатки кофе из стакана, качал головой и приговаривал: «Нехорошо, Сашенька, зачем же ты так? Очень нехорошо…»

Фурман враз покраснел и тяжело надулся, сдерживая слезы.

– Спасибо, Линочка, – сказал дедушка и вздохнул.

Бабушка сидела с каким-то каменным выражением. Она держала во рту кусочек сахарку, медленно прихлебывала из своей чашки с цветочками и на Фурмана не смотрела.

Он вдруг подумал, что если бы бабушка была маленькой девочкой, она бы сейчас заплакала. А так – она как будто просто задумалась о чем-то очень, очень печальном…

Фурман дрогнул. Исправить все было уже невозможно. Он был гадким, гадким и злым!.. Поэтому ему оставалось только растерянно твердить – как бы уже не про нее, а так, тихонько, ни про кого: «Бабка-тряпка. Бабка-тряпка…» Потом он замолчал.

Наконец бабушка очнулась от своей задумчивости, тяжело встала из-за стола, собрала грязную посуду и пошла к двери. «Прости!» – пробормотал Фурман ей в спину, но она не обернулась – скорее всего, не услышала.

Постояв в одиночестве и чувствуя, как страшно набухает и растет общее горе, Фурман кинулся в маленькую спальню. Дедушка стоял там посреди комнаты, ничего не делая, глаза у него были грустные. Фурман обиженным тоном сказал, что он уже попросил у бабушки прощения, а она ничего не ответила. «А ты попробуй еще раз, – посоветовал дедушка. – Сейчас я ее позову»…

Кортик

У Фурмана это был уже второй такой кортик. Первый поломался: его матовое оловянное лезвие гнулось-гнулось, искривлялось-искривлялось, да и отломилось. Хорошая была вещь, красивая. Рукоятка, перекладинка, ножны – черное с золотым. Впрочем, и этот второй кортик выглядел уже довольно потрепанным. Фурман как раз только что закончил распрямлять его мягкотелое лезвие, сделавшееся уже каким-то волнистым, но выправить его как следует не удалось. Видно, придется тоже скоро выбросить.

Тут внимание Фурмана привлекла Борина книга, лежавшая на буфете и раскрытая на странице с картинкой. Столешница огромного резного буфета доходила Фурману почти до подбородка – пришлось вытянуть шею. Картинка была не очень понятная, но четкая и интересная: два странно одетых всадника с длинными ружьями и изогнутыми саблями скакали бок о бок, направляясь со страницы как бы прямо к правому фурмановскому уху. Один из всадников выглядел очень молодым. А может, это была женщина? Фурман решил пролистать книгу до следующей картинки, которая оказалась еще более воинственной, с многочисленными мелкими подробностями. Он загляделся, придерживая книгу сверху рукой с кортиком.

Боря, читавший в другом углу, сказал, чтобы Фурман убрал свою железку, и добавил для разъяснения, что книжка библиотечная, с ней надо обращаться аккуратно. Фурман посмотрел на кортик в своей руке и продолжал рассматривать картинку, хотя уже и без прежнего интереса. Через минуту Боря повторил, повысив голос: «Ну, ты что, не слышал, что я тебе сказал?! Быстро убери свою железку!»

Огненный Борин взгляд был уставлен на Фурмана. Отвечать словами Фурману почему-то не хотелось. Полуоглянувшись, он поднес лезвие кортика к своему носу, повертел, как бы убеждаясь, что оно совершенно безвредно, и потом слегка повел им в Борину сторону: смотри, мол, оно же тупое. Боря все выдерживал взгляд, но Фурман посчитал, что этих жестов вполне достаточно, и вернулся к книге. Наверное, листать ее дальше все-таки уже не стоило… Хотя и показывать Борьке, что он уступает ему просто из страха, было бы, конечно, неверно. Тем более, что ничего плохого Фурман не сделал.

Однако у Бори тоже что-то заело, и он гневно прикрикнул:

– Ты меня все еще не понял?! Я тебе в последний раз говорю! Совсем обнаглел…

Фурман с равнодушным видом отвернулся, после чего, состроив зверское лицо и громко зарычав в подражание старшему брату, стал с демонстративным усилием водить кортиком взад-вперед по соседней странице с текстом – как бы желая ее распилить, – но посматривая при этом, не остается ли следов… Услышав сзади какой-то шум, он даже не успел оглянуться.

Боря налетел на него, как тигр, вздернул за шкирку в воздух и отшвырнул прочь. Налетев головой на угол, Фурман завалился под стол.

Боря брезгливо бросил кортик на диван, захлопнул книгу и пошел на свое место, переступив через фурмановские ноги. Фурман под столом начал плакать от обиды. «Боря! Ты что! Разве так можно?!» – сказала бабушка и, нагнувшись, стала уговаривать Фурмана вылезти. «Не вылезу! Он мне сделал больно!!!» – выкрикивал Фурман. «Ты должен выйти оттуда, чтобы я могла посмотреть, что у тебя болит, – убеждала бабушка. – Я уже старая, мне тяжело за тобой нагибаться».

Когда сопящий и всхлипывающий Фурман задом наперед выбрался наружу, бабушка села в кресло рядом с буфетом и посадила его к себе на колени. «Ну вот… Теперь покажи, где он тебя стукнул?» – «Он меня об сто-ол!» – Фурман, показывая, повернулся, и бабушка ахнула. Он с удивлением смотрел на свои красные пальцы.

– Не трогай! – вскрикнула бабушка. – Илюша! Илюша! Иди скорей сюда!

Фурман растерянно спросил, что это – красное?

– Это кровь, – сухо ответила бабушка и зло проговорила, глянув на Борю: – Совсем уже обалдел? Ты что себе позволяешь?!

– Ах, это я себе позволяю? – огрызнулся Боря. – Ну-ну. По-моему, это вы его уже окончательно распустили! – Ишь, дразнить он меня вздумал, дрянцо этакое!..

Фурману стало жалко себя, и он опять пустил слезу.

– Ну, что тут у вас стряслось, крики есть, а драки нету? – весело спросил дедушка, выходя из маленькой спальни.

– Уже не до шуток! – строго сказала бабушка. – Вот, пожалуйста! Полюбуйся, что этот большой дурак с ним сделал. Хорошо еще, если глаз цел…

Фурман, конечно, радовался, что Борьке достается по заслугам, хотя вообще-то бабушка почти никогда таких слов не произносила… Ему стало чуть-чуть больно. Весь висок и правый глаз были в крови.

Дедушка подбежал, заглянул, раскрыл рот в беззвучном «о» – и тут же, сжав тяжелые кулаки, пошел на перепугавшегося, побелевшего Борю, сделавшего защитное движение руками.

– Ты что ж это сделал?! Зверь!! – отчаянно крикнул дедушка. (Фурман впервые его таким видел и тоже испугался.)

– Вы что?! – почти взвизгнул в ответ Боря. – С ума все посходили?!

– Да ты ж его без глазу оставил!!! Изуродовал ребенка!!!

– Я изуродовал?! Где??? Да он просто притворяется, как всегда! Вон, даже не плачет!..

– Я тебя сейчас научу, как руки распускать! Разбойник!

– Тихо, Илюша!.. Перестаньте! – позвала бабушка. – Оставь его. Принеси скорее ватку и перекись. Глаз, кажется, цел, слава Богу! Только бровь разбита…

Когда все заахали и завопили, Фурман заплакал, но потом, глядя на Борю, перестал. Бледный, жалкий, с выпученными и полными слез глазами, Боря ходил на расстоянии туда-сюда по комнате, сжимая губы и намертво сцепив руки перед грудью. – Как будто он произносит неслышимую речь… Все еще взволнованный дедушка, торопливо приносивший клочки ваты, йод, бинт, с досадой обходил его, как какой-нибудь шкаф, вставший посреди дороги. – «Разбойник»… – дедушка сказал тоже. На Борьку смотреть было жалко.

Ранка, полученная от удара об острый угол стола, оказалась маленькой, но глубокой. Кровь никак не останавливалась. От бесконечных прикладываний разных ваток Фурман уже заранее дергался.

Бабушка с дедушкой решили вести его в детскую поликлинику – ведь такое место: всего в сантиметре от глаза, и вообще, это же голова, мало ли что… Фурман чувствовал слабость и еле плелся: думал, его положат в больницу.

Оказалось, ничего страшного. Врачиха прижгла ранку зеленкой и заклеила бровь квадратным пластырем, неприятно прижав им веко.

Назавтра в детском саду заклеенным фурмановским глазом интересовались почему-то совсем недолго – он даже был разочарован. Весь день он нервно подмигивал из-за этого пластыря, на «тихом часу» никак не мог уснуть («Не трогай! Убери руку!» – то и дело подходила к нему воспитательница) и наконец с тихим шипением сорвал упорно цеплявшийся за каждый волосок листочек.

– Ну что, заклеить снова? – равнодушно спросила воспитательница, когда все встали.

– Не, не надо, – пробурчал Фурман. – Уже все. Так заживет.

Через пару дней, во время традиционной вечерней прогулки с папой на площадь Пушкина к фотовитрине «Известий», Фурман спросил, почему Боря иногда бывает таким злым – ведь они все-таки братья?

Папа долго не отвечал и смотрел по сторонам, пока Фурман его не дернул за руку и не повторил свой вопрос. Папа пожал плечами: «Трудно сказать. Люди разные бывают… – Такой характер сложный». – «Что же, он так и будет меня головой об стол кидать?» – «Нет, так он, конечно, больше не будет делать, можешь быть в этом уверен… Это исключено. Вы действительно братья – с этим трудно спорить, как ты понимаешь. Но все же лучше, если ты сам будешь поменьше приставать к Боре. Делить вам совершенно нечего: у тебя – свои игрушки, у него – свои. Я думаю, если ты последуешь моему совету, этого будет вполне достаточно, чтобы сохранить между вами мир и дружбу. Ты согласен со мной? Тогда давай на этом и остановимся».

Но обида у Фурмана не прошла. Нужен был еще какой-то ответ. Дома он порылся в игрушках, достал заброшенный кортик и стал его рассматривать. Может, это он виноват во всех несчастьях?

Ничего от его прежнего великолепия не осталось – это была просто старая, потертая, вся поцарапанная игрушка. С серым, совершенно тупым игрушечным лезвием. Разве она могла быть хоть в чем-то виновата…

Экскаватор

Детский сад выезжал на дачу. Утром, уже перед самым отправлением на сборный пункт, дома вспыхнул скандал: Фурман хотел взять с собой огромный железный экскаватор. За несколько дней до этого, когда он впервые высказал свое желание, родители не стали спорить, решив, что в предотъездной суете все это как-нибудь само рассосется. Но, как оказалось, просчитались.

Помимо действующей «руки» с зубастеньким ковшом на конце, управляемой при помощи множества тросиков и колесиков, экскаватор имел вращающуюся кабину, дверца которой открывалась и запиралась маленьким крючочком-рукояточкой, как настоящая. Фурман уже представил себе, как будет замечательно строить с ребятами город в песочнице – там, и прямо сегодня вечером. Поэтому сбить его настрой не удалось даже обычными родительскими обманными обещаниями привезти экскаватор «попозже», «скоро», «через несколько дней». На этот раз Фурман победил. У папы было очень кислое выражение на лице – кроме чемодана придется тащить через весь город еще и эту железную громадину…

Но довезли ведь? Потом Фурман с трудом устроился с Ним в автобусе. Воспитательница, и без того раздраженная, усадила его на одиночное сиденье за спиной у водителя – оттуда и видно-то ничего не было, и скучно же ехать одному. Ради экскаватора пришлось согласиться. По дороге Он гремел, кренился и величаво царапался. Сидеть с Ним на руках было трудно, а ставить Его в проходе воспитательница не разрешила. Ехали ужасно долго, в автобусе было душно, многих (и Фурмана тоже) стало укачивать. Но и это испытание кончилось.

Вот и песочница. Внутри нее машина была еще больше похожа на настоящую. До обеда успели поиграть только чуть-чуть. Потом все спали. А вскоре после полдника пошел сильный дождь, который продолжал лить до самого вечера…

Зато утром все сияло. Песок, правда, был еще сыроват – копать трудно, но следы ребристых колес отпечатывались на нем – просто загляденье. Фурману, конечно, все завидовали. Мало кто догадался взять с собой из дома хоть какие-нибудь игрушки. Набралось несколько солдатиков и маленьких машинок. К экскаватору образовалась очередь. Фурману даже пришлось оторваться от строительства и взять на себя роль директора (а заодно и начальника милиции), чтобы все не перессорились.

Во второй половине дня Фурмана потянули осматривать знакомую по прошлым приездам детсадовскую «территорию». Перед уходом он закрепил порядок очереди и поручил кому-то унести машину в корпус, если пойдет дождь. Дальше все как-то закрутилось…

На следующий день утром накрапывал слабенький дождик. Похолодало. Тихо светился везде одинаково серый, без теней, воздух. Песок возле крыльца странно ужался и закурчавился от ударов дождевых капель. Надев плащ, Фурман пошел посмотреть, как там их город…

Забытая машина, нелепо накренившись набок, одиноко замерла в углу песочницы, и небо посыпало ее дождевым пеплом… Они оставили его здесь на всю ночь! Под дождь!.. Да как они могли?! Наигрались и бросили…

Мокрая холодная дверца распахнута; «рука» бездействует… один из тросиков уже оборван – вот почему там не крутится… Он перенес экскаватор на ровное место и попробовал повертеть другое колесико – над песочницей разнесся резкий скрип, похожий на стон. Фурман даже вздрогнул.

Это он виноват – ушел, понадеялся на кого-то. А что им-то? Это же не их?.. Может, даже нарочно и оставили, из зависти… Чтобы уж никому. А он-то мечтал, как радостно все будут играть…

Он поднялся, отодвинув капюшон. Сверху по-прежнему капало и моросило. Какие же они злые…

Экскаватор мертво торчал в песке. Фурман однажды видел, как ломали дом: под ударами страшного железного ядра обвалилась стена, и, когда рассеялись густые клубы пыли, высоко над мусором и битым кирпичом тихо повисло раскрывшееся тайное нутро – комната на втором этаже: старая железная кровать у стены, рваные голубые обои с двумя ровными светлыми пятнами – там, где стоял шкаф и была прибита какая-нибудь картина или большая фотография; дверь в темнеющий коридор, пустой стул в единственном углу…

В груди у Фурмана было пусто и холодно – намного пустее, чем на улице в эту непогоду. Преданная и испорченная игрушка стала ему неприятна. Чужая, ржавая. Никому не нужная… Пропади она пропадом.

Он медленно пошел обратно в корпус. Там царила сонная дождевая скука, все еле ползали. Фурман достал карандаши и сел рисовать, но на глаза наворачивались слезы: ведь все-таки это была вещь из дома… Мало того, что другие над ней издевались, так теперь еще и он отказался от нее, когда ей плохо. Даже если ее сломали, разве можно оставлять ее там?!

С пылающим лицом он отложил карандаши, лихорадочно оделся и побежал к песочнице.

Там все было по-прежнему.

Фурман поднял экскаватор, занес его в корпус и аккуратно поставил на полу в раздевалке, в сторонке от наваленной обуви. Здесь было сухо и довольно тепло. Если кто-то захочет – пусть играет.

Маленький лицемер

На ледовом стадионе в Лужниках показывали новый музыкальный фильм «Королева бензоколонки». Зрители сидели на высоких трибунах с трех сторон матово сияющей хоккейной коробки – это было очень непривычно и празднично. Экран казался чудесно огромным.

Перед фильмом показали несколько рекламных роликов. Сюжеты были довольно живые, все смеялись, Фурман тоже, но когда вдруг зажегся свет, он очень удивился: думал, что это уже идет кино. И потом тревожно переспрашивал, что сейчас: само кино или еще нет? Кончится не скоро?.. Фильм был по-летнему цветной, с песнями, влюбленные герои катались друг за другом на роликовых коньках…

По дороге туда произошла одна неприятность.

Ехать от дома до Лужников надо было довольно долго, на двух троллейбусах с пересадкой. На улице быстро стемнело. В тесном покачивающемся салоне горел желтый свет, алмазными искорками игравший с летучими разноцветными огнями за замерзшим стеклом.

Фурман сидел на переднем месте у окна, рядом с ним – папа, а за папиной спиной, по соседству с каким-то дядькой, – мама. Боря стоял.

Народу становилось все больше, и на каждой остановке влезали еще и еще. Двери подолгу тужились закрыться, водитель предупреждал: «Машина отправлена!», изо ртов шел пар. Вскоре Борю снесло дальше по проходу.

Сидеть было хорошо, хотя папа отдалился от Фурмана, уступив место толстенной тетке с сумками. В проходе стояли и другие немолодые женщины, а в какой-то момент там появилась маленькая нервная старушка с испуганными глазами. Когда троллейбус резко затормозил перед невидимым препятствием, ее, естественно, поприжали, потом еще разок-другой, и она вдруг жалобно запричитала, прося не придавить ее. На остановке женщины начали ругаться на сидящих мужчин, проводя и по Фурману злыми взглядами. Наконец троллейбус грузно поехал, скрипя шинами, но тут мама тронула Фурмана за плечо и тихонько посоветовала ему встать и пригласить сесть бабушку. Фурман прикинул, куда ему придется вставать, – а там ведь еще набьются… Нет уж, – он стал смотреть в окно. «Сашенька, встань! Видишь, бабушке тяжело стоять», – наклонялась к нему сзади мама. Фурману же было ясно, что его там затолкают, он даже обижался на маму, что она этого не понимает, и продолжал сидеть. Мама обратилась к папе: «Эдя, возьми его! Пусть он уступит место вон пожилой женщине…» – но папа был загорожен толстой теткой. Ему пришлось несколько раз звать Фурмана, ловя его ускользающие глаза. «Сашуня, иди ко мне! Надо уступить место бабушке!»

Фурман поражался ихней бестактности. Неужели им его не жалко?! И вообще, орут на весь троллейбус… Все уже начали наблюдать за ним, и он привстал, как бы выражая согласие, но потом снова присел на краешек и стал вглядываться в стоящих. «Саша, вставай, вставай же! – стесняясь, сердилась мама. – Поднимайся! Нехорошо – видишь, бабушка стоит!» Папа тоже делал ему приглашающие жесты и шевелил лицом, глаза у него грустно посверкивали. «Какая бабушка-то? – стал спрашивать Фурман, оглядываясь. – Где?» – «Вон! Вон стоит. Уступи ей место побыстрее!» – «Я не вижу, кому? – с обидой говорил Фурман. – Где она стоит?» – Старушка как-то отдалилась, уменьшилась и совсем потускнела в его глазах. Из прохода за ним с интересом наблюдали. Между тем уже на двух остановках подряд многие выходили, стало посвободнее, и Фурман, наконец, вроде бы заметил нужную бабушку. Но тут как раз освободилось другое место, старушка заторопилась сесть, и Фурман победил.

Папа, бледный, с искривленными губами, отвернулся. Тетки посматривали на Фурмана с какой-то странной поощрительной ухмылкой. Бедная мама наклонилась и безнадежно внушающим голосом сказала Фурману: «Очень стыдно. Ты очень-очень плохо себя ведешь. Мне за тебя очень стыдно». – И отодвинулась. Но угроза не прозвучала, а что такое «стыдно»? – Так, можно лишь догадываться.

Фурману было почему-то легко и отвратительно приятно. Хотя это чувство было не острым и еще забывалось по мере движения.

– Ну, вставай, выходим, – с примирительной грустью позвал папа. Перед тем как Фурман встал, к нему вдруг близко-близко придвинулся сзади мужчина, сидевший рядом с мамой (Фурман и лица-то его не видел), и отчетливо, но обращаясь только к Фурману, сказал:

– Ах ты, маленький лицемер… – Интонация у него была спокойной и внимательной, почти даже сочувствующей. Фурман не стал оборачиваться. Слово было странным, а чужой дядя – очень понятным. Впрочем, пора было выходить, и, кроме того, он чувствовал себя все-таки правым.

«Куба, любовь моя!»

У фурмановской мамы, Баси Иосифовны, с некоторых пор плохо складывались отношения с ее начальником по фамилии Глезин. С одной стороны, Глезин, по словам мамы, очень ценил ее как работника, в чем часто и даже с какой-то настораживающей пылкостью признавался ей. Но, с другой стороны, непомерно заваливая маму работой, Глезин сплошь и рядом «забывал» (скорее всего нарочно) по достоинству оценить результаты ее труда – и именно в законном порядке, вот что обидно. А в полушутливых «прямых» разговорах, когда мама пробовала высказать ему свое недовольство, Глезин только отмахивался: «Да что вы, что вы, Бася Иосифовна! Я вас очень ценю как работника!»

Когда вечером, после общесемейного ужина, папа спрашивал маму, что у нее новенького на работе, она с возмущением рассказывала о все новых проделках и вывертах этого Глезина, от которого ее уже просто с души воротило: «Вот брошу все это, к чертовой матери, перейду обратно в цех – пусть сам тогда и работает, и награждает себя!» – и мама смеялась грудным смехом…

По праздникам то папу, то маму назначали дежурить на работе или же идти на утреннюю демонстрацию трудящихся на Красной площади. Дома парад и демонстрацию смотрели по телевизору с водяной линзой. После завтрака младший Фурман на полу в большой комнате тоже устраивал парад. Из телевизора неслись с гулким, долгим эхом приветствия и поздравления, густо шевелились массы в ожидании движения, и вот уже ровным, украшенным потоком легко катились по широкому месту – а внизу у Фурмана еще только маршал объезжал войска. «Здрассьте, товарищи!» – надувался маршал-Фурман. Помедлив, солдаты и матросы дружно отвечали: «Гав-гав-гав-гав! Урра-а!!!»

Боря вдруг прислушался, фыркнул и, позвав взрослых, которые занимались праздничной уборкой, попросил Фурмана повторить. Недоуменно улыбаясь, Фурман погавкал. Когда все отсмеялись, ему наперебой стали объяснять, как все происходит на самом деле, но поверил он не сразу. А уж поверив, все гавкал, пока ему не сказали, чтобы замолчал, не смешно уже…

* * *

Многие на маминой работе собирались идти на праздничное первомайское шествие вместе со своими детьми. Погоду на 1 мая обещали отличную, и мама тоже решила взять с собой Фурмана.

Обычно все собирались рано-рано утром около работы – где-то на Авиамоторной – и шли оттуда к центру, вливаясь в общее движение колонн. Но Басе Иосифовне с маленьким Фурманом разрешили на этот раз присоединиться к своим попозже, тем более что и жили Фурманы почти в самом центре, на Садовом кольце в районе Петровки.

Условным местом встречи была выбрана улица Чернышевского. В гомонящей толпе, уже довольно давно, как выяснилось, никуда не двигавшейся, застеснявшегося Фурмана весело рассматривали, тормошили, с кем-то знакомили. Из детей сотрудников он оказался самым младшим. Другие дети, хохоча, бегали туда-сюда, приносили из ларьков мороженое и воду, кричали… Фурман, боясь потеряться, держался за маму и, встречаясь взглядом со знакомыми тетями, угостившими его конфетой, скованно улыбался на их шутки и подначивания.

Между прочим, здесь же, вместе со всеми, оказался и Глезин. Правда, Фурман не сразу понял, кто это, поскольку все называли высокого державшегося с насмешливой серьезностью мужчину по имени-отчеству – но как-то неразборчиво. Узнав у мамы, что этот дядя, который в самом начале крепко пожал руку «Фурману-младшему», и есть тот самый ГЛЕЗИН, «противный мамин начальник», Фурман даже вздрогнул. И хотя ничего особенно неприятного в нем пока вроде бы не проявлялось, надо было быть настороже…

Солнышко, от которого все отвыкли, стало пригревать совсем по-летнему, а толпа все не двигалась. Фурман уже совсем заскучал на одном месте, но вдруг все забеспокоились и тронулись, на ходу скликая своих. Вскоре, правда, опять встали, словно наткнувшись на что-то. И так, короткими рывками, начали двигаться, постепенно уплотняясь. Или ненадолго и ненамного раздвигаясь на каких-то больших перекрестках.

В какой-то момент до Фурмана дошло, что несущая их маленькую группку человеческая река – это всего лишь один из многих обходных ручейков настоящего потока, уже распаренно запрудившего и затопившего и весь проспект Маркса, и всю низину перед Манежем, и еще с угрожающим колыханием стекающего с улицы Горького… Народу-то, народу! Под сияющим голубым небом на всем пространстве между словно бы слегка просевшими строениями Манежной площади мощно раскатывались чудовищные голоса и глухо, усиленно билась музыка.

И вдруг – точно пронеслась большая волна – все стихло, только дыхание соседей стало слышным. Лица взрослых вокруг как-то по-особому торжественно изготовились. Величественный, ясный, низко звенящий голос облетел все углы и раструбы площадей, воздушно отмечая паузы и проникая внутрь предчувствием какого-то неминуемого восторга… «Пошли!» – казалось, выдохнул кто-то, и вдруг все качнулось, загремело, запело и – пошло, пошло, полилось раздвоенной горловиной на ту, Красную площадь.

Несло довольно быстро, движение направлялось чьими-то невидимыми резкими, тонкими, уверенными голосами. Спины, спины, головы, лица с непонятным одинаковым выражением загораживали от Фурмана хорошо знакомые очертания площади. Все смотрели куда-то направо, вытягивая шеи и повторяя: «Вон они! Вон они!» Над площадью колыхалась и тяжело парила знакомая Фурману мелодия, и все вокруг, улыбаясь, подхватывали слова припева: «КУ-БА, ЛЮБОВЬ МО-Я!»

Все дети давно уже ехали на руках и на плечах родителей, помахивая своими флажками и воздушными шарами, рядом даже какую-то взрослую девушку с трудом подсадили, чтобы она тоже что-то там увидела, а Фурману было стыдно и подумать, чтобы его маленькая мама тащила его на себе, и он только жался к ней, раздраженно шепча в общем шуме: «Меня же раздавят!..» и «Мне ничего не видно!» Мама, как могла, оберегала его от давки и с грустью извинялась: «Ну сыночек, ты же знаешь, мне тебя не поднять, ты же тяжелый… А вот так тебе не лучше видно?» – Нет! Нет! Все это было как-то глупо…

Песня кончилась, и человеческое море, словно по какому-то сигналу, остановилось. Звенящий голос диктора стал что-то говорить, и вдруг все хором крикнули несколько раз подряд: «ВИВА КУБА! ВИ-ВА! КУ-БА!» Невольно улыбаясь, Фурман спросил у мамы, что такое «Вива»? «Это значит «да здравствует!» Да здравствует Куба! – наклонилась к нему мама. – Куба – это такая далекая страна, остров. Сейчас на Мавзолее, рядом с Никитой Сергеевичем Хрущевым, стоит Фидель Кастро, руководитель этой страны, он приехал к нам в Москву на праздник… Тебе совсем-совсем ничего не видно, родной? А так? Ты встань на цыпочки!..» – Все было бесполезно. Но тут к ним повернулся оказавшийся рядом злой Глезин и, протягивая к Фурману руки, подзывая его, сказал торопливым глухим голосом: «Иди скорей сюда! Ну? Скорей, не бойся», – и быстрыми жестами показал, что хочет взять его на плечи. К  ГЛЕЗИНУ – на плечи?! Нет. Нет. Не надо. Но мама, почему-то радостно смеясь, подтолкнула Фурмана: «Иди-иди. Не упрямься. Ну что же ты? Иди скорей к Залману Ароновичу, сыночек! Ты тогда все увидишь!» – И Фурман поднялся над головами, точно вынырнул… «Держись, держись крепче!» – сказал снизу Глезин. Лысина у него покраснела, светлые пряди по бокам растрепались. Фурману было неудобно, что он такой тяжелый и неуклюжий. «Теперь видишь? Тебе все видно, сыночек?» – успокоенно спрашивала мама. Фурман кивнул. Тут все снова закричали: «Вива Куба! Ур-ра-а-а!» – «Ну, что же ты? Давай вместе со всеми!» – приказал Глезин, и Фурман тоже негромко закричал.

Демонстрация вдруг тронулась. Фурман уже хотел слезать, но Глезин сказал: «Сиди! Сиди пока!» Мама кивнула, разрешая, и Фурман наконец поднял глаза. Справа, на неожиданно далекой трибуне Мавзолея Ленина, стояли в ряд человечки. В середине, чуть-чуть впереди остальных, были двое: беленький, сияющий, с благосклонной улыбкой Никита Сергеевич – Фурман его узнал, и еще один, покрепче, с большой черной бородой, в зеленой шапочке с козырьком и с каким-то расслабленно зорким темным взглядом. Это был кубинец Фидель Кастро, он приветственно и серьезно качал поднятой ладонью. Никита Сергеевич что-то доверчиво сказал ему на ухо, кивая на плывущий народ, и потом, когда все закричали «ура», по-доброму заулыбался, склонив голову набок, и тоже стал помахивать ладошкой. Фурману показалось, что Никита Сергеевич посматривает прямо на него и одобрительно машет как раз ему, Саше Фурману. Это странно тревожило и волновало…

Демонстрация уже заворачивала в знакомую маленькую улочку рядом с ГУМом. Фурман вдруг удивился, что идет своими ногами, – он вроде и не заметил, когда Глезин его снял.

Здесь, внутри этой узкой темной улочки, все уже было не таким праздничным. Все еще были возбуждены и веселы, двигаясь в живом коридоре солдат с автоматами и милиционеров с громкоговорителями. «А зачем у этих солдат автоматы?» – приставал Фурман к маме. Ему объяснили, что раз солдаты служат в армии, они и должны быть вооружены, а кроме того, на всякий случай – мало ли что может случиться, когда так много народу.

Милиционеры командовали в свои громкоговорители с каким-то нервным нетерпением, каким-то чуть-чуть слишком резким тоном – раздраженно подгоняли, короче, да и солдаты почему-то поглядывали с какой-то молчаливой нагловатостью – как будто все не прошли только что мимо Мавзолея перед Никитой Сергеевичем, а нарочно столпились здесь в обычной очереди…

Фурман уже устал, закапризничал и вскоре стал баловаться с соседними детьми. Все было понятно, но они еще очень долго не могли выйти из этого душного коридора и из всей этой красочной, возбужденно томящейся, жужжащей гущи людей, удовлетворенных началом больших праздников.

«Бала-бала»

Родители ушли в театр, и ко сну ребят готовила бабушка. Это происходило очень редко, поэтому во всех привычных процедурах ощущалась какая-то ритмическая неуверенность, на которую Фурман отвечал подробными указаниями, что именно и в какой последовательности он делает с мамой «всегда». Бабушка, днем тоже «всегда» державшая себя в руках, вскоре почувствовала сильное раздражение.

Боря давно уже лежал на своем раскладном диванчике и с видимым удовольствием читал, а Фурман услал бабушку – теперь за водичкой – и, неторопливо стягивая одежду, от избытка энергии бессмысленно болтал языком.

– Атлaбала, калaбала, балaбала-а-а, – с бездумной страстью и на большой скорости выводил Фурман. Однако вскоре язык стал вязнуть в согласных и захлебываться, и на никуда не ведущем звуке «грлссст» его спасло возвращение бабушки с чашкой воды.

Отпив и дав указание «туда поставь», Фурман упал на подушку и резво продолжил: «Клумба, блямба, тилимда-а, колямбда-а, балямбда-а…» Бабушка, хмурясь, собрала разбросанную Фурманом одежду (мама поступила бы по-другому) и стала неловко задергивать шторы. «Балят, балят, биля-а-ат!» – заливался Фурман. Боря отвлекся от книжки и внимательно посмотрел на него. «Тебе еще не пора заткнуться?» – холодно спросил он и, не дожидаясь ответа, уткнулся в книгу. «Гиля-а-а-ат, гилят!» – в пугающем восторге отрубил Фурман.

Устало оглядевшись, бабушка спросила Фурмана, где его книжка, но он только помотал головой и подергал плечами, показывая, что не в силах прервать свое выступление. Бабушка рассердилась и сказала, что раз он не может отвечать по-человечески, она не будет ему читать, а погасит свет и уйдет. «В той комнате», – ухитрился вставить Фурман в почти случайно появившуюся паузу. Под его неостановимо бурлящий речитатив бабушка тяжело поплелась в родительскую комнату, а когда она вернулась с книжкой, Фурман победоносно выкрикнул: «Полят, малят, блять!» – и, замолкнув, изумленно хихикнул. Оно как-то само выскочило.

Все подождали, не продолжит ли он. Фурман сидел с вылупленными глазами и пришибленно-идиотической улыбочкой. Потом бабушка взорвалась, первым ее словом было «хулиган!».

– Следовало ожидать, что этим все и закончится, – загадочно заметил Боря между грозными всплесками бабушкиного возмущения.

– Ну ба-а, ну ба-а, я больше не буду, – ныл Фурман, – ну почитай… – И улыбался.

Читать бабушка не стала, а просто ушла, и все, несмотря на лицемерные просьбы Фурмана хотя бы получше накрыть его одеялом.

Боря дочитал до конца главы, презрительно спросил Фурмана, собирается ли он спать, и, деловито вскочив, погасил свет. Скрипнули пружины его диванчика, и он затих. Через некоторое время Боря поворочался и вздохнул.

Хотя Фурману и не почитали перед сном, и с бабушкой он поссорился, и это глупое словцо зачем-то из него выскочило, он чувствовал странное глубокое спокойствие и два раза тихо улыбнулся чему-то в темноте.

Рисунок на черной бумаге

Эдуард Ильич, фурмановский папа, перешел на другую работу и больше не мог возить Фурмана в свой ведомственный детский сад рядом с ГУМом. Поэтому с осени Фурмана перевели в ближайший к их дому садик, оказавшийся на другой стороне улицы, в большом желтом доме, через арку которого Фурман часто ходил в парк или в детскую поликлинику.

Фурман довольно быстро обвыкался, но однажды произошло тоскливо поразившее его происшествие. Группа организованно вошла в подъезд после прогулки на заметно похолодавшем воздухе, и уже у самой двери в детсадовское помещение возникло небольшое столпотворение. Внутри этого спокойного столпотворения высокий Филатов, и до этого несколько раз странно улыбавшийся при виде Фурмана, вдруг сказал: «Ха-ха-ха, эй ты, ФОРТОЧКА!» Фурман не понял и спросил: «Чево? Почему?» – «Я теперь буду звать тебя Форточка, – радостно объяснил Филатов. – ФУРМАН – ФОРТОЧКА. Ха-ха-ха!..»

Драться с Филатовым было, видимо, довольно опасно, да и приставал он, в общем-то, почти беззлобно. Поэтому Фурман ограничился тем, что сказал ему: «А ты-то сам – ФИЛАТ…» – и они, мирно просочившись в раздевалку, разошлись. Но Фурман так и не смог понять, почему это «ФУРМАН – ФОРТОЧКА» и как это вообще может быть. Он вспоминал, как открывается и закрывается форточка у них дома, и не мог обнаружить никакой связи с собой. Впрочем, Филатов вскоре исчез из детского сада. Неужели он думал, что это – рифма?..

В какой-то момент воспитательницы обнаружили, что Фурман умеет рисовать, и когда потребовалось срочно отправить рисунки на какой-то конкурс, его усадили за стол и выдали кучу разных коробок с красками, до этого где-то прятавшихся. Фурман с интересом пробовал из разных тюбиков и лоточков. Такое количество красок он видел только у соседки тети Вари, молодой и очень бедной художницы, жившей в их коммуналке в комнате рядом с кухней.

Заканчивая третью картину, Фурман вдруг обратил внимание, что девочек, рисовавших рядом, давно отпустили и, более того, половину группы уже разобрали по домам. Фурман решил заканчивать и стал складывать краски. Но тут к нему подсела энергичная пухленькая воспитательница, быстро просмотрела его листы и демонстративно похвалила, обратившись к напарнице, которая помогала одеваться тем, за кем уже пришли.

– Нет, Валь, ты посмотри, какой молодец! Здорово, просто отлично все сделал! Валь, посмотри: и тут, и тут… Прямо как художник…

Та с усталой улыбкой, не прерывая своего занятия, близоруко глянула с другого конца комнаты и кивнула снизу вверх.

– Правда, здорово?.. Ты подожди, подожди. – Фурману пришлось снова сесть. – За тобой ведь еще не пришли?

– Нет, – ответил Фурман, посмотрев в сторону раздевалки.

– А кто за тобой сегодня должен придти?

– Папа, – осторожно сказал Фурман и добавил: – Он обещал пораньше меня забрать.

– Ну, пока его нет, ты у нас успеешь еще одну картинку сделать. Ты ведь никогда не пробовал рисовать на черной бумаге? Посмотри, какая… Подумай, что на ней можно нарисовать?

Фурман ждал папу, но отказываться было неудобно. И представить что-то на этой бумаге было интересно. Воспитательница не уходила. «Наверное, это должна быть ночь… Зимняя ночь, – профессионально таинственным голосом предположила она. – Давай, бери кисточку, а то скоро папа придет за тобой…»

Фурман несколькими широкими плавными линиями открыл в черноте плотного листа невысокие холмики заснеженной равнины. Потом проложил овражистую снежную колею. Получилось грубовато, но белая краска на этом глубоком черном фоне все равно пела. Пустота дороги взывала оживить ее, и Фурман, подвешивая в голове книжные картинки к сказкам Бажова «Серебряный олень», занялся небольшой кибиткой с кучером и темно-гнедой лошадкой, толстоватые ноги которой вязли в колее. В правой части листа перед ними расстилалась широкая темная степь. Фурман чувствовал, что где-то вот тут остро не хватает месяца…

– Ну как? – подсела воспитательница. – Нормально. Хорошо. Только ты чего-то мелковато начал… Ну, ничего. Я тебе сейчас помогу. Давай, вот здесь нарисуй дом, избушку.

Избушку с заснеженной крышей Фурман умел рисовать, но воспитательница была разочарована тем, что домик был далеко. Фурман оглянулся и увидел папу, заглядывающего из раздевалки. Фурман вскочил и, объяснив, что за ним пришли, пошел к папе. Почему-то Фурману показалось, что папа стоит здесь уже довольно давно.

– А мы вот рисуем на конкурс, – сообщила воспитательница. – В Германии будет конкурс детских рисунков, и мы туда пошлем рисунки вашего Саши. Только вот он не успел закончить, а нам сегодня уже нужно все сдать.

– А, так вы занимаетесь? Ты рисуешь, Сашенька?.. – спросил папа, поглаживая Фурмана по плечу. Тот кивнул.

– Если вы не очень спешите, может быть, Саша закончит, и я его отпущу?

– Конечно-конечно, о чем разговор, я подожду сколько нужно, – сказал папа. – Иди, Сашуня, доделывай свою работу.

Фурман сел на свое место, но затея рисовать большую избу казалась ему нелепой. Возникло некоторое напряжение, которое разрешилось очень просто: воспитательница взяла руку Фурмана, крепко зажала в ней кисть, обмакнула кончик в какую-то совершенно дикую желтую краску и стала быстро и уверенно рисовать фурмановской рукой. На переднем плане возник большой деревянный дом с окошками, которые воспитательница, отпустив Фурмана, предложила закрасить ярко-красным – как будто там горит свет. Небольшой дымок из трубы был рукою Фурмана превращен воспитательницей в тяжелые клубы. Папа уже второй раз тоскливо заглядывал в дверь.

– Вы торопитесь? – неискренне забеспокоилась воспитательница. – Мы уже кончаем, осталось совсем немного.

– Ничего, пожалуйста, работайте… Просто сегодня суббота, – с виноватым огорчением пробормотал папа. – Я пришел с работы пораньше… Всех уже забрали. Ну, ничего, ничего, пусть трудится…

Все это было как-то глупо, особенно когда она водила его рукой. Наконец все, что она хотела, было сделано, и она уже собралась отпустить Фурмана, но он, успокаивающе посмотрев на папу, который не отходил от дверей, сказал воспитательнице: «Тут надо еще луну». Она слегка удивилась, но дала ему устроить над крышей маленькую желтую луну и несколько звездочек. Правда, под конец взяла и намалевала луну в два раза больше.

– Ну, теперь все, – сказала она. – Молодец. Иди.

И Фурман с немного грустной улыбкой пошел к папе. Потом в семье долго говорили, что Сашины рисунки отправили на конкурс в Германию.

На фабрике зайчиком

К 7 Ноября детский сад должен был принять участие в праздничном концерте на швейной фабрике. Воспитательницы фурмановской группы оживленно сочиняли басенную сценку из жизни маленьких животных, вскоре были распределены роли и начались репетиции. Родителям пятерых исполнителей за три недели было поручено пошить для них соответствующие костюмы.

Худенькому подвижному Фурману досталась роль зайчика: он должен был выбежать на сцену, произнести громко и отчетливо одну фразу, перекувырнуться и, отойдя на положенное место, замереть. У медведя и лисы слов было побольше («Не слышу! Сначала!» – с равнодушным упрямством орала воспитательница), но все же главную трудность представлял кувырок.

Пока бабушка шила из белой простыни облегающий комбинезон и раздумывала над конструкцией заячьих ушей, Фурман настойчиво, порой приходя в слезливое отчаяние, пытался освоить кувырок вперед через голову. Воспитательницы лишь примерно обозначили это задание на пальцах. Папа, горя желанием помочь, один раз даже попробовал перекувырнуться на коврике, но нелепо завалился набок, вызвав трагический смех Фурмана. Наконец упросили помочь Борю. «Ну, что тут у тебя?..» – с деловито-усталым видом спросил он.

Проблем было три. Во-первых, при падении на руки неодолимая инстинктивная сила заставляла Фурмана оттягивать голову назад, что, естественно, сразу делало кувырок невозможным, в лучшем случае грозя переломом шеи. Следовало, наоборот, подгибать голову вниз, чтобы она мягко проходила между опирающимися руками. Но руки тоже сами собой стремились выпрямиться и оттолкнуть падающее тело, в результате чего Фурман подпрыгивал вверх ногами и рушился на ту или другую сторону. Руки должны упруго согнуться – с обидной, но убедительной резкостью показал Боря фурмановским рукам. После нескольких испытаний Фурман догадался, что должен как бы катиться, как мячик, и Боря косвенно похвалил его, сказав: «Ну вот». Но самым трудным оказалось встать на ноги после кувырка. Тут, кроме всего прочего, требовалось усилие брюшного пресса, которое Боря не мог проиллюстрировать на понятном для Фурмана языке. Болезненное тыканье в живот тоже не помогло. Дело застопорилось, и Боря добродушно, но твердо отказался продолжать тренировку: мол, у тебя уже почти все получается, а мне еще уроки делать. Несколько огорченному Фурману пришлось принять помощь папы, который теперь пытался схватить его за руку на выходе из кувырка и вытянуть вверх, в стоячее положение. Постепенно это перешло в бессмысленный непрерывный хохот, на чем тренировка и завершилась. Как раз и мама позвала ужинать…

Перед генеральной репетицией, в самый последний момент, бабушка наконец придумала, как закрепить уши. Костюм в целом был одобрен воспитательницами и музыкальным руководителем, и сам Фурман тоже перекувырнулся вполне грамотно, но родителям зайчика было велено срочно доделать забытый впопыхах хвостик.

Назначенный день выдался довольно холодным. На домах повсюду уже висели красные флаги, и в воздухе стояла какая-то торжественность. Встречаясь в детском саду, празднично одетые дети с ревнивым и чопорным удивлением оглядывали друг друга. Сдерживающие волнение девочки в прекрасных светлых платьицах вызывали у мальчиков странную оторопь, и они с робкими усилиями опознавали в маленьких дамах их «здешние» черты и повадочки.

Швейная фабрика оказалась в одном из дворов напротив детского сада. В заполненном легким гулом работающих машин вестибюле детей разделили, и «артистов» темными коридорами повели переодеваться.

Два зайчика, лиса, медведь и девочка Маша с помощью приставленной к ним воспитательницы нарядились в свои простынки и шкурки и, тупо посмеиваясь, стали ждать своего выхода. В непонятном помещении, где они находились, гулял жуткий сквозняк, который скоро заставил их примолкнуть и съежиться, спрятав заледеневшие ладошки между ногами. Воспитательница, то и дело поводившая плечами, пыталась их как-то подбодрить и через некоторое время посоветовала набросить поверх костюмов их пальтишки и курточки. Постепенно ими начала все больше овладевать странная уверенность, что уже ничего и не будет, и они думали только о том, как и когда их отсюда выведут.

Почти незаметно для себя попав на сцену, они с машинальной заботой принялись произносить свои реплики и совершать разученные движения. Из-за кулис Фурман видел их отчаянно испуганные глаза.

– Ну, давай! Теперь ты!.. – подтолкнула Фурмана слегка взволнованная воспитательница, и он, как положено, выскакал на сцену. Полутемный зал, который Фурман ощущал одним боком, пестро шевелился и мягко шуршал. Глуховато сказав куда-то в пространство заветную фразу, Фурман попрыгал к толстому мату из грубой кожи и, почти не притормозив, стал делать кувырок на своих деревянных конечностях. С размаху он тяжело стукнулся макушкой, а на выходе чуть не завалился влево, но начальная скорость помогла ему в конце концов встать на ноги, и он с гудящей, слегка кружащейся головой под неровные аплодисменты занял предназначенное ему место между другим зайцем и лисой. Здесь он должен был замереть до уже скорого конца представления.

Обменявшись тихими улыбками с застывшими в своих позах соседями, Фурман в первый раз прямо взглянул в таинственно гудящий пульсирующий зал. Зрители оказались совсем близко. Первые два ряда занимали дети. Лишь несколько из них с разинутыми ртами еще следили за происходящим на сцене, остальные были давно заняты друг другом, и Фурман с отстраненным интересом отметил отдельные эпизоды хорошо понятного ему шевеления и шебуршания. По краям активно работали воспитательницы, а дальше, за светящимися белизной рубашечками, за розовыми облачками бантов и газовых платьиц с блестками, за всеми этими хохолками и хвостиками сидели расплывшиеся умиленные женщины, большие сонные мужики, несвежие девушки со слепым задором в глазах, злые посмеивающиеся парни, хитроватые дедульки, строгие худые тети с желтоватыми лицами и недоверчивыми черными глазами…

Представление закончилось, и все захлопали.

На «мертвый час»

Во время дневного сна Фурман уже давно не засыпал, хотя иногда это случалось – почти неожиданно для него самого. Привычная процедура «мертвого часа» начиналась с того, что в небольшой нише перед дверью в кладовку из зала выстраивалась очередь за раскладушками, матрасами и постельным бельем. Няня, стоявшая в дверях кладовки, старалась выдавать все это в определенном порядке, который то и дело нарушался по бестолковости получавших, тупо хватавших сначала матрас, а потом приходивших за раскладушкой.

Раскладушки расставлялись в зале тремя параллельными рядами, но места не были жестко закреплены за каждым, кроме нескольких случаев, требовавших то близости к туалету, то особого удаления от окна или особой тишины – для таких был отведен целый угол. Остальные ложились где хотели, но воспитательницы следили, чтобы те, про кого было известно, что они не спят, не оказались рядом. По этому вопросу велась постоянная война, в которой обманы часто удавались, но и возмездие в виде томительного стояния полураздетым на проходе – с еще более страшной, но ни разу не исполнившейся до конца угрозой снятия трусов, – находило своих жертв и иногда становилось массовым. Это было уже не смешно.

Тут многое зависело от соседа. Оказываясь между спящими, Фурман тихонько лежал и мечтал о том о сем. Частые наказания ему надоедали. Поэтому он неторопливо мигрировал по залу.

Однажды, благодаря болезни кого-то из маленьких, Фурман очутился со своей раскладушкой самым последним в ряду, в нише около двери в кладовку. Здесь было свое окно, стоял письменный стол воспитательниц и помещались две раскладушки. Видимо, это было очень тихое место, поскольку воспитательница, ходившая с дозором между рядами, никогда сюда не добиралась. Фурмана это устраивало, так как пронизывающий контрольный взгляд даже при отсутствии преступления был неприятен. Кроме того, близость к кладовке позволяла ему вскакивать самым первым – мол, нужно же освободить проход, а укладываться последним – надо же дать всем пройти! Так что Фурман здесь задержался до выздоровления хозяина.

Соседи медленно проплывали мимо, но все они были неинтересные: спали или были слишком задумчивыми и необщительными. Все же Фурману как-то удалось расшевелить одну странную девочку – крупную грубоватую Иру Горохову, совсем не принадлежавшую к фурмановской компании бойких детишек. Фурман с ней вообще раньше не говорил ни разу, и она на него не обращала внимания. А тут, в укромном месте, они сначала со стеснительными улыбками поглядывали, переворачиваясь с боку на бок, потом зашептались, с веселящим испугом следя за маршрутом воспитательницы, а когда все успокоились и воспитательница ушла по-настоящему, стали тихонько играть через разделяющий их узкий проход.

Два ее осторожно передвигавшихся пальца были принцессой, а два фурмановских – храбрым принцем, иногда сливавшимся со своим быстрым конем, скакавшим на четырех пальцах. Так они метались по своим гористым землям, переговариваясь через бездонную пропасть, лежавшую между ними. Время от времени принцесса отправлялась в свою плохо освещенную пещеру, чтобы поесть или немного поспать. Принц же в такие моменты не знал, чем себя занять, и от скуки охотился на толстого змееподобного ящера с огромной пастью, который плавно выпрыгивал откуда-то из-за ближних гор. После недолгой схватки пораженный, но не умирающий ящер скрывался в своем отдаленном логове, а принц выходил поклониться принцессе к краю пропасти, а потом тоже ложился отдохнуть.

Для собственного развлечения принцесса завела маленькую кошечку, необычайно понятливую и почти говорившую. Пару раз у нее, правда, случались приступы плохого настроения, и принцесса выгоняла непослушного зверька из пещеры. В печали кошечка бродила по округе, громко мяукая, – и тут их засекли. Фурман получил строгое предупреждение злобным шепотом. Их миру стала грозить нешуточная опасность, поскольку Фурмана, как очевидный источник шума в этом прежде тихом месте, могли отправить за тридевять земель или сделать чего похуже. Они тайно помахали друг другу ножками и отвернулись в разные стороны, соблюдая тишину до конца мертвого часа. Дальше все было как обычно. Уже дома, ложась спать, Фурман вдруг вспомнил их игру и улыбнулся.

На следующий день они встретились вновь на прежнем месте.

– А как твое имя, принцесса? – прошелестел принц, выйдя краю пропасти. Вопрос оказался сложнее, чем он думал, и они долго его обсуждали. Это было глупо, скучно и опасно. Дело дошло почти до ссоры. Остановились они на именах Ирина и Александр – так решила принцесса. Фурманова коня звали Буян, а кошечка, видимо, куда-то убежала.

Повторять вчерашние сюжеты было неинтересно, и когда принцесса по обыкновению отправилась к себе, Александр стал раздумывать, как же ему перебраться через пропасть. Буяну, похоже, ее было не одолеть. Он изо всех сил упирался копытами перед последним прыжком и, того гляди, мог свалиться в бездну. Наконец принц догадался, что надо делать. Он съездил к пустовавшему в этот удачно выбранный момент логову Змея и, срубив там огромное дерево, приволок его на край пропасти. Буян еле стоял на ногах после такой работы. Присев рядом с бревном, Александр сообщил на ту сторону, что он решил сделать мост. Теперь они смогут ходить друг к другу в гости.

Принцессу Ирину это почему-то немного смутило, но она ничего не сказала.

Перекинув бревно над пропастью, принц Александр стал осторожно перебираться по нему, оставив Буяна у входа в свою пещеру. Эта дорога не была легкой! То и дело он терял равновесие, поскальзывался и пошатывался. Добрался Александр почти ползком, и его хватило только на беглый осмотр владений принцессы. Правда, она накормила его очень вкусным и сытным ужином, после которого он довольно легко вернулся к себе.

Теперь была очередь принцессы. Несмотря на ее пугливость, визит прошел столь же успешно, и принц не ударил в грязь лицом, закатив настоящий пир. Он умел замечательно готовить – принцесса была вынуждена с этим согласиться. Буяну было поручено отвезти Ирину обратно, и он отлично с этим справился. Принцесса облегченно вздохнула, оказавшись у себя.

Вскоре принц стал готовиться к более длительному походу, но принцесса под разными надуманными предлогами все откладывала его. Проявив почти неприличную настойчивость, принц Александр перебрался на площадку перед пещерой принцессы. Он хотел осмотреть пещеру изнутри – чтобы узнать, как ей там живется, не холодно ли ей. Ирина почему-то упиралась и не хотела его впускать. Чуть ли не землетрясение произошло… Все же прорвавшись внутрь расширенной землетрясением пещеры, принц стал вести себя очень скромно. Он немного походил, а потом присел в уголке и завел почтительную и довольно увлекательную беседу. Однако вдали разразилась страшная гроза, и Александр, покинув принцессу, ловко и незаметно перелетел домой.

Наводившая порядок в середине зала воспитательница и ему тоже погрозила пальцем, громко прошипев: «Смотри у меня, Фурман…»

Когда гроза миновала, принц вернулся к обрадованной принцессе и попросил разрешения взглянуть одним глазком на сокровище принцессы, спрятанное в глубине пещеры. Ошеломленная принцесса, казалось, не совсем поняла его, и Александр мягко пояснил ей:

– Покажи мне свою пипиську. Это будет как будто твое сокровище…

Принц ставил в зависимость от этого всю дальнейшую игру, и принцесса была вынуждена согласиться. Вход в пещеру временно закрылся. Покрасневшая принцесса накрылась одеялом с головой и приспустила трусы. Вход в пещеру немного приоткрылся. Принцу так ничего не было видно, пошла торговля, и, наконец, он добился своего. Осторожно остановившись у самого входа, принц Александр с насмешливым любопытством и страхом разглядывал сокровище. Ничего особо интересного, на его взгляд, там не было. Да и вообще, у них был общий с девчонками туалет без всяких кабинок, и все друг друга давным-давно видели, стоя в очереди… Он был доволен своей победой, но она же почему-то сильно смущала его.

– Ну, все?.. – спросила Ирка, красная и почти враждебная.

– Все, – с робким извинением ответил Фурман. Она поерзала, натягивая трусы, и отвернулась.

Через некоторое время Фурман позвал ее шепотом:

– Ирка!.. Ир!..

Она не отвечала.

«Мертвый час» закончился.

В следующий раз воспитательница велела Фурману ложиться в другом месте.

Карантин

Посредине большой снежной зимы в фурмановской группе объявили карантин. Так уже бывало, но в этот раз был получен приказ не распускать детей по домам, а оставить всех ночевать в детском саду.

Несмотря на новый поворот событий, день шел как обычно. Все же на «мертвом часу» мало кто смог заснуть, и воспитательницы насмешливо угрожали, что, мол, все, кончилась ваша веселая жизнь, теперь вы в наших руках…

После ужина, когда ощущение новизны происходящего у всех усилилось, стали раздаваться телефонные звонки грустящих родителей, а потом «шли мимо и забежали погреться» две дружные родительские пары. Вручив воспитательнице пакет конфет и пакет пряников «на всех», они спросили маленькую толпу сбежавшихся в раздевалку:

– Ну, как вы тут живете без нас?

– Ха-ра-шо-о!.. – ответил воспитанный хор.

– И не соскучились?!

– Не-е-ет!.. – пропели все, но потом смешались и закричали: – Соскучились! Соскучились!

Папы смущенно, с бодряческими шутками выслушали нарочито грубоватые уверения воспитательниц, что «как раз вашим-то это только на пользу пойдет», а в глазах одной из мам почему-то появились слезы. Воспитательницы поспешили выгнать гостей и демонстративно заперли за ними дверь на все замки: «Все, больше никого не пустим». Однако дети, озадаченные печальным видом родителей, стали уточнять характер и перспективы своей болезни.

– О?! Ты посмотри: и эти туда же! – возмутились женщины. – Забеспокоились!.. Ну, тогда всё – значит, пора ложиться спать.

И всех отправили получать из кладовки раскладушки и матрасы – второй раз за этот день. Пока все укладывались, в зале оставили гореть только две люстры, в скучном свете которых отчетливее стала темнота за незанавешенными окнами. Когда все улеглись, воспитательница, прогуливаясь между рядами, начала гипнотическим голосом рассказывать длинную историю, подействовавшую на многих и оборвавшуюся в странном месте.

Конечно, засыпать на всю ночь под таким высоким потолком и в таком большом составе было неприятно, так что нервное веселье, прерываемое шипящими угрозами и охлаждающими наказаниями в виде стояния рядом с раскладушкой, продолжалось в отдельных очагах еще долго. Кроме того, время от времени из разных концов доносились щемящие рыдания, и кто-то из взрослых потом сидел там, ласково шепча что-то, на зависть всем прочим…

Погасив большой свет, дежурная воспитательница включила в дальнем углу настольную лампу и села читать. Не спать делалось все скучнее и, после маленькой эпидемии походов в туалет, ночь стала брать свое. Тишину делили теперь только звуки пустынной заснеженной улицы, шелест переворачиваемых страниц и шорохи сна.

Воспитательница осторожно отложила книгу и еще раз прошла по рядам. Подоткнув одеяла раскрывшимся и сильно погрозив пальцем улыбнувшемуся бессонному безобразнику, она выключила настольную лампу, чуть-чуть приоткрыла дверь в туалет, где свет был оставлен на всю ночь, и вышла.

Фурман пробудился в желтовато-голубоватой темноте, заполненной разнообразным дыханием спящих. В вышине сквозь ночной туман медленно плыл белый лепной потолок, из туалета доносилось отчетливое журчание и шипение водички в неисправном унитазе. Через некоторое время за окном с одиноким воем и лязгом промчался в сторону центра троллейбус, и Фурман стал соображать, ночь сейчас или утро. Шумы сна были похожи на неспешную беседу, идущую по всему залу. Вдруг получались очень смешные пересечения, и Фурману захотелось посмотреть, у кого это так хорошо получается. Он сел, стараясь не скрипеть, но видно было плохо. Сосед, лежавший на боку лицом к Фурману, находился в таком глубоком растерянно-молчаливом забытьи, что Фурман почувствовал к нему осторожную, отстраненную нежность и внезапно ощутил полное одиночество. Он лег и подумал, что совсем неподалеку у них дома сейчас все тоже, наверное, спят глубоким сном. Интересно было бы придти к кому-нибудь из них во сне, фантазировал Фурман. Но грусть оказалась сильнее воображения, и он решил посмотреть, не виден ли в окно его дом, удивляясь, как это раньше ему не приходило в голову.

Осторожно просунув лицо мимо большого кактусообразного растения на подоконнике и прижавшись виском к ледяному стеклу, Фурман скосил глаза влево. Нет, не видно. Только далеко в каком-то доме светилось одно окно.

Замерзнув и чувствуя себя опустошенным, Фурман вернулся в свою остывшую норку. Кто-то, пошатываясь и спотыкаясь, пробрался в туалет, но Фурман решил не высовываться и, согревшись, заснул.

На следующее утро приказ о жестком соблюдении карантина, вызвавший раздражение у всех заинтересованных сторон, был отменен. «Ура!» – закричала группа. Это был праздник. Одна из воспитательниц стала обзванивать всех по списку, сообщая приятную новость, что карантин снят и можно прийти за ребенком пораньше.

Неработающие бабушки и дедушки начали приходить уже во время обеда. Вместо «мертвого часа» – никто бы, конечно, тут уже не заснул – редеющая группа отправилась на прогулку в парк. Воспитательница все же следила, чтобы ее валяющиеся в снегу «карантинники» не смешивались с местными детьми. Денек получился что надо!..

Часа в четыре воспитательница решила пойти с остатками группы навстречу опаздывающим родителям. Двоих мальчишек, живших, как выяснилось, рядом с противоположным выходом из парка, воспитательница завела прямо в их подъезды; еще одну девочку тут же на улице встретила извиняющаяся за задержку мама.

В парк возвращаться уже не стали, а пошли к детскому саду по большой дуге, через Делегатскую улицу. В одном из переулочков на другой стороне Делегатской, во дворе большого желтого дома, оставили гулять до прихода родителей Акима, уже последнего из фурмановских приятелей. Фурман начал про себя обижаться, что его будут забирать в самом конце. Но он знал, что на обратной дороге они все равно будут проходить мимо его дома, и не слишком беспокоился. Кроме Фурмана, с воспитательницей шли теперь три девочки и бледненький тихий малыш, вообще неизвестно почему ходивший в их группу.

На оживленном перекрестке Оружейного и Краснопролетарской они долго томились у пыльной черно-мраморной стены завода. Фурмановский дом был за углом неподалеку. Воспитательница почему-то боялась переходить улицу у светофора со стрелкой к дому напротив, где жила одна из девочек. Ворчливо дожидаясь, не появятся ли ее родители, и уже отчаявшись, воспитательница вдруг попросила кого-то из прохожих покараулить детей, а сама нервно перебежала с девочкой на ту сторону, и они на несколько минут скрылись в подворотне. Потом воспитательница так же неспокойно вернулась и стала благодарить добрую старушку и высокого веселого мужчину, которые придерживали уставших детей. Еще несколько шагов, и они уже свернули на Краснопролетарскую, на другой стороне которой третьим был фурмановский домик из обшарпанного и побуревшего кирпича.

Фурман стал на ходу прощаться с детьми: «Ну все, я пришел. Пока!» Когда воспитательница с равнодушным видом прошла уже немного дальше, чем нужно, Фурман остановился сам и скользнул взглядом по своим неосвещенным окнам на втором этаже. Все тоже остановились, так как его пара шла первой.

– Чего встали? – спросила воспитательница, обернувшись.

– Я тут живу, – кивнул Фурман. – Это мой дом, – показал он пальцем. Ему было обидно, что она, оказывается, не знала, где он живет, хотя остальных отводила сама, без указаний.

Воспитательница раздраженно посмотрела на него.

– Что же ты молчал? Надо было у перехода сказать. А теперь что же, возвращаться обратно? Все уже устали… Пошли! – махнула она рукой. – Из детского сада тебя заберут.

– Но вот же мой дом, – удивился Фурман. – Вот наша дверь! И мы всегда здесь улицу переходим от остановки, машин же мало?

Воспитательница хмурилась:

– Что же, я должна оставить их здесь одних, по-твоему, чтобы тебя отвести?

– Но вы же всех других отводили? – справедливо заметил Фурман.

– Вот и зря я так делала, – с легкой злобой ухмыльнулась она. – Пусть бы родители сами за нами побегали! А то делаешь, как им лучше, а они и пальцем не пошевелят!

– Давайте попросим опять кого-нибудь постоять, это же совсем быстро! – с надеждой настаивал Фурман, поглядывая на родные окошки. Как назло, на этой стороне улицы прохожих не было. – Ну, хотите, я сам перебегу, один, а вы посмотрите? Я так уже делал, – соврал он без внутреннего убеждения.

– Нет, одного я тебя не отпущу. Все, пошли, – отрезала воспитательница и тронулась. – А то на ужин опоздаем.

– Ну пожалуйста… – уже слезливо упрашивал Фурман, со страхом ощущая перспективу опять этого ужина в чужом месте. – Оставьте тогда меня здесь, а мама с работы скоро приедет на троллейбусе, и я ее здесь встречу… Я не буду переходить один!

– Пошли, хватит, – воспитательница крепко взяла Фурмана за руку.

Идти до детского сада было всего ничего. Быстро темнело.

– Ты не огорчайся, – тихонько сказала Фурману его девочка. – За тобой скоро придут!

Воспитательница с насмешливым одобрением посмотрела на нее, а Фурман вспомнил, как глупо он только что простился с ними на радостях – и даже этому сопливому малышу сказал отдельное «пока!»…

Помогая им раздеваться, няня ласково приговаривала:

– Ну, вот и хорошо… Нагулялись, сейчас будем ужинать, еды много осталось… А за этим, что ж, не пришли? – спросила она напарницу, кивнув в сторону задумчивого Фурмана.

– Да видишь…

– А ты им звонила?.. Ну, ладно! Раздевайтесь… Вот какая у нас тут дружная компания собралась… А ты чего сидишь, устал? – спросила она Фурмана, снявшего только шапку и расстегнувшего шубу.

– Я не буду раздеваться, – со спокойным видом ответил он. – За мной сейчас придут.

– Ну, придут, и хорошо. А чего ж так сидеть-то? Надо раздеться. Давай-ка, я тебе помогу…

– Я не буду, за мной прямо сейчас должны придти, я подожду! – затрепыхался Фурман.

– А ну-ка, кончай! – подступилась воспитательница. – Он мне уже по дороге, пока мы шли, пытался скандал устроить. Снимай-ка шубу быстро! Ишь, уперся!.. – Фурман прятал от них руки. – Вот так!.. – Его выдернули из шубки.

– Валь, ты подожди, – сказала немного запыхавшаяся няня. – Мы, может, с ним и так, по-хорошему договоримся… Он же все понимает…

– А то сопротивляться вздумал… Снимай валенки, кому говорят!

Фурман, весь красный, одернул свитер и опять демонстративно прицепился к лавочке. Остальные дети с грустью наблюдали за происходящим.

– Давай, ты этих уведи, а я с ним сама разберусь. А то он ведь по-доброму не понимает – видишь, как сидит? Ну что, сопротивляться решил?

– Пойдем, пойдем, не обращайте на него внимания, все у него пройдет скоро, – няня стала подталкивать детей в зал. – А мы сейчас поедим да и будем спать ложиться, все устали сегодня… Ляжем пораньше все вместе, места теперь много…

И вдруг до Фурмана дошло, что здесь остались только те, за кем сегодня вообще не придут, и они будут тут опять ночевать… Он в ужасе подскочил к воспитательнице:

– Ну пожалуйста, я вас очень прошу, отведите меня домой, я не хочу тут оставаться!..

– А чем это тебе здесь с нами не нравится? Другие вон остались, и ничего…

– Я хочу домой, ну проводите меня, я хочу к маме… – зарыдал Фурман.

– А я за сегодня уже находилась и устала. Чего это я с тобой пойду, на ночь глядя? Посмотри, уже темно на улице. Родителям твоим мы позвонили, а раз никто за тобой не пришел, значит, у них есть причина оставить тебя здесь. Так что кончай реветь… Эй, куда?!

С воплем «я хочу к маме!!!» Фурман кинулся к двери и попытался открыть замок. Воспитательница с трудом оттащила его, но он вырвался и опять задергал дверь.

– Ах ты, дрянь! Сопротивляешься?! – Она отшвырнула его, так что он споткнулся об лавку, и, быстро заперев дверь на второй замок, загородила ее спиной. Глаза ее сверкали, левый кулак презрительно упирался в бок, а правая рука с опасливо растопыренными пальцами нелепо металась впереди, защищая живот.

– Истеричка! Еще хочешь? – дрожащим голосом сказала она Фурману, который испуганно поднимался с лавки.

На шум все опять вышли в раздевалку, и няня попыталась успокоить плачущего Фурмана, слегка обняв его. Но с ним уже началась настоящая истерика. Икая, он выл, что он не хочет тут быть, что он хочет к маме, бился о пустые одежные шкафчики, валялся по лавке, а в перерывах между своими взвизгиваниями и всхлипами грозил пожаловаться на воспитательницу, которая «бьет детей»… Та была возбуждена стыдом и продолжала дразнить его, вызывая новые приступы вытья. И у девочек, и у няни вид был совершенно растерянный, а малыш вообще убежал. Няня, послушав их перебранку, сильно покраснела и, тяжело дыша, рассматривала их по очереди через очки.

В дверь давно уже кто-то стучал.

– Кого это еще к нам несет?.. – Воспитательница отперла дверь, и там показался засыпанный снегом фурмановский дедушка. Нос у него был красный, глаза слезились, и выражение их было совершенно недовольным.

– Что же вы? Куда же это вы пропали? – сердито сказал он, осторожно отряхивая маленькую папаху из рыжей цигейки. – Я за вами уже, почитай, два часа гоняюсь по всему району. Разве ж так можно!.. Вы же по телефону сказали, что будете до пяти часов в парке, там, где вы всегда гуляете? – обратился он к воспитательнице. – Я туда пришел ровно в половине пятого, но вас там не было! Где же вы были все это время? Я все кругом обходил, здесь был два раза, и мне только потом одна женщина подсказала, в какую сторону вы пошли, и я уж догадался опять сюда вернуться… Разве это дело? Я вон весь замерз… – закончил он, глядя в сторону и доставая носовой платок. На носу у него висела капля.

– Да вы вон лучше полюбуйтесь на своего красавца, что он нам тут за истерику закатил!.. – с меланхоличной обидой сказала воспитательница.

– А что такое? – встревожился дедушка, присмотревшись к сушащему слезы и слабо улыбающемуся Фурману.

– Да пусть уж он сам расскажет… Вон, всех детей нам перепугал.

Фурман тупо молчал.

– Ты давай, Сашенька, одевайся поскорее, дома нас уже, наверное, заждались, шутка ли, я два часа назад ушел за тобой… Давай, милый, где твои вещи?..

Воспитательница скептически оглядела нарочито пыхтящего и шмыгающего носом Фурмана.

– Ну-ну, – кивнула она. – Вы его так, пожалуй, скоро совсем испортите. – Тон у нее был уже почти совсем миролюбивый. – Ему бы, наоборот, строгость совсем не помешала…

– Ну, попрощайся, скажи «до свиданья» и пойдем, – торопился дедушка.

– До свидания! – облегченно помахали ладошками девочки.

– Ну что, завтра увидимся? – напоследок поддела его воспитательница, и Фурман вяло ухмыльнулся ей, мол, ладно, мир…

– Пойдем, пойдем, Сашенька, уже поздно, – похлопывал его дедушка по плечам. В дверях дедушка обернулся, сделал легкий поклон и, пробормотав: «Ну что ж, всего доброго!», стал тщательно устраивать на голове свою старую шапку.

На улице валил медленный снег, и они всю дорогу молчали.

Дома вокруг Фурмана сразу поднялась заботливая суета, все удивлялись его бледности и вялости: раздевшись, он аккуратно присел на диван в столовой и ничего не хотел.

– Он не болен? – спросила бабушка непонятно кого. Папа вышел за дедушкой в прихожую и стал тревожно расспрашивать его, не произошло ли чего в детском саду.

– Да не знаю, – раздраженно отнекивался дедушка. – Вроде, ничего… Плакал, когда я пришел…

Вернувшись в комнату, папа с бестолковой настойчивостью начал предлагать Фурману что-нибудь вкусненькое, сладенькое, горячее, полезное и т. п. – пока бабушка с мамой не сказали ему, чтобы он отстал. Фурман же на все папины предложения только время от времени с вялым отрицанием мотал головой и изредка улыбался одними сжатыми губами.

Он был дома. «Вся семья в сборе», как говорил папа. Вокруг на своих местах были знакомые вещи. Но он смотрел на все это с каким-то странным удивлением, как будто не был здесь очень давно, вернувшись после долгого отсутствия. Или как будто между ним и всем этим было какое-то толстое стекло. Он чувствовал, что все это может вдруг улететь, раствориться, как изображение, – а останется только то, что там, «снаружи»: улица, снег, темнота. Чужое тепло.

– Ну Сашенька, родной, скажи мне, что с тобой? – не выдержав, подсела к нему мама. – Болит у тебя что-нибудь? Скажи!.. Не молчи!.. Тебе плохо?

Фурман сильнее сжал губы, а потом, подумав и вздохнув, сказал:

– Я вас ждал, ждал, а вы не пришли… – И заплакал, глядя в стену.

…Конечно, на следующее утро его не стали будить, решили дать отдохнуть. А там – все наладилось.

Беркин

Воспитательница представила новенького с необычным вниманием: мол, это очень умный мальчик… Выглядел он смешно: рыжие волосы ежиком, узкое бледное лицо с веснушками и толстым горбатым носом, кажущиеся маленькими глазки за круглыми очочками. Имя его было немедленно забыто, а вот фамилия вызвала обсуждение, так как что-то в ней казалось неправильным: Беркин… Может, Белкин? – Нет, не «Белкин», а именно Беркин. Когда Беркин заговорил, выяснилось, что он сильно картавит с отдачей в нос и вообще выражается с какой-то странной вычурностью: «я считаю», «по моему мнению» и т. п. При этом в разговоре голова его то вежливо клонилась набок, как бы прислушиваясь, то задиралась с легкой надменностью, как бы в раздумье.

Ну что ж, Беркин…

Исполняя общее предписание быть радушными хозяевами, Фурман предложил Беркину осмотреть их игрушки, но очень быстро Фурману стало с ним скучно, и он, посчитав свою миссию выполненной, убежал.

Чуть позже воспитательница была вынуждена предупредить всех, что те, кто станет дразнить Беркина, будут строго наказаны. «В том, что он плохо выговаривает те или иные звуки, нет ничего такого, многие из вас произносят звуки неправильно (тут все жизнерадостно заулыбались, глядя друг на друга) – это не страшно, со временем научатся. С Беркиным же, даже играя, надо обращаться очень бережно, потому что он в очках, и вообще, лучше всем дружить. Вы меня поняли?..» – «А чё? А мы ничё…» – удивились все.

С Беркиным так никто и не сошелся. Его не били, поддразнивали с привычной ленцой – постоянно этим занималась небольшая группа старших мальчишек, а остальные относились к нему вполне равнодушно. Один раз проявился его хваленый ум – он вдруг хитро разгадал какую-то заданную всем новую загадку. «Ну, Беркин, молодец…» А так – он был занят чем-то своим, никак особо не выделяясь из общей жизни.

Однажды в начале апреля – только что сошел снег – группа возвращалась с дальней вечерней прогулки на свое обычное место в парке, откуда часов в шесть всех забирали родители. Было еще светло. Двигались парами по неширокой дорожке вдоль ограды. Ближе к заколоченной на зиму крытой деревянной эстраде дорожка переходила в тропинку, которая взбиралась на довольно высокую и крутую насыпь. Между этой насыпью и облезлой задней частью эстрады получался как бы узкий темный овраг, над которым движение почему-то остановилось. Собственно, они уже почти пришли – всегда открытая железная калитка, через которую все всегда входили и выходили из парка, была метрах в десяти.

В овраге из-под снега вылез всякий мусор: разорванный резиновый мяч, огрызки досок, какие-то почерневшие тряпки. Группа все стояла, поскольку команды расходиться не было; девчонки щебетали вокруг принесенной кем-то из дома куклы, а мальчишки, столпившись, разглядывали валявшееся в овраге и пугали друг друга крысой, которая там будто бы живет. Кто-то сзади нарочно толкнул Беркина, и он по инерции налетел на стоявшего перед ним Фурмана. Ноги Фурмана заскользили по сырой земле, и он съехал немного вниз, успев повернуться и уцепиться за пучки старой травы и торчащие корни. Хохоча, его вытянули обратно.

Руки у Фурмана были в земле, и кроме того он очень разозлился, так как пережил страх встречи с огромной крысой.

– Ты чего меня толкнул?! – полез он на Беркина, хотя и знал, что у него это получилось поневоле. – Вот за это я теперь об тебя руки вытру! – И Фурман под общий смех несколько раз провел грязными ладонями по плечам и по груди Беркина. Беркин был на полголовы выше Фурмана и, возмущенно сказав: «Да ты что!..», неумело отпихнул его. Это было уже слишком – какой-то Беркин!.. Фурман подскочил к Беркину, поднатужился, и Беркин скатился в овраг. В первый момент Фурман даже испугался, он не ожидал, что Беркин окажется в самом низу. Все изгибались от смеха, пока Беркин ползал там в грязи на четвереньках. Кажется, он заплакал, но очень незаметно.

На шум прибежала воспитательница, которая, как оказалось, просто остановилась побеседовать с какой-то знакомой бабулькой. Она раскричалась и попробовала достать Беркина из оврага. Но сделать это ей не удалось, поэтому она приказала ему выходить понизу, а сама пошла к лесенке рядом с калиткой. Беркин, упираясь локтем в стену и осторожно выставив перед грудью длинные висящие кисти, неуклюже выбирался из нехорошего места. Уже в самом конце пути он не выдержал насмешек и со злым отчаянием крикнул: «Что вы смеетесь, дураки! Я себе там руки поранил!» Руки у него были сильно испачканы, но крови вроде бы никто не видел. Фурман был немного взволнован, хотя и старался молодечески скрыть это. Все заглядывали в овраг и обсуждали, обо что Беркин мог пораниться.

К ним торопливо подошла предельно возбужденная воспитательница и сказала, что ей придется отвести Беркина в детский сад – он сильно порезался о разбитую бутылку, в рану могла попасть грязь, а это грозит заражением крови. Возможно, Беркина придется сейчас отправлять в больницу, а они – чтобы держались подальше от этого оврага!

– Оставайтесь здесь, никуда не уходите! Я скоро пришлю кого-нибудь к вам, – предупредила она и побежала вслед за уже отправленным Беркиным.

То, что их оставили одних, было очень ответственно, и любые попытки повеселиться пресекались на корню строгими девочками.

– А ты не говори, что это ты, – советовали Фурману. – И мы тоже не скажем. Он же тебя первый толкнул!.. Скажи, что он сам упал – поскользнулся, и все. Или что ты его случайно толкнул – как он тебя…

– Да ладно… – неопределенно отмахивался Фурман. На душе у него было ужасно горько: а ведь Беркин мог и вправду умереть от заражения крови… Что же тогда будет? Он чувствовал себя чудовищем…

Воспитательница вернулась довольно быстро и радостно сообщила, что, хотя порезы оказались глубокими, кровь удалось остановить, ему сделали перевязку – так что все, похоже, обойдется. В больницу решили не отправлять.

– Вот так. Ну, а теперь давайте выяснять, кто его туда толкнул. – И она нашла глазами Фурмана.

– Я, – мрачно признался он.

– Беркин первый его столкнул! – закричали доброхоты, но им было приказано замолчать и разойтись.

– Что ты сознался, это уже неплохо, – вздохнула она. – Но ты сам-то понимаешь, что ты наделал?

Фурман вроде бы понимал.

– А ты понимаешь, что было бы, если бы его все-таки пришлось отправить в больницу? Ты понимаешь, какой шум бы поднялся на всю Москву?.. И что было бы с твоими родителями и с тобой – о себе я уж и не говорю…

Фурман молчал, но в глазах у него появились слезы.

– А ты поставь себя на место его родителей: они вот скоро за ним придут и узнают, что тут произошло… И что я им скажу?..

В этот момент няня неожиданно привела обратно Беркина – почищенного и странно улыбающегося. Обе кисти у него были плотно забинтованы. Все-таки он не умер!..

– Я, например, не знаю, что им говорить. Ты еще должен сказать спасибо, что все закончилось именно так. Это уж ты нас благодари, что мы тебя прикрыли… Могло-то быть и хуже. – Она внимательно посмотрела на Фурмана, хотевшего сказать, что он ведь не знал, что там стекло, и задумчиво продолжила:

– Так что, пока время у тебя еще есть, подумай сам, что ты им ответишь, когда тебя спросят. И своим родителям – тоже… А я бы на месте его родителей просто надрала бы тебе уши, чтобы ты на всю жизнь запомнил… А пока пойди попроси у него прощения. – И она, еще раз внимательно окинув Фурмана взглядом, отвернулась.

– Прости меня, пожалуйста, я не хотел тебя так… – посланный Фурман произнес это почти искренне. Беркин загадочно усмехнулся, и они разошлись.

– Ты чего такой? – спросили Фурмана на ходу. – Из-за него?

Он кивнул.

– Да ладно, не бойся, он же вернулся!

– А я и не боюсь… – пробурчал им вслед Фурман. Но все бы очень плохо. «Все очень, очень плохо», – прошептал он, уставившись сквозь ограду. Можно было бы попробовать пролезть незаметно меж прутьями и, спрятавшись в соседнем дворе, перехватить кого-то из своих, кто придет за ним, но как раз на этом участке ограды расстояние между прутьями было маленьким даже для Фурмана.

У него еще была небольшая надежда, что за ним придут пораньше и встречи с беркинскими родителями удастся так или иначе избежать. Он с тоскливым старанием попытался внушить далекому папе свое отчаяние, чтобы тот отпросился с работы, но по какому-то внутреннему холоду Фурман знал, что «колдовство» не получилось.

Первым появился беркинский отец. Стоя неподалеку, Фурман видел, как воспитательница извиняется перед ним, и принимал последние приглушенные слова соболезнования и укромные знаки поддержки.

Воспитательница давно уже зацепилась за него глазами и, наконец, поманила его:

– Ну-ка иди, иди сюда, голубчик!..

Фурман, хмурясь и улыбаясь от напряжения, пошел к ним.

– Вот он, «герой»… – вздохнула воспитательница. – Не знаю уж, что с ним и делать…

Отец Беркина посматривал на Фурмана через очки без всякой злости, с каким-то очень усталым интересом.

– Ну что же, придется нам с тобой познакомиться поближе. Тебя как зовут? – спросил он Фурмана.

– Саша, – тихо удивился тот этим церемониям.

– Ну вот, Саша, а меня зовут Ильей Григорьевичем. К сожалению, повод для знакомства у нас довольно печальный получается… Вы меня извините, что я вас отрываю от остальных, – обратился он к воспитательнице. – Я хочу дождаться Сашиных родителей и поговорить с ним в их присутствии, если вы не возражаете.

– Пожалуйста-пожалуйста, как хотите – он теперь в вашем распоряжении, – усмехнулась воспитательница. – Вы меня тоже извините, побегу посмотреть, чем мои там занимаются, а то я их совсем забросила из-за этой истории…

– А ты, Саша, пока можешь погулять тут рядом где-нибудь, а когда придут твои родители, я тебя позову, хорошо?

Смущенный этим ровным тоном, Фурман кивнул и отошел в сторонку. На вопрошающие взгляды он сурово пояснил:

– Сказал, будет дожидаться моих родителей.

Озабоченно скривив лица, интересующиеся удалились по своим делам, а Фурман остался ковырять ногой. Пристально глядя сквозь черные прутья ограды, он воображал реакцию папы и мамы и с трудом сдерживал подступающие слезы.

Пришел за ним дедушка – это было лучше, чем папа. Дедушка поискал глазами Фурмана, но тут к нему подошли Беркины. Во время разговора дедушка пару раз смотрел на Фурмана и качал головой, а Фурман от волнения улыбался. Когда его позвали, он торопливо постарался сделать более определенное выражение.

– Ну что же ты, Сашенька, как же ты мог?.. – с горьким возмущением встретил его дедушка.

Беркинский папа довольно быстро разгорячился.

– Я все понимаю, между мальчишками бывает всякое, – страстно говорил он. – Но почему это сделал именно ты?! Если бы над ним стал издеваться кто угодно другой, мне бы это было по крайней мере понятно. Потому что я знаю, что сам он первым никогда никого пальцем не тронет. Да он просто и не умеет драться! Может быть, конечно, это недостаток, но это так! Насколько я понимаю, твои родители – интеллигентные люди… Как же ты посмел поднять на него руку – ведь он совершенно безобиден?!

Фурман не знал, что на это отвечать. Да не поднимал он на него никакую руку! Просто толкнул не туда, куда надо… Младший Беркин, присутствовавший здесь «по должности» пострадавшего, сначала скованно улыбался Фурману, а потом, заслушавшись своего отца, отвернулся с гордой обидой.

– Я ведь не собираюсь тебя ругать или наказывать – это дело твоих родителей, я просто хочу понять: как могла произойти такая ужасная вещь? Ведь ты же не хулиган и не негодяй – я это вижу по твоим глазам.

Младший Беркин искоса посмотрел на Фурмана.

– Ты видишь, я говорю с тобой совершенно откровенно.

Тут он отправил своего сына погулять.

– Володька у нас вообще-то человек достаточно скрытный и редко рассказывает, как вы тут живете… Но, насколько я понимаю, его у вас не слишком-то любят. Ты с этим согласен?

Фурман неопределенно пожал плечами.

– Это так. Его обзывают и дразнят, – и я догадываюсь, почему. Но мне также известно, что ты никогда не принимаешь в этом участия, и даже больше того, пытаешься защищать его – он об этом говорил. Вообще-то было бы очень странно, если бы дело обстояло иначе… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Фурман не вполне понимал, но не настаивал, чтобы ему объяснили. Видно же, что этот пожилой очкастый папа страстно любит своего нелепого сына…

– Честно говоря, поначалу услышав от Вовки о тебе, я рассчитывал, что вы с ним, может быть, подружитесь со временем или по крайней мере будете друг друга поддерживать. Должен сказать, что до сегодняшнего дня у меня были все основания, чтобы так думать. И вдруг происходит такое! И я узнаю, что это совершил не кто-нибудь из этих… – позволь мне называть все своими именами: этих юных свинов… – а именно ты! У меня не укладывается в голове: почему? Ты можешь мне прямо сказать, он нас сейчас не слышит, и я клянусь, что это останется между нами, если ты посчитаешь нужным, – что, он тебя обидел чем-нибудь или оскорбил? Что тебя заставило так жестоко поступить с ним? Должна же быть какая-то причина?!

Фурман молчал, холодно покусывая губы и поглядывая по сторонам. Вон еще за кем-то пришли…

– Ну что же ты, Сашенька, ответь… – с укором вмешался дедушка. – Нельзя же так, нехорошо получается!..

Сказать, что Беркин первым толкнул его, было глупо, поскольку он сделал это не нарочно. Объяснять, что Фурман не знал, что там валяется эта чертова разбитая бутылка, – тоже было ни к чему… На самом деле все это было уже лишнее.

– Ты молчишь – мне это непонятно, – старший Беркин начал обижаться. – Неужели тебе нечего мне сказать?

– …

– Это меня неприятно удивляет. Похоже, я в тебе ошибся… Очень жаль, если это действительно так. Что ж, простите, что понапрасну задержал вас… Но все это для меня крайне печально… Володя! Иди сюда, мы уходим.

– Ну что же ты, Саша!? – дедушка был неприятно поражен всем поведением Фурмана. – Ты уж извини его, пожалуйста, Володенька… – Беркин глядел в сторону. – Он больше так никогда не сделает – не знаю, что с ним та'кое случилось на этот раз, что на него нашло?..

– Да уж, мне бы тоже очень хотелось надеяться, что ничего такого больше не случится – ни с вашим сыном, ни с моим. Думать по-другому, как вы понимаете, было бы довольно странно…

По дороге дедушка упрекал Фурмана, а Фурман… «Это пройдет, это пройдет, – со светлой тяжестью думал он, – надо только перетерпеть…»

Беркин скоро перестал появляться в детском саду – он заболел, а потом его перевели куда-то в другое место.

Непередаваемое

Прежняя старшая группа, которую весной с торжественным содроганием проводили в школу, была, по общему мнению взрослых, намного труднее, чем занявшая ее место фурмановская. В беседах с родителями воспитательницы с доверительным ужасом сообщали, что в «той» группе были такие дети, что их и школа-то отказывалась принимать. Об образе жизни некоторых семей рассказывали, делая круглые глаза и переходя на шепот… С вашими – просто душа отдыхает! Приятно на работу выходить! Тьфу-тьфу-тьфу, конечно, чтоб не сглазить, постучите по дереву, – но у этих-то детей все сложится как надо…

Фурман, которого в этом году кто-то из девочек придумал звать Фуриком, ходил в сад с удовольствием, со всеми дружил и был внутри всех кружочков и компаний. Одна такая узкая компания возникла зимой, во время прогулок в парке. До этого на прогулке все участвовали в общей игре в рыцарей и дам. Многочисленные рыцари со своими более или менее верными оруженосцами были заняты страшными сражениями в снегу, а потом наиболее симпатичных из них дамы приглашали в маленькие уютные замки подлечиться от ран и отдохнуть. Замков было два: один располагался под старым разросшимся деревом, и в нем стареющая, но все еще прекрасная королева-мать при помощи доброй молчаливой служанки воспитывала юную принцессу, а в другом замке, в прозрачной чаще кустов, жили четыре скромных дамы, занимавшихся в основном своими делами. Для гостей готовились бесподобно вкусные блюда, но когда изрядно проголодавшиеся рыцари просили добавку, в замках возникало легкое замешательство и смех. У королевы имелось также волшебное лекарство, которое могло почти мгновенно исцелять любые раны. Попытки же отдельных симпатичных рыцарей завязать особые отношения с неопытной принцессой мягко пресекались: надо было подождать, пока принцесса подрастет. Рыцари вели себя весьма вежливо, подавая пример своим не столь хорошо воспитанным оруженосцам. Однако после короткого сна они покидали скрывавших свою печаль хозяек замка и спешили на новые битвы.

Среди называвших себя рыцарями было много и таких, которые не имели никакого представления о рыцарской чести и правилах рыцарского поведения. Они объединялись в банды и заезжали к дамам с какими-то не вполне понятными им самим целями, граничившими с грубостью. Оскорбленные дамы тайно посылали гонцов с призывами о помощи к немногим благородным рыцарям, и те тут же прискакивали, вызывая обидчиков на бой. «А чё такое? – удивлялись иногда обидчики. – Я ж за тебя?!»

В конце концов королева-мать и юная принцесса вышли из общей игры и стали что-то придумывать вдвоем. После странных приглядываний и таинственных обсуждений, прерываемых вызывающим хохотом, в боковую аллею были приглашены медноволосый иронично солидный Юра Казаринов, похожий на упитанного лиса, и милый легкий Фурик со сверкающими карими глазами. Стеснительно усмехаясь, Казар и Фурик последовали за тянувшими их за руки девочками. Соратники были, конечно, крайне недовольны их уходом, так как назревала очередная битва, но они сказали, что скоро вернутся. Вообще же это избрание и приглашение были сами по себе довольно почетны, чего не понимали только придурки, желавшие только бессмысленно валяться в снегу.

Девочки объявили, что хотят сделать им обоим предложение, которое, возможно, покажется им странным. Они сказали, что игра в королей и королев кажется им «детской» и скучной и что они чувствуют себя уже достаточно большими для чего-то другого. Ожидая продолжения, мальчики неопределенно повели бровями и качнули головами.

– А вы знаете, что такое… – решительно улыбаясь, начала задавать вопрос светленькая сероглазая Люда, но более разумная Ира – даром что была юной принцессой – прервала ее:

– Подожди! Замолчи – это потом! Скажите лучше, вы смотрели по телевизору позавчера вечером взрослое кино? (Помявшись, оба сказали, что смотрели.) Ну, и вы всё поняли, о чем там было?.. Тогда вы должны понимать, что означает слово «любовники». – И когда они, усмехаясь, показали, что, конечно, они понимают, Ира объяснила, что они с Людкой хотят предложить им… стать их любовниками. То есть не совсем по-настоящему, но… В общем, согласны ли они?.. Да, кстати: Ира выбрала себе Юру, который, она может в этом признаться, уже давно ей нравится…

– А я – тебя, – глядя чуть исподлобья, просто сказала Людка, и у Фурика в груди прошла теплая сильная волна.

Оба мальчишки смущенно замялись, но Казар нашел выход, спросив, что же они теперь должны делать. Все было продумано:

– Мы будем каждый день встречаться на прогулке, как будто вы приходите домой после работы. Мы будем вас кормить ужином или обедом, как хотите, а вы потом должны будете за нами ухаживать…

– Я понял. Хорошо. Но как именно вы хотите, чтобы мы за вами ухаживали? – очень удачно поинтересовался Юрка.

– Да, как? – улыбаясь, поддержал его Фурик.

– Ну, мы будем вместе гулять после ужина…

– Обо всем разговаривать, – добавила фурмановская Людка.

– Еще мы можем ходить друг к другу в гости, вы с Людкой к нам, а мы – к вам… Мы же будем жить отдельно? Вы будете дарить нам цветы – не пугайтесь, понарошке, конечно, – или покупать какие-нибудь украшения… А потом, может быть, если нам все это понравится…

– Будем целоваться! – нетерпеливо закончила Людка, и они все расхохотались.

Так и повелось. Теперь мальчишки в какой-то момент изымались из общей игры и шли на особую прогулку в боковой аллее. Обе пары почти сразу зажили самостоятельно, правда, «еду» все-таки решили устраивать вместе – так было проще «готовить», да и «есть» веселее. Прогуливаясь с Людкой, Фурман еще некоторое время внимательно наблюдал за тем, как общаются Ирка с Казаром, – он пытался не пропустить чего-нибудь важного, чего он не знал о поведении «любовников» (из того фильма он, признаться, видел только два ничего не говорящих кусочка), и испытывал легкую зависть к солидному и уверенному в себе Казару. Но потом успокоился.

Разговаривать с Людкой было очень приятно. Они расспрашивали друг друга, кто кому когда понравился и кто нравится вообще, обсуждали подробности будущей настоящей семейной жизни: какая в их доме будет обстановка, сколько у них родится детей, как они их назовут и какими они будут, какие украшения и платья Фурик должен будет купить Людке, чтобы она выглядела красиво… Фурману уже казалось, что он знает Людку давным-давно и что они так вот ходят и разговаривают целую жизнь, а потом Людка сказала:

– А теперь давай я тебя поцелую.

Фурман с покорной улыбкой подставил щеку, но она терпеливо объяснила:

– Нет, надо не так.

Она осторожно повернула лицо Фурмана к себе и, вытянув остренько губы, неожиданно мягко и тепло в холодном воздухе прикоснулась к его губам.

– Вот так.

Фурман немного покраснел и незаметно покосился по сторонам: не видел ли кто…

Он чувствовал к Людке доверчивую благодарность и думал о том, что бы такого ей сделать приятного, – но ничего не придумывалось

На следующей прогулке они поцеловались уже несколько раз, а потом, собравшись вместе, обе пары умиленно делали это на глазах друг у друга, наблюдая себя как будто в странном, чуть-чуть сдвинутом зеркале. Вскоре они почти перестали скрываться, и фуриковский приятель Аким, которого они просили загородить их от глаз воспитательницы, даже уговаривал их лишний раз поцеловаться, бурно радуясь и гордясь своей ролью покровителя.

В субботу вечером, уже дома, умываясь перед сном на коммунальной кухне и пропуская в голове эти странно счастливые прогулки, Фурман с трудом удерживался от желания поделиться своим переживанием с мамой, которая стояла рядом и помогала ему. Почему этого не стоит делать, он не смог себе объяснить и, выбрав случайный момент, позволил распиравшему его сообщению выйти наружу. Мама даже не сразу обратила внимание на его скромную речь, так что ему пришлось повторить еще раз:

– Мы в детском саду сказали, что любим друг друга: Ира Медведева с Юркой Казариновым, а я – с Людой Капраловой.

– Что ж, я очень рада за вас, – мама коротко взглянула на него с каким-то насмешливым раздражением. Видно, зря он решил сказать ей, она сейчас о чем-то своем думает и не захочет понять его… Но, по инерции сохраняя скромно сияющее выражение, он пояснил:

– И мы решили, что, когда вырастем, поженимся, и целовались.

– Как «целовались»?.. – опешила мама. – С кем?..

– Ну, я же сказал: Ира Медведева с Юрой Казариновым, а мы с Людой Капраловой. Вот так… – Фурман вытянул губы и для наглядности похлопал по ним кончиками пальцев.

– Что-о-о?! – мама вдруг вся стала красной. Все это ей почему-то чрезвычайно не понравилось.

– Ну, мы же любим друг друга, и когда вырастем, поженимся, – уже совсем фальшиво объявил Фурман. Он понял, что мама чудовищно разгневана, но, судя по прищуренным глазам и очень уж отчетливо произносимым словам, изо всех сил старается скрыть это. Она сказала, что любить, конечно, можно, но не надо пытаться показаться взрослее, чем ты есть на самом деле. Есть много такого, что могут делать взрослые люди, но что категорически запрещается детям. «Целовать друг друга вот так, в губы, могут только очень испорченные дети! – с искаженным лицом утверждала мама. – И я думаю, что стоит поговорить с их родителями и спросить, у кого они научились это делать?! А ты больше не смей в этом участвовать! Слышишь?! Я запрещаю тебе! Обещай мне, что это больше не повторится!..»

Фурман был испуган ее гневным напором, но, плохо понимая, чем именно он вызван, все еще продолжал нелепо улыбаться. Он чувствовал, что она все испортила.

– Ну и пожалуйста, – показал он обиду. – Больше не буду тебе ничего говорить.

Почему-то это сразу подействовало, и мама пришла в себя:

– Ну и кому от этого будет хуже-то?.. То, что ты со мною делишься, это очень хорошо и правильно. Так и должно быть между мамой и сыном. И для меня это очень важно, я это качество ценю в тебе. Но делать так, – она про себя усмехнулась, – не надо! Вот только это я тебе хотела сказать. И надеюсь, что ты это понял. А теперь пойдем читать…

Фурман все еще делал вид, что дуется, и с какою-то очень тяжелой печалью думал «назло»: «А вот мы еще будем так делать, а я больше не скажу…»

Бублики на асфальте

Если вечером, после ужина, была хорошая погода, Фурману часто удавалось уговорить папу прогуляться с ним на площадь Пушкина, посмотреть фотовитрины «Известий». Бывало, Боря тоже отрывался от своих уроков и всю дорогу пересказывал Фурману недавно прочитанные «Записки о Шерлоке Холмсе», «Затерянный мир», «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина», которые загадочно обрывались на подходе к дому.

До Пушкинской идти было минут двадцать, и туда вели два пути: через Каретный Ряд и дальше по Страстному – или же через улицу Чехова. За углом на улице Чехова был деревянный павильончик, существование которого делало эту дорогу весьма привлекательной. В одной части павильончика через полукруглое окошечко, расположенное так высоко, что Фурман до него почти не доставал, продавали горячие бублики: то мягкие ванильные с маком, а то – белые, слегка солоноватые, с хрустящей корочкой. А чуть подальше была дверь в маленькую чистенькую забегаловку, где целую стену занимали автоматы с соками и газировкой, а справа за стойкой буфетчица разливала коньяк и готовила молочный коктейль. За этот коктейль Фурман готов был отказаться от многих других удовольствий или даже мог пообещать и выполнить что-то неприятное.

Вся вкусность коктейля заключалась в большой воздушной пене, которая возникала при правильном взбивании, но попадала в основном в стакан, наливавшийся первым. Из одной вазочки для взбивания выходило ровно два с половиной стакана коктейля, и Фурман, поджидая своей очереди, ревниво гадал, какой по счету стакан достанется ему. Он уже изучил манеру работавших посменно буфетчиц: одна, с каким-то странно отчаянным выражением лица, взбивала долго, до хорошей пены, проверяя, готово ли, а другая, помоложе, делала это быстро и равнодушно. Коктейль у нее получался просто как холодное сладкое молоко с мелкими льдинками. Зато коньяк она разливала с улыбочками и веселыми разговорчиками.

В этот осенний вечер на двери забегаловки почему-то висел замок, а за бубликами выстроилась длиннющая очередь. Папа не хотел терять время, но Фурман стал настаивать – коктейля-то не было!..

Было еще довольно светло. Очередь двигалась медленно. Вдоль нее с тупым озорством бродил пьяный мужичок в грязной кепке, пытаясь найти слабое место и втиснуться, но пока все стояли крепко.

– Не обращай внимания, – сказал папа нервно озиравшемуся Фурману. Но потом все-таки добавил: – Ты же хотел стоять? Теперь уж давай…

Старушка, державшаяся за ними, зачем-то затеяла с пьяным ласковую уговорчиво-отвлекающую беседу. Но пьяный, который сперва вроде бы заслушался, вскоре грубо оборвал ее и пошел к началу очереди. Фурман испытал облегчение, а старушка, поправляя черный платок, негромко забормотала что-то злобное.

Через некоторое время пьяный опять стал приближаться. Теперь он приклеился к высокому светловолосому парню в темном пальто и длинном коричневом шарфе, свободно обернутом вокруг шеи. С парнем была пухленькая девушка в беретике, и они смело подшучивали и смеялись над пьяным, который, казалось, был этим слегка озадачен.

Очередь двигалась, и постепенно Фурман отвлекся, а там уже и стал доноситься запах парных белых бубликов, которые Фурман любил больше, чем с маком.

Мимо очереди медленно прошла эта ставшая неразлучной троица. У парня в руке была авоська, снизу набитая какими-то свертками, а сверху бубликами, и еще целую связку он нацепил на шею, как огромные бусы. Пьяный вертелся рядом и, придуриваясь, выпрашивал у него пару бубликов, для закуски. И парень, и девушка были уже заметно раздражены этими приставаниями. Девушка останавливалась, делала холодное лицо и говорила грубым голосом, не вязавшимся с ее береткой: «Все. Вали отсюда! Отваливай, не понял?!» А парень, лениво отводя наседающего мужика рукой, несколько раз повторил ему: «Ты мне уже надоел, старик…»

По просьбе Фурмана папа купил два бублика – один Фурман хотел съесть дома, намазав его маслом, и папа убрал его во внутренний карман.

– Ну, все? Идем? – спросил папа, немного обиженный настойчивостью Фурмана.

– Будешь? – предложил ему Фурман половинку своего теплого бублика, но папа, поморщившись, отказался.

Миновав очередь, они увидели впереди странную картину: на асфальте перед въездом в подворотню сидел светловолосый парень, опираясь на выпрямленные за спиной руки. Полы его пальто разметались, конец длинного шарфа лежал на земле, а рядом валялась рассыпавшаяся авоська. Вокруг в случайных положениях застыли укатившиеся бублики. Девушка в сбившемся набок берете попыталась поднять парня, но он завалился на правую руку и левой стал тянуться за отлетевшими бубликами.

– Брось, брось их! – почти плача, тащила его за плечо девушка. – Вставай! Ну, вставай же!..

Наконец с ее помощью парень поднялся: шарф болтается, волосы растрепались, сзади на пальто большое грязное пятно…

– Где авоська? – спросил он, озираясь через голову девушки, пытавшейся заправить ему шарф.

– Да пошло все это к черту!!! – вдруг закричала девушка и тряхнула его за отвороты пальто. – Пойдем отсюда!

– Щас, подожди. Ты подожди… Ага, вот он… Жди меня здесь! – И парень вдруг куда-то рванулся.

– Нет! – крикнула девушка, повиснув на нем. – Отведи меня домой, ну пожалуйста!.. Я прошу тебя, не ходи за ним!..

Тут Фурман узнал в невысоком дядечке, неторопливо удалявшемся через арку во двор, давешнего пьяного.

– Стой здесь, я сказал! – выругался парень и оттолкнул ее.

– Ну и иди, нужен ты мне!.. – вдруг со спокойной злобой ответила девушка. – Иди-иди, давай, пусть он тебе морду набьет. Я тебя ждать тут не собираюсь… Но чтоб у меня ты больше не появлялся! Ноги чтоб твоей не было, понял?! Я пошла.

Парень на бегу махнул рукой и скрылся во дворе вслед за пьяным.

– Ну, насмотрелся? Пойдем дальше? – с раздражением спросил папа. Фурман, стоявший с открытым ртом, растерянно кивнул и двинулся за папой, крепко взявшим его за руку.

Девушка, наклонившись, задумчиво подобрала авоську, из которой при этом высыпались еще бублики, безнадежно посмотрела на испачканные свертки и неожиданно подняла глаза на Эдуарда Ильича, выделив его в кучке прохожих, недовольно обходивших разбросанные бублики:

– Пожалуйста, помогите! Сделайте что-нибудь, вы же мужчина!.. Он же убьет его!..

Папа, сначала отшатнувшись и замотав головой, темно покраснел и сердито пробежал глазами по Фурману.

– Вы что, не видите – я с ребенком?! – возмущенно пробормотал он.

– Ой, ну что же делать… Помогите же кто-нибудь! – запричитала девушка.

Папа вдруг резко потянул Фурмана в обратную сторону, к перекрестку. Фурман, болтавшийся за ним, как тряпка, подумал, что они убегают. Но на углу папа вдруг остановился и приказал Фурману не сходить с этого места.

– Куда ты, нет! Я с тобой! – ужаснулся Фурман.

– Я сейчас вызову милицию и вернусь. Ты же видишь, сколько машин! Стой здесь, я вернусь через минуту!

И папа растворился среди переходивших улицу. Фурман, оторопело оглядываясь, ждал. Какая-то старушка с сумками остановилась у светофора и внимательно посматривала на Фурмана. Наверное, она думала, что он собирается перебегать улицу на красный свет.

Фурман не мог понять, куда делся папа – ближайшая милиция, которую он знал, была в двух остановках отсюда, на Большой Садовой, и он боялся, что папа поехал туда на троллейбусе. Фурман провожал глазами троллейбусы и думал, что папа вернется очень нескоро… Но тут он увидел папу, который быстрым шагом направлялся к нему, на ходу объясняя что-то идущему следом большому милиционеру в белых крагах и с полосатой палочкой в руке.

– Ну, вот и все, пойдем, – папа возбужденно приобнял Фурмана. – Сейчас все уладим… Мальчишка мой вон перепугался, – быстро улыбнулся он милиционеру.

– Куда? – коротко спросил тот на ходу.

– Сейчас придем, вон, вон там во двор, через арку, – засуетился папа и, обращаясь к Фурману, пояснил: – Лейтенант вызвал наряд, сейчас они приедут.

Растрепанная девушка, выскочившая из подворотни, с изумлением посмотрела на них.

– Сюда? Сколько их там, двое? – не оборачиваясь, уточнил милиционер и большими шагами направился во двор. Все поспешили за ним.

Двор оказался неожиданно просторным. Середину занимала детская площадка, окруженная низенькой металлической оградой. Те двое были в глубине двора, справа. Пьяный, уже без кепки, стоял спиной к заборчику, доходившему ему до колен, и размашисто молотил кулаками в пустоту. На заборчике висело аккуратно сложенное пальто парня, а сам он, высокий и гибкий, с плотно завязанным на горле шарфом, странно наклонялся вокруг пьяного, подпрыгивая туда-сюда, как боксер, и как раз в этот момент он длинным движением слева попал пьяному сбоку по голове. Но тот продолжал деловито махать, точно выполняя работу. Они оба не останавливались, пока милиционер не обхватил парня сзади. Тот стал вырываться, и у милиционера слетела с головы фуражка. «Стоять!» – крикнул милиционер и стукнул его кулаком в живот. Парень сразу согнулся, а девушка налетела на милиционера, гневно вопя: «Вы что делаете?!» Пьяный в это время, как ни в чем не бывало, поднял с земли свою кепку и принялся ее отряхивать.

Папа торопливо потащил Фурмана к выходу. Оглянувшись, Фурман увидел, что все подчинились милиционеру и идут следом.

Перед аркой уже стоял темно-синий милицейский «газик» и собралась небольшая толпа. Руководил всеми толстый майор. Милиционер в белых крагах коротко объяснил майору, что произошло и, указав на Эдуарда Ильича, сказал: «Вот этот видел. Он за мной ходил. И еще девушка тут была, – добавил он, ища ее глазами. – Ну, все. Я пошел на пост. А то бросил там все хозяйство…» Он озабоченно усмехнулся майору, козырнул и ушел, поправляя краги.

Майор отозвал Эдуарда Ильича в сторонку и стал о чем-то расспрашивать, записывая в маленькую книжечку. Фурман, поглядывая за папой, смотрел, как бодрые милиционеры затолкали в заднюю дверь машины пьяного, а потом взялись за парня. Фурман заметил, что у него изо рта идет кровь. Девушка растерянно пыталась убедить милиционеров, что тот пьяный мужик напал первым, и женщины вокруг подтверждали это, но милиционеры сказали, что в отделении со всеми разберутся, и подсадили парня к ухмыляющемуся из темноты пьяному.

– Твоя? – спросили милиционеры, протягивая в машину авоську со свертками и оставшимися бубликами.

– Хорошо, тогда я тоже поеду! – решилась девушка.

– Давай, покатаешься с нами! Иди в кабину.

– Нет уж, спасибо, я лучше тут, – девушка неуклюже забралась следом за своим парнем, и милиционеры, посмеиваясь, стали запирать дверь.

Папа подошел к Фурману, а майор, освободившись, скомандовал:

– Все, поехали!

Захлопали дверцы, вспыхнули красные огни, заработал мотор. Загудев, машина переехала на другую сторону улицы и помчалась в сторону Пушкинской площади.

Фурман обнаружил, что держит в руке остывший и затвердевший бублик.

– О! – удивился Фурман.

Папа кисло улыбнулся.

– Ну, что теперь будем делать? – спросил он.

– На площадь Пушкина! – неуверенно стал напирать Фурман.

– А может, пойдем домой? Времени уже много – смотри, сколько мы здесь проторчали… А бублики дома съешь: можно их положить на горячий чайник, и они снова станут как свежие. Давай вернемся, Шуня, а то смотри – уже совсем темно вокруг.

Фурман, слегка насупившись, думал.

– Придем пораньше, у тебя останется еще время поиграть перед сном, – уговаривал папа.

– Только ты поиграешь со мной!

– Идет! – согласился папа, и они хлопнули по рукам.

Возвращаясь мимо той подворотни, они обратили внимание, что бублики куда-то делись и только в лужице во впадинке круглого уличного люка валялась обломанная грязная половинка.

– Наверное, их собаки подобрали, – предположил папа.

Когда они шли по бульварчику, разделявшему Оружейный и Садово-Каретную, папа сказал:

– Да, вот видишь, в какое мы с тобой приключение попали… Только давай договоримся: маме мы ничего не скажем – а то она рассердится и в следующий раз не будет пускать нас так поздно. – Фурман кивнул. – Пусть все это останется нашим с тобой секретом. Есть?

– А где ты нашел этого милиционера? – спросил Фурман.

– Так он же всегда там стоит, на перекрестке. Я просто перешел через улицу и попросил его пойти со мной.

– А-а, – разочарованно протянул Фурман. – А я боялся, что ты поедешь за милицией куда-нибудь далеко…

– Ну что ты, – улыбнулся папа. – Разве я бы тебя тогда оставил…

Покровские джинны

1

Свою вторую бабушку, жившую в маленьком городке Покров в ста километрах от Москвы, Фурман звал по имени – бабушка Нина. Она была хозяйкой огромного двухэтажного деревянного дома, общее количество комнат в котором трудно было сосчитать. На участке был небольшой яблонево-вишневый сад с несколькими старыми соснами, высокими разросшимися кленами и заброшенной беседкой. С садом граничила глухая кирпичная стена соседнего кинотеатра – раньше в этом здании размещалась пожарная часть. Правее, за садом, начинался уходящий под горку огород с крапивно-малиновыми зарослями вдоль ветхого забора.

В некоторых частях бабушкиного дома жили квартиранты. Второй этаж снимала тихая семья преподавателей покровского педучилища. На лето «верхние» обычно куда-то уезжали отдыхать, и комнаты стояли закрытыми, хотя на пустую незастекленную террасу иногда разрешалось подниматься, чтобы осмотреть окрестности. В задней бревенчатой пристройке, похожей на избушку, жили дядя Ваня и тетя Женя – бездетная супружеская пара, довольно молодая. Здоровенный улыбчивый дядя Ваня был военным, старшиной, и служил охранником в местной тюрьме. Тетя Женя казалась Фурману красивой, но он замечал в ней что-то печально поблекшее – и это лишь подчеркивалось черным платком, который она никогда не снимала. И дядя Ваня, и тетя Женя говорили с заметным «оканьем».

Время от времени внизу, в большой светлой комнате рядом с кухней, появлялся еще один жилец – маленький рыжеватый и сутулый старик дядя Миша. У него была невыговариваемая, но странно музыкальная фамилия Тей-тель-баум, напоминавшая звук, с которым раскачивался ванька-встанька, детская игрушка-неваляшка. Дядя Миша с сипением затягивался на крыльце большими вонючими папиросами, а потом жутко, задыхаясь и наливаясь кровью, кашлял. Он говорил, что он охотник, и часто, горячась, рассказывал о Кубани, где у него жила взрослая дочь с внуками, как о какой-то райской зеленой стране, куда ему следовало бы вернуться навсегда. Бабушка Нина была с дядей Мишей на «ты» и в ответ на его рассказы о благодатной Кубани иногда бросала: «Да кому ты там нужен…» – из-за чего они тут же, со странной фамильярностью, по-стариковски ссорились и потом подолгу вообще не разговаривали, демонстративно не замечая друг друга. Пару раз вскоре после таких ссор дядя Миша в самом деле куда-то съезжал. В маленькой спальне над кроватью было пришпилено расплющенное чучело настоящего коршуна, застреленного дядей Мишей, – с распахнутыми крыльями и колючими изогнутыми когтями, но без головы…

Однажды солнечным утром, когда маленький Фурман сидел на теплых ступенях задней пристройки рядом с неторопливо покуривающим дядей Ваней, тот вдруг поинтересовался, умеет ли Фурман показывать язык. Удивившись такому вопросу, Фурман быстро высунул кончик языка и тут же спрятал его обратно.

– Ну не-ет, это ерунда! – махнул рукой дядя Ваня. – Это разве язык? Ты не умеешь показывать…

Зная, что показывать язык нехорошо, Фурман огляделся и сделал как надо.

– Вот это другое дело, – одобрил дядя Ваня. Выпустив вверх дым, он спросил, проснулся ли уже старик, Михал Наумыч, дядя Миша. Тот обычно вставал поздно, и Фурман его еще не видел.

– А ты ему-то показывал уже, как ты умеешь высовывать язык?

«Нет, конечно!» – удивленно помотал головой Фурман.

– Слышь, Сашк! А я думаю, ему тоже посмотреть будет интересно. Он же у тебя вон какой длинный-то, язык. Ну-ка, покажи еще! Да, старик-то такого небось и не видал никогда! Такого языка ни у кого и нету на целом свете!.. Жень! Ты глянь-ка, как вон Сашка умеет язык-то показывать!

Тут Фурман догадался, что дядя Ваня его дразнит, и улыбнулся.

– Да отстань ты от него! – заступилась за Фурмана выглянувшая в открытую дверь тетя Женя. – Что ты как малый…

– Подожди, не мешай! – отмахнулся дядя Ваня. – Слушай, Лександр, ты вот что сделай: когда старый на крыльцо-то ваше выйдет, ты к нему подойди, да не забудь, поздоровайся сперва, а после покажи ему свой язык, чтоб он тоже посмотрел.

– Нет, нельзя! – убежденно возразил Фурман.

– Да ты на что ж его поджучиваешь-то, балда?! – сердито высунулась тетя Женя. – Ты, Саша, не слушай его, он тя хорошему-то не научит…

– Ступай, ступай отсудова… Исчезни, я сказал! У нас с Лександром сурьезный разговор идет, верно?

– Совсем, что ль, черт, из ума выжил… – слышна была тетя Женя.

– А-а, баба… Чего б понимала… Верно, Сашк?! Бабы – они же не секут ни хрена!.. Мы-то с тобой мужики, да?.. – и, помолчав, дядя Ваня спросил: – Ну, сделаешь как я сказал?

Фурман увертливо предложил, чтобы он сам показал язык дяде Мише.

– Так я уж ему показывал, сколько раз!.. Ему мой-то и неинтересно будет – у меня язык как язык… А вот у тебя – это да!

После предъявления дядей Ваней своего неказистого языка и обсуждения различных вариантов сошлись на том, что, показав язык, Фурман все же скажет, что это привет от дяди Вани. Они пожали друг другу руки, и дядя Ваня, тяжело поднявшись, ушел к себе в дом.

Несколько раз Фурман бегал к своему крыльцу смотреть, не вышел ли дядя Миша. Наконец тот стал медленно спускаться по ступенькам, отворачиваясь от дыма своей папиросы и щурясь на солнце. Фурман срочно вызвал дядю Ваню и, вернувшись, громко поздоровался.

– А, здорово, здорово, малыш! – кряхтя и кашляя, улыбнулся дядя Миша. Лицо у него было бледное, в красных прожилках, а щека в одном месте слегка порозовела, видно, была примята со сна…

– Дядя Ваня просил вам передать привет, – сказал Фурман и высунул язык как можно дальше, от усердия даже замычав странным голосом.

– Что-о?! – вдруг изменился в лице дядя Миша.

Убрав язык, Фурман с растерянной улыбкой пояснил:

– От дяди Вани! – и посмотрел за угол, откуда дядя Ваня ободряюще кивал ему и делал знаки рукой: мол, давай, давай!..

– Мерзавец! Как ты смеешь, негодяй?! Дрянь такая! Я убью тебя за это!!! – завизжал и затопал разом побагровевший старик и кинулся к Фурману, потрясенному его мгновенным превращением. В ужасе отпрянув, Фурман краем глаза заметил, как, согнувшись, прячется за угол большой и сильный дядя Ваня. Старик, выпучив глаза и страшно крича, надвигался, уже почти зацепив его вытянутыми трясущимися руками.

– А-а-а-а!!! – завопил Фурман, извернулся и, не разбирая дороги, помчался через сад и огород. Упершись в забор на другом конце огорода, Фурман со страхом обернулся. Бежать теперь можно было только вбок, вдоль забора, – но за ним пока вроде никто не гнался…

Во дворе слышались крики. «А вдруг он там кого-нибудь убьет?..» – горько подумал Фурман и обессиленно опустился на корточки. Крики продолжались, а возле беседки он заметил какое-то стремительное движение. Фурман испуганно поднялся – это была бабушка Нина. Она несколько раз громко позвала его и, увидев наконец, побежала к нему по дорожке. Фурман не двигался, на всякий случай поглядывая в сторону другого входа в огород.

– Что с тобой, Сашуня?! – тревожно осматривала его бабушка. – Он тебе ничего не сделал? Ты просто испугался, да? – Бледный Фурман кивнул. – Ну, не бойся. Пойдем домой. Он тебя не тронет. Поорет и перестанет, не обращай на него внимания… Пойдем домой, Сашуня! – Но идти Фурман боялся.

– Вот дурак-то старый! – не сдержалась бабушка. – За что он на тебя набросился-то?

Фурман кое-как объяснил, и бабушка, заметно успокоившись и даже, как показалось Фурману, в какой-то момент быстро усмехнувшись, обняла его, и потом они потихоньку двинулись к дому. Прислушиваясь к приближающимся крикам, Фурман нервничал и замедлял шаг. Бабушка, крепко держа Фурмана за руку, в сердцах произнесла: «Вот ведь, вроде взрослые мужики, а ведут себя как неразумные дети!.. Ну ничего, я им сейчас покажу…»

Под защитой собравшихся во дворе взрослых Фурман прошмыгнул в дом мимо все еще ослепленного яростью, злобно сопящего старика. Из комнат ему было слышно, как бабушка Нина ругается: «Да разве это можно?! Напугал ребенка до полусмерти! Так можно заикой оставить на всю жизнь!.. Пожилой человек – надо же соображать, кто перед тобой!» – и еще долго они там бубнили и угрожали друг другу. «Ну и ну!..» – думал Фурман, сидя в уголке на диване.

2

Летом в Покрове иногда оказывались все четверо внуков бабушки Нины. Двоюродных Таню и Вову Фурман любил больше, чем своего привычного Борю. Однако, поскольку все трое старших были погодками, Фурман обычно оставался один, и они обращали на него внимание, только чтобы посмеяться. «Не слушай ты их! – уговаривали его взрослые. – Играй сам. Они уже большие, нечего тебе с ними делать. А то ты бегаешь за ними как хвостик, а потом жалуешься…»

– Хочешь познакомиться с джинном? – спросил как-то Вова, самый младший из них, отведя Фурмана в огород.

– Нет! – сразу ответил Фурман.

– А ты вообще знаешь, кто такие джинны-то?

Фурман знал, поэтому и не хотел. В Москве у него была тонкая книжка с картинками «Волшебная лампа Аладдина», но в этой странной сказке было что-то отвратительное, и Фурман никогда не читал ее сам. Кроме того, однажды Боря уговорил его вместе сходить на дневной сеанс американского фильма «Седьмое путешествие Синдбада-морехода». Уже вскоре после начала фильма Фурман стал упрашивать Борю уйти, а потом, по сочувственному Бориному совету, вынужден был со страху спрятаться за кресло, поближе к полу. Сидя там, он увидел, что их сосед, взрослый парень в очках, то и дело закрывает глаза – это даже успокоило Фурмана, и он через некоторое время, ориентируясь на нестрашные звуки, осторожно высунулся из-за кресла и потом сел. А уж дальше, если что, просто пригибался, чтобы не смотреть. Так что «знакомиться» с джинном Фурман совсем не хотел.

– А зачем? – спросил он в ответ на Вовкины уговоры. – Чего мне с ним делать?

– Ну, если ты ему понравишься, можешь у него попросить чего-нибудь.

Фурман поинтересовался, знаком ли уже сам Вова с этим джинном и просил ли он чего-нибудь.

– Да, несколько раз он исполнил то, о чем я просил, – задумчиво признался Вова.

– И о чем же ты просил? – со скептической жадностью углублялся Фурман.

Вова сказал, что это тайна, об этом нельзя никому рассказывать, а то ОН рассердится… Но потом все же сказал об одной вещи, которую принес ему джинн перед Новым годом: это была настоящая сабля. Вова уверял, что она спрятана у них дома на антресолях.

– Ты только никому не говори! – предупредил он, пообещав в Москве, когда Фурман к ним приедет, потихоньку показать ее.

– Ты меня опять обманешь, – с легчайшей укоризной сказал Фурман.

– Нет, в этот раз нет. Правда.

Предстоящее знакомство требовало особой подготовки – ведь теперь еще и сам этот джинн должен был каким-то образом дать свое согласие, чтобы Фурман его увидел.

Фурман пошел заниматься своими машинками и прочими делами, но, встречая Вову, все спрашивал его, поговорил ли он уже с джинном и скоро ли он сможет это сделать, интересовался, как выглядит джинн и как его зовут… Вова отвечал уклончиво, сердился на фурмановское нетерпение, объясняя, что дело-то серьезное, это ж не по телефону позвонить. Вопрос об имени озадачил его, это была чуть ли не самая главная тайна. «Если ОН захочет, сам тебе скажет при встрече».

Пару раз Вова звал Фурмана в огород следить «за знаками»: формой облаков, направлением легкого дыма из печных труб, полетом ворон и порывами ветерка. Фурман настороженно озирался, но ни в одном из этих движений Вова не видел искомого знака от джинна…

– Ну все, пошли, – вдруг позвал Вова забывшегося в песочной куче Фурмана.

– Уже? Куда? Ты его видел?.. А может, не пойдем?

– Нет, все, теперь уже нельзя отказываться. А то он рассердится и будет мстить нам.

Перед Фурманом мелькнули несколько ужасов, и он нехотя встал. Идти надо было опять на огород. Обойдя высокий компостный ящик, Вова остановился.

– Мы должны подождать здесь. Наблюдай за небом.

– Он что, прилетит?! – с ужасом спросил Фурман, представив себе огромную тень, внезапно накрывающую сад и огород. Вова точно не знал, но, посмотрев на затрясшегося Фурмана, сказал, что, скорее всего, джинн появится каким-то другим способом.

– Я больше не хочу… Я хочу уйти… – Фурман позеленел, и ему на глазах становилось плохо.

– Да ты не бойся, он нам ничего не сделает. Он добрый. Он хочет только познакомиться с тобой, и все. Подожди, не уходи.

Но Фурман уже и не мог никуда уйти. Он вцепился в Вову холодными пальцами и застучал зубами.

Вдруг скрылось солнце.

– Вот! – сказал Вова. – Подожди, отцепись на минутку, я дам ему сигнал.

Вовка достал из кармана остро пахнувший спичечный коробок и потряс его:

– Я должен зажечь спичку и бросить ее на землю… Знаешь, мне самому стало страшно, – с кривой улыбкой пояснил он. – Ну, сейчас, смотри! Смотри внимательно!

Фурман прижался к нему. Вовка зажег спичку и стал рассматривать траву перед собой.

– Сейчас он должен появиться… Я уже чувствую его приближение, – бормотал он. Спичка погасла.

– Давай убежим! – прошептал Фурман в последний раз.

– Он уже здесь, тихо! – Вовка чиркнул второй спичкой и, прикрывая ее ладонью, подождал, пока она загорится ровно. Потом он осторожно наклонился и опустил ее в траву. Резко выпрямившись, он быстро отступил на шаг, почти отскочил.

– Осторожно! Не шевелись!

Из травы стал подниматься дымок, там что-то слабо загорелось, и вдруг из-под земли со злобным ревом вылетело вверх густое красное пламя. Оно секунду, гудя, висело в воздухе и, как бы оглядевшись, в одно мгновение исчезло.

И Фурман, и Вова были в шоке. Фурман плакал.

– Здoрово, да? – произнес Вова. – Ты видел? Да не плачь, глупый, уже все кончилось. Он улетел!..

– Я не хотел!.. Ты меня заставил! Я все про тебя скажу!.. – бессильно плакал Фурман. Остановить его не удавалось, он порывался бежать в дом, и перед лицом возможных серьезных неприятностей Вовке в конце концов пришлось использовать последнее средство: он признался, что это он все устроил.

– Не было никакого джинна, я это придумал, там был порох! – убеждал он, но всхлипывающий Фурман ему не верил.

– Вот, смотри, видишь – тут дырка? – Вовка расправил траву и показал какую-то норку в земле. – Посмотри, не бойся. Там уже нет ничего!

Он стал разрывать землю вокруг этой норки и откопал грязную стеклянную банку.

– Вот, видишь? Я сюда пороху насыпал, а сверху бумагу. Когда она загорелась, порох взорвался. Здoрово ведь было?..

Фурман не верил, не понимал, но все же спросил, откуда порох.

– Дядя Миша мне как-то подарил несколько полных гильз, и я из них порох сюда насыпал, – неохотно объяснил Вовка. Но потом признался, что взял их без спросу: «Ну, тогда, помнишь?..»

– Понял теперь? Не будешь больше сопли распускать?

Шмыгнув носом, Фурман помотал головой.

– А почему же он так гудел? И так высоко?..

– Откуда я знаю – порох! Наверное, слишком много насыпал… Ну все, идем?

Они пошли к дому, и там Вова оставил Фурмана, напоследок со строгим презрением посмотрев на него.

Фурман задумчиво сидел на диване в светлой большой комнате. Два окна в ней выходили на улицу, а два других – одно было распахнуто – во двор. С улицы издалека доносилось цоканье каблуков, проехал насмешливый грузовик. Во дворе рядом с домом сильно шелестел клен, пискляво и отрывисто кричали несколько птиц. Один раз пробили большие настенные часы с маятником. В этой отчетливой тишине Фурман опять увидел и услышал, как в воздухе с гудением возникло мохнатое плотное огненное тело и как оно унеслось, а Фурман заметил, что небо изменилось. «Вовка – дурак, – подумал Фурман. – Зачем он это сделал?..»

3

На следующий день к истории с джинном бодро подключилась Таня.

– Не хочешь, не верь, – равнодушно предлагала она. – Я Вовке сразу сказала, что ты испугаешься, поэтому он и хотел тебя проверить с этим своим дурацким порохом… На самом-то деле настоящий джинн совсем не такой и увидеть его – совсем не так просто.

– А ты сама его тоже видела?

– Я-то? Видела… Пару раз.

– Ну, и какой он?

– А тебе-то зачем это знать? Ишь, какой хитрый! Ты же боишься!? Лучше не спрашивай, а то помрешь еще со страху – отвечай потом за тебя. Скажут еще: напугала бедного Сашку до смерти! Ха-ха-ха! – эти собственные шутки ей очень нравились. – Я-то его видела и – ничего, жива покуда. На самом деле, я тебе по секрету скажу, он вовсе не такой уж и страшный, как ты себе по сказкам, наверное, представляешь. Это ведь не самый главный джинн, а так, мелюзга какая-то – вроде тебя! – и она опять захохотала. – С большим-то джинном мы бы и сами побоялись связываться. Что мы, дураки, что ли?.. А этот ничего такого уж плохого сделать не может, у него для этого силенок пока маловато. Он только учится делать разные пакости. Так-то, по мелочи, он может навредить, конечно, – особенно если его обидеть или разозлить чем-нибудь… А впрочем, чего это я тебе все рассказываю? Тебе ж это ни к чему совсем знать, я и забыла. Ой, Сашка, заболталась я тут с тобой вконец!..

Фурман недоверчиво улыбался.

Ближе к вечеру Вовка вызвал его во двор и сказал:

– Ты извини, что я тебя так напугал… Тебе Таня, наверное, все объяснила? Ну, что я хотел тебя проверить?..

Фурман, сохраняя загадочно-обиженный вид, молча покивал.

– Знаешь, я себя чувствую немного виноватым… Потому что на самом деле как раз сегодня джинн исполнил одно мое желание и принес мне такую замечательную вещь – я его очень давно об этом просил, и вот, получил ее… Хочешь, чтобы мы уж совсем помирились и ты бы на меня больше не обижался, я одному тебе покажу эту вещь?

– А что это за вещь? – осторожно смягчаясь, спросил Фурман.

– Это драгоценность, очень древняя…

Из темного сарая Вовка, покопавшись, вынес что-то, завернутое в тряпку. Вещь оказалась большим старинного вида подсвечником. Он был немного помятым в некоторых местах, но все равно красивым.

– А зачем он тебе? – с легкой завистью удивился Фурман.

– Как зачем? Он же из настоящего золота! Знаешь, сколько такая старинная золотая вещь стоит?.. Она, наверное, вообще бесценна! Второго такого подсвечника нету, он единственный в мире! Ведь джинн достал его из прошлого!.. Ты что, думаешь, я тебя опять обманываю, что это не золото? Да ты потрогай, только не урони…

Подсвечник был тяжелый и по цвету красновато-золотистый.

– А почему он такой красный?

– Да ты видел когда-нибудь настоящее золото? – возмутился Вовка.

Фурман растерянно покачал головой.

– Ну так вот… Это – чистое золото, секрет его изготовления, наверное, давно утрачен. Ты, небось, думал, что золото должно быть желтым? А чистое золото, наоборот, как раз такое красноватое… Ладно, давай сюда. Ты иди домой, а я его спрячу обратно. Только ты никому не рассказывай!

Смущенный Фурман ушел, думая о том, чтo можно было бы купить на это золото. У крыльца он встретил Таню, которая мимоходом поинтересовалась:

– Ну что, видел, чего Вовка себе у джинна выпросил? Вот это вещь, да?.. Вроде дурак-дурак, а соображает иногда!..

Следующий день был сырым и холодным. Фурман ходил в резиновых сапогах, оставляя узорные следы на мокром песке.

– Сашка, слушай-ка, – подскочила к нему встревоженная Таня, – ты уже знаешь, что Вовка решил выкинуть свой подсвечник?! Говорит, он ему надоел. Совсем обалдел, наверное, от счастья. Иди-ка, поговори с ним сам. Может, сумеешь его отговорить…

– А зачем он мне? Возиться, продавать его… Еще спросят, откуда я его взял… Лучше я потом попрошу себе еще что-нибудь, с драгоценными камнями, – может, маме подарю на день рожденья, – объяснил Вовка. Но отдать подсвечник отказался: мол, дареное не дарят, сами для себя просите – а то джинн рассердится и перестанет исполнять желания.

Как они его ни упрашивали, он все ходил с подсвечником под курткой и думал вслух, куда бы его выкинуть, чтобы никто не нашел. Таня злилась:

– Вот дурак-то жадный, да? Ни себе, ни людям!..

Наконец Вовка придумал чудовищный способ избавиться от золотого подсвечника: он решил бросить его в дырку в туалете. Несмотря на мольбы прослезившегося Фурмана и отказ Тани присутствовать при этом преступлении, Вовка так и поступил, хвастливо заявив напоследок, что если ему понадобится, он может попросить у джинна сколько угодно еще более драгоценных вещей.

Фурман был потрясен и решил больше с Вовкой не водиться, о чем доверчиво сообщил Тане. Таня стала уговаривать его, чтобы он не расстраивался: мол, да мы сами лучше у джинна попросим, чтобы он вернул нам этот подсвечник… «Только чистым, конечно!» – не удержалась она, и они с Фурманом стали хохотать до слез. «А Вовке тогда – шиш с маслом достанется, раз он такой!» – решили они.

Все же, прежде чем просить что-либо у джинна, надо было с ним встретиться. Может, конечно, и будет немножко страшно – это же все-таки настоящий джинн, хотя и не очень могучий, – но ради исполнения желаний стоит потерпеть, верно?

В пыльном чулане Фурману показали маленький серебряный чайничек, в котором, как оказалось, и жил джинн. В чайнике он поселился добровольно, за неимением другого подходящего пристанища. Можно было даже приподнять крышечку и заглянуть в казавшийся пустым и необжитым сосуд – пока джинн куда-то улетал по своим делам. Все побаивались, что он вдруг вернется, и Вовка остался сторожить во дворе. Все обошлось, если не считать того, что Вовка пару раз врывался в чулан с криком «полундра!», пытаясь их напугать.

Вечером джинн вернулся в чайник, и встреча была назначена им на завтра, на после обеда, в беседке.

Серебряный чайничек был загодя осторожно перенесен в беседку и поставлен посреди старого качающегося стола из досок.

После обеда, поболтавшись минут пятнадцать по двору для отвлечения внимания взрослых, все четверо собрались в беседке, и каждый выбрал себе место за столом (при этом Фурмана загнали в угол, подальше от выхода). Фурман обратил внимание, что у присоединившегося к ним Бори было слегка недовольное выражение лица, как будто он не очень хотел во всем этом участвовать, но его уговорили. Таня, как всегда, была энергична, а Вова спокоен и сосредоточен.

– Ну, приступаем? – спросила Таня.

Перед тем как вызвать духа, требовалось ему помолиться. Фурман не знал, как это делается, и все долго учили его, как надо сидеть, как складывать перед грудью руки и какие слова повторять про себя. Пришлось остановиться на сокращенной формуле, поскольку «всю программу» Фурман никак не мог запомнить целиком. Наконец все снова расселись, но Фурману, благодаря Таниному заступничеству, разрешили отодвинуться подальше от чайника. Обстановка была торжественная и нервная. Все закрыли глаза и, опустив головы, как на всякий случай подглядел Фурман, что-то шептали про себя – молились.

– Ну все, Вовка, начинай! – скомандовала Таня.

– Подождите! А что будет? – вдруг вылез Фурман. – Я боюсь! Я не знаю, что я должен делать? Ведь я же в первый раз…

– Да, что ж это мы?! – сказала Таня. – Самое главное-то и забыли! Надо же Сашке все сперва объяснить как следует. А то он еще ничего не поймет, он же у нас тупой, ха-ха, и у него может сложиться совершенно превратное впечатление о том, что здесь происходит.

Фурману объяснили, что, во-первых, он должен сидеть смирно и не дергаться, пока все не закончится. «Ты смотри на кого-нибудь из нас, – посоветовала Таня. – Вон, на Борьку – он у нас отличник, знает, как надо себя вести, так что бери пример с него. – Боря поморщился. – Дальше будет вот что: сначала Вовка зажжет спичку и бросит ее в чайник».

– А-а!.. – заулыбался Фурман. – Я все это уже видел! Это все неправда, ты мне сама говорила. Там опять порох! Я так и знал, что вы меня обманываете…

Все были возмущены: да нет там никакого пороха! Да и вообще, нужен ты кому-нибудь, чтобы тебя, дурака, обманывать! Можешь уматывать, тебя тут никто не держит! Только давай побыстрее!.. – Они даже попытались выпихнуть Фурмана из беседки, но потом опять расселись и продолжили объяснения. Горящая спичка нужна потому, что джинн имеет огненную природу. Он же не может появиться, если ему просто сказать: «Эй, джинн, давай, выходи!» Он же не собака какая-нибудь, которая из будки вылезает, когда ее позовут. Он вообще слов не понимает и говорить на человеческом языке не может. Зато он может читать мысли. Но чтобы он появился, его нужно привлечь чем-то, что похоже на него самого, то есть огнем. Обычно, являясь людям, джинн выглядит как густое облако дыма, так что увидеть его подробно нелегко, надо всматриваться. Бояться нечего – по крайне мере сейчас – джинн хочет просто взглянуть на Фурмана, чтобы потом исполнить его тайное желание, которое Фурман должен успеть загадать во время этой встречи. Поэтому он должен быть очень собран и думать только о том, чего он хочет попросить у джинна. Если же Фурман испугается, то джинн просто сразу улетит и, обидевшись, возможно, вообще больше не станет исполнять их желания. Так что пусть Фурман не вздумает испортить им «малину»!

– Ну что, все понял, дурья башка? – завершила инструкции Таня. – Давай, Вовка, поехали! А то нас тут, того гляди, застукает кто-нибудь из взрослых – а мы тут джинна вызываем, понимаешь…

Все опять сосредоточенно посидели с закрытыми глазами. Потом Вова чиркнул спичкой и аккуратно вставил ее в носик серебряного чайника. Она тут же погасла. Все заволновались, и решено было, несмотря на риск, приподнять крышечку и бросить спичку прямо так, сверху. Джинну вся эта возня могла, естественно, не понравиться, но что делать…

Все постарались отодвинуться подальше от стола.

– Слушай, Вовка, ты уверен, что все правильно делаешь? А то сейчас как взлетим все на воздух…

– Спокуха! – сказал Вовка. – Может, и взлетим…

Одной рукой он приподнял крышечку, мягко положил внутрь горящую спичку и успел даже немного прикрыть отверстие. Фурман заметил внутри что-то серое, свернувшееся в комок.

– Ну, Сашка, держись! – громко прошептала Таня. Все отшатнулись и прищурились.

Из чайничка длинными тяжелыми струйками вытянулся какой-то желтоватый едкий дымок. Из-под крышки на миг высунулось маленькое грациозное пламя. Запах становился все сильнее, все сморщили носы. А дым быстро разрастался и густел, упираясь в потолок и заворачиваясь медленными клубами.

– Фу, ну и вонь!.. – произнес Боря.

– Да ты что, молчи, дурак! – оборвала его Таня. – Смотрите! Смотрите!

Клубы тяжело ворочались внутри странного извивающегося столба, нагнувшегося над столом. «Нет!» – крикнуло что-то в Фурмане, и он, не помня себя, но ощущая затылком погоню, выпрыгнул из беседки и куда-то побежал…

Очнулся он лежащим в огороде за самой дальней грядкой, у забора, головой к беседке. Тут же, пригибая головы и растерянно улыбаясь, были все остальные.

– Ты чего, совсем ошалел, что ли?! – сердито спросила Таня.

– Ну ты, Сашка, даешь!.. – покачал головой Вова.

– Чего ты так припустил-то? – поинтересовался Боря.

Все они лежали на земле рядком, как в окопе…

– Ты там правда увидел, что ли, кого-нибудь? Ну-ка, признавайся!

Фурман нервно пожал плечами. Говорить он пока не мог.

По просьбе Тани Вовка выглянул и сообщил, что там вроде бы никого не видно и дыма тоже. Все облегченно зашевелились и, рассматривая друг друга, стали смеяться над тем, как они быстро здесь все очутились, заразившись фурмановским страхом. Загадать желание Фурман, естественно, не успел, что послужило поводом для новых насмешек.

Впоследствии Боря убеждал его, что в чайнике находились куски засвеченной фотопленки – поэтому было так много дыма и такой запах. Фурман не возражал, но все это были «остатки», которые не могли объяснить того, что происходило. Что он, в конце концов, дыма, что ли, никогда не видел?

4

Вова сказал, что ему стало стыдно перед джинном за то, что он так обращается с его подарками, что он, конечно, совершенно напрасно зазнался и что он поэтому вчера попросил у джинна еще один подсвечник, такой же как был, без всяких драгоценностей. Что джинн и сделал. Фурман насмешливо предположил, что Вове пришлось лезть за своим «подарком» в туалет.

– Ты что, думаешь, я совсем «того»? Чтобы тебя попугать, полезу в говно?.. Ты что, правда так считаешь? Я на тебя тогда обижусь просто, и все.

Помирила их Таня. Недоверчиво рассмотрев подсвечник, Фурман убедился, что он немного отличается от первого: помят в других местах и блюдечко другой формы. У Фурмана тут же возник каверзный вопрос: а почему джинн подарил Вовке такую потрепанную вещь? Что он, не мог найти поновее чего-нибудь?

– По-твоему, он их из ювелирного магазина таскает, что ли? – ответил Вовка. – Эта вещь если и украдена где-нибудь, то из дворца персидского шаха, или принесена из Аравийской пустыни, из далекого прошлого… Видишь, на ней еще песок остался… Можно при случае спросить у джинна. Кстати, ты сам-то успел какое-нибудь желание загадать?

– Да Сашка так перепугался, что все на свете позабыл! У него, небось, только одно желание было: поскорее в землю закопаться в огороде… – посмеивалась Таня. – Ну, ничего, придется еще разок попробовать!

– Нет уж, спасибо, хватит! – сказал поумневший Фурман. – Не нужны мне ваши золотые подсвечники!..

Да-а, Сашка-то оказался крепким орешком… Но к концу лета, когда джинн совсем уже было собрался навсегда улететь на свою родину, в пустынную жаркую Аравию, Фурмана все же уломали. Как-то так получилось, что он хочет именно саблю, как у Вовки.

Боря к тому времени уже уехал, а джинн, покинув чайник, временно поселился во дворе, под заброшенной туалетной будкой, и по ночам сильно мерз там. Вообще, наши холодные края ему не годились.

Фурмана заставили произнести какие-то слова поблизости от старого туалета и попросить об исполнении своего тайного желания. А его робкие попытки пожелать чего-нибудь другого были сразу пресечены: мол, нет уж, поздно, дорогуша…

Получение сабли почему-то долго откладывалось – видимо, джинн выбирал в прошлом, какая получше. Даже Тане это надоело, и она стала выражать сомнения, не улетел ли уже наш друг совсем к чертовой матери в теплые края, плюнув на все ваши дурацкие желания…

Наконец торжественный момент все-таки наступил. Джинн не обманул, хотя у него были свои дела. Но поскольку это желание было самым последним, он на прощание, «на добрую память», так сказать, решил его обязательно исполнить.

Вовка вел последние переговоры с джинном на пустовавшем втором этаже, время от времени высовываясь с террасы и проверяя, что делают томящиеся внизу Таня и Фурман. «Осталась одна минута!» – глухо донесся Вовин голос. Фурман почувствовал приятное волнение, как перед днем рождения. Вдруг сверху из-за перил что-то вылетело и грохнулось на камни рядом с ними.

– Вовка! Ты чего, совсем охренел?! – задрала голову Таня. – Чуть не убил тут нас с Сашкой!

Вова, улыбаясь, смотрел на них сверху.

Упавший предмет был довольно странным. Во-первых, если уж на то пошло, это была вовсе не сабля, а скорее что-то вроде шпаги. Во-вторых, она была очень уж грубой: на тяжелый четырехгранный стержень, кое-где покрытый слоем ржавчины, было насажено нечто, напоминающее крышку от консервной банки – по краям даже сохранились следы от открывалки. Располагавшаяся за этим жалким кружком рукоять была плотно и даже не без «художества» обмотана толстым слоем синей изоляционной ленты.

– Ну что, Сашка, доволен, наконец? Получил, что хотел? – спросила Таня.

В общем, Фурману было понятно, что эту «саблю» смастерил Вова из подручных материалов. Даже если джинн очень спешил, он мог бы найти что-нибудь получше… На это Таня сказала, что, мол, какая разница – сабля как сабля, или шпага как шпага, – даже если и Вовка, что с того? Надо ему за это спасибо сказать, а не ворчать. Что ж, тебе какой-то захудалый джинн дороже брата, что ли?..

Фурман Вову поблагодарил. А Таня ему потом рассказала по секрету про подсвечники, что их на самом деле было два, очень похожих; нашли они их как-то в чулане, там же, где и чайник, и дурак Вовка по-настоящему один из них бросил в туалет, чтобы Фурман поверил в могущество джинна. Таня его отговаривала, да и подсвечник ей было жалко, хотя он, конечно, никакой не золотой, а медный, но все равно старинный и красивый. Кстати, чайник – тот, может, и взаправду из серебра, кто ж его знает… А был джинн или не был, тоже не разберешь – может, он и был, да только совсем не так, как они думали. И вообще-то, по ее личному мнению, с джиннами лучше не связываться, так что, если он и улетел отсюда наконец, так и слава богу.

Прощай, победитель

1

Старая 182-я школа стояла в проходных дворах между Каляевской и Косым переулком. Боря утверждал, что дворами до школы можно дойти ровно за семь минут – быстрым Бориным шагом, конечно. Но водить Фурмана ему так и не доверили.

Пожилую фурмановскую учительницу звали Любовь Захаровна. У нее было широкое румяное лицо с тяжелым подбородком, маленькие голубые глазки и густые волосы пшеничного цвета. В своем 1 «А» Фурман с радостью обнаружил человек шесть старых знакомых из детсадовской группы.

В хорошо проветренном классе на втором этаже всем поначалу разрешили сесть кто куда хочет. Фурман, скромно демонстрируя готовность учиться, сел на первую парту в среднем ряду с одним из детсадовских приятелей. Пока все, осваиваясь, стучали крышками свежевыкрашенных парт, Любовь Захаровна раздала каждому по несколько больших листов бумаги и затем, хлопнув три раза в ладоши и спокойно собрав общее внимание, предложила для знакомства нарисовать что-либо на свободную тему, кому что больше нравится. Говорила она очень отчетливо, с необычной твердостью выделяя шипящие и звонко подчеркивая окончания.

Девочки тут же принялись рисовать осень, цветочки и принцесс; мальчики, склонив головы набок и высунув языки, вскоре увлеклись войной, автомобилями и летним отдыхом в деревне. Фурман некоторое время размышлял и примеривался, а потом быстро закалякал цветными карандашами весь лист: получилось что-то вроде джунглей с парой таинственных, притягивающих внимание мест. Прием этот Фурман освоил недавно, когда, со злобной тщательностью замалевав кисточкой не получившийся акварельный рисунок, неожиданно вызвал у всех домашних благосклонный интерес, а Боря за ужином даже развил целую теорию по поводу такого «малевания».

Закончив с этим и с мягким высокомерием мастера ответив на опасливое недоумение соседа по парте, Фурман все же решил показать себя и с другой стороны. На следующем листе он простым карандашом стал набрасывать картину под названием «Приказ командира» – что-то из жизни партизанского отряда времен Гражданской войны. Тут было множество разных живописных подробностей и в облаках и на земле, но один из всадников почему-то оказался развернут в очень сложном ракурсе – пришлось его несколько раз стирать подчистую вместе с лошадью и начинать заново. Реплики, которыми обменивались герои, выходили у них изо рта в виде сильно раздутых мешочков с печатными буквами.

Неторопливо обходя ряды, Любовь Захаровна приблизилась к Фурману. Она уважительно глянула на находящийся в работе «Приказ командира» и указала на ошибку в одном из мешочков со словами. Фурман расстроился: он же хотел показать, что умеет писать… «Ну, это не страшно, – успокоила его Любовь Захаровна. – Ты ведь и пришел сюда затем, чтобы учиться?» Потом она попросила разрешения взглянуть на первый рисунок и была слегка удивлена: «А это что у тебя такое?» Фурман нехотя вздохнул: «Так – абстракция… – «Ого! – Любовь Захаровна была искренне потрясена. – Мой хороший, откуда же тебе известно значение этого слова?!» Растерявшись, Фурман признался, что от брата. «Он у тебя художник?» – «Нет, он учится тоже в этой школе. Я что-то неправильно сказал?..» – «Нет-нет, все правильно, ты молодец, – успокоила его Любовь Захаровна. – Работай дальше, у тебя пока неплохо получается!» – И она перешла к следующей парте.

Постепенно Любовь Захаровна всех пересадила, и Фурман оказался в том же среднем ряду, но уже на третьей парте, рядом с угловатой и недоверчивой Леной Тониной, носившей маленькие уродливые очки в толстой оправе.

Фурману очень нравились аккуратно завершенные, исполненные простого достоинства тельца знаков, которые выводила в тетради и на доске Любовь Захаровна: мягкая точечка – завиток, нажим – волосок, выманивание хвостика – плавное соединение… Следя за ее старчески полноватой, властной рукой, Фурман одновременно почти всегда видел перед собой тугие короткие косички с изредка меняющимися лентами, пригревшееся существо ушка и легко краснеющую щеку тихой прилежной девочки, сидевшей слева на второй парте. Когда к этой девочке кто-то обращался, ее лицо мгновенно пунцово вспыхивало, а серо-голубые глаза заволакивались то ли испуганным напряжением понять, чего от нее хотят, то ли просто отчаянным стеснением. Училась она всегда только на «отлично» и, хотя никакими особыми талантами больше не выделялась, весной именно ее и Фурмана назначили нести колокольчик на общешкольном празднике последнего звонка и вести выпускные классы на их последний урок.

Играл оркестр, все гудело и двигалось, у многих в глазах стояли слезы; Фурман смущенно и бережно держал в своей заледеневшей от волнения руке горячую мокрую ладошку своей спутницы, чувствуя, как она испуганно вздрагивает время от времени. Фурман даже старался не смотреть на нее…

Вместе с выпускниками из школы уходил «на повышение» и ее директор Генрих Абрамович Трайнин – высокий смуглый мужчина в затемненных очках, обладавший красивым «дикторским» басом. Генрих Абрамович вел в старших классах историю, поэтому через Борю Фурман был в курсе происходящих в школе событий. Огорченно покачивая головой, Боря говорил дома, что теперь, с уходом Генриха, школа начнет разваливаться и все хорошие учителя из нее разбегутся. «Не каркай раньше времени!» – останавливала Борю мама…

Звонящего в колокольчик Фурмана подхватил огромный рыжий одиннадцатиклассник и одним движением посадил его к себе на плечи. Другой высокий парень поднял на руки тихо ахнувшую и побледневшую фурмановскую девочку, и их во главе всей колонны понесли куда-то на верхние этажи, в классные кабинеты выпускников. Там взрослые тети в школьной форме одаривали Фурмана шоколадками, щекотали, прижимали к себе и хором рыдали. И только заглянувшая в кабинет завуч спасла его, наконец…

Осенью выяснилось, что новым директором школы стала мама одного из фурмановских одноклассников, Пашки Королькова. Правда, фамилия у директрисы была другая, чем у Пашки. На осторожные расспросы Пашка отвечал, что она мама как мама, а больше ему ничего не известно.

Внимание Фурмана к молчаливой девочке, снова занявшей свое место на второй парте, проявлялось теперь на новых уроках ритмики, когда во время разучивания танцев Фурман постоянно стремился оказаться с нею в паре.

Однажды кудрявый красавчик Мишка Николаев вдруг подошел к ней первый и пол-урока танцевал с нею. Она казалась все такой же старательно отрешенной и краснела, как всегда. Фурман был взбешен этим бессмысленным поступком Николы и готовился на перемене бросить ему вызов, хотя и сомневался в своей победе. Но потом Никола оставил девочку одну, и Фурман, снова сойдясь с ней, всех простил. Сама девочка, судя по всему, почти не заметила смену партнеров. А Фурман от волнения вскоре споткнулся и чуть не уронил ее. Еще сильнее покраснев, она лишь мельком взглянула, на ногах ли он и способен ли исполнять движения дальше.

Девочка эта часто и подолгу болела, и после зимних каникул ее привычно пустовавшее место вдруг оказалось занято кем-то другим. При выяснении последовала ссылка на Любовь Захаровну. На большой перемене Фурман решился подойти к учительнице и, как бы между делом, спросил, скоро ли выйдет та девочка. Любовь Захаровна даже не сразу поняла, о ком он говорит, и потом как-то слишком холодно, как ему показалось, объяснила, что эта семья куда-то переехала, и девочку перевели в другую школу. «А в какую?» – разом ослабев, все же рискнул перейти границы Фурман. «А зачем тебе?» – подняла голову от тетрадей Любовь Захаровна. «Так просто…» – «Мне это неизвестно», – и разговор закончился.

За эти полтора года многие из их класса вот так же тихо и бесследно исчезли. К двоим из них, «приличным мальчикам», как говорила фурмановская бабушка, он даже успел сходить на день рождения. Пораженный внезапным исчезновением своей девочки, Фурман в тот день стал вспоминать и всех остальных, кто исчез. Он даже стал расспрашивать приятелей, помнят ли они, что у них в классе учился такой-то, например. Припоминалось смутно. Но, похоже, никто кроме него не только не заметил исчезновения легко краснеющей девочки, но и вообще не помнил, что она была здесь.

2

В марте по классу прокатилась волна слухов, что Любовь Захаровна работает с ними последний год: новая директриса хочет, чтобы она ушла на пенсию. Среди родителей шли какие-то полутаинственные переговоры, все были огорчены, даже ходили куда-то, но вроде бы безрезультатно. Детское недовольство коснулось ни в чем не повинного, конечно, Пашки Королькова, хотя он и поклялся, что тоже не представляет своей дальнейшей жизни без Любови Захаровны.

На одной из переменок встревоженная толкучка делегировала троих отличников узнать о том, что происходит, и о будущем у самой Любови Захаровны. Не удивившись их приходу, она отвечала со спокойной уклончивостью: мол, что ж, она действительно уже не молода, они могли бы это заметить, и по закону она давно имеет право уйти на пенсию. Но она взяла их класс, который в любом случае будет для нее последним, считая, что у нее вполне хватит сил довести их до конца начальной школы. И она продолжает так считать. Возможно, кому-то кажется, что она уже выдохлась и ей пора уходить, но пока все это только пустые разговоры, окончательно ничего еще не решено, и она по-прежнему остается их учительницей. Выйдя в коридор, отличники не то чтобы развеяли общую тревогу, но просто всем стало понятно, что происходящее меньше всего зависит от них и в случае чего никто их мнения спрашивать не будет.

В самом конце мая, в последний день учебы, у двух вторых классов вместо уроков проводилось спортивное соревнование в соседнем детском парке. Для Фурмана этот день получился особенно суматошным, потому что с утра его опять – небывалый случай! – назначили нести колокольчик на церемонии последнего звонка для выпускных классов. На этот раз – в паре с малюсенькой первоклассницей, которая вся сияла от счастья. Повторение торжественной процедуры опьянило Фурмана, и он, глупо и покровительственно посмеиваясь, несколько раз сворачивал с колонной выпускников не туда куда надо, что вызывало всеобщий нервный хохот и путаницу. Только новая директриса в своих золотых очочках и с всегдашними тетрадочками, прижатыми к груди, улыбалась с плохо скрываемым раздражением. Было очень заметно, что все относятся к ней совсем иначе, чем к приглашенному на этот праздник прежнему директору, Генриху Абрамовичу, вокруг которого все время сбивалась радостная кучка учителей и учеников.

Нынешние выпускники были помельче предыдущих и наверх на руках отнесли только маленькую первоклашку, а Фурману пришлось идти своими ногами. В кабинете десятого класса сидели только три девушки, у одной из них был очень мрачный вид, и две другие в основном занимались ею. Вместо шоколадок Фурману предложили какое-то одинокое яблоко. Вскоре в кабинет зашел очень веселый парень, удивившийся, что они тут сидят с такими смурными рожами, когда у всех вокруг праздник. «А чему ты радуешься-то?..» – презрительно спросила его мрачная девушка. «Как чему? – Все! Свобода!.. Вот, хотите выпить за это шампанского?» – парень с таинственной улыбкой вдруг достал из внутреннего кармана уже наполовину пустую большую бутылку и дружески протянул им. Посмотрев друг на друга странными взглядами, девушки отказались, а мрачная, сидевшая рядом с Фурманом, молча уперла глаза в пол. «А, ну как хотите… Тогда я один!» – парень, поковырявшись, вытащил пробку и с запрокинутой головой сделал несколько больших глотков. «Как ты можешь, скотина, – в школе…» – вдруг процедила мрачная девушка. Подруги принялись ее успокаивать, парень тоже попытался сказать что-то, но она вдруг заорала: «Убирайся отсюда, подонок!» – и разрыдалась. Парень сразу ушел с исказившимся лицом, да и Фурману пора было бежать на соревнования. Никто его не удерживал.

Внизу в раздевалке Фурмана ждал дедушка с физкультурной формой. Проблема была в том, что сразу после соревнований Любовь Захаровна собиралась повести их еще куда-то и попросила одеться покрасивее. Поэтому у дедушки в сумке было еще два свертка: в одном лежал костюмчик темно-изумрудного цвета с плоскими золотыми пуговицами, а в другом – «приличные» сандалии. Все это Фурману пришлось бы тащить с собой в парк, и от сандалий он с торопливым возмущением отказался, решив, что сойдут и кеды. «Ну, как знаешь!..» – дедушке тоже надоело его уговаривать, и Фурман, переодевшись за дверью в спортивную майку и трусы, схватил сверток с костюмом и побежал в парк.

Сначала на огороженной металлической сеткой площадке надо было бросать теннисные мячи на дальность. Свой довольно средний результат Фурман воспринял как должное: руки у него были слабоваты. Потом на другой площадке он вполне прилично прыгнул в длину и направился к главной аллее, где как раз уже начались забеги на 60 метров на время. На уроках физкультуры, которые до недавнего открытия нового спортивного зала проводились в школьном коридоре на первом этаже, они обычно бегали на 30 метров, поэтому теперь сильные бегуны из обоих классов задумчиво примеривались к незнакомой дистанции и совершали пробежки на тихой скорости, пытаясь уловить ее особенный ритм.

Когда Фурман подошел к месту старта, оказалось, что все те, с кем ему хотелось бы бежать вместе, уже распределены по тройкам, и ему осталось только согласиться на предложенного напарника – крупного лохматого мальчишку из «бэшек». Они пожали друг другу руки и тоже, примериваясь, неторопливо сбегали туда и обратно по краю дорожки. Глинистая земля аллеи была сверху присыпана слежавшимся мелким гравием, кое-где еще стояли небольшие лужицы после вчерашнего дождя.

Любовь Захаровна в летнем платье и с сумочкой стояла на газоне возле деревьев и была странно похожа на всех прогуливавшихся в парке бабушек. Оживленно уцепившись глазами за Фурмана и чуть притормозив его каким-то потерянным жестом, она крикнула, чтобы он был поаккуратней и помнил, что им еще кое-что предстоит. Фурман на ходу кивнул. Он озабоченно наблюдал, как бегут другие.

Старт давал учитель физкультуры, голубоглазый черноволосый атлет Александр Борисович Калмановский. Говорили, что он – мастер спорта по вольной борьбе. Калмановский постоянно всех поддевал, а Фурмана называл не иначе как «комиссаром Фурмановым». При этом все хором смеялись, а сам Фурман привычно улыбался. На финише стоял второй физкультурник, Леонид Иванович, бывший волейболист – высокий, но рыхлый и немного вялый. Оба учителя были в синих спортивных костюмах, с висевшими на груди свистками и секундомерами.

Большинство девчонок и неумелые начинали бег с так называемого высокого старта, то есть стоя, а серьезные соперники – с низкого, присев и упершись ногами в подставленные друзьями кеды. Пока среднее время было чуть больше 11 секунд.

Фурмана затрясло от волнения, он даже зубами пощелкивал. У тех, кто уже пробежал и вернулся, лица были какими-то расслабленно покорными. Они рассказывали, что гравий на старте скользит под ногой, а где-то посередине дистанции начинаешь задыхаться и тут должно открыться «второе дыхание». Многие жаловались, что втроем бежать тесно и кто-то все время подрезает дорогу; один раз из-за этого чуть не дошло до драки.

Калмановский велел Фурману готовиться, и он подставил ноги для опоры «своему» из той тройки, которая должна была бежать сейчас. Вкапываясь носками кед в землю и прилаживаясь пятками на подставленные ноги, все трое нервно посмеивались. По команде «внимание!» они на секунду зависли на полосе и тут же сорвались. «Фальшстарт!..» – нестройным хором сказали все вокруг.

Троица убежала довольно далеко. Вся подготовка повторилась сначала, три задницы поднялись, и тут же одна из них опять вылетела вперед без команды. На этот раз все смеялись, а Калмановский холодно предупредил, что у них последняя попытка. Поэтому, когда он в тишине сказал «марш!», все трое еще мгновение дружно повисели в воздухе, а уж потом рванули, сильно наступив на подставленные помощниками ноги. Помчались они хорошо… Было видно, как они толкаются, не давая никому вырваться вперед. Фурман подумал, что ему-то вдвоем с этим амбалом хоть тесно не будет. Все же он на всякий случай грубо предупредил своего партнера, чтобы он не вздумал залезать на фурмановскую дорожку. Тот насмешливо оглядел мелкого Фурмана и легонько подтолкнул его к старту: «Давай-давай…» Резко сбросив его руку, Фурман стал готовиться: перешнуровал потуже кеды, выбил ямку и оперся на подставленные ноги. Замерев в неустойчивой позе, он почему-то так и не услышал команды и с растерянной злобой рванулся вслед за уходящей спиной, проехавшись ладонями по гравию. Это, конечно, был фальшстарт по вине здорового дурака.

Рассматривая поцарапанные ладони и демонстративно морщась, Фурман вернулся на черту. Он уже приготовился к тому, что они опять не побегут, и поэтому чуть-чуть запоздал на старте, в первые же мгновения бега оказавшись вторым. Ойкнув про себя и стиснув зубы, Фурман нажал изо всех сил. Сначала ноги его были как деревянные, но когда он вырвался вперед и полетел дальше, его тело достигло какого-то нужного ему ровного напряжения и заработало гулко и радостно, точно запело. Несясь, он чуть передвинул глаза вправо, и к нему, крупно вздрагивая, приблизился застывший старик в коричневом пиджаке и в шляпе, мелькнула детская коляска, лужа, грязно-белая гипсовая ваза, а потом Фурман вдруг на секунду встретил бесконечно печальный, но заостренно бодрящийся взгляд Любови Захаровны. Проскочив ее, Фурман как бы ощутил себя со стороны: нелепо оскаленное лицо, разлетевшиеся волосы, маленький комок тела с молотящими ногами в тяжелых кедах, – и им овладело насмешливое равнодушие к себе, внутренне он уже остановился. Но впереди вдоль аллеи стояли что-то кричащие и машущие руками девчонки из обоих классов. «Второе дыхание!» – лопнуло в голове у Фурмана, и он, подобравшись, помчался с упругой силой, отрываясь от близкого топота.

– Фурман, давай, жми!!! – выкрикнуло, разом слепившись и улетев, знакомое лицо, а на другой стороне «те» уважительно примолкли, и Фурман, уже весь содрогаясь от напряжения, пошел на финиш. Он проскочил его с тяжело выгнутой шеей и отрывающимися ногами… Все! Перед глазами быстро вертелись огненные круги, в груди торчал кол, коленки сами собой дергались.

– Фурман: десять и две, – сказал, еще раз взглянув на секундомер, Леонид Иванович. – Пока – лучший результат.

Прихрамывая и со сдержанным счастьем поглядывая вокруг, Фурман пошел обратно. Девчонки из «Б» застенчиво улыбнулись ему, а свои на другой стороне хором крикнули: «Фурман молодец!» Мимо с тупыми красными лицами протопала последняя пара бегунов. Одиноко стоящая Любовь Захаровна сделала ему похвально-приветственный жест, а женщину с коляской и ветерана войны он обогнал уже почти у самого места старта.

Фурмановское время так и осталось лучшим: следующим было 10 и 9 у кого-то из «бэшек». Теперь предстояла эстафета на большой круглой площадке. Дело было серьезное, бежать должны были самые лучшие. Мальчишки из «А» уже почти все распределили, но тут вмешалась Любовь Захаровна. Она вдруг потребовала, чтобы Фурман воздержался от участия в эстафете, так как он и так уже победил один раз, а ему еще надо сохранить силы. Все молчали и отводили глаза, а Фурман был просто в ярости. Сдерживаясь, он коротко объяснил, что не может не бежать, это же честь класса! Ребята поддержали его. «Но ты ведь еще собираешься принять участие в футбольном матче? – Любовь Захаровна была явно огорчена этим единодушным напором. – Согласие у тебя просто может не хватить сил на все сразу. Поэтому я прошу тебя пропустить это состязание». «Да хватит у меня сил! Что тут такого? Подумаешь, пробежаться немного!..» – возмущенно возражал Фурман. Видя, что он не хочет понимать ее, Любовь Захаровна растерянно задумалась, а потом неловко попросила у всех разрешения поговорить с Фурманом наедине.

– Сашенька, друг мой, ты разве не понимаешь, почему я так говорю? – спросила она, чуть наклонившись и заглядывая ему в глаза.

Фурман неохотно кивнул и отвел взгляд: наверно, понимаю, но я не согласен!..

Распрямившись, она задумчиво сказала: «Нет, я вижу, что ты все-таки не понимаешь. Хотя это и странно… Ну хорошо. Тогда я, пожалуй, должна буду раскрыть тебе один секрет – если, конечно, это еще является для тебя секретом… – Она помолчала. – Но все равно, сегодня это уже можно сделать. Обстоятельства моей жизни ныне так сложились, что я должна вас оставить – мне предложено с почетом уйти на пенсию. Пока я могла, я сопротивлялась этому решению. И не я одна просила дать мне возможность доучить вас. Но… у нас ничего не получилось – решение о моем уходе принято на очень высоком уровне… Ты понимаешь, о чем я говорю? – Фурман мрачно кивнул. – Но ты еще не знал об этом? – Он помотал головой. – Ну вот. Поэтому сегодня, мой мальчик, я с вами в последний раз вместе. – Она сжала губы, и они оба посмотрели на шепчущихся и осторожно улыбающихся мальчишек, которые еще ни о чем таком не подозревали. – Вот так. Но я тебе скажу еще кое-что, – снова чуть наклонилась к нему Любовь Захаровна. – Тебе должно быть хорошо известно, что в твоем классе у меня нет и никогда не было каких-то «любимчиков». Никто меня не сможет упрекнуть в том, что к кому-то из вас я относилась как-то по-особому, предъявляла какой-то особый счет, – разве что больше требовала с сильных учеников… Ты согласен со мной?.. Но, тем не менее, в твоем классе есть трое учеников, расстаться с которыми мне особенно тяжело. Ты умный мальчик – я надеюсь, ты догадываешься, кто эти трое, так?» Фурман не хотел догадываться, да и вообще вся эта ситуация была из ряда вон выходящей… «Ну что ж, возможно, ты и в этом прав – но это уже неважно. Этих троих учеников: тебя, Павлика Королькова и Иру Медведеву – я пригласила сегодня, чтобы отметить этот последний день, когда я еще нахожусь с вами в качестве вашей учительницы. Я хочу повести вас… куда именно – пусть это пока останется для вас сюрпризом. Но мне нужно, чтобы ты при этом чувствовал себя нормально и не был слишком усталым. Поверь, я отлично понимаю твои чувства и ценю твое желание защитить честь своего класса. По правде сказать, я даже не предполагала, что это у тебя так хорошо получается. Что ж, я еще раз убеждаюсь, что не ошиблась в тебе: ты замечательный мальчик… Ну вот, теперь тебе известно все. Давай-ка мы сделаем так: я уже поняла, как трудно для тебя отказаться от участия в этой эстафете – здесь может быть задета твоя честь, поэтому тебе, конечно, нужно сейчас бежать. Но и ты должен пойти мне навстречу: ты обещаешь мне, что после окончания эстафеты мы уйдем. Я думаю, что на футболе они как-нибудь обойдутся и без тебя. Договорились?»

Накопившиеся в Фурмане тяжелейшие для всех известия делали всякий торг неуместным, и он только кивнул.

– Ну, а теперь иди и сообщи, о чем мы с тобой договорились, – с какой-то странной усмешкой сказала Любовь Захаровна.

– А можно сказать, что вы… уходите от нас? – замявшись, уточнил Фурман.

– Ты можешь поступить так, как считаешь нужным, – твердо ответила Любовь Захаровна. – Только, конечно, не говори, что мы идем куда-то. Ах да, тебе ведь потребуется как-то объяснить свой уход… Ну, придумай сам что-нибудь, соври один раз – в виде исключения я тебе разрешаю это сделать. Встретимся в школе. – И Любовь Захаровна, повернувшись, как ни в чем не бывало пошла куда-то.

Через пару минут собрался весь класс, и Фурман сообщил, что Любовь Захаровна «уже точно» уходит от них. Что будет дальше, никто не знал. Высказывались мрачнейшие предположения, что класс теперь будет расформирован. Идея написать письмо какому-нибудь начальнику вызвала нервный смех. Многие были на грани слез. Общая ненависть сосредоточилась на новой директрисе, маме Пашки Королькова, и кто-то даже предложил как следует покалечить его или, на крайний случай, просто избить. Сам Пашка, с искаженным лицом, громко сопя, молчал, а потом отчаянно выкрикнул, что пусть про него думают что хотят, но обзывать свою мать он не позволит и готов ответить на вызов любого. «Каждый порядочный человек так бы поступил на моем месте!» – со слезами взвизгнул Пашка и отбежал за деревья. Все были смущены его нелепым благородством, и Фурман сказал, что к Пашке все это уж точно не имеет никакого отношения, и он, конечно, совершенно прав, защищая свою мать от оскорблений и считая, что так поступал бы на его месте каждый из них… Пашку вернули, но вопрос «что ж теперь делать?» обессмысливающе повис над ними, и всем вдруг стало очень скучно и почему-то холодно. «Надо теперь этих козлов “бэшек” просто разгромить! А то эту их дуру-училку почему-то никто не трогает, а нашу Любовь Захаровну выгоняют…» – со злой обидой произнес кто-то из мальчишек, и это всех немного развеселило.

По дороге к площадке парни из «Б», следившие издали за их странными совещаниями, осторожно поинтересовались, что произошло. Получив короткое объяснение, они с мрачным сочувствием покивали головами и пошли передать это своим.

Девчонки из фурмановского класса легко выиграли свою эстафету, а у мальчишек состязание получилось более напряженным. На первом же этапе «бэшки» вышли вперед, и даже Фурман, который бежал в третьем забеге, так и не сумел догнать своего противника, хотя разрыв между ними все же и не увеличился. Огорченный Фурман ощущал, что слишком перевозбудился перед стартом. Но на последних двух кругах ребята бежали просто как львы и все-таки вырвали победу. Они ликовали вдвойне – это ведь была еще и как бы месть за Любовь Захаровну… Когда эстафета закончилась, они бросились к ней с изъявлениями своей преданности, но не знали толком, что сказать. Так и распрощались. Мальчишки жалели, что Фурман уходит, но что тут сделаешь – надо идти, раз Любовь Захаровна просила… Врать и придумывать он не стал: все это было слишком печально для всех.

Придя в класс, Фурман увидел там только Любовь Захаровну – оказалось, он единственный, кто догадался захватить с собой парадную одежду; остальные пошли домой переодеваться. Тут Любовь Захаровна заметила, что у Фурмана на ногах кеды, и изменилась в лице. «Как же так, Сашенька?! Это не годится! Я же просила быть понаряднее! Немедленно беги домой и, пожалуйста, попроси, чтобы тебе подыскали что-нибудь более приличное чем то, что у тебя сейчас на ногах».

Ворвавшись домой, Фурман вызвал огорченный переполох – ведь дедушка специально носил ему другие туфли, а он отказался!..

Когда Фурман, запыхавшись, вернулся в школу, его уже все ждали. И Пашка, и Ирка Медведева были довольно красиво одеты, аккуратно причесаны и слегка смущены своим положением избранников. Как бы то ни было, но именно с ними тремя Любовь Захаровна захотела проститься как-то по-особому и, значит, что-то такое в каждом из них было, пусть и непонятное им самим; и это наполняло их печальной гордостью.

Вообще-то они думали, что Любовь Захаровна пригласит их к себе домой, но она повезла их в большое взрослое кафе-мороженое на улице Горького. Там они поднялись на второй этаж, и официантка усадила их за отдельный столик, хотя вокруг было полно народу. Фурман чувствовал себя очень стесненно и с трудом осилил два из трех больших шариков сливочно-шоколадного мороженого, облитого вареньем. Любовь Захаровна все не могла поверить, что он так и оставит целую треть своей порции. Пашка и Ирка спокойно расправились с содержимым своих металлических вазочек, а Фурман все вертел головой и с тупой настороженностью поглядывал вокруг. Его слегка подташнивало.

Из кафе они вернулись в уже опустевшую школу и там попрощались окончательно. Напоследок Любовь Захаровна с улыбкой вручила им по небольшому пакетику, предупредив, что там лежат подарки, которые лучше рассмотреть дома, а потом впервые поцеловала каждого. Тут у нее в глазах появились слезы, и дети, встревожившись и засмущавшись, ушли.

Дома Фурман с некоторым удивлением и даже легким разочарованием высыпал из пакета Любовь Захаровны малюсенькую лохматую собачку, которая могла подпрыгивать на растягивающейся резинке, шоколадку «Аленка» и книжку «Корейские народные сказки». В книжке он обнаружил согнутый вдвое тетрадный листок с какой-то загадочной запиской – в каждом слове там были пропущенные буквы, на месте которых стояли крупные точки:

Д р • г • м • и л • б • м • м • б • л • вн • к •

Л б • вь з • а!

П л • б • шь и к • зл •!

Л б • вь З • х • р • вн •

Внизу была дата.

Сказки оказались не очень интересные, а первую часть записки Фурман так и не смог расшифровать до прихода мамы. Прочтя, мама расхохоталась, а Фурман от неожиданности покраснел и даже обиделся на Любовь Захаровну.

– Да что ты, глупенький!.. – сказала мама, продолжая улыбаться.

Курортник

1

Каждое лето родители с Борей выезжали то на черноморские курорты, то в Прибалтику, оставляя маленького Фурмана с бабушкой и дедушкой в Удельной или отправляя его на дачу с детским садом. Перед тем как Фурман пошел в первый класс, его решили взять с собой. Впрочем, выбора и не было, поскольку бабушка еще осенью, неудачно упав на улице, сломала ногу, почти всю зиму провела в больнице и к лету только-только начала выходить с палочкой на прогулки – о том, чтобы оставить на нее Фурмана, не могло быть и речи. А районный детский сад, в который Фурмана перевели чуть больше года назад, своей дачи не имел.

На первый раз решено было поехать с Фурманом в Палангу – все-таки на юге было слишком жарко, а в Паланге уже два лета подряд жили у хорошей хозяйки, державшей свою корову, и многие вопросы при этом варианте сразу бы отпали. С хозяйкой заблаговременно списались, необычная ночь в мягко раскачивающемся и бессонно шумящем поезде прошла без особых приключений, и вот уже они идут по окраинной, деревенского вида улице Жвею – все вещи оставлены в заполненной кроватями комнате на втором этаже, а впереди – Балтийское море. Боря рассказывает о том, что Фурману предстоит увидеть через несколько шагов, он все тут уже знает, и Фурман требует, чтобы он замолчал: мол, я сам все увижу. Улица Жвею плавно переходит в лесную просеку. Слева сплошной пушистой стеной стоят на песке молоденькие, полные силы длинноиглые сосенки. Справа сосны уже постарше и растут пореже, а серый песок под ними густо усыпан пожелтевшей хвоей. Но где же, наконец, море?

За внезапно оканчивающимся лесом оказывается полоса песчаных горок-дюн с торчащими повсюду высокими острыми перьями какой-то травы. Денек и так не из жарких, а тут еще задул сильный холодный ветер, и мама велит Фурману застегнуться доверху. Дорожка между дюнами выложена щитами из плотно сбитых маленьких дощечек, кое-где почти совсем занесенными мелким бледным песком. Не в силах больше сдерживаться, Фурман бежит, и через пару мгновений вдруг открывается – в самом деле море. Бескрайнее с той стороны. И небо даже немного приплющивается над этим откровенным самостоятельным занятым своими делами простором. Но кажется, небу это только в радость, оно сверкает. А в огромности моря есть такая понятная всему телу древняя свежесть, что, постояв рядом с ним несколько минут, уже можно отправляться обратно в Москву – потому что весь «отдых» уже совершился и чего же может быть больше, чем эта встреча…

Увидев у накатывающей кромки живой воды груды коричневато-зеленых водорослей, выброшенных волнами, Фурман тут же кидается к ним в поисках янтаря – ведь Боря столько рассказывал ему в Москве про драгоценные россыпи, валяющиеся на берегу… Неопрятные мохнатые водоросли, больше похожие на тряпки с помойки, пахнут чем-то кисловато-острым – этот запах сразу проникает под лоб и возбуждает там неприятную стоячую пустоту. А на пальцах, как скоро обнаруживает Фурман, остаются неоттирающиеся темно-рыжие пятна. Ему объясняют что-то не до конца понятное: что водоросли пахнут и пачкаются йодом, а кусочки янтаря если и попадаются, то очень мелкие, да и то только после сильного шторма. «Значит, Борька все наврал!» – делает Фурман вызывающий вывод и, поскольку он продолжает на этом настаивать, ему приходится быстро убегать по сырому холодному песку…

На третий день, уже немного освоившись, Фурман, Боря и их новый сосед Саша Баранов, Борин ровесник, сидели на верхних ступеньках крутой деревянной лестницы, которая, плавно заворачивая, вела на первый этаж их дома, почти к самой входной двери. Все прочие многочисленные жильцы пользовались какими-то другими дверями. Саша Баранов угостил Фурманов семечками и, поплевывая, углубился в обсуждение с Борей каких-то научно-фантастических книжек. Выждав для приличия, Фурман поднялся, деловито сунул под мышку своего потертого московского медвежонка и объявил: «Я пошел». «Ну, что ж, давай», – согласился Саша, освобождая дорогу, а Боря с привычным ехидством добавил: «Счастливого пути». Немного присев, Фурман осторожно опустил левую ногу на первую ступеньку, а потом наклонился вперед и молча покатился вниз, скрывшись за поворотом. Наверху старшие повалились от хохота на площадку и корчились там, стараясь держаться подальше от лестницы, а внизу на грохот и другие необычные звуки появилась встревоженная хозяйка. Встретив стоящего на ногах растерянного мальчишку, она с акцентом спросила, что случилось, кто упал? Фурман ответил, что это он, и заплакал. Хозяйка с бережным испугом стала его ощупывать, сверху наконец прибежали родители, а эти дураки все продолжали там хохотать. Утешаемый Фурман пожаловался, что у него болит копчик и еще он немного содрал кожу на локте. Пока мама поглаживала и дула, папа осмотрел место происшествия. Выяснилось, что Фурман каким-то чудом миновал торчащий из стены острый металлический крюк и небольшое низкое окно как раз на повороте. Никто не мог понять, как это ему удалось, и все недоверчиво расспрашивали, как же он так ловко катился, что ничего не повредил, не вылетел в окно, да еще оказался внизу на ногах! Фурман, уже улыбаясь, объяснял, что он катился как колобок.

Недели через две Фурман свой подвиг повторил, но на этот раз все, и даже папа, его только ругали и строго запретили скатываться еще раз – как будто он нарочно?! «Смотри, а то можно просто выбросить тебя в окошко, если уж ты так любишь летать», – предложил Боря, и, поскольку никто не сказал, чтобы он замолчал, Фурман на всех ненадолго обиделся.

Вообще же жизнь в Паланге была прекрасна и необычна. Поселившись на самой окраине – поблизости даже ни одной приличной столовой не было, – Фурманы после утреннего выхода на море отправлялись на автобусе обедать в другую часть города и возвращались оттуда уже поздним вечером.

Главной достопримечательностью Паланги был деревянный пирс, длинной буквой «Г» выдававшийся далеко в море. Пирс опирался на высокие деревянные сваи, и когда море штормило, волны с особенной силой бились и вздымались внизу между столбами под дальней перекладиной буквы «Г», обдавая загуливающих туда смельчаков холодными брызгами. А в тихие вечера по ведущей к пирсу главной курортной улице Бирутас с праздничной неторопливостью текли улыбающиеся, расслабленные, ярко одетые толпы отдыхающих, желавших полюбоваться на морской закат.

Справа от пирса начинался женский пляж, где на глазах у всех с утра до вечера разномастные голые фигурки купались, бродили, лежали на солнце и даже играли в бадминтон. В дюнах вокруг женского пляжа торчали маленькие столбики с запретительными надписями, и часто какие-то толстые тетки бесстыдно занимали место прямо возле них. Папа, в ответ на фурмановское смущенное недовольство, советовал: «А ты просто отвернись и не смотри в ту сторону».

Обедали Фурманы обычно либо в большой шумной столовой, расположенной неподалеку от женского пляжа и похожей, из-за плоской крыши с надстройками и высокой серой трубы, на отплывающий боком пароход, либо еще дальше, в санаторной части города, где было много разных ресторанов и кафе. После обеда Фурманы уходили в старые чудесно спокойные сосновые парки, раскладывали в теньке одеяло и устраивали «тихий час». Когда жара начинала спадать, мама доставала из большой сумки то банку клубники, засыпанной сахаром и уже пустившей сок, то пакет с крупной желтой черешней или красной смородиной, а иногда – маленькие бутылочки особых палангских сливок – нежных и освежающих – с мягкими сладкими булочками…

Любимым местом случайных «перекусываний», порой заменявших ужин, было для Фурмана маленькое деревянное кафе с волшебным названием «Пьена кавина». Меню там было однообразно восхитительное: дымящийся густой сладкий кофе, заливаемый все теми же сливками, толстые горячие сардельки с горчицей, хорошо взбитый молочный коктейль и большие ломти коричневого торта, которые Фурман никогда не мог доесть до конца.

Центром Паланги и важным ориентиром, видимым со многих точек, являлся костел – здешняя церковь. По несколько раз в день проходя и проезжая мимо этого вишнево-красного, с белыми ободками, островерхого здания, Фурман никак не мог понять, как же оно устроено внутри: снаружи оно казалось состоящим из узких плоских стенок, нагромождающихся плотными рядами, точно мехи аккордеона, но при этом растущих вверх, к высоким зеленым шпилям.

Костел, в отличие от многих московских церквей, производил очень ухоженное впечатление: за старинной оградой зеленела аккуратная чистенькая травка, внутрь свободно заходили туристы и любопытные, а во дворике часто толпилась шумная молодежь – это было совсем уж странно, но, похоже, никто не собирался их прогонять. Один раз у этих ребят даже играл транзистор. Впрочем, говорили они не по-русски, а по-литовски. Фурман уже запомнил некоторые слова. Так, вместо «здравствуйте» можно было сказать хозяйке «лабас ритас» или «лабас дьенас», а спрашивая на рынке, почем огурцы, следовало произнести смешное «пакекас гурки?». Улица Жвею, где жили Фурманы, на самом деле была, как сказал папа, улицей Рыбака – но «Жвею», конечно, звучало интереснее.

Немаловажной достопримечательностью палангских окрестностей были сохранившиеся со времен войны немецкие бетонные укрепления – «доты» – огромные серые коробки с узкими темными смотровыми щелями и наглухо заделанными входами. «Дикий» лес вдоль всего побережья был изрыт старыми полузасыпанными окопами и ходами сообщения. Пойдя однажды за ягодами и забредя довольно далеко, Фурманы натолкнулись на старый пограничный столб, что дало папе повод рассказать о начале войны и о боях, в которых он участвовал здесь, в Прибалтике, при взятии Кенигсберга.

Между тем Паланга оставалась пограничным городом: ночью выходить на пляж категорически запрещалось, а каждое утро на песке вдоль всего берега отчетливо виднелась пропаханная пограничниками широкая контрольно-следовая полоса, которую никто не смог бы перепрыгнуть. В течение дня ее ребристые полосы затаптывались до полной неразличимости, но по утрам она неизменно появлялась вновь – ровная и нетронутая.

В Паланге имелся магазин детских товаров, и, естественно, в нем на первом этаже был небольшой отдел игрушек. Фурман при каждом удобном и неудобном случае требовал зайти туда «посмотреть». Игрушки были в основном самые обычные, как везде, но среди них выделялся большой космический вездеход на резиновых гусеницах, работавший от батареек и управлявшийся с пульта при помощи толстого шнура. Кроме прозрачной кабинки с двумя оранжевыми космонавтами внутри, на вездеходе было множество вращающихся антенн, вспыхивающих фонарей и прочих штучек. Стоил он довольно дорого. Собственно, в отдел игрушек Фурман и заходил каждый раз в основном чтобы рассмотреть именно этот вездеход. В Москве у него были более или менее похожие машины – но попроще, не на гусеницах, да и вообще совершенно не такие. Несколько раз Фурман осторожно, без напора уже закидывал удочку, получая неопределенные папины ответы типа «посмотрим», «там будет видно», «если к концу отпуска останутся лишние деньги» и т. п. По мере приближения отъезда Фурман делался настойчивее. «Когда вы мне его купите?» – прямо спрашивал он, раздражая папино миролюбие. Папа отсылал его к маме, и вскоре этот «Детский мир» стал у всех поперек горла, и его старались обходить как можно дальше.

Все же в какой-то момент, когда жизни в Паланге осталось всего несколько обозримых дней, Фурман воспользовался тем, что маме надо было что-то срочно купить, и, зайдя в отдел игрушек со строгим уговором «только посмотреть», отказался выходить оттуда без вездехода.

В магазине было довольно много народу, и все участники завязавшейся игры понимали, что возможное воздействие здесь ограниченно. По этой причине на лице младшего Фурмана блуждала гадкая неуверенная улыбочка, а родители стесненно злились. Вскоре Боря, отстраненно следивший за переговорами, с холодным неодобрением посмотрел Фурману в глаза и пошел на улицу: мол, вы тут сами разбирайтесь, а мне все это надоело… Последующие попытки схватить нехорошего мальчика за руку не удались – он вырывался и прятался за посетителями магазина. На Фурманов стали поглядывать с недовольством. Мама сильно покраснела и, махнув папе рукой, пошла к выходу. Папа приблизился к весело сохраняющему дистанцию Фурману и сказал, что тот предает их уговор: вопрос о вездеходе можно было бы обсудить мирно, в спокойной обстановке, а сейчас нужно прекратить сопротивляться, перестать всех расстраивать и идти со всеми вместе. Фурман и сам понимал, что зашел довольно далеко, но сдаваться просто так было глупо, ведь больше они сюда не пойдут, это же ясно. Папу его упрямство очень обидело, и он попросил Фурмана подумать, в какое неудобное положение тот его ставит перед мамой…

В магазине снова показалась мама и, увидев, что уговоры ничего не дали, пришла в ярость. Из своего уголка Фурман со странным волнением наблюдал, как родители что-то бурно обсуждают, а потом папа вернулся и сказал, чтобы он не глупил, потому что они с мамой сейчас уходят.

– Ультиматум?.. – ухмыльнулся Фурман.

– Понимай как хочешь. Ну, так ты идешь со мной или нет?

Фурман бодро покачал головой, и расстроенный папа пошел к маме. Выслушав его, она довольно громко сказала: «Ах он так?! Ну и пошел он к черту!..» – и они ушли.

Выждав с минутку и как бы продолжая некую игру, в которую, как он догадывался, никто и не собирался включаться, Фурман осторожно приблизился к выходу. У дверей никого не было и, хотя Фурман со смешанным чувством предвкушал, что на улице его попытается поймать подосланный родителями Боря, никто его не ждал и там.

«Где же они?..» – дрогнул Фурман. Но потом заметил удаляющиеся спины своих и, продолжая возбуждать себя на игру, с небольшой скрытностью направился следом. Они шли к переходу и даже ни разу не обернулись. «Зачем же они так? Что я им плохого-то сделал? Поиграли бы чуть-чуть, и все стало бы хорошо…»

У светофора папа подождал его, кисло сказав: «Дай мне руку», – но Фурман с загадочной улыбкой просто перебежал дорогу рядом с ним.

– Зря ты так себя ведешь. Нехорошо… – грустно произнес папа на той стороне.

– А ты купи вездеход, – нагловато ответил Фурман. И, с некоторой обидой: – Ты ведь обещал!..

– Ничего я тебе не обещал, и напрасно ты так себя ведешь. Я просто не пойму, чего ты этим хочешь добиться? – покачал головою папа и, оставив побледневшего Фурмана, пошел догонять маму с Борей.

– Ты мне обещал! – взвизгнул Фурман. – Купи! Жадина!..

Они не оборачиваясь свернули в проулок.

«Уйдут?..» – спросил себя Фурман. Его поражение и вина приобретали слишком большие размеры – но вряд ли они смогут вот так бросить его. Может, и не ходить за ними совсем? Дорогу-то он не очень хорошо знает. А ведь еще на автобусе надо ехать… Фурману стало жалко себя, и злые слезы подступили к его глазам. Ну почему все так разом испортилось?! Неужели им так жалко было потратить деньги на этот дурацкий вездеход – чтобы ничего этого не было?! «Нет, – убеждал себя Фурман, переминаясь с ноги на ногу, – теперь они уже хотят просто проучить меня! Злые!..» Он сделал несколько шагов назад, но вдруг испугался, что сейчас потеряется, и с искаженным лицом рванулся в проулок.

Сразу за поворотом он чуть не налетел на поджидавших его родителей и ухмыляющегося Борю.

– Ну как, пришел в себя, цыпленочек? – поинтересовался Боря. Все выжидательно смотрели на Фурмана.

Он тоже криво ухмыльнулся, стараясь прогнать слезы, и отрицательно покачал головой.

– Купите мне вездеход, – предложил он.

– Сашуня, милый! – мама двинулась с раскрытыми руками, чтобы обнять его. – Ну перестань, сыночек! Иди ко мне! Давай помиримся… Ну зачем тебе все так портить – ты же знаешь, что нам скоро уезжать!..

– А вы купите, – с упрямой слабостью сказал Фурман.

– Вот ведь козел какой! Заладил свое! – возмутился Боря.

– Вы обещали, когда будем уезжать, – с нарастающим комом в горле старался поддержать спокойный разговор Фурман. – И пусть он не обзывается. Сам свинья!

– Да пошел он к дьяволу! Оставьте его здесь, и пусть делает, что хочет! – взвился Боря, но ему сказали, чтобы он помолчал немножко или подождал в сторонке, и он, гневно выпучив глаза и выдвинув нижнюю челюсть, отвернулся.

Фурману предложили в последний раз хорошенько подумать, пока еще не поздно, и бросить свое бесполезное упрямство, но он с безнадежным веселым спокойствием, от которого у него все дрожало в груди, повторил свои требования.

– Ну что, убедились наконец, что с этим ослом разговаривать бесполезно? – снова встрял Боря.

И тут мама взорвалась:

– Вот ведь какое маленькое дрянцо! Все, хватит с ним разговаривать, он все равно слов не понимает. Бесполезный номер… Пошли, уходим! Игры закончены!

– Ну и пожалуйста… – пробормотал Фурман. – Уходите…

Папа взглянул на него с непонятным выражением, и Фурман сказал ему, прогоняя:

– А ты – врун! Вы все злые! Жадины! Идите отсюда!

Боря, полуобернувшись на ходу, согласно покивал: мол, давай-давай, продолжай кукарекать, уже недолго осталось…

– Идем, идем! Хватит! – мама посмотрела на свои часы. – А то на автобус из-за него еще опоздаем!

Кажется, это было все… У Фурмана полились слезы, но злобная пружина сжала его тело, и он быстренько пал на довольно чистый асфальт прямо посреди проезжей части, благо машины заворачивали сюда редко.

День был пасмурный, и, видимо, собирался пойти маленький дождик.

Когда мама увидела, что вытворяет Фурман, она хотела бежать и бить его, но папа с неожиданной твердостью удержал ее, ему помог Боря, и она, сказав «тьфу!..», пошла с ними дальше.

Фурман стал визжать, бить руками и ногами, перекатываться и выкрикивать черные слова, захлебываясь и давясь кашлем. Это не действовало, они удалялись и скоро должны были скрыться из вида за следующим поворотом. Возле Фурмана остановилась какая-то женщина с хозяйственной сумкой и стала его стыдить и запугивать: мол, как нехорошо, такой большой мальчик, смотри-ка, родители уже ушли совсем, вставай-ка скорее… Тут с большой улицы в проулок завернула серая «Волга» и, дав резкий сигнал, испуганно объехала их.

Родители остановились в растерянности, и Фурман, неуклюже вскочив, побежал к ним на своих деревянных ногах. Прижавшись к маме, он трясся, подергивался и тупо икал. «Ну все, все…» – устало приговаривала мама.

– Бась, надо трогаться… – озабоченно сказал папа через некоторое время. – А то мы так и вправду на автобус опоздаем. Пошли, Сашуня, а? Ты уже можешь теперь сам идти?

Фурман кивнул и отлепился от мамы, пошатываясь. Папа бережно поддержал его под локоть.

– Подожди! – сказала мама и стала отряхивать Фурмана со всех сторон. Потом они пошли, папа держал Фурмана за руку. Боря пристроился рядом с ним и бодро спросил:

– Ну как, крокодил, очухался уже?

Фурман слабо кивнул.

– А тебе известно, что с тобой было?

– Да ничего особенного и не было, – быстро и успокоительно сказал папа. – Все уже прошло, и слава богу. Скоро будем дома…

Фурман равнодушно пожал плечами.

– Ну как же, вот только что, пять минут назад! Ты же тут свалился прямо в лужу, дергался и визжал как резаный. Ты что, ничего не помнишь?.. А хочешь знать, как в медицине называется то, что с тобой случилось?

– Боря, отстань ты от него, ради бога! – почему-то рассердился папа. – Иначе я буду вынужден с тобой поссориться!.. Бась, ну скажи ему!

– А что тут такого? У него была самая обычная истерика. Типичнейший истерический припадок, со всеми симптомами!

– Ладно, прекрати, – угрюмо сказала мама. Вдруг она остановилась. – Эдя, а где моя сумка?!

– Откуда же я могу знать, где твоя сумка? Мне ты ее не давала… Да вот же она, у Бори в руках! Ты, наверное, сама ему и отдала…

– Ну ладно, не начинай! Все. Пошли.

На ходу Фурман вяло размышлял над непонятными и странно неприятными Борькиными словами… Но ведь главное – все теперь уже помирились?

* * *

В Москву Фурманы возвращались самолетом. Чтобы успеть на автобус к утреннему семичасовому рейсу, вставать пришлось очень рано, чуть ли не в темноте.

Здание аэровокзала оказалось просто большим сараем с башенкой, а стоявший за ним двухмоторный самолет «Ил-14» выглядел таким толстым и коротким, что Фурману не верилось, как он может полететь.

Папа стал рассказывать, что на таком же самолете ему приходилось летать во время войны: тогда они назывались «Ли-2», и крылья у них были немного скошены назад, в отличие от «Ильюшина четырнадцатого», у которого крылья прямые. Впрочем, оба они были содраны в свое время с немецкого транспортника… Серенький, под низким серым небом и на серой дорожке, теряющейся в ровном желтом поле, самолет выглядел печальным и одиноким.

Во всей округе уже ощущалась осень. Тревожный ветерок выстригал разом темнеющие участки травы, и соседний лесок тоже начинал волноваться, теряя листья.

– Ты бы лучше полюбовался природой, – меланхолично советовал Боря, разыскивая и неторопливо закладывая в рот ярко-алые придорожные земляничины. – Может, в последний раз ее видишь…

Фурман побежал жаловаться родителям, что Борька его пугает…

В угнетающе низком салоне самолета было полутемно и душно. Пристегнутый широким матерчатым ремнем с тяжелой пряжкой, Фурман сидел на коленях у папы и нервно зевал. Потом нарастающее гудение задавило все прочие звуки…

Примерно через час самолет сделал двадцатиминутную посадку в Каунасе. Ему нужна была дозаправка, чтобы долететь до Москвы. Многие мужчины вышли покурить, а те из многочисленных детей, кто еще не испытал никаких неприятных ощущений, осторожно выглядывали из открытого люка на огромное пустое бетонное поле аэродрома – в Каунасе шел сильный косой дождь, и вдали все было скрыто туманом. Тем не менее самолет не собирался задерживаться.

Когда уже все расселись по своим местам, Фурман вдруг запросился в туалет «по-маленькому», причем терпеть, пока самолет поднимется в воздух, он, кажется, не мог. Папа пошел узнать, можно ли что-нибудь сделать, и неожиданно специально для них ровно на две минуты снова открыли люк, а трап еще не был убран. Они выскочили на дождь и заметались под пустым брюхом самолета, не зная, куда бежать. Дул пронизывающий ветер, никаких укрытий поблизости не было, и папа, решительно указывая на толстое самолетное колесо, приказал: «Давай прямо здесь! Ну? Быстренько, нас же все ждут!..» Фурман был немного смущен, но аккуратен. Потом они вбежали в самолет, на ходу благодаря сдержанно улыбавшуюся тетю-стюардессу, и с веселой суматошностью успели пристегнуться до того, как самолет поехал.

Фурман чувствовал себя намного лучше и согласился съесть помидорчик, яичко и половину бутерброда с сыром, запив темным сладким чаем из термоса.

Полет продолжался еще два с половиной часа – а в общей сложности четыре, – и постепенно большинство пассажиров охватило утомление. То там, то здесь раздавался скучно тревожный детский плач и доносились неприятные звуки, а самолет все летел и летел, временами начиная трястись и проваливаться в воздушные ямы или вдруг круто подбрасываемый куда-то… За маленькими окошками с толстенными стеклами стояла сплошная серая пелена. Фурман уже отсидел себе все что можно, и его начало подташнивать. «Не надо было столько жрать!» – прокомментировал Боря. Забеспокоившись, папа приготовил специальный пакет из плотной, болотного цвета бумаги, выданный перед полетом каждому пассажиру (стюардессе еще приходилось уговаривать взять его многих из тех, кому он теперь очень даже пригодился). Папа все-таки просил побледневшего и совершенно раскисшего Фурмана потерпеть, пытался развеселить его и то и дело обещал, что скоро они уже подлетят к Москве, – и все это тянулось и тянулось в душной потряхиваемой полутьме…

В конце концов полет закончился. Открыли люк, и в салон дохнуло свежим уличным воздухом. В Москве было неожиданно холодно. Вокруг все зашевелились и стали потягиваться и разминаться, возвращаясь к жизни. Фурман машинально улыбался, но ему по-прежнему было как-то совсем скучно и вдобавок заложило уши при посадке. «Пойдем, надо выйти на воздух скорее! – заспешил папа. – Снаружи тебе сразу станет лучше, потерпи, осталось совсем чуть-чуть!..» Фурман старался, и они, не дожидаясь мамы с Борей, двинулись в общем потоке к выходу.

Действительно, на обступившем его холодном воздухе Фурман почувствовал себя лучше. Но узкий трап так раскачивался под тяжестью многих неравномерно ступающих людей, что Фурман почти сразу был вынужден беспомощно сообщить папе: «Ой! Я больше не могу…» – «Ну, Сашуня, пожалуйста, дотерпи, так нельзя, это же просто смешно – мы уже почти на земле!.. Ты дыши, дыши глубже!» Фурман стал спускаться, одной рукой цепляясь за перила, а другой зажимая рот; папа поддерживал его сзади за локоть. На предпоследней ступеньке силы у Фурмана кончились, и папе пришлось сердито оправдываться перед раскричавшейся московской стюардессой. «Что ж тут поделаешь – это же ребенок!..» – сурово твердил папа, подталкивая Фурмана в спину.

– Просто анекдот! – брезгливо заметил Боря через несколько минут. – Зачем же было столько времени терпеть и мучиться, чтобы в самый последний момент нагадить прямо у всех на дороге?! Феноменальная способность…»

Ах, Фурману с каждым вздохом становилось легче – и ведь это уже была Москва! – и это первое, такое далекое, путешествие, кажется, подошло к концу.

2

Через два года – одно лето мама решила передохнуть, отправив обоих детей в пионерский лагерь, – Фурманы снова все вместе поехали в Палангу. Теперь они поселились в малознакомой им части города, неподалеку от рынка. Дома там были более цивилизованные – каменные, с водопроводом и туалетом. Комната у Фурманов опять была на втором этаже, но и она имела более городской вид: на окнах висели солидные занавески (на улице Жвею на ночь приходилось завешиваться тонкими одеялами), на стенах – какие-то вазочки, тарелочки и даже одна картина в рамке, а возле окна на трехногом журнальном столике в большом горшке стоял огромный, ростом с Фурмана, кактус со множеством плоских отростков и длинными пушистыми седыми иголками. Рядом с их комнатой в коридоре имелся кухонный закуток с электроплиткой и маленьким холодильником – все это напополам с соседями. Готовить дома было все-таки намного дешевле, хотя это и прибавляло маме хлопот. Но дома они ели не каждый день, и все как-то устраивалось.

В милой Паланге все осталось на своих местах – чудесное свежее море, чуть-чуть постаревший деревянный пирс, сонные сосновые парки с аккуратными дорожками, знакомые улицы и кафе. К морю Фурманы теперь выходили в другом месте, с более обустроенным пляжем, но и куда более многолюдном, что, впрочем, было даже интереснее и веселее. Их старый «дикий» пляж, который можно было опознать по одиноко торчащей спасательной будке, еле виднелся в жарком мареве далеко справа, если стоять лицом к морю. На выгнутом горизонте все так же неуследимо двигались серые силуэты кораблей. Погода же почти все время стояла великолепная.

Фурман записался в городскую библиотеку и по нескольку раз на дню погружался в тягучее и странное «Путешествие Нильса с дикими гусями». Однажды Фурман и Боря сидели у себя в комнате, поджидая папу, который отправился за хлебом и зеленью к обеду; мама на кухне занималась последними приготовлениями. Фурман увлеченно читал, лежа на боку на диване, а Боря бесцельно слонялся по комнате, нехотя заглядывая в свои книги, насвистывая, приставая к Фурману с какими-то научными загадками или выглядывая в окно, не идет ли папа. Вероятно, ему уже хотелось есть.

– Вон он идет, я его уже вижу, иди скажи маме, – с неуверенным напором произнес Боря, прилипнув к окну. Фурман уже тоже устал читать и весело встрепенулся:

– Что, правда идет?

– Он еще далеко, в самом конце улицы, только что вышел из-за поворота, – продолжал вглядываться Боря. – Это точно он.

– Ну-ка, я тоже посмотрю! – Фурман, нарочито свалившись с дивана и тут же ловко вскочив на ноги, метнулся к окну. По дороге он случайно задел ногой столик, и огромный куст вдруг стал крениться в его сторону. Фурман машинально выставил вперед руки и схватился за большие боковые листья с пышными густыми колючками. «Эй! Ты что, свихнулся?!» – испуганно вскрикнул Боря, успев отреагировать на изменения в пространстве – в ту же секунду столик вместе с горшком с грохотом покатились к Бориным ногам, а Фурман с распахнувшим ему свои объятия старым кактусом повалился на спину. На мгновение все замерло: Боря, на четвереньках отскочивший к дивану, перевернувшийся столик, неразбившийся горшок – уже полупустой, рассыпанная по всему полу земля вперемешку с отвалившимися отростками, широко распластавшийся кактус и плохо видный под ним, но спасительно обнимающий его маленький Фурман – хозяйка специально просила беречь это редкое растение! – а потом раздался дикий вопль. Видимо, поначалу никто в доме даже не понял, откуда он разносится, – за дверью и снизу слышны были нервные вопрошающие возгласы, а зрелище Фурмана, накрытого огромным кактусом, так рассмешило Борю, что он не мог ничего произнести. Самого же Фурмана охватил какой-то абсолютный ужас: он лежал, скованный гигантской холодной мохнато-бородавчатой подрагивающей тварью – и даже глаз открыть не мог, потому что и в его лицо, и в шею, и в открытую часть груди, не говоря уже о голых руках, – всюду были густо воткнуты мягкие ядовитые иглы, и он, заживо погребенный под жесткой тяжестью этого кошмарного тела, только продолжал испускать запредельный, безнадежный визг… Боря уже тоже не мог его больше вынести и стал басом орать: «Мам! Мам!»

В комнату ворвалась мама и сначала не могла обнаружить младшего сына – уж не выпал ли он из окна?!

– Он там, под этим, – успокаиваясь, показал Боря.

– Боже мой!.. – потрясенно сказала мама и с ходу попыталась приподнять кактус. Но он оказался не только колючим, но еще и тяжеленным, и она крикнула Боре:

– Помоги же мне!..

– Ты чего, совсем с ума сошла?! – обиделся Боря. – Надо же, наверно, сначала чем-то руки обернуть, а потом уже хвататься.

– Ну, так дай же мне что-нибудь скорее! Ты что, не видишь, что ему плохо!

– Не смей на меня орать! – неожиданно завопил Боря, выпучивая глаза.

Плюнув на него, мама бросилась в угол, бормоча: «Нет, это просто какой-то нечеловек…», вытащила из одежной кучи первое попавшееся и, набросив на кактус, сделала еще одну неудачную и неловкую попытку высвободить надрывно стонущего Фурмана. «Сейчас, сыночек, сейчас…» – кряхтела она.

– Что ты делаешь?! Ты же его сейчас окончательно поломаешь! – опять вмешался Боря, имея в виду кактус. – Осторожнее ведь надо!

– Да черт с этим со всем!.. Ты что, не понимаешь, что ему больно?

Фурман продолжал испускать длинные стоны. Наконец они кое-как оторвали дерево от повизгивавшего Фурмана и отвалили его в сторону… Да, видок был у Фурмана тот еще: весь в яркой сыпи, опухший и, как шерстью, покрытый воткнувшимися белыми волосинками.

Появился папа и присоединился к выщипыванию Фурмана, озабоченно вопрошая: «Как же все-таки это получилось?» Фурман, всхлипывая и со страхом поглядывая на замершего противника, объяснял, что он наоборот хотел его удержать, чтобы он не сломался…

Мама стала подметать, и Фурман, увидев кучку отломившихся кактусиных деток, заплакал сильнее: «Что же теперь будет? Хозяйка нас выгонит, да?..» Его успокоили, подтвердив, что все это вышло не нарочно и никто их никуда не выгонит, но просто надо быть аккуратнее и внимательнее смотреть по сторонам.

Когда мама все убрала и поставила на место, горшок заполнили землей почти на прежнем уровне, а потом совместными усилиями вставили в него и закрепили кактус – оказалось, что повреждения не так уж и серьезны. Великан почти не изменился, если не считать отсутствия двух-трех веточек – вряд ли хозяйка помнила, где они росли. Фурмана осторожно и обильно смазали «Тройным одеколоном», столик придвинули поближе к стене, и можно было считать, что все более или менее утряслось. Фурман, правда, стал истерично требовать, чтобы они сегодня обедали не дома, и после короткого совещания ему, как пострадавшему, решили пойти навстречу. Но еще пару дней он на ощупь обнаруживал в себе притаившиеся мельчайшие ворсинки, и все тело у него тут же начинало гореть и чесаться.

3

Где-то внизу в их доме жила семья литовцев с двумя светлоголовыми мальчишками примерно фурмановского возраста. Встречались они обычно во дворе, когда одна семья куда-то собиралась уходить, а другая как раз возвращалась домой, – тут все здоровались. Для игр во дворе и места-то не было, но раз или два в холодную погоду Фурман вместе с этими мальчишками что-то строил из песка на улице рядом с домом. Младший брат почти ничего не говорил – скорее всего, не понимал по-русски, а от старшего, когда они познакомились и пожали друг другу руки, Фурман узнал, что они приехали из Каунаса и что он перешел во второй класс. Фурман, значит, был на год старше, но внешне это было не очень заметно – плечи у этого мальчишки были прямые и крепкие, и он был разве что чуть-чуть пониже Фурмана. А в Каунасе Фурман бывал, как же, – их самолет делал там посадку по дороге в Москву… Нет, в самом городе он не был, только на аэродроме. Поскольку литовцы приехали в Палангу намного раньше Фурманов, отдыхать им на момент знакомства оставалось не так уж и долго.

Однажды, пустым сереньким деньком, когда на море никто не пошел, старший мальчишка-литовец вдруг постучал в дверь и попросил Фурмана выйти на двор: мол, надо поговорить кое о чем. Фурман с доброжелательным интересом, но несколько недоумевая, спустился вслед за ним по лестнице: вообще-то до сих пор еще не случалось, чтобы эти ребята за ним заходили. Дома Фурман был один – сидел, читал, – а все остальные куда-то пошли, куда Фурман не захотел.

Выйдя на двор и повернув за угол дома, они остановились.

– Ну, так ты хотел о чем поговорить-то? – спросил Фурман, видя, что парень чего-то мнется.

– Мы сегодня уезжаем домой, ну, в Каунас. Помнишь, я тебе говорил… – почему-то с усилившимся акцентом сказал тот и располагающе улыбнулся, глядя Фурману в глаза.

– Да? Уже? Так скоро? Жалко… Мы почти и не успели поиграть вместе, а вы уже все… – сочувственно ответил Фурман, гадая, что, может, ему хотят подарить что-нибудь на прощанье, и перебирая ОБ скудные запасы. – Мы-то еще долго здесь будем… Ну, ничего – как раз сейчас погода не очень хорошая, так что будет не жалко уезжать, – добавил он, поддерживая странно затухающую беседу.

– Да… – кивнул тот, нахмурившись и явно думая о чем-то другом. – А ты сам откуда приехал, с Москвы вроде?

– Ага, из Москвы, – с готовностью подтвердил Фурман.

Это заметно обрадовало собеседника, он даже как-то внутренне загорелся:

– Значит, ты в самой Москве живешь? – зачем-то решил еще раз уточнить он.

– Ну да, в Москве. Мы живем в центре, на Садовом кольце, – со снисходительной к провинциальному недоверию тайной улыбкой и явно лишними подробностями объяснил Фурман. – А ты в Москве не был?

– Я – нет, не был. Мой отец был, несколько раз.

Похоже было, что фурмановские вопросы сбивают его с толку, и он, вдруг заторопившись и хитровато улыбаясь в сторону, сказал, как бы подводя итоги:

– Ну, значит, когда будешь в своей Москве, передай там привет из Каунаса! – и он вдруг красиво, точно и сильно ударил Фурмана снизу в подбородок.

Проснувшись, Фурман с удивлением обнаружил себя полулежащим на гибкой ржавой сетке забора. Перед ним стоял мальчишка-литовец, и спустя еще мгновение Фурман испуганно осознал связь событий: наверное, он первый раз в жизни потерял сознание – вот как это бывает!.. Это был настоящий нокаут, как в боксе! Правда, ему была совершенно непонятна причина такого грубого столкновения – и никакой вины за собой Фурман не знал: они вообще давно не виделись! В загадочных словах о «привете Москве» никакого смысла не обнаруживалось – это был простой хулиганский выпад, гадский по своей внезапности. Вдобавок, сила и умелость удара были достаточно пугающими. Поняв, что все правила отменились, но будучи абсолютно неготовым к этой новой ситуации, Фурман попытался быстро вскочить, оттолкнувшись от сетки. Неожиданно приобретенное при этом ускорение толкнуло его прямо на гордо ухмылявшегося врага. Фурман машинально ткнул его левым кулаком в живот, и тот, удивленно хмыкнув, согнулся. Продолжать драку и даже просто ударить его еще раз Фурман не имел никакого убедительного для себя резона. Поэтому он неуверенно побежал домой – но там же никого не было… «Трус…» – сипло сказал ему вслед мальчишка, с трудом разгибаясь и приседая. «Ну и ладно… Мы с тобой в расчете», – подумал Фурман, гордясь своим удачным тычком в живот.

Быстро свернув за угол, он чуть не налетел на младшего парнишку, в глазах которого явно боролись агрессивность и страх перед большим Фурманом. Фурман машинально топнул на него, и мальчишка отпрянул – невольно, а может и нарочно, загородив входную дверь. Бороться с ним, имея на хвосте еще и старшего, было бы глупо, и Фурман, и так уже обиженный и оскорбленный в своем миролюбии, повернулся и побежал по внутренней дорожке, глухо заросшей с обеих сторон высокими кустами и ведущей, как ему смутно помнилось, через соседние дворы куда-то на другую улицу.

Отбежав немного, он остановился и прислушался. Вообще-то все это было похоже на увлекательную военную игру – если бы только ему не было так грустно и тяжело на сердце. Сзади слышались возбужденные голоса, среди них выделился чей-то взрослый, требовательный… При взрослом можно было бы и вернуться, но… Фурман всхлипнул про себя и ровным шагом побежал дальше, куда-то туда, где были совершенно не ждущие его родители…

4

Учтя предыдущий опыт с самолетом, который всеми был признан неудачным, Фурманы ехали обратно поездом. У них были места в двух разных купе, но в одном соседями оказалась интеллигентная молодая пара, и Фурманы, за исключением погруженного в чтение Бори, весь вечер просидели с ними вместе. Беседа в основном разворачивалась между мужчинами. Младший Фурман, устроившись на верхней полке, наблюдал то за ее течением, то за бегущим за окном ближним видом. Соседа, как оказалось, тоже звали Саша.

Сначала, как водится, обменивались впечатлениями о прошедшем отдыхе, вспоминали разные места, походы и приключения, потом заговорили о работе. Саша – большой, загорелый, с аккуратной бородкой и в затемненных очках – очень заинтересовался, узнав, что папа специалист в области патентоведения. Сам он тоже имел прямое отношение к изобретательству, поскольку занимался разработкой новой медицинской техники. Вскоре Саша с хитроватой улыбкой достал из своего черного портфеля плоскую бутылку коньяка и предложил выпить по чуть-чуть за хорошее знакомство. Женщины быстро разложили на столике многочисленные дорожные вкусности, все, и мама с милой Сашиной женой, выпили из разнокалиберной посуды, и разговор пошел дальше. Сверху Фурману было хорошо видно, что Сашина жена немножко нервничает из-за того, что мужчины пьют слишком быстро, и с какою-то отработанной заботливой мягкостью пытается слегка притормаживать поднятие тостов. При этом она всем улыбалась и живо участвовала в беседе. Фурману она нравилась.

Заговорили о развале хозяйства страны, часто звучало незнакомое Фурману слово «бардак», произносившееся всеми с нажимом и странной разухабистостью. Все дружно хвалили Косыгина как единственного в правительстве «чистого хозяйственника», по-настоящему знающего промышленность – в отличие от прочих болтунов и карьеристов. Наконец коньяк с помощью Сашиной жены допили. За окном уже начало темнеть, и пора было укладывать Фурмана, решившего остаться в этом купе. Соседи, улыбаясь, вышли «проветриться», а мама стала стелить постели, отправив Фурмана умываться и чистить зубы.

Когда соседи вернулись, Фурман уже достаточно напрыгался и навертелся под одеялом на своей верхней полке, но ему разрешили еще немного не спать. Взрослые при уменьшенном свете продолжили приглушенную беседу; мчащийся поезд делал неожиданные резкие движения, и Фурман испуганно вжимался в матрас. Время от времени снизу, из полутьмы, ему встречался загадочно ласковый взгляд, и он смущенно улыбался в ответ…

Преступления и наказания

I. «Ссука»

Последняя неделя августа прошла в волнующем, но несколько угрюмом ожидании, наполненном слухами о возможном возвращении Любовь Захаровны и предположениями о том, кто может стать классным руководителем вместо нее. Оптимистические слухи всякий раз с печальным многознанием опровергались в домах членов родительского комитета, а в качестве одного из самых чудовищных вариантов, помимо расформирования класса, выдвигался переход под начало невзрачной, но вспыльчивой училки из параллельного «Б». Сами «бэшки» отзывались о ней с самоуничижительным пренебрежением и признавались, что она их лупит линейкой, – в связи с этим обсуждалась даже идея забастовки. Однако 1 сентября неожиданно подтвердился нелепый слух, который никем не принимался всерьез: классное руководство взяла на себя Александра Ивановна, работавшая до этого в группе продленного дня. Все, конечно, недоумевали, но делать было нечего.

У Александры Ивановны было пухлое неподвижное лицо с большими губами и бегающими голубыми глазками. Уроки она вела строго по учебнику, но часто сбивалась и делала ошибки, в чем отличникам приходилось долго убеждать ее. Она была просто неумная – скоро это стало ясно всем. Родители в ответ на жалобы говорили, что, тем не менее, она теперь ваша учительница и надо быть терпеливыми – да и вы, мол, тоже не сахар… Но было видно, что они расстраиваются.

А Фурмана на первом же классном собрании вдруг выбрали старостой. Несмотря на почти полное единодушие класса и собственное счастливое возбуждение, он с сомнением подумал: а как бы к этому отнеслась Любовь Захаровна?.. Впрочем, обязанности старосты оказались несложными: требовалось всего лишь поддерживать сложившийся порядок и в случае чего организовывать всех на те или иные мероприятия.

Неделю-другую спустя Александра Ивановна, видимо, все же обеспокоившись падением своего авторитета, предприняла некоторые шаги по его укреплению. Она объявила, что период взаимного ознакомления и, так сказать, притирки закончился и теперь можно переходить к настоящей серьезной работе. Вскоре выяснилось, что она просто решила занижать всем отметки. Прежние отличники и хорошисты то и дело стали садиться на место, корча удивленные рожи; некоторые очень старавшиеся тихие девочки плакали в туалете; а Пашка Корольков, круглый пятерочник и вдобавок сын новой школьной директрисы, внезапно получил первый в своей жизни трояк. Когда это случилось, Пашка, который был еще и на год младше всех в классе, тоже чуть не расплакался. На перемене все его подбадривали, хотя и с двойственным чувством: ведь это его мать велела убрать от них Любовь Захаровну и прислать вместо нее «эту Александру» – интересно, как она теперь отнесется к «замечательным успехам» своего сына? Пашка мрачно признался, что дома его будут очень сильно ругать.

Но настоящий взрыв произвела не эта тройка, а та, что была выставлена за устный ответ Илье Смирнову – болезненно полненькому, круглоголовому и странно задумчивому первому ученику, который едва ли не с самого начала учебы был признан всеми недосягаемым образцом и главным претендентом на будущую золотую медаль. У Смирнова всегда было освобождение от физкультуры, и он по нескольку месяцев в году пропадал в каких-то «лесных школах» и санаториях – говорили, что у него астма, но он никогда не кашлял и даже простужался реже, чем остальные. Появляясь в классе после больших перерывов, Смирнов как ни в чем не бывало с ходу поражал всех своими ответами на уроках. Его уж и вызывали-то только в особых случаях, когда больше никто не мог справиться, а в его познаниях иногда проскальзывало что-то, чего, судя по всему, не знала и Любовь Захаровна, не говоря уже обо всех остальных, лишь неуверенно гадавших, как и откуда эти вещи вообще можно было бы узнать.

Получив тройку, Смирнов на мгновение как бы очнулся от своей задумчивости, удивленно приподнял одну бровь и загадочно усмехнулся.

Но для всех хороших учеников это было уже слишком: зачем же нам тогда вообще учиться?! Пусть она поставит двойки всем сразу, и все! Александра Ивановна, пытаясь сдержать возмущение класса, дала письменное задание на все оставшееся до перемены время.

После звонка в коридоре было срочно созвано собрание «ядра класса», на котором бурно, с нервным смехом обсуждался способ мести. Устное постановление гласило: в конце концов, мы просто хотим нормально учиться – но она же не дает это делать?! Нет, мы ни в чем не виноваты, мы ее честно терпели до сегодняшнего дня, но это больше невозможно! Она сама напросилась, и пускай теперь пеняет на себя.

Урок начался нормально, но как только Александра Ивановна допустила очередную, достаточно безобидную промашку, класс сперва потихоньку и нестройно, а потом дружно, со строгим и радостным сознанием своей правоты «замычал». Бедная Александра Ивановна не сразу поняла, что это, забегала, растерянно угрожая двойками всему классу, чем вызвала только улыбки, и, кажется, уже просто перепугавшись, выскочила за дверь и куда-то побежала.

Сразу решено было продолжать заниматься и выполнять данное ею перед этим задание так, как будто ничего не случилось. Самое главное – не шуметь. Она ведь наверняка сейчас настучит директрисе, что они взбунтовались, – а так, если кто-то придет, сразу будет видно: класс работает, все нормально… – авось, пронесет. Решили даже не выставлять дозорных, чтобы не расслабляться.

Директриса вошла неожиданно и действительно была заметно смущена порядком в классе.

– Так, садитесь, пожалуйста… Что тут у вас произошло?

– Ничего-о-о… – удивленно загудел класс.

– Только не надо мне отвечать всем хором, – поморщилась Нина Анатольевна. – Кто у вас сегодня дежурит по классу?

Обнаружившаяся личность дежурного Голубкина показалась ей слишком незначительной для допроса, и ему было разрешено сесть обратно.

– Все остальные, кого я не спрашиваю, продолжают работать! – строго сказала директриса, медленно прогуливаясь между рядами. Она неуверенно скользнула глазами по Пашкиному затылку, но афишировать в такой ситуации родственные связи было бы, конечно, непедагогично. Да и Пашка был на этот случай уже проинструктирован и готов твердо отстаивать честь класса. На Фурмана Нина Анатольевна взглянула с близоруким узнаванием: пару раз встречала его у себя дома.

– А ты, кажется, староста?

До этой секунды Фурман, потея, повторял про себя заготовленные фразы, и поднялся он с такой пылкой готовностью, что Нина Анатольевна отшатнулась: «Нет-нет, не вставай, это я так, просто уточнила для себя… Занимайся».

Тут ее внимание привлекла Ирка Медведева, которая была ей очень хорошо знакома, так как они жили не просто в одном доме, но в одном подъезде, прямо друг под другом.

– Ира Медведева, встань, пожалуйста. Я хочу именно от тебя услышать ответ. Ты не могла бы мне объяснить, что происходит у вас в классе?

– Ничего такого не происходит!.. – выпучила глаза Медведева. – А почему у нас должно что-то происходить?

– Спрашивать сейчас буду я, хорошо? – Нина Анатольевна разозлилась: Медведева не оправдала ее доверия. – Вам известно, почему вы сидите одни? Где сейчас находится ваша учительница?

– Не знаем… Она… вроде бы вышла куда-то… – Да, Ирка была неподражаема: так изобразить равнодушие!..

– И как давно ее уже нет? Когда она вышла?

– Ну, минут десять, наверное… Я на часы не посмотрела, так что точно не скажу.

Нина Анатольевна смотрела на нее с подозрением:

– Ты уверена, что тебе больше нечего сказать мне?.. Ну что ж, тогда будем считать, что все действительно так. Можешь сесть…

Медведеву все скрытно одобрили, а Фурман, которому не дали произнести заготовленную речь старосты, ей даже позавидовал – если честно, у нее получилось лучше.

Директриса, еще некоторое время задумчиво походив по классу, уточнила, какое им дано задание, и предупредила, чтобы все они оставались на своих местах и продолжали так же спокойно работать. А она сейчас пойдет все выяснит и потом решит, что с ними делать дальше.

Когда она окончательно удалилась – что было подтверждено посланным якобы намочить тряпку дежурным, – произошел короткий обмен мнениями. С одной стороны, выбранная ими линия поведения, кажется, оказалась правильной – директрисе было не к чему придраться, и она им пока ничего не сделала! Но, с другой стороны, оставалось непонятным, куда же подеваласъ Александра и, главное, успела ли она нажаловаться директрисе – похоже, что нет, потому что вряд ли она стала бы так спокойно разговаривать, если бы знала, что они устроили… Чье-то испуганное предположение, что Александра побежала в милицию, было со смехом отвергнуто. Как бы там ни было, им надо и дальше показывать, что их класс вполне может обходиться и без учительницы – во всяком случае, без такой, как Александра. Некоторых не в меру развеселившихся двоечников успокоили дружными угрозами, и в оставшиеся до конца урока пятнадцать минут больше ничего интересного не произошло.

После подчеркнуто спокойно проведенной перемены, когда все снова расселись в тревожном (а кое у кого и полуистерическом) ожидании, к ним опять вошла Нина Анатольевна. Вид у нее был кисловатый. Она сказала, что будет еще разбираться в том, что случилось, но Александра Ивановна работать с их классом отказалась, и этот вопрос, по-видимому, решен окончательно. Останется ли Александра Ивановна работать в школе – пока не ясно, а что касается их класса, то кто их будет вести дальше, станет известно в ближайшие же дни. Пока им придется заниматься с разными учителями – из тех, кого удастся найти на замену. Завтра на занятиях все они должны быть обязательно, как обычно, – она лично проверит, если кому-то вздумается прогуливать. Сегодня уроков у них больше не будет. Можно потихоньку собрать вещи и спускаться вниз.

…Вот это да… Неужели она вообще ушла из школы?! Выходит, они… победили? Так быстро?! Так легко?!

– Я же сказала – потихоньку! Я понимаю вашу радость, но не надо мешать заниматься всем остальным!

Понятно-понятно!.. Мы на цыпочках! Пусть остальные дураки учатся!..

И только на улице все заорали «Ур-ра!!!» и стали носиться кругами, как бешеные. Потом все разлетелись по домам – рассказать. Родители попадают!

Новая учительница оказалась молоденькой и, пожалуй, самой красивой женщиной в школе. Уже одно это позволяло как минимум смириться с ее существованием. Кроме того, как возбужденно посмеивались все, не могут же им менять учительниц каждый месяц – надо и совесть знать; а уж хуже Александры вряд ли что-то может быть…

Было видно, что новенькая волнуется, поэтому ядро класса, посовещавшись и обсудив положение, решило потихоньку помогать ей на первых порах – ну, там, самим поддерживать дисциплину на уровне, чтобы с дежурствами все было нормально и т. д. В общем, взяли на ней шефство, как пошутила Любка Гуссель.

Имя у новенькой было не очень удобное для быстрого произнесения – Лариса Константиновна. Она была худенькая, небольшого роста, ходила в туфлях на высоком каблуке и носила пышную прическу. Глаза у нее были зеленые, а взгляд пристальный.

Пользуясь случаем, у новенькой испросили разрешения пересесть кому с кем нравится – на первое время. А потом она, присмотревшись, решит, как лучше. Она согласилась, и все сразу лихорадочно заметались, сталкиваясь и перебегая с места на место, причем многие в конце концов оказались там же, где и раньше. Фурман перебрался на ряд у стены, к Пашке Королькову.

В какой-то из дней этой первой недели с новенькой в самом начале последнего урока в класс заглянула завуч и срочно вызвала Ларису на совещание к директору. Сказав, что им делать, пока ее не будет, Лариса умчалась, а на ее место через некоторое время пришла очкастая молодая уборщица с их этажа, которую, видно, попросили последить за порядком. Но к моменту ее появления класс уже успел развить бурную жизнь – наверное, и в коридоре было слышно. Между рядами велась оживленная переписка, то и дело бумажные шарики попадали кому-то прямо в лоб, двоечники вызывающе разгуливали туда-сюда по классу, а девчонки кучками свешивались из-за соседних парт, шепотом обсуждая что-то загадочное, и вдруг громко прыскали все разом и, хохоча, отваливались друг на друга. «Это они над нами, что ль?» – на всякий случай переспрашивали мальчишки у соседей, и те пожимали плечами: а кто их разберет? Может, и над вами…

Фурман с деланой строгостью распечатывал проходившие через него чужие записки, хмуря брови, читал их про себя и иногда комментировал Пашке и ребятам на передней парте. Изучая очередное секретное послание, он был поражен одним открытием: оказывается, девчонки в своих записочках вот так запросто называли друг друга «сволочью» (что среди мальчишек считалось «полуматом»), а глупый и приставучий двоечник прямо именовался в письме «мудилой». Фурман вообще впервые увидел эти известные слова написанными на бумаге. И главное, кем? – ихними же девчонками! «Вот оно, значит, как…» – с растерянным удовлетворением думал он, неохотно расставаясь со «жгучими» записочками. «Да…» – качал головой и ознакомленный с ними Пашка.

Появление уборщицы мало что изменило в настроении класса. Она сначала попробовала со свойской улыбкой договориться, чтобы они хотя бы не так шумели, а когда это не получилось, пригрозила пожаловаться их учительнице – да какая там учительница!..

В качестве старосты Фурман почувствовал себя в какой-то мере ответственным за возможные неприятности. Конечно, немного пошуметь в такой ситуации было естественно, но как-то уж все слишком разбушевались. А ведь в любую минуту может заглянуть завуч или учителя из соседних классов, или Лариса вернется – неудобно же все-таки перед ней, да и вообще… Короче, пора было слегка притормозить всех. Но присутствие уборщицы ему мешало, ограничивая возможности воздействия на два других, похоже, уже окончательно взбесившихся ряда. Оставалось только одно средство – воспользоваться перепиской, в которой до этого он принимал лишь пассивное участие как непрошеный читатель.

Фурман быстро настрочил и разослал во все концы предупреждающие, упрашивающие и угрожающие записки-телеграммы и задумался над посланием в один из главных очагов возбуждения – к сидевшим теперь вместе Ирке Медведевой и Любке Гуссель. Они ведь сами еще недавно собирались помогать новой училке, а сейчас хохочут чуть не во весь голос и заводят всех вокруг себя. Помимо этого, Любка была автором – одной-то уж точно! – тех поразивших Фурмана записок, и ему хотелось показать ей, что он тоже понимает эту игру и при случае мог бы стать интересным собеседником. Но все-таки важно было сейчас хоть как-то остановить этих двух потерявших всякое чувство реальности девок и заставить их повлиять на других. Однако в этом деле требовалась особая, неотразимая тонкость – иначе девки ведь могут и не послушаться! Фурман придумал очень хитрый план, по которому все внимание девок сначала полностью переключалось на переписку с Фурманом, а все остальные быстро успокоились бы сами, пока он отвлекает на себя главных возбудителей. В этом плане присутствовала даже некоторая жертвенность со стороны Фурмана – вместо того чтобы спокойно доделывать заданные упражнения, он должен будет развлекать этих глупых девчонок, спасая, можно сказать, весь класс.

На этот раз Фурман сочинял довольно долго. Уборщица, уже отчаявшись уладить дело мирными средствами, стала записывать на листочке фамилии особо провинившихся, причем один из поднятых ею двоечников нагло назвал себя фамилией отсутствовавшего в этот день хорошего ученика. Это только подтверждало, что все уже вышло из-под контроля и необходимо срочно вмешаться. Остальные нарушители, краснея, все же честно выдавали себя. В какой-то момент Фурман испугался, что урок вот-вот закончится, поэтому ему пришлось отказаться от воплощения всей полноты своего замысла и ужать конец письма. Первая же строчка была выведена красивыми четкими буковками с завитушками: «Гуся-ссука, кончай разводить базар! Не то скоро прискачет наша новенькая училка или еще кто, и нам всем настанет хана. Подруга, вспомни, о чем мы договаривались пару дней назад, и уйми своих…» Дальше Фурман весьма двусмысленно обыгрывал словечки и интонации тщательно изученной им девчоночьей переписки, а завершалось послание чудовищными угрозами в анекдотическом «восточном» стиле: мол, а не то «зарэжу!». Псевдоним был выбран соответствующий.

На всякий случай Фурман дал прочесть свое сочинение Пашке.

– Ты чего, правда собираешься в таком виде это отправить?.. – недоверчиво спросил он Фурмана.

– А что ж, я зря старался, что ли? Может, тебе что-то не нравится? Ты скажи!

– Ну, тут употреблены довольно смелые выражения – не знаю, как они будут встречены… – витиевато засомневался Пашка.

– Ничего, съедят! – храбрился Фурман. – Ты же видел, что они сами-то друг другу пишут?! Или все-таки думаешь, тут слишком?..

– На мой взгляд, есть немножко… Будь я на твоем месте, я бы, наверное, подождал отправлять…

– Ну, а чего ждать-то? Скоро уже конец урока. Если их сейчас не остановить, то… дело может плохо кончиться, ты чего, не понимаешь?.. Все, ладно, сойдет и так, переписывать некогда, – решился Фурман, но сверху на конвертике добавил пять звездочек – чрезвычайную степень секретности – и пририсовал закрашенные череп и кости.

Маршрут для передачи записки был намечен точно, и никто ее не «засветил». Любка с интересом развернула на коленях прибывшую бумажку. Фурман, волнуясь, краем глаза следил за ней. Любка зарделась и внимательно перечитала записку еще раз, а потом скомкала ее и закинула в парту. С не очень понятным выражением взглянув на обмершего Фурмана, который продолжал удерживать на губах нагловатую улыбочку, она отвернулась. Фурман все же еще чего-то ждал. Любке наклонилась к Ирке Медведевой и пошептала ей что-то на ухо. После этого Ирка полуобернулась к Фурману и с возмущенным видом покрутила пальцем у виска.

– Кажется, они нас не поняли, – сквозь зубы признался Фурман продолжавшему делать уроки Пашке.

– Да?.. А что? – сочувственно отвлекся тот. – Я же тебе говорил, надо было быть осторожнее…

– Любка, по-моему, обиделась. Посмотри на нее… – упавшим голосом, но все так же корча улыбку, сказал Фурман. – Может, мне ей еще одну написать? – «Объяснительную», раз она не поняла…

– Да ладно… – сморщил нос Пашка. – Обойдется.

– Хоть одна польза, что они вроде бы утихомирились… Так что цель достигнута, – грустно пошутил Фурман через минуту.

В этот момент из другого ряда в Любку полетела еще чья-то свернутая в огромный комок записка. Эта передача была сделана так грубо, что уборщица заставила Любку встать, записала ее фамилию – «Гусселъ, с двумя эс» – и потребовала сдать полученное ею послание. Чуть помедлив, Любка достала из парты горстку бумажек и с выражением скромной послушности отнесла их на учительский стол. Добившись таким образом некоторой тишины, уборщица стала один за другим разворачивать бумажные шарики и вскоре, забыв обо всем, увлеклась чтением.

Фурман был в шоке от Любкиного предательства. Пусть она обиделась, но чтобы так… И ведь нарочно выбрала…

– Слушай, она что, и твою записку отдала?! – испуганно уточнил Пашка.

Фурман, не в силах говорить, кивнул.

– Ну, знаешь, с ее стороны это просто… – Пашка только головой покачал.

– Да уж, такого я и не ожидала, – сказала уборщица, слегка улыбаясь. – Вашей учительнице будет, конечно, очень интересно с этим ознакомиться, когда она вернется…

Фурман боялся заплакать и из последних сил кривил губы.

– Как ее зовут-то, вашу учительницу? Она ведь у вас недавно? И наверное, она хорошо к вам относится, ведь так? Да, ей, пожалуй, не позавидуешь… Ну, ничего, теперь у нее появится возможность узнать вас немножко получше и с другой стороны. Мне кажется, ей это будет полезно…

Фурману было ясно, что это конец. Как он теперь будет выглядеть в глазах этой симпатичной Ларисы – он, староста класса? Мало того, что они проорали весь урок без нее, так она еще прочтет его сочинение…

Судя по всему, не один Фурман, краснея, думал о лежащих на учительском столе записках. Любка разом «заложила» многих – никто даже не мог сказать, сколько их там, этих бумажек, и чьи они, – и класс сочувственно притих, погрузившись в упражнения.

Уборщице, расслабившейся после такой захватывающей операции, хотелось поболтать с кем-нибудь, и она, с хитроватым добродушием разглаживая бумажки, приглушенным голосом обращалась как бы только к сидящим на первой парте: мол, не обращайте на меня внимания, занимайтесь, я так просто…

– Вот вы, я вижу, ребята довольно грамотные, многое вам уже известно из того, о чем я, например, в ваши годы и не слыхивала… Да, слова всякие знаете, и не только знаете, но и пишете… Но коли уж вы такие умные, то надо, наверное, знать, как они правильно пишутся-то? Если уж вы беретесь за это, надо, чтоб было без ошибок, – так я понимаю?.. Ну, нет уж, вслух читать я не буду!.. Пусть ваша учительница вам прочтет, если посчитает нужным. А я, слава богу, уборщицей работаю и обучать вас не собираюсь… Но если вы такие смелые грамотеи – признайтесь, кто это написал?

Класс сдержанно засмеялся: не-е-а, этот фокус у вас не выйдет!.. Гуся с укоризненной подначкой посмотрела на Фурмана: что, тебе-то слабо признаться, конечно? А стоило бы…

– Ну что, мне сказать, что это я, что ли? – спросил Фурман.

– Зачем тебе это надо?.. Ты из-за Любки?! – возмущенно догадался Пашка.

– Ну, она ведь обиделась и хочет отомстить мне теперь, наверное, – видишь, показывает?..

Пашка вдруг покраснел и принялся грубо уговаривать его не обращать внимания на этих девок. Фурман пытался распалить себя: мол, а на хрена мне нужны эти ее упрекающие взгляды?! Она-то, небось, думает, что она сама все правильно сделала, когда всех заложила… Не, я все-таки скажу, а чего мне! – Пашка всячески удерживал его, на шум к нему присоединились соседи с передней парты, которые стали гипнотизировать Гуссель и обдавать ее презрением, но тут прозвенел звонок, и все бросились собирать портфели.

В коридоре Гусю сразу обступила группа возмущенных авторов, среди которых, кстати, оказались и самые неожиданные лица. Все требовали ответа, почему Любка сдала именно их записки, а не свои собственные, например, и вообще, что же теперь будет?! Гуся начала было упрекать их самих: мол, думать надо было, когда писали всякую дрянь, – но не выдержала общего натиска и, прикрываемая Иркой Медведевой, гордо отступила в девчоночий туалет. Авторы тоскливо обсуждали идею как-нибудь отвлечь уборщицу и незаметно выкрасть записки. Они даже пригласили для этого не ушедшего еще домой двоечника Румянцева, но тут как раз появилась запыхавшаяся улыбающаяся Лариса Константиновна, уборщица вручила ей конфискованные бумажки, и все поспешили разбежаться. Ситуация, таким образом, была отложена до завтра.

По дороге домой Фурман представлял себе, с каким лицом Лариса перечитывает его записку, в которой она ведь даже не названа по имени – как будто они и не запомнили его!.. Она теперь уже никогда не узнает об их оказавшемся таким глупым «решении» помогать ей и вообще о том, что она ведь им понравилась. «Помогли, называется… – вздыхал Фурман. – Придурки, что тут еще скажешь…» О себе самом и своей безусловно рухнувшей репутации он думал с безнадежным отвращением. Староста класса… А он-то еще воображал, как она сможет опереться на него в трудный момент!.. – Вместо этого завтра, наверное, вызовут родителей – лучше ничего не говорить им пока, успеют еще…

Прибредя в конце концов домой, он разволновал бабушку с дедушкой тем, что отказался обедать, только чаю попил, а за ужином вызвал уже у всей семьи серьезные подозрения, не заболел ли он. Нет, к сожалению, он не был болен, а это они еще просто ни о чем не знали и не догадывались…

На следующий день, зайдя в класс, все, кого это интересовало, могли увидеть на Ларисином столе раскрытый журнал с заложенными в нем записками. Когда все заняли свои места, Лариса гневно заявила, что вчера они вели себя безобразно, что они ее очень подвели этим и продемонстрировали свое полное неуважение, поскольку все это произошло как раз в тот момент, когда она была на совещании у директора, где, в частности, обсуждалась и ситуация в их классе. Им прекрасно известно, что ей пришлось приступить к работе в очень незавидных условиях: посреди учебного года взять класс, в котором сменились уже две учительницы, – и что пошла она на это отнюдь не по своей охоте, так как это неожиданное предложение ломало некоторые ее личные планы, а согласившись на настойчивые уговоры администрации школы, решившей в этой тяжелой и сложной ситуации пойти им навстречу и найти для них постоянного классного руководителя. Но эта неблагодарность пусть останется на их совести… Главное же заключается в том, что вчера один из них позволил себе совершить гадкую, мерзкую, подлую – именно так, другими словами не скажешь, – грязную выходку, направленную даже не против нее – с этим-то она еще как-нибудь справилась бы, она, слава богу, взрослый человек и не такое встречала в своей жизни, – но против совершенно беззащитного существа – одной из девочек их класса.

«Кто, что…» – взволнованно зашелестел ошеломленный класс, пытаясь вычислить, кого же из девчонок сегодня нет. Только несколько человек понимали, о чем идет речь, и молча ждали, ужасаясь в глубине души. Фурман сидел в расслабленной позе, чуть боком, с ледяными и почти трясущимися руками и ногами. При этом он тяжко уставился в висок скромно склонившей голову Любки, пытаясь внушить ей, чтобы она повернулась и посмотрела ему в глаза. Но слова Ларисы Константиновны приводили его в отчаяние: «Ну, она и дала… – смятенно возражал он ее оценке. – Да о чем она говорит-то? Где все это?!»

– К сожалению, я вынуждена буду назвать имя этой девочки, хотя она и просила меня не делать этого. Я очень хорошо понимаю ее нежелание продолжать участвовать во всей этой грязной истории и поэтому прошу у нее прощения за то, что все-таки начала этот тяжелый и для меня самой разговор. Но избежать его в любом случае не удастся, то, что произошло, слишком серьезно, и лучше сделать это не откладывая… Видимо, я должна сказать еще, что сама эта девочка настаивала на том, чтобы никакого обсуждения в классе не было вообще, и вчера я была склонна согласиться с ней. Но подумав, я все же решила, что нельзя все это оставить просто так и что такой разговор необходим – не столько самой этой девочке, сколько всем вам. Не стану больше скрывать ее имя, чтобы не провоцировать вас на ненужные догадки, вы все хорошо знаете эту девочку, ее зовут Люба Гуссель.

Класс вздохнул с некоторым облегчением и приготовился слушать дальше.

– Я надеюсь, что Люба все же простит меня, а у вас хватит такта, чтобы не превратить все это в фарс. Я знаю, что Люба сегодня всю ночь проплакала и все-таки нашла в себе мужество придти в школу, хотя я хорошо понимаю, каково ей сейчас просто даже находиться здесь, в классе, после того, что с ней случилось. Прошу вас оценить это и отнестись к Любе с сочувствием – если вы на него еще способны. Своим вчерашним поведением вы заставили меня в этом сильно сомневаться.

Думаю, для вас не будет большим секретом, что перед тем, как придти работать к вам в класс, я говорила с вашей первой учительницей и услышала от нее исключительно хорошие отзывы о подавляющем большинстве из вас. Тогда это очень удивило меня, так как я считала, что такого класса просто не может быть. Но, начав с вами работать, я почти поверила, что «невозможное возможно» и что это так и есть. Однако после того, что произошло вчера, я, честно говоря, нахожусь просто в растерянности. Не знаю, то ли она сильно в вас ошибалась, то ли с вами что-то произошло за это короткое время, но только вы оказались совсем не такими. В чем-то, возможно, и лучше, а в чем-то – хуже, но, во всяком случае, вы намного сложнее и, хотя, может быть, это вам и будет неприятно услышать о себе, но это так, – вы оказались намного грубее, чем я могла себе представить по рассказам вашей учительницы.

«Что ж, – шевельнулись все, – нам ведь тоже пришлось кое-что пережить…»

– Возвращаясь к тому, с чего мы начали, я хочу вам сказать, что самой Любе известно имя ее обидчика. Но она отказывается назвать его не только мне, но и всем остальным, хотя ее очень просили об этом – и ее семья, которая тоже чувствует себя оскорбленной, и администрация школы, куда Любины родители обратились за защитой. Более того, в разговоре со мной Люба сказала, что она прощает этого человека. Я уважаю Любу за то, что она нашла в себе такие силы, и считаю это ее правом. Тем не менее я сама – и как ваш педагог, и как женщина, да и просто как взрослый человек, – я лично не могу все это так оставить и считаю своим долгом довести это дело до конца. Нравится вам это или нет, но на мне лежит ответственность за ваш класс, в том числе и перед вашими родителями, и я просто не могу допустить, чтобы тот, кто совершил этот отвратительный поступок, ушел безнаказанным – это означало бы, что в будущем возможно повторение чего-либо подобного.

Родители Любы, если виновник станет им известен, вероятно, будут настаивать на каком-то своем наказании – но это уже пусть решают они сами вместе с дирекцией школы или с кем-то еще, меня это не волнует. Для меня как вашего классного руководителя важно другое. Этот человек находится сейчас здесь, среди вас, мне это известно совершенно точно, хотя я, как уже говорила, и не знаю, кто это. Но я обещаю, что не начну урок до тех пор, пока он не извинится, причем дважды. Во-первых, он должен просить прощения у Любы Гуссель, над девичьей честью которой он посмел так жестоко надругаться… Я вижу, некоторые из вас улыбаются – должно быть, им никогда прежде не приходилось слышать слово «честь», они незнакомы с этим понятием и не знают, что честь должна быть у каждого человека. Что ж, это их проблема, но мне очень жаль их родителей, которые вырастили их такими моральными уродами… А во-вторых, я считаю, что вы – все без исключения – виноваты передо мной: не только за свое вчерашнее отвратительное поведение, но и за сегодняшний вынужденный срыв урока. По-моему, я ничем не заслужила такого отношения к себе. Так что пусть тот из вас, кому вчера хватило смелости тайно сделать подлость, сейчас попробует найти в себе смелость встать и при всех попросить прощения также и у меня. Только после этого я смогу продолжать с вами заниматься. Люба, ты можешь сесть… А вы теперь думайте и решайте, как вам жить дальше. Когда надумаете, скажете.

Лариса села за свой стол и стала что-то писать, не обращая внимания на поднявшееся осторожное гудение. Думать над тем, как жить дальше, похоже, никто не умел, поэтому все стали выдвигать предположения. С одной стороны, когда оказалось, что пострадавшая вчера девчонка – это Гуся, кое-что немножко прояснилось, по крайней мере возможные мотивы совершенного преступления. Но вот что именно случилось, оставалось загадкой: Любка-то вроде цела и здорова, никаких синяков не видно… Что же с ней сделали? И кто? Двоечник Судариков? Румянцев?.. На стоящего Фурмана не сразу обратили внимание и сперва спрашивали, чего он. Не отвечая, он только странно улыбался.

Постепенно все разговоры в классе истощились. Все с интересом поглядывали то на Фурмана, то на гордо страдающую Гусселъ, то на Ларису, ожидая, что будет дальше.

Наконец учительница подняла голову.

– Ты хочешь меня о чем-то спросить, Фурман?

– Нет, – Фурман сжал губы и помотал головой.

– Почему же тогда ты встал?

– Это я… – у него немного запершило в горле. – Я написал эту записку и прошу у вас прощения.

– Какую записку? О чем ты, я не понимаю. Скажи яснее, – она холодно смотрела Фурману в глаза.

– Ну, вчера я написал Гусселъ записку, она у вас на столе лежит…

– Там у меня много записок… Так, ну хорошо. – Она сделала глубокий вдох. – Ты написал эту записку, и что же дальше?

– Ничего, – сказал Фурман, пожав плечами, и от неожиданности все засмеялись. Интересно, что же Фурик там написал? Он ведь может… Но зачем он…

– Так, пожалуйста, тише все! – сердито крикнула Лариса, и все опять примолкли. – Ладно, несмотря на избранный тобою довольно странный способ просить извинения, я готова считать, что передо мной ты это сделал. Ты не хочешь ничего добавить к тому, что ты нам сказал?

Фурман показал, что вроде бы ему нечего добавить.

– А тебе не кажется, что тебе следует еще попросить прощения у Любы Гуссель?

Подумав для виду, Фурман грустно сказал:

– Нет.

Лариса Константиновна растерялась, класс зашумел, довольный этим спектаклем, многие показывали Фурману, что они за него, а Любка, сильно покраснев, неловко выбралась из-за парты и выбежала из класса, хлопнув дверью. Фурману стало ее жалко, но он сказал себе, что это же она сама все это затеяла; что же – она хотела, чтобы он еще и перед ней?..

Лариса Константиновна не могла решить, что ей делать: то ли бежать за Гусселъ, то ли браться за класс, то ли доводить до конца дело наглеца Фурмана. Выручила ее Ирка Медведева, попросив разрешения сбегать за Гуссель и помочь ей. Это сразу развязало Ларисе руки и, как только дверь за Медведевой закрылась, голос ее зазвенел мощно и властно:

– А ну-ка, замолчать всем немедленно! Ишь, распустились!.. Я вижу, вы не умеете ценить хорошего отношения. Что ж, придется с вами на другом языке говорить. Может, тогда до вас дойдет?.. Чему вы так радуетесь-то, идиоты?! Что один хам тут вам целое представление устроил? Или, может, что вы мне урок сорвали? Так я вам обещаю, что вы отсюда не выйдете! Никакой перемены вам не будет – будете сидеть и заниматься ровно столько времени, сколько вы у меня отняли!.. А если кому-то из вас это не нравится, тот может прямо сейчас убираться вон из класса, и пусть идет куда хочет. Я никого не держу! Ишь, наглецы… Ну-ка, всем быстро открыть учебники и тетради! Параграф… Упражнения с такого-то по такое-то… Пока все не сделаете, ни один не выйдет! И чтобы ни звука я больше не слышала! Понятно?!

– А ты, – посмотрела она Фурману в глаза, – будешь стоять у меня до тех пор, пока не одумаешься и публично, при всех не извинишься перед Гуссель и не получишь от нее прощения за все, что ты тут навытворял. А потом можешь жаловаться на меня кому угодно.

После этой вспышки в классе воцарилась скучная тишина, подчеркиваемая осторожными поскрипываниями и вздохами. Не нарушив эту тишину, вернулись впервые плакавшая за эти три года Гуссель и явно довольная своей ролью Медведева.

Фурман отстоял до конца этого урока, потом перемену, на которую никто так и не вышел, и весь следующий урок. Оказалось, что это довольно утомительное занятие. На втором-то уроке на него уже никто и не смотрел, даже Лариса, – все привыкли; а ноги стали уставать. Правда, на большой перемене ребята как бы случайно проходили мимо него, незаметно кивая и подмигивая…

Когда в классе никого не осталось, кроме Фурмана, Лариса тоже вышла, но вскоре вернулась с Гуссель.

– Подойди сюда, – сказала Лариса.

Фурман приблизился с блуждающими глазами.

– Ну? Тебе известно, что ты должен делать. Сделай же это побыстрее. Ты видишь, я нарочно облегчаю для тебя эту задачу, так что не тяни. Только так тебе удастся сохранить достоинство в этой ситуации. Ну?.. Не заставляй меня прибегать к крайним мерам, иначе я в тебе окончательно разочаруюсь… Итак, мы ждем.

– Прости, пожалуйста, – еле слышно процедил Фурман, не глядя на Гуссель и презрительно щурясь.

– Плохо. Еще раз, пожалуйста, – поотчетливее. И ты должен сказать это, обращаясь к Любе Гуссель, а не к окну. Ну?

Фурман несколько наигранно повторил.

– Люба, ты принимаешь его извинения? – уверенно спросила Лариса. Но та вдруг заартачилась: нет, теперь уже я не могу их принять, после того как он опозорил меня перед всем классом, мне не нужны такие извинения, которые он делает, да еще с таким лицом!

– Чем тебе лицо-то мое не нравится?! – угрюмо буркнул Фурман.

– Вот-вот. Я отказываюсь участвовать в этом разговоре. Если он сам не жалеет о том, что он сделал, то зачем ему нужно мое прощение? Пусть его накажут по всей строгости – может, тогда он поймет, что так нельзя. А я его не прощаю!

Вот это был поворот!.. Все трое молчали: Любка все сказала и считала, что на этом разговор может быть закончен; Фурман как бы разводил руками перед Ларисой: мол, вы же видите, что я тут могу поделать? Лариса была озадачена.

– Люба, ты хорошо обо всем подумала? – осторожно спросила она. – Ты абсолютно уверена, что поступаешь сейчас правильно? И ты полностью отдаешь себе отчет в возможных последствиях своего решения?..

Любка на все глубокомысленно кивала и говорила «да».

– Но ведь вчера ты думала об этом по-другому?

– Ну и что, я передумала. Могу я передумать? Тем более что он даже не чувствует себя виноватым, а только притворяется! Так что пусть его накажут!

– И ты теперь сама этого хочешь?.. Я имею в виду, что ты решила это сама, или, может быть, тебе кто-то подсказал, что ты так должна сделать?

– Что вы хотите сказать?! – возмутилась Любка.

Лариса ничего ей не ответила и смотрела выжидательно.

– Да, я решила так сама, никто мне не подсказывал, если вы это имеете в виду! И я сама хочу, чтобы он был наказан так, как он того заслуживает. Больше мне нечего вам сказать!

– Ну что ж, это совершенно меняет все дело, – холодно подвела итог Лариса. – Вы оба можете сейчас идти, а я должна сообщить о Любином решении администрации.

В коридоре Фурмана окружили любопытные, и он обескураженно рассказал, как Любка потребовала его уничтожения. Понять, зачем это нужно самой Гусе, было невозможно. Кто-то с ходу предложил объявить ей всем классом бойкот. Но теперь это уже ни на что не влияло, да и многие девчонки, скорее всего, отказались бы его поддержать… На этом тема иссякла, и Фурман вдруг оказался в полном одиночестве, точно отгороженный от всех остальных стеклянной стеной. Он и сам чувствовал себя зараженным и без обиды согласился с этими естественными мерами предосторожности – приближающееся несчастье было слишком велико, и пройти его он мог только сам.

На этом уроке ему было разрешено сесть, а на следующей перемене Лариса снова попросила его остаться в классе.

– Я попробую говорить с тобой откровенно, – сказала она, собравшись с мыслями и вздохнув. – Поэтому этот разговор должен остаться между нами. Повторю еще раз, чтобы у тебя не возникало никаких иллюзий: я крайне возмущена тем, что ты совершил в отношении Гуссель, хотя, должна признаться, я менее всего ожидала, что это окажешься ты. Кроме того, твое упрямство, или ложно понятая гордость, или уж я не знаю что – короче, твое нежелание просить у Гуссель прощения только усугубило ситуацию. Прежде всего, ты должен понять: чтó бы ты ни пытался предпринять сейчас, победить тебе не удастся – ты действительно очень виноват и должен понести за это наказание. Возможно, и мне с самого начала следовало действовать более решительно, но теперь поздно говорить об этом – к сожалению, конфликт вышел за рамки класса, теперь им занимается школьная администрация, но вполне вероятно, что твое дело затребует РОНО. Родители Гуссель настроены сейчас крайне решительно, и они требуют, чтобы твое наказание стало примером для всех. Ты понимаешь, чем это может грозить тебе? Если скандал выйдет на такой уровень, это неизбежно коснется и твоих родителей: к ним на работу пойдет официальная бумага со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я не думаю, что твоих родителей это очень обрадует… Надеюсь, ты способен понять, что скандал такого масштаба – совсем не в интересах школы. Сейчас я говорю с тобой по поручению администрации и прошу тебя отнестись к этому со всей серьезностью.

Ты знаешь, я здесь работаю недавно, как дальше все повернется, никому не известно – вполне возможно, мне придется уйти, – тем не менее было решено, что говорить с тобой должна именно я. Так уж получилось, что все остальные знают ваш класс еще меньше. Ты видишь, я от тебя ничего не скрываю – надеюсь, ты еще сможешь это оценить в дальнейшем. Пока же ситуация складывается для тебя очень тяжело. Родители Гуссель жаждут твоей крови и, судя по всему, ни перед чем не остановятся для достижения своей цели. Я обязана предупредить тебя, что сегодня они прямо потребовали у директора твоего исключения. Не хочу обсуждать их мотивы и ни в коем случае не оправдываю тебя, но, на мой взгляд, это слишком. Ты, безусловно, заслуживаешь наказания, но не такого. К сожалению, это зависит не от меня, и это еще не все. При самом неблагоприятном для тебя и для всех нас развитии событий эта история может превратиться в ЧП для всего района, и в результате ты будешь не просто с треском исключен из школы, но на тебе окажется клеймо на всю жизнь… Я даже не стану тебе описывать всех возможных последствий этого. Одно можно сказать наверняка – это затронет очень многих людей. Причем себя я тут имею в виду в последнюю очередь. Так что ты сейчас должен думать не только о своей судьбе, хотя тебе, конечно, не позавидуешь, но и о своей школе, которой – я думаю, ты с этим согласишься – ты и твои родители очень многим обязаны.

В общем, я делаю тебе предложение: если ты проявишь добрую волю и еще раз извинишься перед Гуссель, возможно, разрастание скандала все-таки удастся остановить. Даже если все будет развиваться по худшему сценарию и дело будет рассматриваться на комиссии РОНО, твое повторное извинение могло бы стать веским аргументом в твою пользу. Хотя я очень надеюсь, что до этого все же не дойдет. У меня есть некоторые основания так думать, но я тебе о них не скажу. Вовсе не обо всем ты обязан знать даже в этой ситуации. Того, что я тебе сообщила, вполне достаточно, чтобы принять разумное решение. Если ты согласен еще раз извиниться, я от имени школьной администрации обещаю тебе, что будет предпринято все возможное для того, чтобы твое дело было спущено на тормозах и закрыто без всяких последствий для тебя. В противном случае… Скажу тебе честно, я и сама с трудом могу представить, чем все это может закончиться… Ну вот, я тебе все сказала, и, пожалуй, это все, что я могу для тебя сейчас сделать. Итак, тебе решать.

Посмотрев Фурману в глаза, она миролюбиво добавила:

– Я не требую от тебя немедленного решения. У тебя еще будет возможность попросить прощения у Гуссель после уроков. За тобой ведь, кажется, кто-то приходит обычно? Или ты один возвращаешься?

– Дедушка должен придти за мной, – признался Фурдан.

– Очень хорошо. Время подумать и все взвесить у тебя еще есть. Тебе теперь все известно для того, чтобы ты мог самостоятельно выбрать правильное решение, с наименьшим ущербом для себя и для других. Мне все же кажется, что не стоит с самого начала портить жизнь себе и серьезно осложнять жизнь своим родителям. Как раз твои-то родители, насколько я знаю, этого совсем и не заслужили. Конечно, тебе потребуется… подавить, или несколько сдержать свою гордость, которая, я знаю, у тебя имеется, и даже в избытке. Но… по-моему, дело все-таки того стоит.

Сейчас ты можешь идти ко всем. Но я еще раз прошу тебя никому не рассказывать о нашем разговоре и рассчитываю на твое благоразумие. А после уроков, если ты решишь последовать моему совету, подожди меня внизу в раздевалке вместе с твоим дедушкой, или кто там должен за тобой придти. Я постараюсь сделать так, чтобы Люба Гусселъ спустилась одновременно со мною, но она не будет знать, что вы ее ждете. Скорее всего, это будет для тебя последней возможностью уладить дело миром. А теперь иди.

Последним уроком в тот день была физкультура.

По очень сжатому фурмановскому рассказу дедушка не слишком-то и разобрался, что там произошло, поняв только, что Саша набедокурил и теперь вдобавок не хочет просить прощения. Дедушка огорченно цыкал и качал головою, приговаривая: «Да как же это можно, Сашенька, что же ты?.. Нужно извиниться!..» Фурману было вполне ясно, что он загнан в угол и может двигаться только в оставленном для него узком коридоре. «Что ж, значит так, если им всем это так надо!..» – яростно говорил он себе.

Встреча на первом этаже произошла, как и говорила Лариса, как бы случайно. Когда Гуся поняла, что попалась, было уже поздно, и ей оставалось только с осуждением посмотреть в глаза предавшей ее учительницы.

Выслушав отстраненное и очень взвешенное сообщение Ларисы Константиновны, дедушка первым делом поспешил извиниться за Фурмана и перед нею лично, и перед Любой Гуссель, а потом, поскольку этого было, конечно, недостаточно, с выражением мучительного недоумения на лице стал уговаривать внука не упорствовать попусту, делая хуже себе же самому, а попросить прощения, как полагается. А как же иначе? Фурман тускло сказал, что он уже просил один раз, но она не хочет. Дедушка на это стал горячо твердить, что он очень уважает Ларису Константиновну, хотя она и недавно начала с ними работать, но все ею очень довольны и благодарны; что он прекрасно знает и саму Любочку, и ее родителей, вполне достойных людей; и что старший брат Любы Миша Гуссель учится в одном классе с Сашиным старшим братом; и что как это можно «не простить» – этого просто не может быть! Видно, Фурман плохо просил или Люба его просто не поняла, поэтому надо сделать это еще раз, как следует, тут даже нечего обсуждать, и нет никаких сомнений в том, что Любочка его после этого простит, думать по-другому было бы просто глупо, просто глупо!.. Нужно как можно скорее извиниться, да и покончить разом со всей этой пустяковой ссорой без всяких обид – они же одноклассники, и им сколько еще лет вместе учиться и дружить! Ну же, давай, Сашенька, нехорошо, не упрямься…

Фурман устало, но отчетливо произнес требуемую фразу, и Любке, против которой все так подло сговорились, тоже ничего другого не оставалось делать, как отпустить его. Правда, она еще что-то такое добавила лишнее: мол, смотри теперь, в следующий раз я уж не буду такой уступчивой… Но все равно они оба испытали облегчение и даже криво ухмыльнулись друг дружке: Фурман – вяло, а она – с хитроватой поучительностью. Лариса попросила дедушку задержаться еще на минутку, а Фурману было разрешено подождать его на улице.

Открыв внутреннюю дверь, Фурман внезапно натолкнулся на прятавшегося за ней Вовку Голубкина. Пропуская Фурмана, Голубь глазами спросил, чем все закончилось. Фурман показал, что все нормально, можно было и не волноваться из-за всей этой чепухи, и вышел из школы.

Он вдохнув холодный уличный воздух и вдруг подумал: а наверное, вовсе не так уж и плохо было бы вот так выйти из школы и вдохнуть уже совсем свободно – после того как тебя исключили навсегда…

Дома Фурман задумчиво пообедал, ушел в свою комнату и прилег там наедине со своими мыслями. Он вспоминал какие-то темные легенды об отчисленных и пытался представить себе, как же живут эти ребята, исключенные из школы. Не хулиганы, конечно, а вот такие, как он. Ведь вряд ли им разрешают работать – разве только почту разносить?.. Наверное, они сидят дома, у окна, в полном одиночестве или бродят целыми днями по улицам, стараясь ни с кем не повстречаться из прежних знакомых…

Незаметно Фурман вырубился и проспал до вечера – маме даже пришлось будить его уже после того, как все поужинали, а ведь он еще за уроки и не садился.

II. Колeся

Давно уже шла вторая четверть, повсюду улегся снег, а Фурман, как ни странно, все еще оставался старостой класса, и Лариса Константиновна принимала это как должное.

Порча, проявившаяся в начале года, при Александре Ивановне, время от времени еще давала о себе знать какими-то нелепыми срывами. Однажды прямо на уроке Лешка Колесников подрался со своей соседкой Олей Меркуловой. С чего там у них началось, никто не успел понять: наверное, она все-таки первая стукнула его в ответ на сказанное слово или сделанное движение, но зато он уже у всех на глазах с размаху ударил ее кулаком по лицу. Прежде чем упасть на парту и зарыдать, Меркулова еще успела мазнуть Колесю по носу.

Все были поражены: чтобы мальчишка ударил девчонку кулаком в лицо – такого в классе еще не было… Конечно, в Колесином характере и раньше наблюдалась какая-то странная импульсивность, но чтобы так уж не сдержаться и дать волю своей «нервности» перед всеми – это просто позор… Лариса Константиновна возмутилась как-то неэнергично: «Это что еще такое?! Сейчас же прекратите!» Поскольку Колеся уже сидел с запрокинутой головой и театрально утирал кровь из носа, ей пришлось самой вести его к медсестре. Судя по выражению Колесиных глаз, он, похоже, понимал, что совершил небывалое преступление – да еще и получив при этом по носу от девчонки.

Меркулову, так храбро расквасившую нос этому «психу», принялись утешать все девчонки с ее ряда. Рыдать она скоро перестала, и ее уговорили приложить к щеке холодный пятак, чтобы не было синяка. Небольшой спор возник в классе по поводу того, кому теперь следует отсесть – самой Меркуловой или ее обидчику. Решили, что это должен сделать именно он.

Лариса вернулась слегка возбужденная, а попозже появился и сам герой с бледным покрытым красными пятнами лицом и гладко зачесанными мокрыми волосами. Вид он имел закрытый и независимый и, как ни в чем не бывало, уселся на свое место. Девчонки зашипели, чтобы он пересел, но Колеся ответил удивленным отказом: мол, а чегой-то я – пусть сама, если ей надо… Меркулова не стала долго ждать, она вскочила, схватила в охапку свои вещи и громко потребовала, чтобы он пропустил ее. Колеся повернулся боком и нахально ухмыльнулся всему классу: «пажжаласта!» Меркулова перешла на соседний ряд, и Лариса Константиновна недовольно сказала:

– Ну, теперь все, успокоились, наконец? Я уже могу продолжать урок?.. Что вы точно осатанели все…

Все потихоньку обменивались многообещающими взглядами, а кое-кто пытался показать Колесе кулак, но он не смотрел.

На перемене, посоветовавшись, решено было его пока не трогать – пускай еще немножко погуляет, авось «дозреет». Вообще, в школе никакого шума сейчас лучше не поднимать. Это внутреннее дело самого класса, и они сами, между собой, должны его решить. Ведь ясно, что при Любови Захаровне такого просто не могло бы произойти, а Лариса еще не освоилась до конца в их внутренних взаимоотношениях, и ждать от нее полноценного вмешательства не стоит. Так что надо спокойно дожить до конца уроков, выйти на улицу и там уж всем классом разбираться что к чему. Чтобы разбирательство получилось честным и справедливым, суд тут же постановил, что никто из мальчишек Колесю трогать не должен – пусть только проследят, чтобы он не сбежал, но без рукоприкладства. А поговорят с ним сами девчонки: они все считают себя лично обиженными тем, что он поднял руку на одну из них. Мальчишек такая необычная роль немного смешила и возбуждала, но они – удивляясь тому, какие у них девки, оказывается, боевые, – согласились постоять на подмоге, а в случае непредвиденных осложнений защитить их всех. «Да что ж вы думаете, мы с ним не справимся, что ли? – заводно веселились девки. – Да если надо будет, так мы и со всеми вами разберемся без всякой помощи!.. В крайнем случае, с каждым по отдельности!» – «А, ну-ну, давайте…» – с некоторой грустью отвечали ребята.

Оставшиеся уроки прошли на удивление спокойно – словно никакого продолжения и не подразумевалось. Колеся на переменах держался особняком, но если и заговаривал с кем-нибудь, ему отвечали нормально, без всяких там угрожающих кривляний. Колесю такое поведение, видимо, дезориентировало, как и было запланировано. Только нетерпеливые двоечники, желая выделиться, пару раз как бы случайно задевали его плечами, предлагая дать им «законный» повод для ускоренного приведения приговора в исполнение. Но Колеся, нервно кивая в ответ на их лицемерные извинения, поспешил укрыться в классе, а слишком ретивых двоечников Фурман строго урезонил: мол, класс уже решил, каким быть наказанию, и нечего теперь лезть вперед батьки…

По утвержденному плану казни каждая девчонка могла треснуть Колесю один раз – этого будет вполне достаточно, чтобы проучить осужденного, а если он начнет сопротивляться, так ему же хуже. Почетное право первого удара предоставлялось Меркуловой, и ее теперь наперебой инструктировали и пытались тренировать на себе все кому не лень. «Ничего, она и так сделает все как надо», – наконец увела ее Людка Капралова. «Вы смотрите только, не убейте его раньше времени! – посмеиваясь, предупреждали мальчишки. – Оставьте и нам что-нибудь!..»

У Фурмана все эти приготовления вызывали странную дрожь, он то и дело вздрагивал, как от холода, и в какой-то момент на перемене у него даже зубы застучали. Конечно, и Колесю было тоже жалко, но он с удивлением понимал, что колотит его именно от близости исполнения всенародного приговора: как будто вот-вот, с минуты на минуту должно прибыть ужасное и могущественное существо – их настоящий господин, которому все они будут служить с праздничным восторгом и страхом…

После последнего урока все торопливо оделись и выскочили на улицу, а группа добровольцев почти без применения силы проводила Колесю к месту собрания. Сначала все столпились на утоптанной дорожке, ведущей мимо школы в сторону Каляевской, но тут кому-то вдруг пришло в голову, что они встали как раз под окном директорского кабинета, легко опознаваемого по особым занавесочкам. Все со смехом, даже зачем-то пригибаясь, словно под обстрелом, перебежали немного подальше, под наполовину закрашенные окна кабинета труда. Здесь все выстроились двумя неровными кругами. В середине, прижатый спиной к стене, оказался Колеся, вокруг него – девчонки, а во внешнем кольце мальчишки приготовились к возможной охоте или к быстрому подавлению сопротивления, смотря по обстоятельствам. Они даже коротко условились между собой, кто чем займется. Фурман все радостно трясся, остальные хмурились, скрывая улыбки.

Девчонки, распаляя себя, начали выкрикивать Колесе обвинения от всего класса: мол, он думает, раз нет Любовь Захаровны, так значит, все теперь можно, да? И никакой управы не найдется?! Ну-ка, проси прощения! Перед всеми!.. Затравленно озираясь, Колеся крикнул: «Не буду просить прощения! Делайте со мной, что хотите!..» – «Ах вот он как заговорил?! Выходит, ему понравилось с девчонками драться? Ну, давай… Начинай! Что же ты? Испугался, может?!» – «Да отстаньте вы от меня! Вот привязались…» – Колеся судорожно усмехнулся, пытаясь обратить все в шутку, но тут на него двинулась невысокая, но крепкая Людка Капралова: «Давай, попробуй меня ударь». – «Да зачем ты мне нужна…» – пренебрежительно огрызнулся он, но когда Людка сделала неожиданное движение рукой, Колеся непроизвольно отдернулся. «Дайте, дайте вы ему! Кончайте его агитировать! – крикнули мальчишки. – Видно же, что он просит! А не хотите – мы сами с ним поговорим. Хватит, не тяните, надоело уже! А то мы замерзнем, пока вы тут с ним будете разговоры разговаривать…»

Людка еще раз угрожающе замахнулась, и в этот момент девчонки с другой стороны вытолкнули на Колесю Меркулову с нелепо вытянутыми вперед руками и выставленными, как у кошки, когтями. Скорее всего, это был тайно заготовленный ход: как только она неожиданно хлопнула Колесю ладонью сверху по голове, подскочили остальные, и на него посыпался град неловких ударов… Мальчишки, глядя на это, просто помирали от хохота. Колеся, с которого сразу слетела меховая шапка, сперва с застывшей улыбочкой ловко и гибко уворачивался и закрывался локтями, но пара-другая тычков, видно, все-таки попала. В руке у него был зажат полотняный мешочек со сменной обувью, и он вдруг с размаху огрел кого-то из девчонок по плечу. Девчонки испуганно отпрянули, но к Колесе тут же метнулись застоявшиеся охранники и, вырвав мешок, отбросили его далеко в сторону. Это вызвало у мальчишек новый приступ смеха: из кучи-малы вдруг, точно бомба, вылетел черный мешок и, описав дугу, зарылся в снег, – разве что шипенья не было…

Проходившая в это время по дорожке женщина с сумками приостановилась и сказала что-то осуждающее: мол, что же вы, все на одного, – но мальчишки ей весело объяснили, что это ж не они его бьют, а девчонки, и он это заслужил. Но у женщины такое объяснение вызвало еще большее возмущение, и она пригрозила, что сейчас позовет кого-нибудь из учителей, на что ей уже грубо ответили, чтобы она катилась отсюда. Женщина, сердито бормоча, ушла, но после этого возник небольшой спор, так как Фурман недовольно спросил, какого хрена они с ней разговаривали как уличные хулиганы.

За это время пыл девчонок заметно угас, и Колеся, подхватив из-под ног свою шапку, неожиданно совершил мощный таран и вырвался из окружения. Он побежал к Каляевской, а поскольку домой ему было совсем в другую сторону, его никто здесь не ждал. Двоечники предложили кинуться в погоню, но Фурман опять вылез, сказав, что уже хватит, он свое получил, как и было задумано, а гонять его – это уже лишнее. На этот раз с ним согласились, и Колесе вслед понеслись только снежки и улюлюканье. Кто-то, вспомнив про Колесин мешок, крикнул: «Эй, козел, вещички свои забыл! На, возьми!..» – и по мешку поддали ногой. Колеся обернулся и, видя, что его не преследуют, с яростью ответил: «Да пошли вы все к черту, скоты! Сволочи!!!» Мальчишки затопали, имитируя погоню, и Колеся, дрогнув, опять побежал, «Куда же ты, псих? Тебе ведь в другую сторону!.. Вещички потерял, мудила!..» – заухали ему вдогонку, но он, перейдя на быстрый шаг, вскоре свернул на Каляевскую.

Все стали неторопливо расходиться, но, кажется, особого подъема никто не испытывал. Пошел медленный густой снег. Фурман подобрал Колесин мешок и, с легкой усмешкой отряхивая его, сказал, что надо бы его как-то отдать, а то потеряется. Ребята поморщились: «Да ладно, фиг с ним! Он, небось, за углом прячется, ждет, пока все уйдут, – потом придет и возьмет…» – «Не, если он там, я лучше сейчас быстренько сбегаю и отдам ему. Подождете меня?» – попросил Фурман своих всегдашних попутчиков. Его стали отговаривать: мол, это же не твой мешок, пусть валяется – кому надо, сам возьмет, а если даже и потеряется, тебе-то какое дело? «Не, надо отдать, – примирительно улыбаясь, но с твердеющим убеждением сказал Фурман. – Там кеды – он же их не на свои деньги покупал, а на родительские. Мы его наказали за дело, все по-честному, а родители-то его здесь при чем?»

Ребята по-прежнему морщились и отводили глаза, что Фурмана только возбуждало. Колесину маму он знал, они и жили-то совсем рядом, в большом доме посреди Оружейного и Садово-Каретной, ну и вообще Фурман не мог вот так все оставить. С уже нехорошей горячей рассудительностью он стал объяснять, что поскольку он является старостой класса и они, между прочим, сами же его и выбрали, у него есть определенный долг перед всеми, который он – в меру своего понимания, конечно, – пытается исполнять. Когда его переизберут – ему же будет легче! Но пока он должен думать не только о себе, но и о других. Он вместе со всеми участвовал в вынесении Колесе справедливого приговора, а потом следил, чтобы наказание было честным, – и даже вынужден был некоторых из них удерживать, хотя это, возможно, кому-то и не понравилось… Но теперь, когда все то, что было решено единогласно всем классом, выполнено, нужно восстановить нормальные отношения. В том числе и с Колесей, которого они, конечно, наказали за дело, но который является таким же человеком, как и они. До сих пор все было по справедливости – зачем же напоследок все портить и делать еще какие-то глупые пакости?.. После этого на Фурмана просто махнули рукой: ладно-ладно, можешь бегать за своим Колесей, если тебе это нравится, но мы уж тебя ждать не будем. «Нравится мне это так же, как и вам, но все-таки, по-моему, лучше не мараться», – занудно уточнил Фурман, но его уже никто не слушал.

Остатки компании с криками побрели в сторону Косого переулка, чтобы там распрощаться, как обычно, а Фурман показным неторопливым шагом направился к Каляевской. Потряхивая мешком и незаметно поглядывая назад, он озабоченно прикидывал, куда и как далеко мог уйти за это время Колеся.

Едва скрывшись из поля зрения одноклассников, Фурман припустил на большой скорости. Вероятнее всего было, что Колеся просто пошел к себе домой кружным путем через Оружейный – туда Фурман и побежал. Однако впереди, за снежной завесой и тяжело передвигающимися фигурами прохожих цель пока не просматривалась. На другую сторону Каляевской Колеся вряд ли стал бы переходить – тут и светофора не было, и вообще, это уже было бы слишком похоже на стремление к самоубийству – уйти неизвестно куда. Но на всякий случай Фурман, щуря глаза от остро налетающих снежинок, на бегу пытался контролировать фигурки и на той стороне улицы.

Им овладело приятное возбуждение погони: как какой-нибудь разведчик, он торопился по важному и почти секретному делу – с воздушной легкостью обходя случайных попутчиков и без тормозов проскакивая опасные для других скользкие места. Собственная беспричинная радость даже немного смущала Фурмана, и он повторял себе, что просто исполняет нормальный долг старосты класса: проследить, чтобы чей-то мешок не пропал, путь даже это никому и не важно, кроме него. Поэтому он вполне может позволить себе на ходу немножко расслабиться и вообразить себя скоростным пограничным катером, догоняющим нарушителя в условиях плохой видимости, или истребителем-перехватчиком, несущимся над самой землей…

Наконец, уже недалеко от угла, Колеся был настигнут, и Фурман, задерживая дыхание и чувствуя теплую жалость к его спине с нестертыми снежными следами побоев, произнес:

– Эу, Леха, постой! Мешок свой возьми…

Колеся, даже не оглянувшись посмотреть, кто это, передернул плечами и ускорил шаг. Обида его была, конечно, понятна, но чего уж так-то…

– Ну ладно тебе, подожди! Я тебя еле нагнал, ты так несешься… Вон, даже задохнулся, говорить не могу… Да ты можешь со мной не разговаривать – мешок только возьми. Слышь, кончай дурью маяться!..

Колеся продолжал демонстративно игнорировать попытки Фурмана пристроиться рядом на узкой протоптанной в снегу тропинке и отдергивал руку, в которую тот хотел затолкнуть злополучный мешок. Фурмана вся эта возня и сердила, и смешила одновременно.

– Слушай, ну что я, нанялся, что ли, за тобой по всей Москве таскаться с твоим мешком… Чего ты упираешься-то, я не пойму? Нет чтоб спасибо мне сказать. Что мне с ним делать-то теперь, выкинуть?

– Делай что хочешь… – злобно буркнул Колеся.

– Правда? Ты разрешаешь? Да только ведь тебе же, по-моему, будет хуже, если ты без него домой припрешься. Ты же родителям-то, наверное, не станешь рассказывать, что с тобой сегодня было? Тебя спросят, где мешок, – и что ты ответишь?.. А, я догадался: ты скажешь, что это Фурман его у тебя спер! Или что ты его просто выкинул на помойку: старые кеды тебе уже надоели, так что давайте, бегом в магазин, покупайте новые!.. Ну а может, все-таки лучше будет правду сказать? Что Фурман, как дурак, за тобой бегал два часа и упрашивал его взять, а ты гордо отказался?

Колеся, сощурив глаза и выдвинув нижнюю челюсть, презрительно отвернулся. Фурману стало ясно, что придется как-то напрячься – мешок-то так и остается у него в руках, а Колеся продолжает упрямо уходить!.. Решившись, Фурман несколькими большими прыжками сбоку по сугробам обогнал Колесю и загородил ему дорогу:

– Стой! Ну-ка, подожди, я говорю!.. Послушай меня. Я понимаю: тебе сейчас кажется, что весь свет против тебя, ты всех нас ненавидишь, считаешь и меня тоже своим врагом, и тебе хочется меня убить – это понятно. Ну, а родители-то твои чем перед тобой провинились? Их-то ты за что хочешь наказать?!

Колеся слегка опешил от фурмановского напора и такого неожиданного поворота темы, он вроде бы даже не понял, о чем идет речь и растерянно потряс головой. Фурману пришлось объяснить:

– Ты ведь мне разрешил выкинуть свой мешок? А кеды-то, которые в нем лежат, – ты же их не на свои собственные деньги покупал? Это же, наверное, деньги твоих родителей? Я и спрашиваю: за что ты своих родителей решил наказать? За то, что они тебя родили и выкормили, вон, бугая такого?.. Тогда это правильно! И, главное, не как-нибудь, а именно «рублем» наказать, чтоб им уж больше неповадно было!.. А чего – у них ведь небось денег – куча! Они уж, наверное, просто не знают, куда их девать. Кеды тебе могут от нечего делать каждый день новые покупать… Для тебя, сыночек, нам ничего не жалко! Все тебе отдадим! А будет мало – мы еще на две работы устроимся, полы будем мыть – лишь бы тебя, родненький, обеспечить, чтобы ты всегда в новых кедах ходил. Ты же наше ясное солнышко!.. Слушай-ка, а может, если ты без мешка домой-то придешь, твой отец просто возьмет да и надает тебе по заднице как следует? Ведь так, скорее всего, и будет, а?..

– Тебе-то какое дело…

– Мне-то? Да мне никакого, конечно, – вздохнул Фурман. – Меня и так уже весь класс идиотом считает – за то, что я вроде бы тебя защищаю. Хорошо еще, никто не слышит, как ты тут на меня гавкаешь… Похоже, ты все-таки так до конца и не понял, с чего на тебя весь класс ополчился. Ты ведь, наверное, все еще думаешь, это из-за того, что ты сегодня Меркулову треснул по морде ни за что?

– Угу, ни за что, как же…

– Вот-вот, я и говорю… А если по-честному, то, что ты ее ударил – неважно даже, было там за что или не за что, – это… дело десятое. На самом-то деле все не из-за этого, конечно. Если хочешь правду, я могу тебе сказать. Все это из-за того, как ты… себя держишь по отношению ко всем. Ты ведь, как это ни странно, кажется, до сих пор так и считаешь, что ты абсолютно ни в чем не виноват, что ты «чист», а просто все остальные – это такие злобные твари, козлы, свиньи и прочие скоты…

– А то нет, что ли?.. – с хитровато-угрюмым смешком пробормотал Колеся. Видно было, что он бы и еще кое-что сюда добавил…

– Конечно! Ты прав! Никто и не возражает! И вот они все сговорились и ни с того ни с сего вдруг налетели всем своим огромным стадом на маленького бедненького Колесечку, который шел себе, никого не трогал… – наверное, он хотел навестить свою больную бабушку, которая жила на другом конце леса?.. гостинчики ей нес, в мешочке… А они набросились на него без предупреждения всей кучей и разорвали его на мелкие клочочки… А мешок с гостинчиками забрали себе. Конечно! Именно так оно все и было! Как это я сразу не догадался, глупэц этакий?! Ай-яй-яй!.. Совсем, видно, плохой стал, старый, ничего не соображаю… Ты уж прости меня, дурака, пожалуйста!..

Ты все-таки странный человек, Колеся. Чего-то у тебя с головой явно не то… Ты каких-то самых простых вещей не сечешь, ей-богу! Тебя когда сегодня это… поколотили – мне тебя поначалу жалко стало, ну правда! Пусть ты там заслужил – все равно. А теперь – я уж даже и не знаю… Я тут, понимаешь, бегаю за ним, как собачка, с его же мешком, без обеда, а он… Ну, ты хоть на минутку-то подумай своей головой: ведь когда сегодня весь класс решал, что с тобой делать, ни один человек не выступил в твою защиту! И я тебе честно скажу, я сам тоже был за то, чтобы тебя хорошенько наказать.

– Спасибо за признание!

– Не за что, пожалуйста. Ты ведь, небось, думаешь, что ничего хуже, чем то, что с тобой сделали, и быть не может? А на самом-то деле тебе досталось совсем ерунда, пустячок – по сравнению с тем, что предлагалось… Глупо хвастаться, но ведь мне, например, еле-еле удалось ребят остановить в самом конце, когда ты уже побежал. Они ж тебя так и не тронули – ты оцени это – хотя многим хотелось бы тебя догнать и проучить…

– Пусть бы попробовали…

– Да ладно тебе ля-ля-то… Вот ты, между прочим, так все время и корчишь из себя чего-то, а чего корчишь – кто бы знал… Я с ним по-человечески пытаюсь разговаривать, а он все «гав» да «гав»… Скоро совсем собакой станешь. А так – глядишь, может, и нормальным человеком сделался бы… Задатки-то у тебя есть. Знаешь, я-то, если честно, надеялся, что все это послужит для тебя каким-то уроком, что ты, может, как-то изменишься к лучшему, поймешь чего-то в жизни и перестанешь кривляться… – Но, видно, ошибся. Ничего, бывает. Я думаю, у меня еще будет возможность исправиться: тебе ведь, судя по всему, понравилось то, что с тобой сегодня сделали? И ты ждешь не дождешься, чтобы это повторилось, только еще в улучшенном виде, чтобы не так скучно, да? Что ж, продолжай в том же духе! Желаю успеха!.. Только, знаешь, мне лично все эти твои гордые кривлянья уже тоже надоели. Хватит! Или ты вот сейчас берешь у меня из рук свой поганый мешок с твоими вонючими кедами – и после этого можешь уматывать, куда хочешь, я за тобой больше бегать не собираюсь… Или, если он тебе и вправду не нужен, я его просто выбрасываю – вон, под машины, чтобы не сорить на тротуаре. Мне-то он тем более на фиг не нужен… Мне только сейчас жалко, что я, считай, полдня попусту на такого дурака потратил, уговаривал его еще!.. Вот тебе девчонки надавали сегодня по морде – а видно, мало. Не подействовало. Что ж, будем знать в следующий раз. Ну что, берешь?.. Я с тобой серьезно говорю! – Фурман поднял вверх мешок, прицеливаясь под колеса идущих потоком машин. Водители бросали на него сердитые взгляды. – Последний раз тебя спрашиваю: берешь или нет?! Ну?!

– Ладно уж, давай его сюда… – с деланой снисходительностью протянул руку Колеся. Наверное, он решил, что Фурман может и кинуть, кто ж его знает…

– Ла-а-адно уж, дава-а-ай… – передразнил его Фурман. – На! И еще спасибо мне скажи, что я тебе такой добренький попался!

– Большущее спасибо! Просто огромадное!

– То-то же! Другой-то на моем месте давно бы уж все это выкинул… Ладно, свободен, – вздохнул Фурман. – Можешь отваливать. Чао-какао!..

Но отлепиться от размягчившегося, постепенно приходящего в себя Колесю было уже не так-то просто, и они еще долго торчали на этом месте, с переменным успехом перевоспитывая друг друга, пока Фурман совершенно не окоченел.

– Ну все, иди уже! Пока!.. Тебе в одну сторону, а мне в другую!.. – прогонял надоевшего Колесю превратившийся в ледышку Фурман. – Почему-почему… Потому! Может, я один хочу теперь пойти… Все, гуд бай. Пока. До завтра…

Уф! Колеся пошел дальше по Оружейному, а Фурман, повернув назад, бодренько застучал одеревеневшими ногами по Косому переулку. Конечно, идти с Колесей было бы намного ближе, чем делать такую петлю, но Фурман, чтобы уж окончательно восстановить порядок, решил вернуться к тому проходному двору, через который он всегда возвращался домой из школы. Дрожа теперь уже от настоящего холода и чувствуя себя абсолютно выпитым, Фурман вынужден был признать, что на сегодня количество разнообразных впечатлений было явно чрезмерным. У него даже мелькнула вдруг мысль, что он уже не сможет дойти до дому, замерзнет. Что ж, погибнуть вот так, в неизвестности, прямо на улице – теперь, когда он совершил, кажется, все что можно и нельзя, – да, это тоже было бы… скажем, неплохо.

Перед глазами механически плетущегося Фурмана прокручивались эпизоды только что завершившейся истории, с замедленной отчетливостью проплывали искаженные страстью лица – и ему становилось отчего-то все грустнее и грустнее. «Неужто мы все и вправду такие злобные дураки… – устало подумал он, уже приближаясь к своему подъезду. – Ну и пускай…»

«Майор вихрь»

– Хочешь увидеть одну зыканскую вещь, или даже две? – спросил Фурмана мелкий бледный Вовка Голубкин.

Фурман с некоторым сомнением согласился, но оказалось, что обе «вещи» находятся у Вовки не с собой, а дома, и они такие ценные, что их даже нельзя принести в школу. Фурман насмешливо предположил, что это какие-нибудь вазочки, но Голубь возмущенно помотал головой: зачем ему врать, если Фурман может увидеть их своими глазами? В конце концов ему все же удалось уговорить Фурмана отправиться после уроков к нему домой. Жил он на другой стороне Краснопролетарской, рядом с типографией, и Фурману пришлось переходить улицу в запрещенном для него месте, да еще долго-долго ждать в незнакомом дворе, пока Голубь вынесет свое «сокровище» – домой к нему, как выяснилось, было нельзя, так как там отдыхал его отец, «слегка пьяный» после ночной смены.

Неуверенно озираясь в этом чужом месте, Фурман ругал себя за то, что польстился на голубкинские секреты и притащился сюда – наверняка ведь из-за какой-нибудь ерунды, которую дурачок Голубь считает чем-то необыкновенным. Но когда Голубь выбежал и достал вещицы, это и впрямь было почти чудо: две скульптурно-объемных цветных пластмассовых фигурки на лошадях, ковбой и рыцарь, сделанные с такими тонкими подробностями каждой черточки и складочки одежды, что Фурман, хмуря брови, только повторял: «Ух ты… зыка… как настоящие…» Плотные мускулистые кони с живо сверкающими глазами и раздутыми ноздрями, казалось, вот-вот зашевелятся в руках и начнут вырываться, как кузнечики. На естественный вопрос, откуда он их взял, Вовка стал плести что-то уклончивое и вскоре унес сокровище домой, взяв с Фурмана слово, что он никому не расскажет про то, что видел.

Эти фигурки, которых даже неудобно было называть солдатиками, поразили Фурмана до глубины души: ни с чем подобным он еще не встречался. На следующий день он все-таки добился от Вовки ответа, что их сделал его отец у себя на заводе в свободное время. Фурман с завистливым уважением попросил узнать, а не может ли отец сделать при случае еще одного такого же, для Фурмана? Он даже сказал, что попробует выпросить у родителей деньги, чтобы заплатить за этого солдатика Вовкиному отцу, если это будет не слишком дорого, конечно. Голубь, пожав плечами, пообещал спросить и через пару дней сообщил, что нет, других солдатиков пока не будет: что-то у отца на заводе то ли изменилось, то ли испортилось, то ли свободного времени не стало – Фурман не понял.

Дома, вспоминая тех двоих – оглядывающегося назад ковбоя в черной расстегнутой рубашке и спокойного рыцаря в тяжелых доспехах, – воображая их несущихся лошадей, рассказывая о них родителям и тоскливо перебирая своих старых, частью еще Бориных железных солдатиков, Фурман вдруг придумал отчаянный ход: предложить Вовке поменяться. Ему ведь отец потом когда-нибудь может еще сделать, а за каждого из тех Фурман готов отдать по три, четыре или даже по пять своих!.. Поделившись возникшей идеей с папой, он получил разрешение попробовать предложить такой обмен, а там уж будет видно. Обнадеженно терзающийся Фурман в этот вечер долго не мог уснуть – все представлял себе «тех» и умолял их скакать к нему…

Два урока продумав, Голубь наконец согласился – но на восемь солдатиков за каждого своего. Попытавшись хоть чуть-чуть снизить эту невероятную цену, Фурман натолкнулся на уверенный ответ, что если он отказывается, Голубь их просто продаст кому-нибудь, желающие-то найдутся, у него уже даже просили, кстати. Фурман укоризненно заметил, что еще вчера об этом не было и речи, но Голубь нахально сказал: «Ну и что, я с тех пор передумал!» Фурман, тоже попросив время подумать, после уроков вынужден был, скрепя сердце, принять эти условия. Ведь так или иначе получалось, что «те» двое все-таки услышали его вчерашнее ночное приглашение и согласились перейти к нему. Оттолкнуть их теперь, несмотря на назначенный их хозяином огромный выкуп, было невозможно.

В этот день, задумчиво пообедав, Фурман расставил на полу в бабушкиной комнате все свое войско и долго, прислушиваясь к чувству вины перед каждым солдатом, выбирал, кто из них пойдет. Основную часть уходящих составили музыканты из большого парадного оркестра, которым Фурман очень гордился: горнисты, барабанщики, тарелочники и трубачи. Построив их отдельно, Фурман вдруг понял, что от парадов, наверное, придется отказаться, этот – последний… Он вызвал еще пятерых разных солдат и назначил среди них командира отряда. Остающиеся и уходящие постояли, молча глядя друг на друга, затем прощально грянул оркестр, и полки торжественным маршем прошли перед героями. Командующий парадом лично вручил всем членам отряда награды за их неминуемый завтрашний подвиг – как бы почти посмертно…

В честь двух пришедших, полученных такой тяжелой для всего народа ценой, Фурман на следующий день устроил еще один парад – но уже без музыки. После короткой официальной части они, спешившись, прошли вдоль строя и пожали руку каждому из верных фурмановских стариков. У многих солдат на глаза наворачивались слезы – ведь среди ушедших были их сыновья и братья… После парада Фурман гордо выставил новеньких в столовой в книжном шкафу за стеклом.

И папа, и Боря вполне оценили его приобретения. Боря, довольно бесцеремонно вертя их («Осторожно! Осторожно! Ну скажите ему!..» – вскрикивал Фурман), обнаружил с обратной стороны подставок какие-то надписи: оказалось, глупый Голубь все наврал про своего отца – чудесные фигурки были сделаны в Англии! Ну и действительно, разве можно было бы выполнить такую тончайшую работу на каком-то нашем «заводе», да еще и в пьяном виде?! – тут Фурман был совершенно согласен с Борей. Что ж, это только повышало их ценность! Хотя, с другой стороны, уничтожало надежду на возможное пополнение…

– Мне кажется, у тебя теперь вполне достаточно всего!.. – папа даже немножко рассердился на его вздохи, и Фурман признал, что мечтать вот так сразу о большем – просто неблагодарно.

Будучи припертым к стене неопровержимыми фактами и уличенный в элементарном незнании английского языка, Голубь выдал, что солдатиков ему подарил Пашка Корольков – у него их целая коробка, честное слово!.. А наврал он так просто, чтобы похвастаться перед Фурманом. «Ну и дурак», – подвел итог Фурман. Конечно, насчет Пашкиного «подарка» Голубь, скорее всего, тоже сочинил – с чего бы это Пашка, круглый отличник и сын директора школы, стал дарить сопливому троечнику Голубкину такие ценные вещи? Но в любом случае Фурман был очень доволен, что перетянул Рыцаря и Ковбоя к себе – у него им было явно лучше, и то, что их здесь окружало, гораздо больше соответствовало им, чем какие-то пьяные отцы.

Когда Фурман решился спросить Пашку, правда ли то, что сказал ему Голубь про подарок, тот почему-то ужасно расстроился. Выяснилось, что ничего ему Пашка не дарил, а продал двух солдатиков аж за 12 рублей. Но когда об этом узнали у Пашки дома, разразился грандиозный скандал. Вообще-то эти солдатики, которых и в самом деле было много, принадлежали как бы не самому Пашке, а его отцу: отец был математиком, и солдатиков ему прислал какой-то заграничный профессор, тоже математик, в благодарность за совместную работу и оказанную помощь. А Пашка, продав их Голубкину, всего лишь хотел раздобыть денег на подарок своей матери ко дню рождения – только поэтому его в конце концов и простили, что он сделал это не для себя. Фурман, чувствуя неловкость от своей неуместной настойчивости, все же спросил, а нельзя ли ему хотя бы одним глазочком, из Пашкиных рук, взглянуть и на других солдатиков – раз уж так все получилось… А может, надо этих двух вернуть? Он готов. – Нет, возвращать, конечно, ничего не надо, ведь Фурману пришлось за них отдавать своих, да и те деньги давно уже потрачены, Пашка же на них купил подарок… Так что пусть все остается как есть. А посмотреть… – Фурману пришлось дать еще одно честное слово, что он никому не проговорится. Он ведь понимает, что Пашке и так уже из-за них досталось…

До этого Фурман с Пашкой, можно сказать, приятельствовали, хотя Пашка и был на год младше всех в классе. Но дома у него Фурман еще ни разу не был и теперь слегка трусил – ведь там жила директриса!.. Они договорились, что в один из ближайших дней Пашка выберет момент, когда у него никого не будет дома – на всякий случай, пусть уж Фурман не обижается… «Да нет, наоборот, – с жаром сказал Фурман, – это даже лучше!..»

Пашка жил в желтом двухэтажном доме девять по Краснопролетарской, и Фурман каждый день по дороге в школу и обратно проходил через его двор – это был самый короткий путь, указанный ему Борей. Между прочим, в этом же доме на первом этаже, прямо под Пашкой, жила и Ирка Медведева. Вот уж кому действительно не повезло – жить в одном подъезде с директрисой! Впрочем, со словом «директриса» теперь следовало быть поосторожнее – Пашка обижался, когда так называли его мать.

Ничего особенного у них дома не оказалось: все три комнаты были маленькие и тесно заставленные самой обычной, даже какой-то потертой мебелью, так что в них едва оставалось место для прохода. Фурмана очень удивило, что Пашкины родители занимают разные комнаты, причем Нине Анатольевне принадлежит самая маленькая и вдобавок проходная комнатушка, правда, производившая впечатление самой прибранной и аккуратной. Детскую Пашка делил со своей старшей сестрой Таней, а отдельная длинная комната считалась гостиной. В ней жил Пашкин папа, который был не только математиком, но еще и музыкантом, к нему даже приходили ученики. В гостиной имелось пианино и две гитары в больших твердых футлярах с нутром из зеленого бархата.

Наконец дело дошло и до самого главного. Фурман-то представлял себе красивую заграничную коробочку с яркими надписями, а Пашка вдруг вытащил из-под своего стола какой-то грубый картонный ящик… Когда он равнодушно вывалил содержимое ящика прямо на пол, да еще постучал по нему сверху, чтобы вытряхнуть зацепившихся, Фурман обомлел от такой безжалостности и от того, как же их оказалось много. Позднее, после пересчета – ведь Пашка даже не мог сказать, сколько их всего! – Фурман убедился, что их лишь чуть-чуть меньше, чем у него обычных. Почти все они были разные – каждый в своей позе, со своей одеждой и оружием, – рыцари, индейцы, ковбои… Большинство – пешие, но было и несколько всадников на таких же лошадях, как у Фурмана. Он только теперь смог вполне оценить свою удачу с Голубкиным – 12 рублей он никогда бы не смог выпросить у родителей… Даже лица у всех солдатиков были с разным выражением!

В этот первый день Фурман только с восторгом их рассматривал. Но потом он стал захаживать к Пашке уже посмелее. Как ни странно, но у Пашки даже кубиков не оказалось, поэтому жилища для солдатиков, разделившихся на племена и отряды, пришлось строить из книг, коробочек и других подручных материалов, а в качестве кораблей были использованы разномастные тапки. До появления Фурмана Пашке, кажется, и в голову не приходило, что можно так играть: с придуманными всем командирам и вождям именами, дальними экспедициями вроде «открытия Америки» и сложными переговорами, в которых возникавшие конфликты улаживались при помощи подарков и организации совместных походов на расплодившихся диких животных, от которых страдали жители окраинных поселений. Войны случались крайне редко, поскольку все были заняты мирным трудом по добыванию пищи и различных драгоценностей для последующего натурального обмена. Потом Фурман стал приносить своих солдатиков, которые Пашке даже больше нравились, чем его собственные, и вскоре были образованы два королевства – Фурманитания и Пантелея. Последняя получила свое название в честь Нины Анатольевны, фамилия которой была не Королькова, как у всех остальных членов Пашкиной семьи, а Пантелеева.

Игра в солдатиков затягивалась, перемежаясь бессмысленным треньканьем Фурмана на гитаре, чему Пашка всегда тщетно пытался воспротивиться, и постепенно Фурман поближе познакомился со всеми его родственниками, включая и саму Нину Анатольевну. При первой встрече она даже сделала вид, что узнала Фурмана и не нуждается в Пашкином представлении. Дома Нина Анатольевна казалась более добродушной, но Фурмана потрясло, что она при нем продолжает называть Пашку по фамилии: «Корольков, что вы сегодня проходили на уроках?.. Корольков и Фурман! Идите пить чай с булочками!..» То есть она и вправду оказалась слегка сдвинутая на своем директорстве, сделал вывод Фурман, и это не прошло даром для ее семьи.

Однажды, как раз во время большой морской экспедиции, к Пашке по-соседски забежала Ирка Медведева узнать что-то про уроки. Присутствие Фурмана ее удивило, и она задержалась, попытавшись разобраться в сложных государственных отношениях. По неопытности она то и дело наступала или присаживалась прямо на чьи-нибудь жилища, и возмущенное население вынуждено было прятаться от нее в глубокие убежища под кроватями. Но больше всего Ирку развеселила конструкция кораблей из тапочек. Когда она, наконец, ушла, Фурман поинтересовался, часто ли она вот так заходит, и Пашка сказал, что довольно часто, но, к счастью, ненадолго, и государственная жизнь продолжилась.

Однако в скором времени Фурман, приходя к Пашке в гости, уже и сам предлагал: «Ну что, постучим?» – поскольку телефона у Пашки не было, он вызывал Ирку условным стуком по батарее. Все же играть в солдатики втроем, тем более с девчонкой, получалось уже не так интересно, и у них возникла идея поиграть во что-нибудь другое.

У Фурмана был некоторый опыт, который в этом случае можно было бы использовать. Еще в начале второго класса несколько родителей, сговорившись, нашли опытную преподавательницу английского языка и организовали группу, которая стала собираться два раза в неделю на квартире то у одних, то у других фурмановских одноклассников. Постепенно состав группы сократился до трех человек, а потом даже и до двух – поначалу-то они, бывало, собирались и ввосьмером! – но Фурман продолжал заниматься до сих пор. Ему странно нравились английские звуки и их мягкое сухое произношение, которому учила преподавательница.

Когда занятия проходили дома у Фурманов, в пустующей днем родительской комнате, после ухода учительницы все еще оставались поиграть. Шум поднимался большой, так что бабушке приходилось их осаживать, но потом они придумали разыгрывать что-то вроде спектаклей по мотивам фильмов, которые все смотрели. Как раз тогда по телевизору показали кино «Дорогой мой человек», и взрослые его очень хвалили.

Сюжет, подражавший фильму, получился довольно сложный. Все главные действующие лица были врачами. Фурману, как единственному на тот момент исполнителю мужских ролей, приходилось крутиться сразу за двоих друживших между собой персонажей. Один из них, талантливый хирург – в фильме его играл артист Баталов, – был очень добрый и честный, а второй – в общем-то, так себе, но зато в него неожиданно влюблялась красивая, но немного глуповатая и капризная жена первого, который ее ужасно любил. Детей у них из-за его занятости на работе не было. Жена весьма ловко изменяла работавшему до упада мужу, но тут началась война. Хорошего друга, сразу же попросившегося на фронт, вскоре тяжело ранили – да он и сам уже хотел умереть, так как жена его окончательно бросила. О своем решении разойтись с ним она сообщила в письме, которое он получил уже на фронте. Ранило его во время нашего отступления: кругом шли бои, а он очень долго находился без сознания и потом, попав в какой-то отдаленный госпиталь, все бредил, звал жену… – врачи считали, что он не выживет. Но в этом госпитале оказалась одна молоденькая врачиха, Которая так преданно ухаживала за ним, что он все-таки выздоровел, – она ему и кровь свою переливала!.. – Правда, он стал ходить прихрамывая и уже больше не мог работать хирургом, так как и рука у него была повреждена. Но эта молоденькая врачиха полюбила его и была готова ради него на все, даже предложила ему жениться на ней. Он согласился, а в конце происходила горькая встреча с его бывшей женой. Второй друг давно уже от нее сбежал, и вообще жизнь у нее не сложилась, а у честного героя как раз в это время родился ребенок, – так что судьба наказала неумную и капризную изменницу, и она осталась ни с чем.

Каждый из врачей за время игры производил по нескольку серьезнейших операций, не говоря уже об ампутации конечностей и прочих мелочах. Однако некоторые исполнители упорно отказывались от роли оперируемых или же выставляли какие-то свои условия, грозившие испортить всю игру, и для них приходилось специально выдумывать второстепенные роли вроде ночных сиделок или легкораненых солдат. Конечно, их тоже можно было понять: ведь оперируемые должны были для пущего правдоподобия задирать платья и завертывать майки до самого подбородка, обнажая перед хирургом свои бледненькие плоско-пузатые тельца… Военные врачи резали прямо по живому, и ледяные прикосновения их рук были ужасно щекотными, так что пациенты очень натурально корчились под ножом. Вместо наркоза им, учитывая военные условия, выдавали как будто стакан водки. Любовные сцены у героев дома или в ночном госпитале тоже были едва ли вполне приличны – а что же делать? Не хочешь – не играй…

Как-то после занятия и общей игры у Фурмана осталась еще чуть-чуть подольше Людка Капралова, только что исполнившая роль его жены. Не зная, чем им теперь заняться, Фурман вдруг спросил, помнит ли Людка, как они, когда были еще маленькие, влюблялись друг в друга и целовались в детском саду на прогулке. Она задумчиво кивнула, и они, повспоминав еще то время, решили поцеловаться, как тогда, – в последний раз. Перейдя в детскую и неторопливо потыкавшись сухими губами, они оба как-то мутно и молчаливо растрогались. Переполняемые чувствами, они присели на жесткий фурмановский топчан без спинки, и вскоре Людка все так же задумчиво легла на спину. Фурман тихо попросил ее поднять платье и майку, как во время игры в госпиталь, а сам на всякий случай плотно прикрыл дверь в родительскую комнату. Вернувшись, он забрался с ногами на топчан и положил голову на теплый, медленно дышащий Людкин живот. Им было так неожиданно хорошо, ласково и печально в наступающих сумерках, что они стали задремывать. Фурман, в какой-то момент очнувшись и забеспокоившись, шепотом попросил, чтобы Людка сняла свои теплые шерстяные рейтузы, но она с непонятной ему твердостью сказала «нет», и он не стал настаивать, не желая разрушать этот молчаливый тайный покой…

Внезапно дверь с силой распахнулась. В детской было уже почти темно, а в той комнате горел торшер, и мамин силуэт четко выделялся в золотистом прямоугольнике дверного проема. Как же это он не услышал, что она пришла?.. Мама, всматриваясь, остановилась на пороге. Людка резко оттолкнула Фурмана, так что он чуть не свалился с топчана, и задергалась, поправляя платье. В ту секунду, когда в комнате зажегся свет, Фурман выкрикнул: «Все! Я тебя победил!..» – и соскочил на пол. Мама, не скрывая изумленного раздражения, спросила, чем это они здесь занимаются в темноте. Теперь он мог объяснить, что они поспорили, кто из них сильнее, стали бороться, и он победил, причем уложив Людку на обе лопатки! Людка, вся красная и растрепанная – что, по мнению Фурмана, вполне могло объясняться ее поражением, – молча приводила себя в порядок. Мама была крайне недовольна такими играми и категорически потребовала, чтобы это было в последний раз. Фурман с деланым смехом стал возражать, и мама, холодно заметив, что Люде, наверное, тоже давно уже пора браться за уроки, ушла на кухню. Пока Людка, по-прежнему не говоря ни слова, одевалась, Фурман тщетно пытался как-нибудь поднять ей настроение, но она на него даже не смотрела. Так и ушла.

На английский она ходить перестала, а фурмановская бабушка теперь старалась, чтобы после занятий у них никто не задерживался. Фурман пробовал возмущаться, но бабушка ссылалась на мамин запрет, и он, хоть и продолжал вести себя с вызовом, догадывался, что если и дальше будет добиваться своего, то рискует нарваться на неприятную правду от вспыльчивой мамы… Так что больше после английского у них никто не оставался.

Идея с разыгрыванием фильмов была одобрена и Пашкой, и Иркой, но обсуждение возможных вариантов сценария заняло довольно много времени. В конце концов остановились на двух: «индейском», по мотивам многочисленных историй о Чингачгуке Большом Змее, и все том же «военном». Последний теперь обогатился несколькими многосерийными телефильмами про разведчиков: слегка занудным польским «Капитаном Клоссом», берущим за душу «Вызываем огонь на себя» и недавно прошедшим «Майором Вихрем», главным героем которого был мрачно-задумчивый интеллигентный красавец разведчик – вся его партизанская группа в конце фильма гибла, предотвращая запланированный фашистами взрыв польского города Кракова.

Начать решили с более простой «индейской» истории. Сюжет развивался с некоторой натугой: все еще немного стеснялись, и в самых важных моментах Ирка вдруг начинала истерически смеяться, заражая пытавшихся сдерживаться Пашку с Фурманом. С таким трудом освоенное место действия сразу «расколдовывалось», и густая крона дерева, например, в которой только что скрывался молодой индейский воин, снова превращалась в кровать и одеяло. Кроме того, Ирка то и дело путалась во множестве ролей, которые приходилось брать на себя Пашке с Фурманом. Самой-то ей было проще: кроме загадочной краснокожей невесты Чингачгука, она изображала еще белую девушку, дочь одного старого нехорошего мужика, с которого потом снимали скальп, – эта процедура оказалась для Пашки чрезвычайно болезненной…

Несмотря на эти естественные затруднения, игра была доведена до определенного конца, и в целом они остались ею довольны – можно было считать, что начало положено. В классе они теперь посматривали друг на друга с насмешливо-заговорщическим видом.

Вторая игра, «фашистско-партизанская», сразу пошла очень бойко. Прекрасные подробности и острейшие повороты сюжета рождались прямо на ходу, а Ирка притащила из дому кучу какой-то подходящей одежды, и они стали наряжаться, как в настоящем театре. Все это оказалось таким увлекательным, что время расходиться наступило слишком быстро.

В перерыве голова у всех продолжала работать в заданном направлении, и через три дня они продолжили прямо с того места, где остановились. Привычно входя в образы фашистских офицеров, Пашка с Фурманом утонченно грубели, даже как бы соревнуясь в этом друг с другом, но немногочисленное население, тайно помогавшее партизанам, вынуждено было молча и без возражений выполнять все их требования.

Сбор секретной информации происходил главным образом в гостинице, в которой отдыхали и веселились захватчики. Партизанские командиры одну за другой посылали красивых девушек-разведчиц в город – соблазнять врагов, попутно выведывая у них, пьяных, расписание поездов с оружием и пополнением, идущих в сторону фронта. Первые из этих девушек еще не умели как следует притворяться и не показывать свою ненависть к оккупантам – поэтому они быстро попадали в гестапо и гибли под пытками, не выдавая никого из наших.

Наиболее успешно добывала информацию девушка, устроившаяся официанткой в офицерскую столовую и подрабатывавшая уборщицей в немецком штабе. Ей приходилось довольно тяжело, так как проклятые фрицы наперебой ухаживали за «руссиш красавица» и готовы были выбалтывать свои секреты ночи напролет. Девушке ничего не оставалось, как только соглашаться с их все возрастающими наглыми требованиями. Впрочем, и среди немецких офицеров были один-два более или менее порядочных человека, искренне влюбившихся в нашу тихую и скромную девушку и постепенно созревавших для перехода на сторону противника.

Получая из города ценнейшие сообщения, суровый партизанский «батька» тяжело вздыхал – проклятая война, что она заставляет нас делать!.. При редких встречах он, не зная уж, что и сказать, по-отечески обнимал свою самоотверженную помощницу и приказывал накормить ее как следует, а по радио передали, что командование наградило ее боевым орденом. Но сердце девушки тоже было не каменное, и однажды в отряде прямо в лесу сыграли настоящую партизанскую свадьбу: юная разведчица давно уже полюбила немолодого комиссара – да вот, все времени не было… Теперь девушке было уже ничего не страшно.

Роль «батьки-командира» была коронным Пашкиным номером, но и немцы в его исполнении получались неожиданными и разными. Ирке, помимо девушек-разведчиц, особенно удалась роль белокурой стервы-эсэсовки, изощренно пытавшей наших пленных. Откуда она только брала все эти подлые ухватки, интонации и приемчики?! У побывавших в гестаповском застенке просто глаза на лоб лезли!..

После этого немецкие офицеры, чуя, видно, свое скорое поражение, окончательно обнаглели и стали вести себя просто как самые обыкновенные грязные развратники. Разведчице даже пришлось взывать к их офицерской чести, а потом искать защиты у более интеллигентных фашистов, которых зловредное начальство тут же отправило на фронт. Одному подонку-гестаповцу, почувствовавшему какие-то смутные подозрения по поводу нашей девушки, удалось раздеть ее до коротенькой, лимонного цвета шелковой комбинашки – так ей пришлось доказывать, что она не выдает себя за проститутку, а действительно ею является. Но зато после этой тревожной ночи сразу несколько вражеских эшелонов взлетели на воздух, к ликованию слаженной группы наших партизан-подрывников, а гад-гестаповец вместе с той бабой-палачкой был вскоре уничтожен лично комиссаром.

В немецком штабе просто терялись в догадках, откуда этим страшным русским становится все известно об их самых секретных планах. Главная ставка слала телеграммы с требованием покончить с партизанами. Наконец из Берлина был направлен опытнейший специалист-контрразведчик, которому после тщательного расследования все же удалось «вычислить» нашу девушку, а потом, через ее беспечного связного, выследить и то место, где был построен партизанский лагерь. В последней схватке почти все наши гибли, но цель операции была достигнута и польский город спасен.

Да, это получилось классно!..

С некоторыми вариациями игра в фашистов прокрутилась еще несколько раз. Когда у Пашки оказывался дома его шумный тяжело хромающий отец с разлетающимися седыми волосами или вдруг раньше времени возвращалась из школы кругленькая очкастая сестра Таня, действие перемещалось на первый этаж в Иркину квартиру. При точно такой же планировке обстановка там была несравненно богаче. Иркин отец был военным летчиком и получал большую зарплату, а ее мама, заведовавшая какой-то библиотекой, даже дома одевалась во что-то пестро-шикарное и смущающе прозрачное.

Когда «фашистский» сюжет был исчерпан, Пашка предложил играть в рыцарей. Себе он выбрал роли одинокого старого короля, воспитывающего красавицу принцессу, чудовищного дракона, с которым предстояло сражаться заезжему рыцарю, будущему мужу принцессы, и юного оруженосца этого рыцаря. Развивалась эта игра как-то вяло – может быть потому, что в ней все было заранее известно. Стали случаться долгие антракты с чаепитием, обменом все более неприличными анекдотами и пересказами «взрослых» фильмов, которые мечтательно заводила Ирка. Ни Пашке, ни Фурману в этом смысле почти нечем было похвастаться.

– Ну, а вы хоть знаете, что значит «быть любовником»? – с вызывающей усмешкой спрашивала их Ирка. Конечно, они знали! Но им было бы более интересно узнать, как она сама это понимает?..

Формулировки давались всем с трудом, но в конце концов осторожное общее мнение все-таки было составлено. Предупредив, что ее дальнейшие вопросы могут показаться им совсем уж неожиданными, но попросив отвечать по возможности откровенно, Ирка захотела узнать, считают ли они ее красивой. Ну, нравится она им как женщина? Мальчишки, изумленно переглянувшись и, подавляя нервные смешочки, заюлили: мол, так-то да, конечно, в общем-то нравится, но ведь по-настоящему судить о женской красоте – дело вовсе не такое простое, как кажется. Бывает, кто-то кому-то нравится или, наоборот, не нравится, но это всего лишь вопрос, так сказать, личного вкуса. А «красота», тем более женская, – это совсем другое…

– Ну, так а в чем проблема? – Ирка хотела знать именно про свою женскую красоту!

Ее настойчивость шокировала. Чего она добивалась? Чтобы ее признали красавицей, что ли?! Они попытались «научно», но в то же время «популярно», поддерживая друг друга, объяснить ей, как происходит признание чего-то, допустим, какой-то картины, красивой. Во-первых, этим должны заниматься специалисты, которые в своем деле уже собаку съели. Они рассматривают и изучают эту картину во всех подробностях и деталях, оценивают, как одно с другим в ней соотносится: цвет, там, то да се… Даже рама! Но Ирка была готова признать их специалистами – за неимением лучшего, конечно, – и не понимала, что их останавливает. Нет, все же с такими вопросами ей надо обращаться не к ним – своим, в общем-то, друзьям, а на какой-нибудь конкурс красоты, если уж ей так неймется! – Так давайте устроим конкурс красоты! Кто нам мешает?.. – Что?! Прямо здесь, сейчас?.. А кто в нем будет участвовать – она одна, что ли?

Возбужденно посмеиваясь, они были вынуждены опять пуститься в терпеливые объяснения. Она, видимо, не понимает, как происходят конкурсы красоты. Конечно, если говорить не о каком-нибудь районном доме культуры, а о настоящем конкурсе красоты – «Мисс Америка», например. Известно ли ей, что там оценивается не только, так сказать, общий «внешний вид»: лицо, прическа, манеры… «Может, вам мои манеры не нравятся?» – с шутливой угрозой уточнила Ирка. – Да нет! Манеры-то твои – это еще ладно, хотя, конечно, что и говорить… Но на таких конкурсах жюри обращает особое внимание на фигуру! Да там вообще все ходят в одних купальниках! А иногда – так даже и совсем без ничего… Так как же они, сидя вот здесь, на кухне, могут судить о ее «женской красоте»?! Ну да, они могут признать ее, допустим, достаточно симпатичной с лица, оценить ее прическу… – Они с сомнением посмотрели на банальный Иркин «хвостик». – И манеры, да, кхе-кхе… Но не больше. Пусть она на них не обижается, но ведь «красота» – это не шутки, это серьезно. Ирка задумалась.

– Ну, а если, предположим, я сейчас была бы в купальнике, вы тогда смогли бы это решить?

Онемев от неожиданности и из последних сил удерживая «научно-популярные» лица, они забормотали, что тогда, во всяком случае, они смогли бы попытаться… да, наверное, они бы взялись за рассмотрение этого серьезного и ответственного дела – хотя она, конечно, должна понимать, что…

– Ну так давайте! Сейчас я немножко подготовлюсь и приду к вам…

Пока Ирка готовилась в ванной, жюри чуть с ума не сошло. Они ведь и не догадывались, что Ирка окажется такой дурой! Но если она сама, по своей воле соглашается раздеваться перед ними – пожалуйста! Что же они, будут ее отговаривать, что ли?!

Быстренько шепотом обсудив примерную линию поведения строгого жюри, они стали громкими голосами вызывать участницу конкурса. «Сейчас, иду, еще минутку! Я же должна приготовиться!..» – глухо отвечала она из ванной.

Наконец она появилась – с распущенными волосами и в уже виденной ими желтой комбинашке, под которой до живота просматривались темно-вишневые колготки. В таком необычном наряде Ирка почему-то казалась странно толстой. Прогуливаться в шестиметровой Пашкиной кухне было особо негде, и Ирка принялась занимать какие-то вычурные позы и извиваться, стоя в проходе.

Однако жюри даже не старалось скрыть своего разочарования. Если она в самом деле хочет, чтобы они смогли ее оценить, то это никуда не годится. Где это видано, чтобы на конкурс красоты выходили в каких-то, извините, комбинашках, в каком-то, попросту говоря, старом белье?! «Нет, вы что, она еще совсем не старая… – растерянно отвечала Ирка, но потом опомнилась: – А вы что же, хотели, чтобы я перед вами голая ходила, что ли?!» Да они от нее вообще ничего не хотят! Наоборот, это она хотела, чтобы ей сказали, красивая она или нет. Если ей это уже не надо, то и вопроса нет. Но вот так они решить не могут. И никто бы на их месте не смог! Да на настоящем конкурсе красоты ее в таком виде и на порог не пустили бы! У нее же вообще ничего не видно, кроме этих красных колготок, – о чем же они могут судить? Нет, или она относится к этому серьезно и делает то, что положено, или конкурс красоты закрывается. Говорить тут просто не о чем. Ну правда, ведь есть же какие-то элементарные условия проведения таких конкурсов – не станет же она подозревать, что это они сами сейчас выдумали нарочно, чтобы над ней, глупенькой такой, посмеяться?.. Им это вовсе не смешно, между прочим, и они хотели бы на полном серьезе помочь ей, но, судя по всему, она сама к этому не готова. Ну, нет так нет… Наверное, она действительно еще просто мала для таких вещей – они говорят это совсем не в обиду ей, это просто констатация факта. Пусть она немножко повзрослеет, и тогда они с радостью вернутся к этому вопросу, если она сама захочет, конечно…

Тут Ирка призналась, что у нее нет с собой купальника, а дома нужно долго рыться, чтобы его найти. А что они, собственно, хотят увидеть? – Да ничего особенного, но она сама должна знать, что у женской красоты есть некоторые, так сказать, подробности, без которых оценить ее по-настоящему едва ли возможно. – Она знает, но все-таки? – Пашка проявил себя с лучшей стороны, сообщив, что, насколько ему известно, на настоящих конкурсах красоты измеряют размеры женской груди. И как же вы собираетесь измерять мою грудь? Линейкой, что ли?! – Опять она за свое! Ничего они не собираются. Но надо же увидеть хотя бы что-то, без этого получится одно притворство. Откуда они знают – может, у нее там вообще еще ничего нету, не выросло, и все. Что в этом такого… Они же на физре видят, что у большинства девчонок ничего еще нет и они – в этом, конечно, – ничем не отличаются от мальчишек. – Ах, так вы, значит, нас рассматриваете, бесстыдники?! – Ну, рассматриваем, и что? Может, мы изучаем вашу женскую красоту?.. Так вот, только поэтому они и просят ее обойтись как-нибудь без этой ее комбинашки, чтобы все было честно и без обмана: либо она – женщина… ну, скажем, будущая женщина, и они, как будущие мужчины, ее оценивают; либо она – маленькая девочка, которая когда-нибудь, возможно, и станет красавицей, но пока об этом трудно судить, так как у нее еще не появились признаки взрослой женской красоты. Речь идет именно об этих признаках. Они ведь вполне могут, если что, провести конкурс красоты для малышей. Ей в нем наверняка достанется первое место! Только будет ли ей это самой интересно?..

После нелегких переговоров и взаимного выдвижения неприемлемых условий было достигнуто соглашение. Состав участников конкурса несколько расширялся: под сильнейшим давлением Фурмана Пашка, оставаясь членом жюри, согласился раздеться одновременно с Иркой до плавок, демонстрируя образец мужской красоты и – для сравнения – свою грудь, а Ирка снимала комбинашку и колготки.

Этот этап конкурса проходил уже в Пашкиной комнате. Там было теплее, чем на кухне, но голый Пашка от смущения весь покрылся смешными пупырышками. Ирка, бело засиявшая в одних плотных темно-синих трусах, на холод не жаловалась. То, что увидели мальчишки, их скорее удивило. Действительно, груди у нее уже были – в чем они, впрочем, и не сомневались, хотя Пашке для вида пришлось повыпячиваться, – но увеличенные соски, окруженные неровной краснотой, показались им чем-то болезненным, как нарывы, и уж во всяком случае не производили впечатления чего-то красивого и привлекательного. Наверное, все-таки эти буржуи с их конкурсами просто с жиру бесятся, с сомнением подумали мальчишки, но, продолжая свою хитрую игру, с вежливым восхищением провели тщательный визуальный осмотр представленной жюри женской фигуры. Да-а, они почти убедились в ее красоте, истинно женской… Конечно, на этом можно было бы и остановиться, но чтобы окончательно, с абсолютной уверенностью судить… В общем, в конце концов им было милостиво дозволено заглянуть и в трусы. Увы, там тоже было что-то странное и совсем не прекрасное…

Теперь-то уж они были вынуждены признать свое полное и безоговорочное поражение: да, она действительно красавица, точнее, очень красива как женщина, – все сомнения в этом исчезли. Жюри объявляет абсолютной победительницей всемирного конкурса красоты Ирину Медведеву, Москва! Советский Союз! Ура! На этом наш конкурс объявляется закрытым.

Однако и после решения жюри довольная Ирка почему-то совсем не спешила одеваться, а развалившись на стуле, принялась задавать им разные вопросы, хотя Пашка уже начал нервничать, как бы не пришел кто-нибудь из взрослых и не застал их в таком виде. Все же члены жюри поневоле продолжили сравнительное изучение подробностей Иркиной женской красоты и их весьма откровенное, но при этом странно высокопарное обсуждение – пока вдруг не раздался звонок в дверь.

Дальше все происходило как в какой-нибудь комедии: обезумевший Пашка напяливал на себя разом штаны и рубашку, крича спокойным и уверенным голосом, что он сейчас идет, минутку!.. Ирка с веселой лихорадочностью успела натянуть платье прямо на голое тело, а все остальное, скомкав в узел, сунула под подушку, но Пашка, выпучив глаза, трагически прошипел, что она сошла с ума – это же Танькина кровать, и ей пришлось перепрятывать белье – куда?.. – В Пашкин портфель. Возражать было уже некогда, и он, подпрыгивая на одной ноге, только страстно произнес «дура!». Фурман, сидя на его кровати и то и дело поджимая ноги, чтобы не отдавили, корчился от смеха…

Оказалось, что это всего лишь приехала в гости Пашкина бабушка, ничего страшного… Пашка объяснил ей, что был в туалете и поэтому не мог сразу открыть. Но больше они так не делали. Вообще, вскоре после этого Пашка с Иркой неожиданно поссорились. Ирка довольно резко отозвалась о директрисе, а Пашка, заявив, что ему она прежде всего мать, потребовал, чтобы Ирка перед ним немедленно извинилась. Встретив сопротивление, он вдруг ужасно разъярился и сказал, чтобы она убиралась вон из его дома. Ирка стала его поддразнивать, и между ними чуть не вспыхнула драка – Фурману даже пришлось силой удерживать побагровевшего Пашку, пока внизу не хлопнула дверь.

Фурман был уверен, что такая ссора надолго, но потом случайно обнаружил, что они давным-давно помирились и думать забыли о своих смертельных обидах и угрозах. Однако совместные игры больше не возобновлялись, и Фурман с Пашкой вернулись к заброшенным государственным делам.

Отношения Ирки с Фурманом в классе были самые обычные, но иногда он вдруг спрашивал себя, почему все-таки тогда Ирка раздевалась перед ними? Ведь вообще-то это считается чем-то стадным, и по доброй воле никто этого не делает… Про себя-то самого с Пашкой ему было все ясно: вспоминая Пашкины мурашки и то, с какой пугливой неохотой он поддался на уговоры «послужить для Ирки примером», Фурман каждый раз с невольным сочувствием улыбался. Но неужели Ирка не догадывалась, что они водят ее за нос с этим «конкурсом красоты»?! Они ведь совершенно не рассчитывали, что она согласится! Так, дразнили ее просто, а она… Похоже, ей нравилось, когда на нее смотрят голую… А что, если она проститутка? – встревожился Фурман. – Да нет, она же только им показывала. И проститутки вроде бы должны деньги брать, а она так… А вдруг не только им?! Нет, не может этого быть. Исключено! И вообще, она еще слишком маленькая для этого. Но почему тогда им?! – он с замиранием сердца понял, что в любом случае она вступила на чрезвычайно опасный путь: если и дальше так пойдет, то чем это все может кончиться?! Ее надо срочно остановить, строго предупредить, по крайней мере! Надо бить тревогу!.. А может, она влюбилась? В кого – в них?.. – Фурман недоверчиво ухмыльнулся. – Все это, конечно, была ерунда… Но тогда зачем же она это делала?! Ведь именно это и называется «развратом»?! Неужели она ничего не понимает?..

Возбужденно прокручивая в уме все сколько-нибудь «нехорошие» эпизоды из их игр, он с внезапным чувством вины остановился на одном, происходившем дома у Ирки. Очередной, но особенно грубый фашист, вдобавок пьяный как свинья, затащил хладнокровную молодую разведчицу, притворявшуюся «девушкой свободного поведения», к себе в номер, которым служила спальня Иркиных родителей. Допив бутылку шампанского, фашист выболтал ровно половину секретной информации. Остальное он пообещал рассказать «в постели». Повалив девушку на широкую кровать, покрытую шикарным шелковым покрывалом, фашист с пьяным бурчанием и икотой лег на разведчицу сверху и стал с осторожной неуклюжестью раскачиваться и подпрыгивать на ней, говоря себе, что вроде бы именно так и делают мужчины и женщины «по-настоящему». Однако никаких необычных чувств, кроме общего неудобства, он так и не ощутил, а девушка-разведчица, с закрытыми глазами повторявшая про себя только что добытые важные сведения, скоро сказала, чтобы он слез с нее, пьяная скотина. Конечно, это относилось к наглому немцу, а не к Фурману лично, но и ему самому тогда показалось, что он сыграл слишком уж «натуралистично» и «скотина» была им частично заслужена…

В голову Фурмана пришла неожиданная мысль: можно спросить об этом у самой Ирки! Конечно, не в школе – это должен быть очень серьезный, долгий разговор… А что если напроситься под каким-нибудь предлогом к ней домой и там спокойно и откровенно все обсудить? Можно даже на этот раз обойтись без Пашки – незачем его посвящать в такие опасные вопросы, – хотя, с другой стороны, Ирка стесняется его гораздо меньше, чем Фурмана… Он стал представлять себе, как будет спрашивать ее и что и с каким лицом она может ему ответить. Вообще, захочет ли она разговаривать об этом? Он заволновался, ощутив, что задуманное им является довольно рискованным делом – а вдруг она сразу просто пошлет его на фиг, вот тебе и весь разговор. Но раз она уже раздевалась перед ним, и все такое, то, наверное, ничего особенного в том, что он спросит ее об этом, не будет?.. Он вообразил, как после его вопроса Ирка, подумав минутку, честно признаётся, что ей было просто приятно, когда они на нее смотрели. А если попросить ее раздеться еще раз, только перед ним одним?.. Это будет эксперимент! Ведь если она сделает это, подтвердятся его худшие опасения о ее страшной предрасположенности!.. И что же тогда делать? Вот это было непонятно. Но главное – все-таки выяснить это, и как можно скорее. Ведь может, ничего такого и нету, ложная тревога, – вот было бы отлично!.. Но как же все это устроить, как ее разговорить? Ничего-ничего, он сумеет ее заинтересовать, заболтает как-нибудь, а там будет видно!.. – Фурман взволнованно улыбнулся.

Сама эта идея чрезвычайно увлекала его: и своим благородством, и налетом тайны, да и как бы попутной возможностью получше рассмотреть голую Ирку, раз уж ей самой это доставляет болезненное удовольствие… Но, примериваясь к исполнению, он догадывался, что даже само его желание ни с того ни с сего придти к Ирке в гости может показаться ей совершенно неожиданным и неинтересным. Фурман чувствовал себя врачом, которому предстоит хитростью побороть сопротивление пациента, чтобы, приблизившись на нужное расстояние, взять анализ и поставить диагноз. Как было бы замечательно, если бы «больной» оказался здоров! – говорил он себе. – Ну, полностью-то уже вряд ли… Но все-таки.

Как бы между прочим Фурман поинтересовался у Пашки подробностями Иркиного расписания и спросил, заходят ли они друг к другу так же, как и раньше. Пашка без энтузиазма сообщил, что все по-прежнему… Возвращаясь из школы привычным маршрутом через дом девять, Фурман каким-то новым, настороженно ухмыляющимся взглядом прощупывал знакомые окна на первом и втором этажах, представляя себе, как там, внутри, за стеклами и занавесками, все вещи замирают в тревожном ожидании его прихода. Пару раз он даже проскальзывал в подъезд и бесшумно бродил там, прислушиваясь к голосам и звукам чужой жизни, доносящимся из-за разных дверей. Однажды, вдруг решившись, он нажал кнопку Иркиного звонка – но, к его несказанному облегчению, дома никого не оказалось…

Через несколько дней, пережив смену состояний и уже совсем было махнув рукой на все свои фантазии, он неожиданно для себя самого отозвал Ирку на минутку в сторону и с таинственной деловитостью сказал, что ему нужно зайти к ней поговорить. Ирка, естественно, была заинтригована, но он не стал ничего объяснять, спросив лишь, когда ей будет удобно и будет ли у нее дома кто-то еще в это время – ведь разговаривать на серьезные темы лучше без помех, так что пусть она настраивается…

Теперь, когда все уже было решено, Фурман стал испытывать странное раздвоение: вроде бы вполне удачно развивался придуманный им самим план, но при этом он вдруг утратил всякую заинтересованность, и ему стало казаться, что он исполняет навязанную кем-то другим роль. Оказавшись у Ирки дома и неторопливо болтая о том о сем за чаем, он недоуменно спрашивал себя, зачем он здесь оказался и что ему надо от этого совершенно чужого ему человека, зовущегося Ира Медведева. У него не было никакого желания расспрашивать ее о ее чувствах, а собственное тайное намерение увидеть ее голой ощущалось им теперь как нелепое и даже скучное: ну, голая и голая – что из этого?.. Лучше бы он сидел сейчас дома и спокойно делал уроки.

Холодная растерянная грусть распирала его, и он уже стал придумывать, как бы ему побыстрее и желательно без потерь удалиться, но тут Ирка сама, не выдержав, спросила, о чем он собирался с ней говорить.

– Да так, в общем-то ерунда… – устало скривился он. – У меня была одна мысль, но теперь это уже неважно.

Ирка была заметно разочарована и даже огорчена его ответом, и он вдруг спросил, помнит ли она, как они втроем с Пашкой играли в королей и фашистов? – Ну да, конечно, она очень хорошо это помнила, и они тут же посмеялись над одним совершенно комедийным эпизодом с участием Пашки. Потом они вежливо пожалели, что перестали играть вместе, ведь это было так здорово… – Теперь-то, на этой добродушной ноте Фурману и надо было бы попрощаться и уйти, но он, снова теряя над собой власть и даже начав как-то глупо задыхаться на полуслове и судорожно сглатывать, точно воздух стал вдруг слишком сухим, продолжал: а помнит ли она, что тогда в их игре, и не только в игре, но и как бы вокруг нее, было несколько таких странных моментов, особенных… – Нет, она не помнит, какие моменты? – Фурман замялся, делая глубокие вдохи, потом сказал: может, не стоит все-таки начинать этот долгий разговор? Необходимость в нем, в общем-то, уже отпала… Но Ирка подбодрила его: нет-нет, ты говори, говори!..

Он решил продолжать, а там видно будет, всегда можно прерваться…

– Вот скажи, только честно: тебе ведь было тогда приятно играть?

– Ну да, я уже тебе сказала, мне было интересно!

– Нет, это я понял… А вот, например, когда мы играли в «фашистов и партизан» – помнишь, ты еще была у «немцев» как бы их любовницей…

– Ну, и что в этом такого?! Это же была игра! – Ирку явно возмутило что-то совсем не то, что имел в виду Фурман, и он, удивившись, стал ее успокаивать:

– Да ты не обижайся, я же ничего плохого не собираюсь тебе говорить! Даже наоборот – я, может, похвалить тебя хотел!.. Вот, сразу возмущаться… – Эта глупая Ирка, кажется, совершенно не понимала, куда он клонит, и с некоторой растерянностью ждала продолжения.

– А помнишь, мы однажды устроили «конкурс красоты»? – Фурман удачно сменил тему, и Ирка, невольно заулыбавшись, кивнула. – Ну да, ты ведь там заняла первое место… – Он не удержался и меланхолично добавил: – среди присутствовавших…

Они оба расхохотались, и Ирка даже погрозила ему пальцем. Фурман поспешил воспользоваться достигнутым успехом:

– Кстати, а как ты считаешь, ты с тех пор стала лучше? Ну, еще похорошела – как женщина?

Ирка вскинула брови:

– Конечно! А что?

– Ты уверена? Может, пора провести новый «конкурс красоты»?

– Нет уж, с меня хватит и одного! – с жесткой усмешкой сказала она.

Неужели это и было ответом?! Пора уходить?.. Нет, он же не прямо спросил ее – осталось совсем чуть-чуть!..

– Ну, чего уж так-то… Конкурс был отличный, и ты была вполне… А ты вообще хорошо помнишь, как это все было?

– А что? Как?..

«Какая-то она слишком уж задорная, – с досадой подумал он, – глупо все это…» Но все-таки произнес:

– Ну, ты разделась перед нами, и мы признали твою победу.

– Ну? И чем же ты недоволен? – Это было уж совсем не то, что он себе представлял. Что на это скажешь?

– Да нет, я-то как раз доволен… Все было прекрасно!.. – задержав дыхание, он посмотрел ей в глаза и спросил: а не может ли она сделать это еще один раз?

– Что «это»?

– Ну, раздеться сейчас передо мной…

– А зачем? – с холодной искренностью удивилась Ирка. Фурману стало ужасно противно за себя, но он по инерции стал с нелепой улыбкой неубедительно объяснять, что у него была одна идея, для ее проверки ему нужно поставить научный опыт, эксперимент, и он думал, что Ирка, которую все это прямо касается, захочет ему помочь – может, ей это даже самой будет интересно… Чтобы эксперимент состоялся, она должна сделать «это» перед ним, а он ей потом все объяснит…

– А если я не захочу, что тогда?

– Ну, ничего… Я просто не смогу тебе рассказать об этой идее, это будет очень жалко, потому что вдруг от этого зависит вся твоя будущая жизнь…

– Ну, так я отказываюсь. Все?

Это было все – но что ж теперь, просто встать и уйти?.. Как-то она все грубо повернула, это даже похоже на ссору – а он ведь не собирался ей делать ничего плохого!..

– А почему ты не хочешь это сделать? Один разок?

– Не хочу, и все. А почему – это уж мое дело.

– Ну, почему только твое? Я ведь и так уже все видел?..

– Видел и видел. Больше не увидишь.

– Так я и хочу узнать, почему? Тогда ведь ты могла? По-моему, тебе это даже приятно было… А почему же теперь не можешь?

– Я не хочу с тобой это обсуждать. И вообще это было давно.

– Ну, как «давно»? Разве это «давно»?.. А что изменилось-то?

– Все. Просто тогда я была еще маленькая и ничего не понимала.

– А теперь, значит, большая?

– Да, теперь большая.

– Ну, хорошо. Допустим. Значит, ты говоришь, что ты выросла с тех пор. А я говорю, что в тебе все осталось как было. Давай поспорим? На что хочешь?

– Зачем это мне с тобой спорить?

– Ну как же? Чтобы узнать, на самом деле ты уже выросла или нет! Вполне возможно, что что-то в тебе и выросло за это время, – но надо же знать точно! Проверить, сравнить с тем, что было раньше… Я и предлагаю… Если ты мне не доверяешь, хочешь, можно за Пашкой сбегать…

Нет, она не хотела… Разговор резво вертелся по кругу, постепенно наполняясь какими-то нехорошими завихрениями, но выскочить из него или перейти на что-то другое Фурман почему-то не мог. Он кожей ощущал, что Иркины «нет» каким-то странным образом унижают его перед ней, поскольку относятся не прямо к тому, что он ей предлагал, а к чему-то еще, невысказанному, – и это заставляло его нажимать, придумывая все новые и все более каверзные вопросы. Ирка стояла твердо. Уже наговорив каких-то грубостей и вынужденный как-то оправдываться перед самим собой, Фурман вдруг подумал, что все это до нелепости похоже на их игру в «фашистов». Он с радостью уцепился за эту мысль: весь этот дурной разговор – просто та же игра, в которую они, совершенно того не желая, по привычке втянулись. Он даже поделился этой освобождающей мыслью с Иркой, но она почему-то никак не отреагировала.

Найдя для себя роль «фашиста», Фурман еще больше распоясался и стал теснить Ирку из кухни в спальню ее родителей, где, как известно, немцы и раньше уже бывали. Ее сдержанно-агрессивное сопротивление тоже прямо вписывалось в старый сценарий, и Фурман, пьяно пытаясь схватить ее, насмешливо цитировал его целыми кусками: Ирку он называл не иначе как «фройлен», требовал от нее «яйки, милк унд баттер» и совсем уж нахально предлагал заплатить «красавиц» за ночь или хотя бы за один час.

Наконец Ирка, тяжело дыша и сдувая выбившиеся на глаза волосы, сказала, что ей пора садиться за уроки. «Зер гут! – ответил тоже запыхавшийся в борьбе злодей. – А я пока полежу, отдохну на диванчике…» Ирка сказала, что он должен уйти. Немец плохо понимал русский язык, и вскоре уже ему пришлось упираться, увертываться и даже прятаться в туалете с погашенным светом. «Гитлер капут!..» – вопил он оттуда, понимая, что Ирка начинает сердиться всерьез, и пытаясь снять растущее напряжение. Ему даже удалось пару раз ненадолго рассмешить ее. Тем не менее, слово за слово, их перебранка становилась все грубее и обиднее. Когда же Ирка пригрозила, что сейчас позовет на помощь соседей, Фурман, хотя и спросил насмешливо, на что же она будет жаловаться – уж не на то ли, что он ее изнасиловал? – с тоской почувствовал, что затянувшаяся игра может вдруг перерасти в какую-нибудь совсем уж нехорошую историю. Он согласился мирно уйти, но Ирка уже тоже не могла остановиться, и ему пришлось быстро выскакивать в узкую щелку чуть приоткрытой двери, перед этим едва успев поймать на лету и бросить обратно пущенную в него тапку и с трудом увернувшись от последнего пинка.

Ощущаемая им полная неудовлетворенность самим собой погнала его не на улицу, к дому, а вверх по лестнице, к спасительным Пашкиным дверям. Когда слегка заспанный Пашка открыл на его нетерпеливые звонки, снизу громко и отчетливо донеслись прощальные ругательства: «Дур-рак!!! Кретин! Еврей!..» – и хлопнула дверь, так что затряслись все этажи.

– Чего это она, совсем с ума сошла?.. – покраснев, спросил Пашка. Он участливо посмотрел на Фурмана и добавил: – Ты не обижайся на эту дуру… Она меня тоже обзывала по-всякому.

Фурман, бесшабашно отмахнувшись, на самом деле был совершенно потрясен этим Иркиным «евреем». Ему было, конечно, известно, что такова его национальность. Иногда еврейская тема проскальзывала в семейных разговорах – он особо не прислушивался… Но теперь в этом слове прозвучало что-то такое, отчего оно вдруг как бы вывалилось из ряда и встало абсолютно отдельно от всех других слов, а его отдельное значение сделалось при этом пугающе непонятным.

Довольно скоро Фурман собрался уходить, и Пашка даже проводил его до самой двери из подъезда, точно больного. Всю дорогу Фурман пытался разобраться, что же произошло. Он готов был признать, что своими затеями и дурацкими шуточками довел Ирку до крайности. Но все же при чем здесь «еврей»? «Дурак» – ладно; «кретин» – допустим; да хоть бы и «козел»!.. Но какой смысл был в том, чтобы обзываться по национальности, – например, крикнуть вот так же: «русский!»?.. И что можно на это ответить – с такою же силой? Фурман, примериваясь и сравнивая, на ходу шепотом выкрикивал: «грузин! армяшка! русиш швайн! татарин!..» – но Иркина интонация у него не получалась. Из-за этой непонятности он даже не мог как следует обидеться или разозлиться на Ирку. Он рассеянно подумал, кого еще в их классе можно было бы так обозвать, но так никого и не придумал, кроме Зойки Мустафиной. Странно – раньше ему никогда не приходило в голову, что вообще-то она – татарка.

На следующий вечер после ужина папа согласился прогуляться с Фурманом по обычному маршруту до площади Пушкина. «Только давай сразу договоримся, что ты не будешь канючить “купи мне то, купи мне это…” – предложил папа. – «Да ладно, ладно, пошли, не буду…» – обещал Фурман. Он соображал, стоит ли говорить папе об этой истории, и решил, что не стоит… Они еще и Садовую не перешли, а он вдруг осторожно спросил: что означает, что они – евреи? Папа бодро пустился в общие объяснения про существование разных народов, но потом вдруг спохватился: подожди, а почему ты об этом спросил? Тебе что, кто-то сказал, что ты еврей?

Папин голос, когда он это спросил, сделался каким-то требовательно-отрывистым, а взглянув на его лицо, Фурман заметил, как оно сосредоточенно надулось и посуровело. Ему уже стало ясно, что он опять зря начал этот разговор, но папа настаивал, неискренне повторяя, что ему просто интересно, поскольку и с ним самим тоже случались такие истории, он потом расскажет – в общем, Фурман признался и даже назвал Иркину фамилию, хотя это было похоже на предательство. Папа, сразу очень разволновавшись, сказал, что эта твоя Медведева, или как там ее, просто маленькая дура, которая сама наверняка даже не понимает, что говорит, но вот ее родителям следовало бы сообщить об этом на работу – пусть там поинтересуются, кто научил их дочь так обзываться. «И я, пожалуй, обязательно этим займусь, причем завтра же! – убеждал папа себя самого и поскучневшего, тоскливо поглядывавшего по сторонам Фурмана. – Ты случайно не знаешь, где работает ее отец?» Нет, Фурман, конечно, не знал, да и вообще, ничего этого не надо, он не для того рассказал… – Нет, сказал папа, ты не понимаешь, это непременно нужно сделать… А не можешь ли ты попросить рабочий телефон отца этой девчонки у вашей учительницы? Можно ей ничего не объяснять, просто спросить. Наверняка его номер должен быть в классном журнале… Не можешь? Ну, хорошо, тогда он сам все равно узнает как-нибудь, позвонит их учительнице, например, а еще лучше – зайдет на днях в школу прямо к директору… Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными, Фурман даже не может еще себе представить, насколько это опасно, этих людей надо как следует проучить, завтра же или, в крайнем случае, в пятницу… нет, в субботу он… это нельзя откладывать в долгий ящик…

Фурману еле-еле удалось перевести разговор на другую тему, иначе их любимая прогулка была бы окончательно испорчена. Но на обратном пути он на всякий случай заставил папу поклясться, что тот не будет никуда ходить и устраивать скандалы. «Ладно, черт с ними! Ты прав! – расчувствовался папа. – Ты меня переубедил! Но эта твоя Медведева все равно дура! И мой тебе совет – лучше держись от нее подальше…»

Фурман кивал, думая, что хоть папу ему удалось остановить…

Борьба за огонь (доказательства и опровержения)

Самым страшным борцовским приемом среди мальчишек считался «стальной зажим». И Фурман, устраивая с папой возню на большом родительском диване, обычно пытался как-нибудь вывернуться из-под наваливающегося папиного тела и захватить его шею двумя руками в давящий «замок» – это и называлось «стальным зажимом». Как только пыхтевшему и рычавшему от напряжения Фурману удавалось жестко сцепить руки и начать давить, папа сразу сдавался. Еще бы – ведь прием-то был смертельным!

У Бори для Фурмана имелись свои неотразимые и крайне болезненные приемчики, типа выкручивания рук и заламывания пальцев. Ответить ему тем же Фурман не мог из-за элементарной нехватки сил: редко-редко у него получалось нужным образом загнуть Борину руку, но и тут Боря как-то хитро выскальзывал, и через секунду Фурман уже начинал вопить от боли в зажимаемых пальцах. Это были странные приемы, характерные только для Бори – никто больше так не делал, хотя Боря и утверждал, что заламывание рук за спину – это главный способ обезвреживания преступников у милиционеров и народных дружинников.

Каждый раз, попадаясь на Борины подначивания, Фурман удивлялся этой почти волшебной простоте – тебя всего лишь держали за палец, а ты оказывался совершенно беспомощным и поневоле исполнял любые приказания своего «хозяина»: потешно раскланивался на все стороны, поднимал ноги, прогуливался в странных позах и при этом помирал со смеху – ведь и боли-то никакой по большей части не ощущалось, если только самому не дергаться. А дернешься – палец мгновенно загибался на сантиметр-другой, и ты уже корчишься, сквозь неудержимый смех и стоны моля о пощаде, прося по подсказке прощения и клянясь в полном послушании. Боря же проделывал свою часть работы с застывшей легкой улыбочкой, сменявшейся вспышками издевательски-заботливого любопытства: мол, что это с тобой, а?.. Ты не заболел случайно? Да ты же еле на ногах стоишь!..

Другим смешным и в то же время поразительно эффективным приемом, который Боря однажды продемонстрировал Фурману прямо на улице, оказалось самое что ни на есть обычное взятие человека сзади за шиворот. Нужное действие достигалось при соединении с быстрой ходьбой: ведущему следовало ежесекундно непредсказуемо встряхивать и подталкивать ведомого в разные стороны, чтобы он, по инерции летя вперед и постоянно теряя равновесие, ощущал себя как бы болтающимся на крючке. Любые попытки оказать сопротивление очень быстро заканчивались тем, что ведомый валился на землю, а ведущий, поневоле спотыкаясь, наступал на него ногами.

«Взятие за шиворот» Фурман вскоре опробовал на Пашке Королькове, предварительно добившись его добровольного согласия на эксперимент. Протащив тщетно брыкающегося друга метров десять, Фурман убедился в том странно приятном ощущении полной власти над телом другого, которое при этом возникало и которое, как он и догадывался, стояло за Бориными усмешечками.

– А давай, я тебе ровно за две минуты чисто логически докажу, что ты дурак? Можешь проверить по часам! – однажды ни с того ни с сего предложил Боря. Фурман с готовностью откликнулся, что нет, естественно, он этого не хочет, а если Боря дурак, то пусть сам себе это и доказывает: хоть за две минуты, хоть за пять, а может, и за целый час – это уж как ему угодно.

– Да я тебя вполне серьезно спрашиваю! – обиделся Боря. Выяснилось, что намерения у него на этот раз самые мирные, он вовсе не собирался просто так обзываться, а всего лишь горел желанием продемонстрировать младшему брату непобедимую силу логического мышления.

– Ну и демонстрируй, пожалуйста, а почему я-то сразу должен быть дураком? – недоверчиво спросил Фурман. Боря, отводя глаза, объяснил, что дело, конечно, совсем не в Фурмане, поскольку с точки зрения логики «материал» не играет никакой роли. Но для «чистоты опыта» имеет смысл взять как раз такой вопрос, в котором собеседник был бы лично заинтересован и, следовательно, готов к некоторому сопротивлению. Боре ведь не нужна слишком легкая победа – это неинтересно. Если Фурман в самом деле не хочет считать себя дураком, ему будет ради чего напрягать свои умственные способности. И даже если Боря в конце концов выиграет этот спор – в чем, собственно, никто и не сомневается, – Фурману все же будет весьма полезно увидеть научный метод, так сказать, в действии и убедиться в его могуществе. Это непременно пригодится ему в будущем.

Итак, Боря выдвигает тезис: Фурман Александр – как там, бишь, тебя по батюшке? – Эдуардович, 1958 – так, что ль?.. – 1958 года рождения, является дураком. Имеются ли какие-либо возражения? – Да, возражения имелись: «А почему это я – дурак? А ты сам не дурак, что ли?.. Раз задаешь такие дурацкие вопросы!» – «Нет, ты действует неправильно, – терпеливо объяснил Боря. – Ты не должен обижаться или обзываться – это ненаучно. От тебя требуется только думать. Развивать свое мышление. Ведь это же очень интересно!» – «Ну, и о чем же я должен думать? По-твоему выходит, я должен думать о том, что я дурак, да?.. Большое спасибо, я в такую игру не играю». – «Подожди, ты, видимо, просто не понял, чего от тебя требуется!» – «Конечно: я – не понял… Один ты уже все понял давно…» – «Ну, хорошо. Я не собираюсь с тобой препираться. Не хочешь узнать что-то новое о жизни – твое дело. Продолжай играться в свои детские бирюльки. Я-то думал, что ты уже вырос из них и тебе будет интересно то, что я предлагаю. А не хочешь – как хочешь. Пойду займусь своими делами. Действительно, время тут еще на тебя тратить…» – «Ну ладно, ладно… – Фурман, несмотря ни на что все-таки ценивший Борино внимание, решил дать задний ход. – Чего там у тебя?»

– «Чево там у тебя…» – передразнил Боря. – Ишь, юный питекантроп!.. Тебе сперва надо с дерева спуститься и научиться хотя бы немножко по-человечески разговаривать, а потом уж спрашивать «чего там»… Итак, я, с твоего разрешения, продолжу свою мысль. Чтобы тебе было легче понять, наверное, лучше взять какую-то конкретную жизненную ситуацию и проанализировать ее. (Попутно Фурману было с насмешливой популярностью разъяснено, что значит «конкретное», «ситуация» и «анализировать».)

– А теперь, пожалуйста, внимательно следи за тем, что я буду делать, – порекомендовал Боря.

Фурман все еще был настроен скептически.

Но когда с трудом выбранная им для анализа «чисто бытовая ситуация» была разобрана буквально в два хода, он с нескрываемым удивлением вынужден был признать, что в самом деле вел себя тогда как дурак…

– Ну, эта ситуация была слишком легкая! – воодушевленно сказал Боря. – Ладно, будем считать, что это была тренировка. Главное, ты сам должен думать, а не стоять, раскрыв рот! Старайся найти контраргументы, какие-нибудь серьезные, веские возражения, попытайся со мной поспорить – вот тогда получится то, что надо. Понял?

Взяли другую ситуацию, и опять через три хода, каждый из которых Боря четко фиксировал, выяснилось, что Фурман – полный дурак. «Э-э, батенька, да вы, оказывается, не просто дурак, а прямо-таки клинический идиот! – с сочувственной насмешкой заметил Боря. – Признаться, я и сам не ожидал такого успеха!.. Видимо, ты плохо сопротивлялся… Слушай-ка, а может, ты и вправду такой дебил – просто притворялся нормальным все эти годы? А это идея!.. Ну-ка, давай еще раз попробуем!»

«…Как же так получается все время?..» – с разбуженным азартом спрашивал себя Фурман. При разборе третьей ситуации, связанной с каким-то недавним конфликтом в его классе, он решил сопротивляться во что бы то ни стало. Поначалу ему удалось даже слегка осадить расслабившегося от предыдущих успехов Борю, но тут же на него обрушился шквал ведущих в разные стороны соображений, умозаключений и следствий, и Фурман, задумавшись над одной странно поразившей его Бориной мыслью и утратив контроль над прочими, вдруг оказался подведенным к выводу, что он дурак сразу по нескольким основаниям. На парочку из них еще можно было бы попытаться что-то возразить, но это уже ничего не меняло в принципе. Боря, проявив своеобразное великодушие, сам отказался от тех положений, которые могли вызвать хоть какое-то сомнение.

– Да-а, братец ты мой… Вынужден тебя огорчить: похоже, ты представляешь собой совершенно безнадежный случай, – покачивая головой, констатировал Боря и затем торжествующе поинтересовался: – Ну как, оценил теперь преимущества логического мышления?!

По правде говоря, Фурман ничего такого особенного для себя не отметил, кроме Бориного очень жесткого и самоуверенного напора, увертливого остроумия в отборе причин и следствий, ну и, конечно, пугающих «научных» выражений.

– Да ты не расстраивайся, цыпленочек! Это с каждым может случиться, – утешил его Боря. – Я думаю, если бы все люди начали честно анализировать свое поведение, то очень скоро подавляющее большинство было бы вынуждено придти к столь же печальному выводу относительно своих умственных способностей, что и ты… Хотя моей-то целью в данном случае была исключительно демонстрация самого метода. Вообще, тебе следует учесть на будущее, что такая тренировка мозгов очень полезна. А что в качестве, так сказать, побочного результата моих усилий обнаружилось твое врожденное слабоумие, так это уж не моя вина… Если ты все же не такой дурак, как кажешься, то, надеюсь, это побудит тебя в дальнейшем хорошенько думать, прежде чем что-то сказать или сделать. Впрочем, могу тебя обрадовать: основная масса человечества никогда этим и не занимается, живя просто как бог на душу положит. Зато потом все кусают себе локти и вырывают последние волосы на лысине: мол, где же мы были раньше и о чем же мы думали?! Кстати, чтоб ты жил и не мучился, сообщу тебе по большому секрету, что полученные результаты, конечно, вовсе не означают, что ты в самом деле такой уж полный идиот. Естественно, в каких-то ситуациях ты действительно ведешь себя по-дурацки, но пока еще, если я не ошибаюсь, не во всех. Так что некоторые надежды на излечение в твоем диагнозе все же имеются… Например, в последний раз ты оказал мне вполне достойное сопротивление для своего уровня. Молодец!.. Ну как, желаешь испытать свои силы еще раз?

К огорчению Бори, Фурман отказался продолжать эту замечательную тренировку ума. «Ну, и дурак!» – сказал Боря и провел соответствующее краткое обоснование. «Вот-вот, я и говорю, что ты уже совсем свихнулся со своим “научным мышлением”», – обиделся Фурман, и после тут же вспыхнувшей злобной перебранки они, ненавидя друг друга, разошлись по разным комнатам.

Обида Фурмана к следующему утру незаметно выветрилась, но мысли о самом по себе «научном методе» чем-то беспокоили его. Было ясно, что «дураком» он каждый раз оказывался не по-настоящему, а только в разговоре: ведь никто, кроме Бори, так не рассматривал те ситуации и не считал поведение Фурмана неправильным или смешным. Хотя Борин «метод» и заставлял иногда взглянуть на себя с довольно неожиданной стороны, Фурман чувствовал, что главное в нем – это именно демонстрация унижающей мощи развернутой речи, обтекающей любые преграды. Все возражения просто тонули в разнообразии предлагаемых вариантов: не так, так эдак – со всех сторон сразу… Порвать эту сеть, все время растущую и завязываемую завораживающими узелками «научных» словечек и оборотов, вроде: «итак», «ибо», «следовательно», «кстати», «кроме того», «между прочим» и «да будет тебе известно, дорогуша моя» – было почти невозможно. И ведь тебе, в общем-то, не говорилось ничего обидного – то есть даже если и захочешь, не прицепишься, – при том что конец был известен заранее… Все происходило очень спокойно и культурно.

В чем же тут секрет? – раздумывал Фурман. Неужели все дело именно в Боре? Ведь если бы ему захотелось, он мог бы с таким же успехом доказать что угодно: и что Фурман – умный, например, и наоборот, что он – полный идиот или, как Боря часто любил выражаться, «олигофрен»… Можно ли Борю переспорить? Все это напоминало прочие его неотразимые приемчики типа выламывания пальцев, против которых в обычной игре ничего нельзя было поделать и оставалось только истерически хохотать сквозь слезы. «Ну и черт с ним! – решил Фурман. – Надо поменьше с ним связываться, вот и все… Интересно, кому он тогда будет доказывать, что он дурак? А это уж его забота: пусть-ка попробует найти себе кого-нибудь другого вместо меня!..

Через день-другой, бредя с Пашкой Корольковым из школы и болтая о том о сем, Фурман попытался описать другу Борину манеру спорить и, поскольку Пашка не очень понял, что у них происходит, предложил ему разыграть ситуацию в лицах: пусть Пашка будет как бы Фурманом, а сам он покажет, что делает Боря. Пашка с некоторой неохотой согласился, и Фурман, копируя неприятные Борины интонации и выражения, блестяще доказал ему, что он дурак. И сам удивился, как это легко получилось. Наверное, Пашка по первому разу тоже слишком вяло сопротивлялся. Но повторять эксперимент Пашка не захотел, сказав, что уже все понял. Хотя у Фурмана так и остались сомнения в безотказной силе научного метода мышления, тот факт, что не он один «дурак», принес ему тайное облегчение.

В общем-то, уже и так было понятно, что Боря просто пользуется своим преимуществом перед более слабым собеседником. А вот смог бы он доказать то же самое какому-нибудь взрослому, умному человеку? Небось, и заикнуться об этом побоялся бы!.. – Фурман с удовольствием представил себе, как Боря делает свое дурацкое предложение школьным учителям. – Да если он воображает себя таким уж «ученым», то и совершал бы настоящие научные открытия, а не издевался над младшими!.. Все же, наверное, имело смысл опробовать метод еще разок, чтобы уже окончательно расставить все по местам.

Следующей, кому Фурман предложил испытать на себе силу науки, была Ирка Медведева.

Произошло это тоже по дороге из школы. Ирка приняла предложение неожиданно бодро и с полной готовностью к сотрудничеству. Первая взятая для разбора Иркина ситуация, как водится, была совершенно прозрачной. Зато при разборе второй Фурман неожиданно для себя запутался, потерял главное направление, и вскоре ему ничего другого не оставалось, кроме как продолжать без всякой надежды на успех усиленно болтать языком – а точнее, просто отпустить его на волю… Ощущение жульничества, до этого смутно угадывавшегося им в Борином неостановимом напоре, теперь сделалось обескураживающе острым. Но уступить Ирке вот так сразу было бы, конечно, глупо, и Фурман продолжал изображать Борину непробиваемо ироничную уверенность в своей правоте до тех пор, пока Ирка с озадаченным видом вдруг сама не признала, что проиграла. Однако, к тихому удивлению Фурмана, она тут же попросила разрешить «еще одну задачку из ее жизни». Занявшись этим вопросом, они оба постепенно так увлеклись, что сам по себе формальный итог в пользу Фурмана оказался чем-то побочным, как при какой-нибудь безобидной игре в карточного «дурака». Еще и неизвестно, кстати, как бы Фурман справился, если бы не совершенно добровольная Иркина помощь, а вернее, ее игра на стороне Фурмана против самой себя. Короче, вопреки первоначальным неприятным фурмановским ощущениям, «честные правила» были им вроде бы соблюдены.

Когда Фурман, сославшись на усталость после проделанной нелегкой работы, отказался от четвертого разбора, Ирка даже похвалила его, сказав, что он очень умный и сообразительный, что этот необычный разговор было ей очень интересен, и что она теперь поняла кое-что в самой себе, о чем раньше никогда не задумывалась. Фурман в ответ тоже отметил ее довольно редкие для девчонки умственные способности и, главное, совершенно бескорыстную волю к новым знаниям, что было вообще удивительно… Расстались они очень уважительно, полные теплой, хотя и чуть-чуть насмешливой благодарности друг к другу.

На этом вполне можно было бы закончить все эти проверки и эксперименты, но спустя месяц или два – уже зимой – Фурман случайно, просто находясь на том же самом месте, во дворе дома девять, вспомнил о возможности еще и такого «развлечения»… Дело шло к вечеру, и обычно гулявшая здесь небольшая компания уже разошлась по домам, а Фурман оставался только потому, что к ним неожиданно присоединилась Людка Капралова, которая вообще-то жила довольно далеко, в начале Косого переулка, но сегодня ей надо было дожидаться свою маму, работавшую в местном ЖЭКе. Мама сдавала какой-то очень важный отчет и даже не могла сказать, сколько еще ее придется ждать. Понятно, что Людке было бы совсем скучно торчать одной в полутемном дворе, поэтому Фурман согласился еще немного побыть с нею.

Оба уже набегались, да и анекдоты все, какие только вспомнились, рассказали… Не зная, что еще выдумать, Фурман решил рискнуть и под занавес продемонстрировать Людке тот Борин фокус с «силой научного мышления». Но то ли он что-то забыл и повел не в ту сторону, то ли Людка неправильно поняла, зачем все это нужно, – во всяком случае, она скоро стала заметно сердиться и упорствовать в каких-то случайно высказанных явных несуразностях и даже просто глупостях. Фурман поначалу старался мягко разъяснять ей ее ошибки, но это, похоже, раздражило Людку еще больше. В свою очередь придравшись к одной действительно несколько неудачной фурмановской формулировке, она обозвала его занудой и пустым болтуном. Он, по-прежнему улыбаясь, но уже будучи обиженным, стал возражать, и они чуть было не разругались совсем.

К счастью, Фурман все-таки сумел вовремя остановиться сам и стал возбужденно убеждать Людку, что ссориться-то им совершенно незачем – он даже не понимает, с чего они оба так завелись?! Но если Людка почему-то обиделась на него, то, честное слово, он этого вовсе не хотел! Он даже может попросить у нее прощения – хотя и не знает, за что… Постепенно под напором его страстных аргументов Людка вроде бы умиротворилась и перестала подозревать его в чем-то нехорошем.

Очередная победа – на этот раз действительно здравого смысла – ужасно вымотала Фурмана, и замолчав, он вдруг почувствовал себя затерянным в черных ночных снегах далеко-далеко от родного дома… Но его слабая попытка попрощаться выглядела настолько неуместной после только что закончившегося бурного объяснения, что была без труда пресечена по-прежнему не желавшей оставаться в одиночестве Людкой.

Фурман, в буквальном смысле прижатый к стене, с безнадежным усилием ворочал в голове тоскливые и громоздкие соображения по поводу того, почему же он не может просто взять и уйти. Ну да, он согласился какое-то время побыть с Людкой, чтобы ей не было скучно. Но ведь он вовсе не обязан торчать здесь с ней до конца?.. Он ей помог, развлекал ее тут – без всякой благодарности, кстати, – ну и хватит: ему уже пора идти домой, делать уроки, он устал, проголодался, замерз, и вообще, ему все это надоело – и сама Людка тоже, между прочим… В конце концов, это ее дело, что ее мать задерживается, – он-то чем виноват?! По какому праву она не отпускает его? Он ей ничего не должен, и ему от нее вроде как ничего не нужно… Почему же она заставляет его чувствовать какую-то непонятную вину перед нею?..

Оживившаяся Людка в это время безжалостно тормошила и поддразнивала его, а он, отделываясь снаружи односложными скованно-шутливыми ответами, медленно, но верно опускался внутри себя на холодное и странно бесстыдное – как он со слабенькой запоздалой печалью увидел – дно своей души. Он даже считал про себя ее уезжающие наверх «этажи», как в старом лифте…

То, что Людка могла вот так распоряжаться им, словно куклой, как бы позволяло и ему начать с легкой злорадной бесчеловечностью разглядывать ее лицо через тихонько приотворившуюся где-то сбоку, мимо слов, щелочку. Вдруг Фурману открылось, что вот так же, наверное, чувствовали себя те древние рабы, о которых он столько читал… Да, он просто каким-то странным образом попал к Людке в рабство! И теперь с пугливым интересом вглядывался в своего простодушного нового хозяина, который до этого мгновенного понимания казался ему таким давным-давно изученным и симпатичным человеком. Гладкий кругленький лобик с едва заметным то ли шрамиком, то ли оспинкой посерединке (всегда ли это было? – Фурман не мог вспомнить…), маленький аккуратный нос (не может быть – но похоже, что она вообще никогда в нем не ковырялась?!), прозрачные серо-голубые глаза, бледные шевелящиеся губы… мягкий подбородок, странные пятна теней, упругие, как у младенца, щеки… На этих неожиданно глупых, ни о чем не подозревающих, самодовольных щеках Фурману стало так смешно, что он чуть не расхохотался, – и сразу пожалел, что Людкина власть над ним так быстро рассеялась…

Правда, до конца придти в себя ему так и не удалось, поскольку Людка вдруг потянула его от освещенного яркой лампочкой входа в ЖЭК, возле которого они все это время торчали, в темный заснеженный садик посреди двора.

Фурман, притащившийся за Людкой как на веревке и опять заметно погрустневший, вполголоса стал уговаривать ее вернуться на светлое место, обещая, что там он, так и быть, подождет с ней еще немного, а уж здесь-то им точно делать нечего: ведь уже поздно, что за глупость, какие могут быть сейчас прогулки?.. Людка в ответ нарочито громко смеялась: мол, а там чего делать? Неужели он боится темноты?.. – и делала попытки стегнуть его прутиком. Фурман увертывался и отскакивал, но его стало охватывать прежнее состояние скованности и заброшенности.

Людка принялась с разбегу налетать на него и толкать со всей силы. В какой-то момент Фурман запутался в собственных валенках и почти потерял равновесие, сумев все же устоять на одном колене. Людка тут же набросилась на него, так что он, падая, даже чиркнул носом по снегу, и после нескольких мгновений, заполненных нелепым барахтаньем, Фурман оказался распластанным на спине, а Людка тяжело и прочно уселась ему на живот, по всем правилам прижав его руки к земле. «Ну что, сдаешься?!» – запыхавшись, смело спросила она.

Фурман был уже страшно разозлен: во-первых, тем, что после всех сегодняшних неприятностей с Людкой он оказался в таком, прямо скажем, совершенно неудачном положении – хорошо еще, что никто этого сейчас не видит… Во-вторых, нос ему сильно жгло, а он даже не мог как следует отряхнуть его от снега. А в-третьих, где-то поблизости, как он заметил, еще бегая от Людкиного прутика, на снегу лежала свежая собачья куча, и ему вдруг показалось, что Людка повалила его как раз туда… Вот д-дура-то!!!

В ярости Фурман стал освобождаться: вырвал левую руку, забрыкался, заворочался… Но Людка тут же прижала руку опять, и, как Фурман ни извивался, больше никаких изменений добиться не смог. Это его совершенно обескуражило: даже борясь уже в полную силу, ему не удавалось справиться с девчонкой!.. Людка, насмешливо что-то приговаривая, подавляла его последние полусудорожные попытки выбраться из-под нее. Ну почему ему никак не удается сбросить с себя эту толстую тяжелую свинью?! – в слезном отчаянии дергался Фурман, уже понимая, что просто Людка в самом деле оказалась сильнее его. «Конечно, небось натренировалась там с хулиганьем в своем Косом переулке!..» – в бессильной злобе утешал он себя и свою потрясенную гордость.

– Сдавайся! – спокойно советовала она, по-прежнему крепко прижимая его. – Ты уже на лопатках! Видишь, я тебя крепко держу? Давай-давай, побрыкайся, побрыкайся… Все равно у тебя ничего не выйдет… Я тебя победила. Проси у меня теперь прощения за то, что называл меня дурой!

– Да не называл я тебя дурой!.. – с горечью прошипел Фурман. – Пусти!

– Как это не называл? – удивилась Людка.

– Вот так это!.. Пусти быстро, мне больно! Ну?! – Фурман скривился, со свистом втянув воздух и как бы из последней мочи сдерживая стоны.

Людка растерянно ослабила хватку и чуть-чуть сдвинулась, и тогда Фурман, с утробным кряхтеньем оттолкнувшись обеими ногами от земли, так подбросил вверх свой зад, что Людка, изумленно ойкнув, перелетела через его голову и со стуком кувыркнулась куда-то в снег. Он даже испугался за нее на секунду, такой бросок у него получился, и вскочил на ноги, горько готовый к любому продолжению.

Людка темной неподвижной кучей валялась в нескольких шагах от Фурмана, и в голове у него пронеслись ужасающие видения ее ран и неминуемых грозных последствий его сомнительной победы… Вдруг она шевельнулась. «Эй, ты не ушиблась?..» – дрожащим голосом спросил он. Людка грузно перевалилась на бок и села. «Ты чего, совсем с ума сошел?» – с обидой поинтересовалась она, и Фурман облегченно перевел дух.

…Та собачья куча, как оказалось, тоже лежала на своем месте в целости и сохранности…

Потом они по очереди старательно отряхивали друг друга и истерично хохотали, вспоминая свою схватку и предшествовавший ей спор. «Не, ну правда, ты все-таки полная идиотка! Ты должна это признать!» – повторял Фурман, скрывая за насмешкой пережитое нервное потрясение и все еще не прошедшую обиду. «Ну и пожалуйста, только ты тогда тоже настоящий болван!» – получал он в ответ.

В легком изнеможении друг от друга притащившись из садика опять под жэковскую лампочку, они договорились, что если Людкина мама не появится после двух – ну хорошо, трех рассказанных каждым анекдотов, Фурман, наконец, будет отпущен с миром. Спустя еще несколько нарочно растягиваемых, но ведь не бесконечных же! минут Людке все-таки пришлось произнести разочарованное «пока…»

Фурман торопливо скользил по безлюдной улице, с испугом заглядывая в темные подворотни, прислушиваясь к торжествующему скрипу своих предателей-валенок и раз за разом содрогаясь. Он только не знал, кого ему сейчас больше проклинать: глупого злобного Борьку с его дурацкими придумками, эту здоровую фарфоровую кобылу Людку или же самого себя, по какой-то уже совершенно невообразимой глупости вляпывающегося каждый раз в эти бессмысленные, безобразные приключения…

Три неприятных приключения

I. Хрупкая скорлупа человека

Маме дали отпуск только в феврале, а у папы еще с прошлого года оставались неиспользованные две недели, и они вместе уехали в дом отдыха, оставив детей на бабушку с дедушкой. Первые несколько вечеров в опустевших комнатах подействовали на Фурмана так угнетающе, как будто это не родители, а он сам оказался где-то далеко, в чужом месте, неведомо зачем… Но потом все наладилось: бабушка с дедушкой поддерживали привычный домашний порядок, Боря был погружен в свои дела, а Фурман стал поздно, уже к самому ужину возвращаться с гулянья, облепленный снегом с ног до головы.

Воскресным утром Фурман, жалобно ссылаясь на свое сиротское чувство и скуку, потребовал, чтобы Боря обратил на него внимание и чем-нибудь с ним позанимался. Видимо, родители оставили Боре определенные инструкции, так как он отнесся к этим приставаниям с неожиданной терпимостью и даже спросил, чего бы Фурман хотел. От радости Фурман начал придумывать какие-то глупости, и Боря, остановив поток его измышлений, предложил ему просто сходить в кино, куда он, кстати, собирался пойти и без всякого Фурмана. Но тут уж Боря сам себя перехитрил: американо-итальянские «Приключения Одиссея» оказались для Фурмана непосильно страшными и непонятными. С первых же минут он стал мешать Боре получать удовольствие, раздражая его бесконечными тупыми вопросами «а кто это?» и «а что сейчас будет?». Боря, поначалу благосклонно пытавшийся объяснять, что к чему, через некоторое время посоветовал Фурману или заткнуться и смотреть молча или, если уж ему так страшно, просто закрывать глаза и уши. Быстро перепробовав указанные средства, Фурман стал шепотом упрашивать Борю уйти домой с этого неинтересного фильма, твердил, что он очень хочет в туалет – и «по-маленькому», и «по-большому», – что у него болит живот, что он больше не может… Когда сзади на них начали ругаться, Боря, окончательно рассвирепев, грубо вытолкал Фурмана на свежий воздух, где у него почему-то сразу все прошло.

Поскольку рассерженный Боря отказывался с ним разговаривать, Фурман прозрачно намекнул, что пожалуется бабушке с дедушкой: мол, Боря нарочно повел его на это кино не для детей, чтобы запугать, а он и так уже боится в подъезд войти – ему в каждом темном углу мерещатся всякие джинны и роботы, о которых Боря ему понарассказывал. После этого Боря был вынужден признать свою ошибку в выборе фильма и даже пообещал, что, так и быть, в следующее воскресенье сводит Фурмана на что-нибудь более подходящее для его больной психики.

Вопреки фурмановским сомнениям, Боря заранее, еще в пятницу, купил билеты на дневной сеанс в кинотеатр «Россия», на новый фильм про чекистов «Шестое июля». Боря его уже смотрел один раз, очень расхваливал и уверял, что на этот раз Фурман точно не пожалеет.

В воскресенье, после чуть более раннего, чем обычно, обеда, они отправились хорошо знакомым путем к Пушкинской площади: через широкий Каретный Ряд, мимо заснеженного пустого «Эрмитажа», – чтобы по Страстному выйти к «России» сзади. Не поспевая за скорым Бориным шагом, Фурман радостно цеплялся за его покровительственно-равнодушную руку. По Бориным расчетам, в запасе у них было минут двадцать – этого вполне должно было хватить для неторопливого распития в буфете бутылки лимонада и поедания эклеров на торжественно выданные дедушкой три рубля – в знак поощрения Бориной заботы о младшем брате.

Людей и машин на зимних улицах, покрытых утоптанным позавчерашним снегом, было по-воскресному немного, темнеть еще и не начинало, и в слегка морозном безветренном воздухе скучающе, словно на ниточках, опускались крупные редкие снежинки.

Аккуратно перейдя опасный маленький перекресток за «Эрмитажем», братья заспешили вдоль глухой стены больничного парка. Внимание Фурмана привлек высокий немолодой мужчина без шапки, который подозрительно петляющей походкой двигался впереди них в ту же сторону. Присмотревшись, Фурман решил, что это пьяный. Поскольку с их темпом они явно должны были его вскоре перегнать, Фурман стал незаметно подволакивать ноги и притормаживать. При этом он льстиво задавал Боре разные глубокомысленные вопросы, посчитав про себя, что лучше потерять чуть-чуть времени на буфет, чем столкнуться с этим непредсказуемо вихляющим пьяницей.

Несколько судорожная фурмановская боязнь пьяных коренилась в том, что он частенько натыкался на них, забегая в свой старый мрачный подъезд, где они с трудом допивали свои бутылки, просто валялись или, как мама говорила, «гадили» рядом с лестницей. В особо сложных ситуациях Фурману приходилось бегать вокруг дома и с пугливым раздражением выкликать через окна родных, чтобы они вышли встретить его или открыли со двора дверь черного хода.

…Несмотря на тайные усилия Фурмана, Боря и не думал замедлять шаг.

– Пойдем помедленнее? – предложил Фурман, сдаваясь.

– Ты что, устал уже? – удивился Боря.

– Да не… – Фурман помялся. – Давай не будем этого обгонять? – он кивком указал на нехорошего прохожего, который как раз выписывал очередную замысловатую петлю по всей ширине тротуара. Боря с презрительным вызовом усмехнулся: спокуха, мол, ты со мной… Пьяный, отшатнувшись в самый последний момент от края тротуара – у Фурмана даже сердце замерло, но машин, к счастью, поблизости не было, – понесся в противоположную сторону, прямиком в больничную стену. Но и тут ему удалось вовремя затормозить и выправить курс. Боря, разряжая обстановку, предложил поспорить, в какую сторону его потянет в следующий раз.

Некоторое время дядька с самым невозмутимым видом ухитрялся идти почти строго по прямой, и глядя со стороны, совершенно нельзя было сказать, что он пьян…

Внезапно он остановился, точно ему в голову пришла какая-то мысль, и резко повернулся к стене. Фурман, ища и не находя Бориной реакции на эти новости, слегка подергал его за рукав. Пьяный вел себя совсем уж нелепо: подняв голову к широкому, с коркой слежавшегося снега гребню стены, он вдруг умоляюще вскинул руки и что-то коротко выкрикнул, похожее на имя… Фурман, открыв рот, посмотрел на стену, но там вроде бы никого не было – разве что неподалеку с той стороны чуть-чуть высовывалась верхушка маленького деревца или куста. – Может, дядька спьяну принял его за человека?..

– Чего это с ним? – с насмешливым испугом спросил Фурман. Боря равнодушно пожал плечами: мало ли, мол, чокнутых на свете?..

– Слушай, а может, у него жена в больнице? – с сочувственной тревогой предположил Фурман.

Ответить ему Боря не успел, потому что в этот момент дядька, словно получив какой-то ужаснувший его ответ, прижал руки к груди, крутнулся вокруг своей оси, как танцор, и вдруг со всего размаха шлепнулся наземь. Это странно напоминало пантомиму: теперь дядька лежал лицом вниз и то ли хохотал, то ли плакал, сильно вздрагивая плечами.

– Не ходи! Давай подождем! Стой! – вцепившись в Борю, в панике зашептал Фурман. Он был уверен, что этот пьяный, а может, и не пьяный, а сумасшедший, только притворяется, подманивая их поближе…

– А с чего это мы должны останавливаться? – все же остановился Боря. – Ты что, этого идиота боишься? Да он тебе ничего не сделает, иди спокойно рядом со мной, и все. Подумаешь, посреди дороги свинья валяется, – первый раз увидел, что ль?.. Пошли! А то опоздаем!

– Нет! Подожди! Я не хочу, я боюсь! – упирался Фурман, оглядываясь и ища других прохожих. Со стороны «Эрмитажа» к ним неторопливо приближалась какая-то пара, и Фурман очень хотел дождаться этих взрослых людей, поскольку больше не доверял бессмысленно храбрящемуся старшему брату: он был совершенно уверен, что все это совсем не просто так и, как только они окажутся рядом, этот артист сразу вскочит и бросится на них или же начнет лежа хватать их за ноги…

Несмотря на отчаянное сопротивление Фурмана, почти повисшего на Боре, они все-таки оказались в какой-то паре метров от лежащего. Отвратительный псих продолжал дергаться на снегу, издавая все более необычные звуки. Словно дразнясь, он стал делать широкие загребающие движения руками, как будто приглашая их подойти поближе или же собираясь сам подплыть или подползти к ним вплотную. От скребущих когтей его в снегу оставались глубокие корявые борозды. Эти равномерные движения были запредельно чудовищны – как будто вдруг ожила какая-то страшная детская сказка… Даже Боря перед этим оторопел, а про Фурмана и говорить нечего: спрятавшись за Бориной спиной, он ждал, что вот сейчас эти огромные клешни потянутся прямо к нему.

«Что тут у вас происходит?» – строго спросили подошедшие сзади мужчина с женщиной. «Да вот, напился тут и валяется!..» – с возмущением буркнул Боря. Женщина мягко потянула спутника дальше, но он все же наклонился и, не снимая перчаток, похлопал лежащего по спине, попытавшись заговорить с ним. Тот, не отвечая, как отчаявшийся ребенок, продолжал хрипло всхлипывать, скрести руками и вздрагивать всем телом. Мужчина решил силой перевернуть его лицом вверх и потом попробовать посадить. Уже почти сделав это, он вдруг опустил его обратно и быстро отдернул руки.

– Э-э, дело-то скверно… – поморщившись, спокойно сказал он. – Надо скорую вызывать.

Фурман, вытянув шею и приглядевшись, внезапно понял, что этот человек вовсе не притворялся! На виске у него была, как показалось Фурману, какая-то очень глубокая и пустая черная дыра, словно внутри головы ничего не было, а вся правая часть лица покрыта живой, шевелящейся кровью. Голова, качнувшись, упала набок, и то расползающееся на снегу пятно, про которое Фурман поначалу брезгливо подумал, что это пьяного вырвало каким-то винегретом, – тоже стало кровью…

Взрослые засуетились – нигде поблизости телефона не было видно, но Боря сообразил, что ведь рядом больница и можно позвать врачей прямо оттуда. Он сказал, что сейчас сбегает. Фурман потянулся было к нему, что-то в страхе пискнув, но Боря грубо приказал ему оставаться здесь и ждать его возвращения.

– Ничего, бегите, я за ним послежу, – женщина, спокойно положив руки Фурману сзади на плечи, мягко прижала его к себе. – Мы же с тобой договоримся, правда?

От этой ласковой уверенности Фурман растерялся, и Боря, поскальзываясь на бегу, скрылся в воротах больницы.

Снег пошел гуще. Мужчина, щурясь, негромко сказал, что надо бы подложить что-нибудь под голову – вон как кровища-то хлещет… Не найдя вокруг ничего подходящего, он вдруг с нахально-насмешливым вопрошанием указал на маленькую красивую сумочку своей жены. «Не надо только придумывать глупостей и устраивать сейчас сцены, я прошу тебя», – так же негромко ответила она.

Мужчина грустно подмигнул Фурману, поправил свою меховую шапку, а потом вдруг снял ее и криво подсунул под испачканный в снегу и крови затылок. Женщина сказала ему что-то очень резкое, но он только отмахнулся. Странные между ними были отношения…

В воротах, к мгновенному облегчению Фурмана, показался Боря. Он крикнул, что с этой стороны – кухня, никого из врачей нет, надо с главного входа, – и побежал за угол. Следом из тех же ворот вышла низенькая пожилая женщина, кутавшаяся в наброшенный на плечи ватник, под которым был виден белый халат. Повертев головой, она заторопилась к ним. Обрадовавшийся Фурман решил, что это врач и сейчас Борю вернут, – он даже приготовился сам бежать за ним, – но подойдя, женщина не стала ничего делать, только с любопытством смотрела на лежащего и приговаривала, что сейчас-сейчас ребята должны придти с носилками, их уже пошли звать. Халат у нее был в грязных пятнах, и Фурман догадался, что она, наверное, просто работает на кухне.

Через улицу, от угла Петровки-38, к ним перебежал розовенький и оживленный милиционер-сержант. «Это пострадавший?» – зачем-то спросил он, кивнув на единственную возможную кандидатуру, и все машинально подтвердили, что да, это он. Помолчав, собравшиеся завели приглушенно беседу, как в театре перед началом спектакля.

Пострадавший хрипел и булькал на снегу с прежним равномерным усердием, и кровь мелкими пульсирующими толчочками выливалась из раны на виске. Но теперь он, вдобавок ко всему, стал еще мелко-мелко трясти ногами и время от времени нелепо, с силой выгибать их – казалось, чуть ли не в обратную сторону… Фурмана затошнило, и он отвел глаза.

– Ох ты, господи… – вздохнула тетка из больницы. – Куда ж это они все запропастились… Ведь, кажись, кончается мужик-то?..

– Да, это у него уже агония началась, – с уважительным пониманием произнес милиционер.

– Надо было в скорую звонить, они бы уже давно приехали, – огорченно встрепенулся мужчина, на залысинах которого нежными комочками повисали снежинки. – А этим-то все равно, они и не пошевелятся лишний раз…

– Нет, зачем вы так, они придут, сейчас придут, просто у них там обед был, – серьезно объяснила тетка.

– Ну конечно, у них – обед, а тут – хоть подыхай!.. – мужчина, совсем уже рассердившись, махнул рукой, и бабка обиженно поджала губы.

Появился Боря, сообщивший, что там полный бардак, он обегал все этажи, пока нашел дежурного, который обещал прислать кого-нибудь. Понемногу начинало темнеть.

Наконец из-за угла осторожно подошли два странно одетых мужика с носилками и прибежала бодрая женщина-врач. Она наскоро осмотрела разбитую голову и, с энергичной озабоченностью пощупав пульс пострадавшего, что-то приказала санитарам. Мужики, помогая друг другу советами и сдержанным матом, перевалили пострадавшего на носилки и как-то боком, поперек дороги, тяжело понесли его в больницу.

Все стали расходиться.

– Эх, да что ж они не подумали – надо было им каталку взять! Там же у них в приемном покое каталки такие есть, на колесах… – на прощанье огорченно сказала бабка.

Боря неуверенно взглянул на часы.

– Ну, ты как? Все еще собираешься попасть в кино? – с легкой насмешкой поинтересовался он у Фурмана.

– А мы разве не опоздали?.. – тупо переспросил Фурман, прочищая пересохшее горло.

– Ну, – с сомнением пожал плечами Боря, – наверное, еще можно попробовать успеть… На журнал-то мы, конечно, в любом случае уже опоздали, а к началу кино… если бегом, какие-то шансы еще имеются… Ну, решай: идем или возвращаемся? Только думай быстрее!

– А ты сам как хочешь? – робко уточнил Фурман.

– Я-то? Ну, не знаю… Наверное, все же лучше, если мы постараемся попасть в кино. Риск, конечно, довольно большой, но билеты так и так пропадут… Короче, сам решай! Время идет.

Представить, что они сейчас вернутся домой – и больше ничего в этот вечер не будет, – Фурман не мог. Поэтому он сказал «идем», и ему тут же пришлось бежать за длинными Бориными ногами.

– Ладно, в самом худшем случае будем считать, что мы просто решили слегка проветриться – это тоже полезно, – с трезвым оптимизмом произнес Боря на полном ходу. Посоветовав дышать на счет шагов, он еще предупредил, чтобы Фурман не вздумал на этот раз ныть и проситься домой посреди фильма. Фурман обещал и, задыхаясь, спросил, что значит то слово, которое сказал милиционер: какая-то «окония». Нахмурившись, Боря раздраженно предположил, что это просто чушь собачья, но потом все-таки сообразил: «Агония», наверное?.. – и довольно понятно объяснил, что так по-гречески называется последний момент перед смертью.

Когда они влетели в фойе, до конца журнала, как Боря и рассчитывал, оставалось еще несколько минут. Буфет, конечно, уже отпадал, да и после такого мощного забега есть им как-то не очень и хотелось – отдышаться бы, – поэтому в ожидании, когда откроются двери в большой зал, Боря занялся разглядыванием фотографий, а Фурман просто ходил за ним, обливаясь жарким потом и постепенно расстегиваясь чуть ли не до майки.

Покосившись на него, Боря сказал: ты не переживай, тот мужик, может, еще и не помрет – в больнице ему, по идее, должны помочь. Это все-таки достаточно приличная центральная больница, у них там полно всякого нового оборудования… А вообще-то, если тебя это интересует, у него наверняка было что-то с сердцем – скорее всего, инфаркт – поэтому он так странно вел себя и задыхался… Он ведь и сознание потерял еще до того, как упал. А уж головой ударился – это так, вдобавок… Там на самом деле рана не очень тяжелая – по крайней мере, так врачиха сказала, Боря слышал. Хотя смотрелось все это, мягко говоря, довольно неприятно… Но, с другой стороны, пока он там лежал, у него из башки целая лужа крови натекла – а от большой потери крови тоже вполне можно умереть…

Тут приоткрылись двери в полутемный вздохнувший зал с допевавшей жизнерадостной музыкой «Новостей дня», и всех опоздавших попросили рассаживаться побыстрее на свободные места…

Через неделю от родителей пришло большое письмо с отдельным заботливым посланием от мамы и от папы, обращенным лично к «Александыру». Письмо было торжественно прочитано бабушкой вслух, а вечером Фурман изучил его еще раз, вырвал из тетрадки по русскому листочек и сел сочинять ответ, с демонстративной таинственностью закрываясь большой книжкой от ходившего мимо Бори.

До этого Фурману уже случалось писать письма – летом из пионерского лагеря. Теперь вокруг была зима, и он сам находился вроде бы дома, но отсутствие родителей все же мешало ему ощущать себя вполне на своем месте… Те летние письма состояли в основном из сообщений о результатах чемпионата лагеря по футболу и подробнейших списков разнообразной еды и вкусностей, ожидаемых Фурманом в следующей посылке или к приезду родителей. Но сейчас-то его просто распирало от разных животрепещущих новостей – требовалось только уложить их в каком-нибудь порядке.

Здравствуйте папки мамки! – с перенятой у Бори бодрой фамильярностью начал выводить он разборчивыми полупечатными буквами. – Как у вас дела? Только что получили ваше (ваши) письмо.

Затем последовало изложение главных общественных событий:

Сегодня в честь праздничка объявили салют, 50 залпов!

Вы слыхали что мы запустили Берегового. – И – переход к «местным» новостям: Мы живем какасо. Только без замков.

Тут Фурмана озарило, и он придумал замечательный ход, с помощью которого все дальнейшее выстраивалось как бы само собой. Он написал:

Последствия.

1. Папкин ключ сломали.

2. Замок вынули (уже 2-й день!)

3. С бабкой ругались.

Найденная форма, при всей своей псевдоматематической ясности, была, конечно, совершенно бессмысленной, что позволяло сообщениям вываливаться с большей скоростью:

Последствия.

1. Снег по колено.

2. Мороз 10 градусов ниже нуля.

3. Осталась контр. по истории и пешке [уроку пения].

4. Съел винигрета в школе: (я, Король и Влас) целую ночь не спал, вырвало. (их тоже)

5. Пьем лимонную воду.

6. В воскресенье с Борькой ходили в кино Россию, смотрели «Шестое июля». Самый шик (блеск, красота). – Это была устойчивая цитата из какой-то комедии.

ПОСЛЕДСТВИЯ (крайне неприятные.) – Фурман провел жирную черту красной шариковой ручкой и дальше писал ею все подряд, все больше возбуждаясь и делая ошибки:

Идем по Петровским воротам (около остановки «42».

Идет дядька. Поворачивается к больнице, кричит, кидается на больничную стену и падает без сознания. Мы подходим. Я слышу, что-то журчит и хрипит.

Около головы лужа крови (журчит). Из горла вырывается хрип.

Мы подходим.

Начинается агония. Сначала заскреб руками. Потом както неистественно задрыгалис ноги (в колеках. Б. побежал в больницу. Его унесли.

На снегу лужа крови.

Первый листик на этом закончился, и Фурман отправился вырывать следующий, но обнаружил, что тетрадка по русскому держится уже на одном честном слове. Пришлось выпрашивать листочек у Бори, который, воспользовавшись этим, потребовал написанное на проверку. Фурману и самому, конечно, было интересно, как Боря отнесется к его «творчеству». Тем более, что главное было уже, в общем-то, сказано, остались только какие-то мелочи, а Фурман, если честно, уже и усталость почувствовал от этого долгого и волнующего сочинения. Поэтому, немного пококетничав, он отдал Боре свой листочек и стал наблюдать, как тот читает.

Боря почему-то почти сразу начал волноваться: морщиться, качать головой, сильно болтать ногой и огорченно цыкать… Закончив, он с сомнением повертел листок, как будто ища продолжения, и спросил: «Это что – все?..» Фурман осторожно ответил, что нет, он еще собирается продолжить, но Боря прервал его. Категорическим тоном он заявил, что отправлять письмо в таком виде нельзя – это абсолютно исключено. Его нужно переписать, выбросив всю эту… – Боря поморщился – чепуху: с лужами крови и прочим… Фурман стал растерянно возражать, что это не все письмо, да и вообще, какое Боре дело, пусть сам пишет о чем хочет… «Ну, как же ты не понимаешь?! – раскрасневшись и трагически щуря глаза, твердил Боря. – Ведь они специально уехали именно зимой, а не летом, чтобы иметь возможность хоть немножечко от нас отдохнуть! (Для Фурмана эта мысль была совершенно переворачивающей.) Им наоборот нужно отвлечься от всех наших дел, расслабиться, набраться сил! Ты бы хоть раз в жизни задумался о том, как они с нами устают!.. А ты тут разошелся, понаписал им всякой дряни… Ты только представь: они прочтут твою писанину и, естественно, начнут волноваться, переживать за тебя, дурака, – решат еще, что с тобой тут вообще невесть что происходит, дня два так помучаются, а потом, чего доброго, все бросят и прилетят тебя спасать… Ты этого добиваешься? Хочешь испортить им отпуск?!.. Нет, я понимаю, что ты, конечно, ни о чем таком просто не думал: тебе было интересно изображать все эти лужи крови и прочие ужасы… Но нужно же все-таки хотя бы иногда думать и о других тоже, а не только о своей особе и о своих собственных интересах! Нельзя в твоем возрасте оставаться таким бесчувственным эгоистом! Ты ведь уже давно не младенец!.. Пора бы уже отвечать за свое поведение – хотя бы в таких простых вещах…»

Фурман под градом этих упреков – возможно, в чем-то и справедливых – ужасно расстроился, чуть не до слез, но быстро перевел все это в обиду на Борю и в злобные меткие обзывательства. Боря огорченно махнул на него рукой и ушел в другую комнату.

Оставшись в одиночестве, Фурман через минуту заплакал от чувства собственной неправоты и покинутости. Кусая губы, он кинулся к тетрадке по русскому и с нарочитой беспощадностью выдрал из нее двойной лист, после чего проклятая тетрадка, считай, перестала существовать… Потом Фурман сел за Борин письменный стол, вытер глаза и принялся заново переписывать письмо к далеким милым родителям – уже просто, по-доброму, без всяких юмористических выкрутасов и ужасных происшествий. Только про свое отравление школьным винегретом оставил, но в прошедшем времени, мол, теперь-то все уже прекрасно… Утаиваемые подробности, накопившись, заставили его под конец опять пустить слезу, и он, как бы в укор Боре, задрожавшими буквами приписал, что он очень-очень соскучился и чтобы они поскорее хорошо отдохнули и вернулись в Москву из своего отпуска… «Ваш сын Саша» – подписался он, совсем уже загрустив.

За ужином Фурман с веселой демонстративностью поддерживал свою вражду с Борей, чем даже рассердил бабушку, а выйдя из-за стола, с хмурым видом буркнул, что если Боря хочет прочесть его письмо, то оно лежит там-то. «Если это то же самое, то не хочу», – холодно ответил Боря. Фурману пришлось сказать, что он его переписал, и Боря удивился: «Так быстро? Когда это ты успел?..» Фурман с печальной заносчивостью мотнул головой: знай, мол, наших!..

Ознакомившись с новым вариантом, Боря похвалил: вот теперь все нормально, так бы сразу – можешь ведь, если захочешь… Правда, самый конец Боря на его месте слегка изменил бы, – ну да ладно уж, пусть остается как есть…

Старый листочек Фурман, перечитав, на всякий случай решил припрятать – а что, если Боря все-таки зря ругался, ничего там такого плохого и нету? Когда-нибудь потом можно будет показать его родителям и посмеяться?

Сказав Боре и бабушке «спокойной ночи», Фурман еще очень долго не мог заснуть: ворочался, пока Боря не начал похрапывать, а потом с какой-то облегченной готовностью и покорностью стал опять вспоминать их тогдашний поход в кино.

II. На посту

Фурман оставался в школе на хорошем счету: учился на пятерки и четверки, был постоянным редактором классной стенгазеты и вид всегда имел достаточно приличный – его смело можно было посылать на разные ответственные мероприятия. Поэтому, когда для почетного дежурства во время очередных выборов в Советы народных депутатов от каждого пионерского класса отбирались по три пары мальчиков и девочек, Фурман, естественно, оказался в их числе.

Был промозглый и безрадостный момент весны, больше похожий на позднюю осень, и Фурман уже ощущал все признаки неотвратимо надвигающейся простуды. Но в ответ на его сомнения и колебания папа жестко сказал, что от таких поручений не отказываются. Никто не спорит: очень важно хорошенько отдохнуть, выспаться, если потребуется, как-то подлечиться, – но потом все равно надо собраться с силами и пойти, другого выхода нет.

В назначенное воскресенье радио с самого раннего утра запело и заиграло возбужденно-приподнятыми голосами, и эхо их доносилось даже откуда-то с Садовой. Без четверти девять все участники дежурства уже собрались среди белых свежевыкрашенных колонн районного дома культуры «Красный пролетарий». Самой последней, запыхавшись и извиняясь за опоздание, прибежала старшая школьная пионервожатая, отвечавшая за организацию дежурства. Спустя несколько минут все они, как и было приказано, засияли отутюженной парадной пионерской формой, особенно торжественно смотревшейся на фоне алых и благородных бархатно-малиновых драпировок дворца. Перед тем как подняться наверх, все стеснительно, но тщательно причесались перед большими зеркалами.

В особой маленькой комнатке на втором этаже заметно волновавшаяся старшая пионервожатая вместе с какой-то строгой пахнущей духами тетей провели короткий инструктаж, на котором до детей была доведена порученная им чрезвычайно серьезная и ответственная задача: ведь их пост находился непосредственно возле урн для голосования («Урн»? Разве они служат не для…). Им придется разделиться на несколько смен по четыре человека в каждой. Первая дежурная смена под руководством старшей пионервожатой должна парадным маршем пройти в фойе второго этажа, где находятся урны, занять там заранее обозначенные позиции и простоять по стойке «смирно» с поднятой в пионерском салюте рукой ровно пятнадцать минут – после чего ее сменит следующая четверка. Передача поста должна происходить так же четко и слаженно, как у часовых перед Мавзолеем Ленина. Освободившаяся смена без всяких лишних движений и разговоров марширует обратно в комнату отдыха. В целом дежурство продлится около пяти часов, так что они еще смогут успеть домой к обеду.

Задача была понятна, но тут выяснилось, что нужно дежурить не только рядом с урнами, но и еще где-то, на других этажах. После того как строгая тетя увела за собой часть ребят, старшая пионервожатая бодро посчитала оставшихся по головам и, с некоторыми затруднениями произведя необходимые вычисления, объявила, что перерыв между сменами будет составлять полчаса. Она озабоченно предупредила, что им придется нелегко – пусть заранее настраиваются. Мимо будут постоянно ходить туда-сюда самые разные взрослые люди, жители района, – и вообще-то ведь никто не знает, что может кому-то из них вдруг прийти в голову… – Все с испуганным удивлением подняли брови. – Нет, я, конечно, не имею в виду ничего такого… Просто они могут, например, начать вас спрашивать о чем-нибудь или, там, не знаю… Конфетку вам предложат! – Все оживились. – Шутка!.. Короче, вам нужно очень твердо запомнить две вещи: во-первых, где-нибудь неподалеку все время будет находиться хотя бы один из взрослых дежурных. Они, безусловно, постараются оградить вас от каких-то возможных сложных ситуаций – это входит в их прямые обязанности. Кроме того, на лестнице постоянно дежурят сотрудники милиции – причем не только в форме, но и одетые в обычную одежду, – они вмешаются, если будет происходить что-то непредвиденное… Между прочим, она сейчас разгласила совершенно секретную информацию. Но раз уж они участвуют во всем этом, она считает, что для их спокойствия и уверенности им тоже стоит об этом знать. Все это она сообщает вовсе не для того, чтобы их запугать, а просто чтобы они понимали, что они ни на минуту не останутся одни в этом важном деле. Кстати, раз уж зашла речь о конфетах: в перерыве здесь, в этой комнате, для них будет приготовлен горячий чай с конфетами и печеньем… – Тихо, тихо! Ваша реакция понятна. Идем дальше. Им наверняка известно, как следует вести себя в этой обстановке, но она еще раз напоминает, что, находясь на посту, нельзя не только ни с кем разговаривать, улыбаться или вертеть головой по сторонам; лучше всего – просто замереть на эти пятнадцать минут, постараться вообще не шевелиться и смотреть только прямо перед собой – что бы вокруг ни происходило. Если кому-то станет уж совсем невмоготу, разрешается, выбрав момент, когда людей вокруг будет поменьше, потихоньку ослабить одну ногу и постоять в позе «вольно»… Пожалуй, это все. Осталось распределиться, кто в какой смене.

Фурман оказался в паре со своей давнишней соседкой по парте Таней Тониной – крепкой спокойной некрасивой девочкой в маленьких очках с грубой оправой. Она была молчалива, в классе никогда ничем не выделялась, и обычно ее никуда и не назначали. Но теперь многие девчонки болели, а она, по крайней мере, считалась человеком надежным, без фокусов.

Их дежурство было во второй четверке. Четко заняв свое место и приняв положенную строгую позу, Фурман застыл, вскоре перестав различать что-либо вокруг. Люди приходили и уходили, но ничьи взгляды на Фурмане подолгу не задерживались. Только одна старушка с палочкой, ковыляя мимо, остановилась передохнуть и стала тихонько приговаривать: «Ну что за молодцы ребятки! Посмотрите-ка, и ведь стоят, не шелохнутся!.. Герои!.. Ой, да что ж это я, – спохватилась она, – разболталась перед ними, а они ведь на посту!..» Отступив на несколько шагов, она снова заговорила: «А вы-то, небось, думаете: вот, совсем старуха из ума выжила?.. Я ведь еще все понимаю… Раньше-то, когда помоложе была, – ну, правда, комсомолкой уже, – бывало, тоже: и стояла, и по ночам дежурила, и чего только еще не приходилось… Теперь-то, конечно, все – вон, ноги-то, еле ходят… Ну, я вам, наверное, уже надоела со своими рассказами… Все, пошла, пошла, больше не буду вам мешать! Будьте здоровы!» Удаляясь, она все говорила, обращаясь к другим взрослым: «Нет, вы только взгляните на них: какие же они молодцы, ребятки-пионеры!..» Поулыбавшись уголками ртов, дежурные на минутку расслабились, но потом опять отрешенно замерли…

К тому моменту, когда перед фурмановскими глазами вдруг возникла следующая смена, он уже настолько укоренился в своем сосредоточенном, одеревенело-безвременном стоянии, что даже не сразу сообразил, кто эти люди и что от него теперь требуется. Он с большим трудом заставил себя двигаться. Ноги его не слушались и на марше то и дело топали слишком громко и не в такт – стыдливо посмеиваясь и подгоняя свое ставшее ужасно неповоротливым тело, Фурман ощущал себя только что оживленным, но еще не смазанным Железным Дровосеком.

Первый отдых прошел довольно скованно. Старшая пионервожатая, как умела, зажигала и веселила всех, но ребята из разных классов стеснялись друг друга, да и все эти шуточки получались у нее, если честно, так себе.

На втором дежурстве Фурман разрешил себе потихоньку осмотреться. Таинственная «урна для голосования», похожая на огромный деревянный почтовый ящик, спокойно стояла рядом. Фурман, глубоко заинтересованный секретным сообщением о переодетых милиционерах, подумал, что ведь там вполне может кто-то сидеть, места-то хватило бы. Только вот бумажки на голову сыпятся… Или там мешочек? А может, снизу есть подземный ход? Он стал подробно представлять себе, как был построен и куда мог бы вести этот ход… – и очнулся, едва не потеряв равновесие: ох, действительно, эти мысли уводили куда-то слишком уж далеко…

Он осторожно скосил глаза вправо, на видневшуюся из-за ящика Таню Тонину, и некоторое время с усмешкой наблюдал за ней, все больше удивляясь тому, что она, кажется, и вправду совсем не шевелится. Как же ей это удается? Может, она тоже о чем-то интересном думает? Ему даже завидно стало. Он стал тихим-тихим шепотом звать ее, но она не откликалась, хотя и слегка покраснела, как ему показалось. И вдруг еле заметно строго покачала головой: «нельзя». Это Фурмана сначала развеселило, а потом опечалило.

Вообще, время тянулось гораздо медленней, чем в первый раз. Кроме приходивших и уходивших людей смотреть было не на что.

Наконец и эта смена закончилась.

Фурман уже потерял счет своим выходам. На перерывах ребята сидели теперь притихшие, с тусклыми и утомленно-покорными лицами. Чай из маленького электрического самоварчика был очень быстро выпит – с одного раза на всех даже и не хватило, так что пришлось кипятить еще, – а печенье и дешевенькие карамельки всухомятку больше никому не лезли в рот. Девчонки, занимавшие единственный в комнате мягкий диван, удобно привалились друг к дружке и задремали. В знак протеста против этого усугубления скуки мальчишки из другого класса, сговорившись, устроили глупую возню, но старшая пионервожатая даже не стала их особо останавливать, понимая, что это уже бесполезно. До конца дежурства, как она сказала, оставалось еще почти два часа…

Фурмановской смене надо было опять подниматься и выходить. При мысли об уже сто раз рассмотренном вдоль и поперек красном зале с его наглухо занавешенными окнами, туманно сверкающими люстрами, приглушенными звуками и посетителями, передвигающимися с медлительной настороженностью, точно в гигантском аквариуме, Фурмана вдруг сильно затошнило. Он весь покрылся леденящим потом и в течение нескольких гулких секунд вынужденно отсутствовал в этом мире, борясь изнутри со своим телом. Потом все же сумел взять себя в руки и спешно потопал вместе с остальными.

…Правая рука Фурмана все еще держалась, ни на что не опираясь, в пионерском салюте. Временами у него мелькали какие-то смутные то ли воспоминания, то ли похожие на сон подозрения, что ее незаметно привязали к высокому и плавно волнующемуся, точно воздушный змей, потолку. Напрягаясь, он даже будто бы видел чьи-то полузнакомые глаза, следившие за натяжением веревки и этой его рукой-деревяшкой – сам-то он давно уже перестал ее ощущать. Вот с ногами было хуже: их непрерывно ломило и крутило, они горели и гудели, как оркестр, от кончиков пяток до бедер.

Каждый проходивший мимо теперь пригонял с собой тяжкую помоечную волну. С молчаливой сосредоточенностью выныривая из нее раз за разом, Фурман смиренно пытался отнестись к происходящему с остатком юмора, но это у него получалось уже как-то отдельно. Его рассохшаяся голова, набитая комками серой ваты, была прочно насажена на короткий остро затесанный березовый кол – Фурман был абсолютно уверен, что он именно березовый, с шелушащейся пятнистой шкуркой, – и во всем этом никакого участия уже не принимала. В ушах мощно и независимо играло, звенело, пело – потом все звуки как бы отдалились… Фурман еще чем-то о чем-то ускользающем подумал, и картинка странно повернулась набок. Наискось пробежали тихие тени. Фурман с медленным удивлением увидел, что Танька, нарушив стойку «смирно», повернула голову и смотрит через огромные очки прямо на него. Он на всякий случай непонимающе улыбнулся и вдруг налетел взглядом на подрагивающие и странно пританцовывающие женские ноги в черных туфлях на высоком тонком каблуке – они раскачивались прямо перед его носом – того и гляди наступят! Он испуганно отдернулся, сразу стали с необычайной отчетливостью слышны перебивающие друг друга сдавленные возгласы, и кто-то начал глупо тянуть его куда-то в сторону. «Как они смеют, я же на посту?!..» – Тут Фурман обнаружил, что почему-то лежит на ковре, а старшая пионервожатая с кем-то из ребят неловко пытается его то ли посадить, то ли поднять. Он хотел сам вскочить, но в голове у него все завертелось, и его придавило к полу.

Его подняли и на руках понесли в их комнату. Уже в дверях он от смущения стал приходить в себя, но его не отпустили. Девчонок грубо согнали с дивана. Лица вокруг были испуганные. Фурман чувствовал только бесконечную опустошающую вялость, даже рукой двинуть не мог. Его несколько раз спросили, не холодно ли ему, и когда он наконец кивнул от равнодушия, его дружно завалили целым ворохом курток и тяжелыми пальто. Кто-то из взрослых громко и уверенно произнес: «Это обморок, ничего страшного, бывает», – и Фурман с удивившей его самого радостью понял, что он там потерял сознание и, видимо, упал. – Вот это да!.. На посту!.. – А ведь еще хорошо, что он не треснулся головой об эту здоровую урну…

Прибежала какая-то тетя с нашатырем, и бедного Фурмана, вяло убеждавшего, что он «уже все», заставили долго нюхать пронзительный, высверливающий мозги воздух. Всех ребят тем временем быстро вытолкнули в коридор.

Когда он немножко отлежался и порозовел, старшая пионервожатая спросила, где он живет. Обрадовавшись, что недалеко, она сказала, что минут через десять, после очередной смены поста, проводит его до дому. «Не надо! А как же дежурство?..» – слабеньким голосом лицемерно воскликнул Фурман. – «Ладно уж, дежурство… Додежурят как-нибудь и без тебя». Фурман еще поупирался: мол, нет, я останусь со всеми, – но ребята, которых опять запустили в комнату, конечно, тут же освободили его от всех обязательств.

До угла Краснопролетарской вожатая довела его за руку – на всякий случай, – а уж там он твердо настоял, что теперь сам дойдет. «Что ж ты у нас такой оказался… слабенький-то? Может, болеешь чем?» – поинтересовалась она на прощанье. Фурман сказал, что, наверное, простудился. «Так чего ж ты сразу-то не сказал – мы бы тебя и не назначали тогда, если б знали, что ты болеешь… Ну, ты точно сам сможешь дойти? А то я провожу, ты давай, не стесняйся!» – Фурман заверил ее, что справится, и сказал, чтобы она возвращалась к ребятам. – «Ой, и правда, побегу-ка я обратно, ты уж меня извини, а то ведь они там совсем одни у меня остались!» – «Почему одни?» – глупо встревожился Фурман. «А взрослые-то все пошли обедать…» – с простодушным огорчением объяснила пионервожатая. «Как это, “обедать”?» – успел подумать Фурман. – «Ну, все! Смотри, больше не болей!»

Дома он всех напугал своим рассказом. Папа, отвернувшись, сначала только молча качал головой, но в конце не выдержал и с растерянным возмущением произнес: «Что ж там такое?! Ведь это же безобразие!..» Фурман лег поспать, а вечером мама бросилась лечить его, причем разгорелась целая дискуссия о том, можно ли ему сегодня парить ноги и не вредно ли это для его сердца.

III. Солнечная поляна

В конце лета, перед тем как семилетний Фурман должен был пойти в школу, родители в первый раз взяли его в большое воскресное путешествие на теплоходе по каналу Москва – Волга – до этого они ездили только с Борей. Боря, кстати, тут же объяснил Фурману, что во избежание скандалов и истерик они его раньше частенько обманывали: утром в воскресенье папа, мама и Боря под разными предлогами по очереди выбирались из дома и уезжали, а он, ни о чем не подозревая, оставался дома с бабушкой и дедушкой. Пораженный Фурман вполне смог оценить свою глупую доверчивость и всю глубину коварства взрослых. Не удержавшись, он побежал к маме и сказал, что теперь все знает. Мама сухо поинтересовалась, о чем же это «всем» идет речь, а выяснив, очень рассердилась на них обоих – с Борей даже перестала разговаривать. И только фурмановская благодарность за то, что его все-таки решили взять с собой, позволила всем избежать серьезной ссоры…

Путешествие же оказалось просто восхитительным! Фурман признавался, что не ожидал, что это будет так хорошо, и с суровым видом говорил всем, что он счастлив.

В следующую субботу кто-то совершенно случайно обратил внимание на задумчиво набивающего свой рюкзачок Фурмана и поднял тревогу: оказалось, что тот опять на полном серьезе готовится к завтрашнему походу! Когда взрослые отсмеялись, им пришлось всей семьей убеждать младшего, что прежние обманы происходили совсем не так часто. Фурман никому уже не верил, обижался и даже плакал. Еле-еле его успокоили…

Со временем Фурман стал понимать, что такие большие выезды могут происходить от силы два-три раза за сезон, а окончательное решение о том, ехать или не ехать, зависит от множества не поддающихся воздействию обстоятельств, начиная с прогноза погоды на неделю и реального состояния неба и воздуха утром в воскресенье и кончая внезапно ломающей все планы какой-нибудь срочной папиной работой. И уж если все это складывалось удачно, то – ура!

Ах, какое счастье мальчишке – плыть на большом корабле! Пока обегаешь со всех сторон его чистые палубы, все эти узкие внутренние лесенки и неожиданные выходы из запутанных полуосвещенных коридоров с рядами запертых дверей, пока запомнишь лица ближних и дальних соседей и заведешь мимолетных улыбчивых знакомых на других палубах, побываешь с папой в самом низу, у заветной дверцы в жарко грохочущее машинное отделение, выбравшись наверх, покормишь парящих на ветру ловких чаек и впитаешь в себя все эти тихие прибрежные места, как бы устало пережидающие на обочине, пока дорога освободится, – а потом, уже на обратном пути, грустно и освобожденно будешь прощаться, прощаться, прощаться с каждым из них и следующим, предугадываемым и милым… – о, время так наполнено!..

О ты, одиночество оставляемой кораблем земли!.. О, тяжкое безостановочное подрагивание под ногами и внезапное зависание на упрямой и жесткой встречной волне! О, пахнущие краской спасательные круги и долетающие до лица слабые брызги! О, страх глубины! О, небо, стоящее над водами! О, чайки, о, флаги! О, солнце, слепящее глаза!..

Лучшим среди подмосковных маршрутов, хотя и одним из наиболее удаленных, считалась Солнечная Поляна. Там действительно была одна гигантская медленно поднимающаяся от воды необозримо-бугристая поляна с расходящимися во все стороны тропинками и пыльными дорожками. Что уж там было дальше, за ней: какие леса, поля и горы, – толком никто не успевал узнать, поскольку стоянка теплохода здесь длилась ровно четыре часа. Правда, почти в каждом рейсе среди пассажиров оказывались какие-нибудь особо заядлые грибники, к всеобщему возмущению и легкой зависти появлявшиеся на причале уже перед самым отплытием с целлофановыми пакетами, туго набитыми разноцветными шляпками и ножками, и распространявшие по палубам мечтательно-туманные рассказы об оставляемом позади мире: его затерянных деревнях со смешными названиями, каким-то чудом полусохранившихся старинных церквушках и лесных родниках с прозрачнейшей целебной водой, которую, к великому сожалению, не во что было набрать…

В одной из поездок Боря, уже не любивший сидеть вместе с родителями, ссорившийся с ними и уходивший изучать окрестности, обнаружил, что чуть подальше за пристанью среди прибрежных сосен имеется стеклянное кафе-шашлычная «довольно приличного вида» и вдобавок несколько прилавков, торгующих бутербродами, лимонадом и шоколадками. А если пройти еще немного вперед, можно увидеть небольшой залив, почти озеро, с лодочной станцией… В тот день из-за совершенно бесстыдной настойчивости Фурмана в вопросе о покупке бутылки лимонада они едва не опоздали на теплоход, всю обратную дорогу не разговаривали друг с другом, и следующая поездка состоялась очень и очень нескоро.

Боря, ссылаясь на свою возросшую занятость и необходимость готовиться к экзаменам, все реже принимал участие в этих воскресных семейных путешествиях, да и не только в них. Его отношения с родителями, особенно с папой – после того как они вдвоем съездили на юг, – почему-то резко испортились. Все попытки выяснить, что там между ними произошло, кончались ничем. Папа растерянно клялся, что не понимает причину Бориной обиды, а Боря сразу начинал невразумительно кипятиться и с необычной наглостью обзывать папу «кривлякой» и «лгуном». В ответ на осторожные просьбы быть конкретнее Боря возбужденно описывал какие-то очень простые и понятные ситуации, вроде той, когда «он» (т. е. папа), случайно встретив в южном городе какого-то своего старого знакомого, с которым они раньше вместе работали, радостно жал ему руку, улыбался, обнимался и «чуть ли не целовался с ним», а потом, оставшись с Борей наедине, плевался и говорил про него всякие гадости… Примирительное настроение слушателей заводило Борю еще больше, и он, в качестве совсем уж наглядного примера «его (папы) чудовищного и невыносимого лицемерия», приводил действительно всем домашним хорошо знакомые случаи, когда папа отказывался подойти к телефону, прося сказать, что его нет дома, что он куда-то вышел и т. п. – Конечно, если судить строго, это и в самом деле можно было бы назвать некоторым лицемерием (папа при этом очень обижался и уходил в другую комнату или даже вообще отправлялся «подышать свежим воздухом») – но в то же время и маме, и младшему Фурману такое поведение казалось вполне простительным и безобидным, ну, смешным, разве что, – и уж никак не предполагало такого накала страстей и такого, прямо скажем, оскорбительного тона. Боря, выпучив глаза, твердил, что они его не понимают, и общая беседа довольно быстро заканчивалась его обличительными выводами, что они сами, следовательно, являются такими же безнравственными и бесчувственными уродами и пошлыми мещанами, как и их муж и отец. На этом месте маленького Фурмана, наконец, уводила возмущенно молчавшая бабушка (время от времени дедушка запрещал ей ввязываться в эти глупые разговоры, советуя поберечь свое здоровье), а Боря еще долго ходил за мамой по всей квартире, как привязанный, и все что-то ей страстно излагал и доказывал, пока она окончательно не изнемогала под его напором…

Без Бори воскресные поездки стали хотя и в чем-то чуть-чуть скучнее для Фурмана, но в целом заметно спокойнее.

Во время одного из таких мирных пребываний на Солнечной Поляне Фурман уговорил папу сходить прогуляться по округе. Забредя довольно далеко, они, среди прочего, нашли и ту лодочную станцию, о которой говорил Боря. Тихий заливчик, окруженный сосновыми горками, выглядел уютно и даже красиво. У аккуратного деревянного причала лениво болталась пара двухвесельных лодок – судя по отсутствию людей и множеству пустых причальных колец, все желающие, видимо, уже давно уплыли в разные стороны, в самом заливчике крутилась только одна лодка с радостно визжащими маленькими девчонками и их явно не умеющим грести отцом.

– Ну чего, может, прокатимся? – с ленцой спросил Фурман, когда они остановились передохнуть на вершине поросшего кривыми сосенками холмика прямо над станцией – отсюда, в створе берегов, открывался прекрасный дальний вид на большой канал с разноцветно сверкающими, грациозно гнущимися парусами маленьких яхт и бело-голубой «Ракетой», тяжело оседающей в воду на подходе к пристани.

Папа с сомнением посмотрел сначала на часы, потом на небо: конечно, они могли бы часок покататься, но им следовало бы предупредить об этом маму. А пока они дойдут до места, пока вернутся – пожалуй, будет уже поздновато. Фурман – не потому, что горел особым желанием, а просто из какой-то машинальной сообразительности – предложил подъехать туда на лодке. «Это далеко», – возразил было папа, но Фурман пояснил, что далеко – идти по берегу, огибая залив, а по воде – получится почти по прямой. Там папа посторожит лодку, а он быстренько сбегает и скажет маме, где они. Можно будет даже взять ее с собой, если она захочет! Папа кисло качнул головой и вдруг вспомнил, что у него нет с собой паспорта, который наверняка потребуется оставить в качестве залога. Фурман, опять-таки без всякого нажима, сказал, что можно попробовать предложить в залог папины часы, иногда ведь их тоже берут.

– Ну, хорошо, не будем спорить, – решился папа. – Сделаем так: спустимся, а там будет видно. Возьмут – считай, тебе сегодня повезло, а нет – тогда без разговоров возвращаемся к маме… Согласен?

Часы взяли, не сказав ни слова. Папа, сохраняя слегка недовольный вид, выбрал лодку и прошел в середину на весла, а Фурман уверенно опустился на переднюю скамью. Пустая корма тут же глупо задралась вверх. Кому-то со стороны это могло бы показаться признаком их неопытности, но на самом деле так было просто удобнее, поскольку они собирались вскоре поменяться местами, а работники лодочных станций обычно начинали возражать, если на весла сразу садились дети. Их сильно оттолкнули багром, папа на ходу вставил весла в уключины, бодро развернул посудину, и они поплыли.

Фурман тоже умел грести: они часто ходили с папой, а раньше иногда еще и с Борей, в парк ЦДСА, до которого от дома было три или четыре остановки на троллейбусе, и там брали напрокат легкие дощатые лодочки, кружившие по восьмерке паркового пруда среди нервно покрякивающих утиных семейств и предупредительно щурящихся черных лебедей с их странно короткими оранжевыми лапками. Фурман неплохо натренировался в управлении такими лодками, а Боря научил его грести особым способом: работая то одним, то другим веслом попеременно. Скорость при этом нарастала более плавно, и лодка шла заметно быстрее, хотя и начинала слегка вихлять по курсу, что вызывало недовольство у прочих, менее опытных, гребцов. Фурману был известен еще один секрет правильной гребли: весло не следовало заводить слишком глубоко, его лопасть должна лишь немного прикрываться водой, – тогда после каждого гребка оно легко переносится по воздуху в начальное положение. А неумехи обычно тяжело месят им туда-сюда, заводя его почти вертикально под лодку, – и устают быстро, и скорости никакой.

Отплыв в сторонку от пристани, папа перешел на корму, а Фурман сел на весла. Он сразу почувствовал, что эта новая, непривычно большая лодка двигается намного тяжелее, чем те, с которыми ему приходилось иметь дело раньше. Сделана она была не из досок, а из какого-то цельного материала, типа толстой фанеры. Грубо обтесанные весла были явно коротковаты для такой громадины. Кроме того, обнаружилось, что в этой дурацкой посудине отсутствует специальная перекладина на полу, служащая упором для ног гребца. Пришлось папе снова пересаживаться с кормы на скамью поближе и выставлять свои ноги в качестве упора.

Разогнаться до хорошей скорости у Фурмана почему-то все равно никак не получалось. Оглянувшись на нос, где криво валялся тяжеленный спасательный круг (сидя там вначале, Фурман уже пытался сдвинуть его с места), он высказал предположение, что у них неправильно распределена тяжесть и из-за этого они слегка зарываются носом в воду. Папа ответил, что делать теперь все равно нечего и надо поскорее двигаться к маме.

Нацелившись к выходу из залива, Фурман попросил папу время от времени корректировать его курс и решительно налег на весла.

Приближение большой воды было ознаменовано резким усилением ветра. Лодка запрыгала на остреньких насмешливых волнах, и весла в руках у Фурмана стали то беспорядочно хлопать, иногда вообще не попадая по воде, то, наоборот, зарываться так глубоко, что чуть не выскакивали из уключин. Это было глупо – ведь он умел грести!..

Постепенно Фурман кое-как приладился и смог посмотреть вокруг. Они уже выплыли, можно сказать, на стремнину. Простор здесь был совершенно захватывающий. Все в нем возбужденно сияло и двигалось: плотные волнующиеся толпы воды, пестрые значки яхт, играющее солнце, погруженные в себя облака, неугомонные чайки, – или же туманилось со скромной силой, как лес на далеком противоположном берегу. Из-за того, наверное, что они находились сейчас почти на уровне воды, расстилающаяся во все стороны гладь канала показалась Фурману безогляднее и величавее, чем при взгляде с борта теплохода. Фурмана охватил поющий восторг и ликование, но он только сдавленно вздохнул: «Здорово, да?!» Папа, соглашаясь, покивал и озабоченно сказал: «Давай, Сашенька, греби, а то ведь нам еще возвращаться… А хочешь, я теперь сяду на весла, если ты устал?» Фурман отказался, и они договорились поменяться, когда доплывут до условного места на берегу.

Плаванье мирно продолжалось, пока мимо них не прошло грузовое судно. Спустя минуту, как папа и предупреждал, одна за другой начали накатывать высокие волны. Фурман с непривычки запаниковал, и, несмотря на папины рекомендации держать нос лодки против волны, их развернуло боком и угрожающе закачало. Папа решительно приказав Фурману оставаться на месте, хватаясь за бортики, перебрался к нему на скамью и взял левое весло. Однако дружно грести вдвоем у них не получалось, силы были все-таки неравные, – и Фурман добровольно ушел на четвереньках на прежнее папино место. Волны стихли, а поскольку до намеченной черты оставалось не так уж и далеко, изрядно переволновавшийся Фурман разрешил папе остаться на веслах.

Вскоре за искусственным каменистым мысом открылась большая пристань. Вплотную к «их» теплоходу теперь стоял еще один, такой же большой и белый. Рядом мягко покачивалась «Ракета» и какой-то маленький серый кораблик – буксир или пожарный. Со стороны канала это тесно сбившееся в бухточке стадо выглядело не слишком внушительно – почти как игрушечное.

Обойдя его по большой дуге и выбрав на берегу пологое местечко, они с разгону въехали на песок. Папа остался сторожить лодку, а Фурман побежал искать маму.

Через несколько минут он уже прочно заблудился в какой-то совершенно незнакомой рощице, которая, судя по всему, служила всем туалетом. Бестолково мечась по грязным тропинкам, испуганно шарахаясь от встречных и чувствуя, как уходит драгоценное время, он в конце концов вылетел на опушку, где уже в полном отчаянии отважился спросить у удивленных пожилых людей, в какой стороне здесь канал. Получив направление, он быстро сориентировался и дальше двигался уже без приключений.

Мама спокойно сидела на одеяле, читая толстый журнал, и очень удивилась, увидев, что Фурман пришел один. Он наспех объяснил, как у них обстоят дела, предложил маме прокатиться – она, понятно, отказалась, – получил с собой два яблока и отправился обратно теперь уже короткой дорогой.

Папа скучал в лодке, прикрыв голову от припекающего солнца носовым платком. Время уже поджимало, и они решили плыть обратно почти по прямой, срезая все углы и не делая тех обходных маневров, которые совершали по пути сюда. Между тем движение на канале стало гораздо более оживленным: в обе стороны с надсадным ревом мчались разномастные моторные лодки и катерки – видно, это возвращались по домам рыбаки и охотники. Волнение теперь было сумбурным и постоянным.

Солнце принялось ненадолго заныривать за многочисленные облачка, и то ли ветер усилился, то ли вообще уже все покатилось к вечеру, – но на большой воде стало заметно холоднее. Папа-то за веслами этого, может, и не чувствовал, а Фурман в своей легкой рубашонке с коротким рукавом ежился и ругался, так как на него вдобавок стали часто попадать сносимые ветром холодные брызги.

Они уже пытались поменяться, чтобы Фурман мог согреться за работой, но каждый раз в решающий момент в их поле зрения попадала какая-нибудь сердито несущаяся прямо на них моторка, и они вынуждены были со смехом отказываться от своих намерений. Все это веселье происходило на довольно опасном и открытом со всех сторон месте – прямо напротив большого причала, к которому они, срезая путь, оказались теперь совсем близко. Того и гляди, из-за мыса мог появиться кто-то еще – например, здоровенный речной сухогруз или даже просто очередная ржавая самоходка – и что тогда?..

Разумнее всего было бы убраться отсюда поскорей, но Фурман продолжал занудно настаивать на том, чтобы папа пустил его на весла, не дожидаясь, пока они обойдут мыс. Папа рассчитывал, что там ветер будет слабее и они смогут спокойно идти вдоль берега до самого входа в залив. Однако, уже вроде бы уступая фурмановскому все более брюзгливо-скандальному напору, папа вдруг повернул в сторону берега: «Сейчас-сейчас, обожди минуточку, увидишь – я кое-что придумал…» – «Куда ты правишь-то?! – возмущался Фурман. – Тоже мне, «придумал»… Хочешь на берегу поменяться, что ли? Ты что, ослеп – не видишь, что там нигде нельзя выйти? Остановись, давай здесь поменяемся! Слышишь, чего я говорю?!» – «Ну, перестань скандалить… Дай мне сделать то, что я начал, – обещаю, так будет лучше для нас обоих!» – твердил папа. «Да скажи ты мне, куда ты собираешься плыть!? Там же вообще ничего нет!!! Зачем ты туда плывешь?!» – надрывался Фурман.

Папа, не обращая внимания на его гневные вопли, направил лодку в узкую щель между сонно вздымающейся кормой большого теплохода и глухой бетонной стенкой, которой была забаррикадирована прилегающая к причалу часть мыса. Ежесекундно оглядываясь и от старания высунув кончик языка, папа то и дело быстро облизывал им правый угол рта и лихорадочно работал веслами. Когда они наконец зашли в десятиметровый бассейнчик с замусоренной мутной водой и папа вдруг перестал грести, оказалось, что Фурман совершенно не понимал его намерений.

– Вот и все… Зря ты на меня ругался, – устало сказал папа. – Ну, ты же хотел поменяться местами? Давай поменяемся…

Фурману было немного стыдно, и он скрыл это за ворчливым бормотанием. Конечно, папа завез их в какую-то тухлую помойную яму, но здесь действительно можно было спокойно встать и, поддерживая друг друга, перейти на другую скамью.

– Ну, устроился? – поторапливая, спросил папа. – Давай скорей, Сашенька, а то мы будем опаздывать, и мама станет волноваться…

Фурман, капризно хмурясь и ерзая, долго искал правильный упор для ног, потом сделал пару пробных гребков, разворачивая лодку. Он чувствовал себя вполне отдохнувшим и мысленно уже подплывал к заливу с лодочной станцией.

Они только-только обогнули огромную ленивую корму, причем при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что казавшийся издали таким белоснежным корпус теплохода сплошь покрыт какими-то грязно-ржавыми потеками и грубыми швами, – как прямо из-за мыса с внезапным диким ревом, раздувая ноздри, выскочила хищная узконосая «Ракета», тормозившая и приседающая на своих лезвиях-полозьях, как на лапах. Ее появление было настолько неожиданным и страшным, что и папа, успевший только открыть рот и сделать растерянное движение рукой, и обернувшийся на звук Фурман просто застыли: чудовище находилось от них всего метрах в тридцати, и легче легкого было представить, что они сейчас могли бы оказаться как раз там…

Сверкнув оконной чешуей, «Ракета» скрылась из глаз, и тут же лодка взмыла на первой докатившейся до них волне, – не самой высокой из тех, что сутуло неслись следом за ней.

– Ой, что делать?! – жалобно воскликнул Фурман, ловя вдруг сами собой заходившие весла.

– Ставь скорее лодку против волны! – с какой-то механической задумчивостью ответил папа и быстро облизал губы. – Ты слышишь меня? Держи лодку прямо, а то нас сейчас опрокинет!..

Фурман со всей силы отчаянно махал веслами, но прокатывающиеся горбом волны шутя перекидывались этим пустым для них куском скорлупы.

– Ккуда п-прямо?! Я не могу!.. – сквозь зубы рычал Фурман.

Разбуженная корма тоже тяжело заколыхалась в мгновенно возникающих и тут же исчезающих под ней водоворотах. Злобно крутясь, они сдергивали с нее воду, точно юбку, обнажая беспомощный красный лепесток руля. Неуправляемую лодку швыряло и тащило как раз туда. «Затянет!..» – испуганно понял Фурман и заорал:

– Куда?! Гавари, што делать, ну!!! Черт! Сделай же што-нибудь!!!

Папа, как будто сомневаясь в чем-то, бросал по сторонам короткие взгляды. Потом он опять высунул набок язык, поджал ноги, протянул растопыренные руки и стал странно цепляться за весла, – Фурман не понимал…

– Давай, давай назад… – папа несильно тянул весла на себя. – Скорее!

– Что?.. Что ты хочешь?! На весла?.. – папа быстро помотал головой. – Я не понимаю! Скажи!!!

Папа с трудом разлепил губы: «Что? Сейчас…» – и все возил веслами вместе с руками Фурмана.

– Что ты делаешь?! Ты с ума сошел?! Нас сейчас разобьет!!! Мы утонем! Скажи словами, что ты хочешь?..

– Туда, назад… – удивился папа. – Задним ходом! Или дай мне!..

Рассуждать было некогда. Мешая друг другу, они одновременно с двух сторон заработали веслами и с помощью очередной подхватившей их волны проскочили мимо страшной, пьяно вздымающейся кормы обратно в помойный бассейнчик. Но, едва успев облегченно вздохнуть, они поняли, что сами загнали себя в ловушку: волны в этом узком закутке просто взбесились, беспорядочно напрыгивая на неприступные стены, оглушенно отваливаясь от них и тут же тупо сталкиваясь с волнами, идущими наперерез… Вырваться им отсюда было некуда, и они вскипали, угрожающе дыбились и топили друг друга, ходя по головам. По сравнению с этим, позади сейчас царил полный штиль.

Лодку сразу замотало так, точно она сама вдруг заразилась бешенством волн и решила стать одной из них… Бросив весла и намертво вцепившись в борта, Фурман стонал от страха и осыпал папу проклятиями. Он прощался со своей молодой жизнью, ничего в ней не успев и готовясь захлебнуться в помойной воде… Побледневший папа с судорожной бестолковостью дергал веслами и бормотал что-то невразумительно-успокоительное. Поскольку он держал их задом наперед, ему приходилось сидеть почти на корточках, и он с трудом сохранял равновесие – пожалуй, только благодаря ручкам весел он и не падал.

Горестные причитания Фурмана становились все более развернутыми и обидными для папы. В какой-то момент папа даже взглянул прямо на него и быстро сказал: «Ну что ты? Что ты так разнылся-то? Ведь ничего же не случилось?!» Никогда раньше папа таким тоном не говорил. Фурман сперва опешил, но затем продолжал с еще большей злобой и обидой что-то выкрикивать… А волны явно начали стихать… В конце концов и Фурман вынужден был признаться самому себе, что все закончилось на удивление благополучно, и – поскольку лодка так и не перевернулась, – захлопнул свою изрыгающую бессмысленную скверну пасть.

Не глядя друг на друга, они молча сидели в ритмично покачивавшейся лодке.

Булькала и шумно зевала, укладываясь под кормой, мутная усталая вода.

Фурман с изучающей жалостью осторожно посмотрел на папу, печально погруженного в какие-то далекие мысли. Заговорить первым Фурман не мог – после всех тех гадостей, которые он вывалил… Конечно, папа тоже виноват: зачем он погнал лодку в эту дыру и напугал Фурмана, так что он чуть не умер?! Неужели все это было только что, пару минут назад?.. Интересно, а вдруг кто-нибудь видел через иллюминатор, как они тут барахтаются?.. – отстраненно-насмешливо подумал Фурман. А если бы мама узнала, что тут с ними произошло? Ведь их только по чистой случайности не раздавила «Ракета», а потом еще чуть не разбило о корабль и не утянуло водоворотом под днище… – Фурман вдруг всем телом ощутил, какая опасность им грозила, и мгновенно ослабел от запоздалого страха. – Да они просто чудом уцелели!? Он представил, как их обоих, уже мертвых, вылавливают большими рыбацкими сачками из этой помойки и раскладывают на берегу… Подбегает мама… У Фурмана сжалось сердце. А ведь они еще могли попасть под винт, и их бы просто изрубило на кусочки!..

– Ну, пришел в себя, поехали дальше? – кисло поморщившись и помотав головой, спросил папа.

Фурман неопределенно кивнул.

– Кто будет грести: ты или я? Тебе ведь уже не так холодно?

Ощущая свою вину, Фурман поневоле расслышал в папином вопросе некую двусмысленность. Хотя сам-то папа вряд ли стал бы так иронизировать – это было бы совсем не в его духе, тем более, если он обижен… Но на всякий случай Фурман сделал на лице холодную маску и, пожав плечами, вяло шевельнул кистью: мол, делай, как знаешь, мне теперь все равно…

– Ну, так что?.. Давай, решай, время-то идет! Мы так можем и на теплоход опоздать!..

Фурман спохватился, что сидит на месте гребца: напрягаться ему сейчас совсем не хотелось, а единственная возможность избежать неминуемого при пересаживании телесного соприкосновения с папой состояла в отступлении на нос. Учитывая, что им еще довольно долго придется плыть по открытой воде, делать это явно не стоило, – но превозмочь себя Фурман не смог и с трусливой злобой отполз к спасательному кругу.

Папа неловко перебрался на его место, уселся поудобнее, взялся за весла, с удивлением отметил, что в них что-то не так, – и вдруг, под презрительно-насмешливым взглядом Фурмана, сообразил, что сделал все наоборот: ведь грести-то нужно, сидя спиной к движению!

– Вот черт! – папа усмехнулся сам себе, потом с трудом, путая руки и ноги, отцепился от рукоятей весел и развернулся на скамье спиной к Фурману.

– Ну, все, поехали!.. – Папа глубоко вздохнул и, полуобернувшись, добавил: – Теперь все будет в полном порядке, не беспокойся. Обещаю тебе.

К кончику мыса они приближались с предельной осторожностью, прижимаясь почти вплотную к берегу и идя на самой малой скорости. В последний момент Фурман с героическим самопожертвованием попытался высунуть нос из-за камней раньше, чем лодка… А дальше уже никаких опасностей не было. Даже моторки проходили далеко в стороне.

В общем-то, все было прекрасно – Фурман, умиротворенно щурясь, поглядывал по сторонам, временами думал о чем-то, полоскал руки в холодной играющей воде… – вот только с папой оставалось нехорошо.

По опыту Фурман знал, что папа не умеет долго обижаться. Но сам он так и не сумел пока разделить свою собственную вину и свою обиду. Ведь из-за папы они чуть не погибли! – Ничего себе!.. Хотя он, конечно, тоже был хорош – первый раз в жизни с ним такое случилось, что он нес просто черт знает что… Стыдно вспомнить. С испуга, что ли?

Лодка шла еле-еле, и Фурман, глядя в папину спину, подумал, что папа, наверное, устал грести. До поворота в заливчик оставалось еще порядочно.

– Хватит уже, слышишь, давай поменяемся! – грубовато окликнул Фурман.

– А? – папа обернулся с непонимающей улыбкой. – Ты что, Сашенька?

– Перейди на корму. Теперь я буду грести.

– А ты не устал? Может, еще отдохнешь? Ты не думай, мне это совсем не тяжело!..

– Нет. Давай я, – отмахнулся Фурман. И предложил примиряющее объяснение: – А то что-то стало холодать, размяться надо…

Теперь они сидели лицом друг к другу. Фурман вовсю работал веслами, лес плавно сдвигался из-за его правого плеча назад, к уменьшающемуся мысу, под днищем лодки плескалась и бормотала вода, а невдалеке над ними одинокая ворона упрямо боролась с воздушными потоками. Неужели она смогла перелететь через канал с того берега?!

Собравшись с силами, Фурман как бы между делом мрачно буркнул: «Ты на меня не обиделся?» Папа, кажется, всерьез удивился, и Фурману пришлось пояснять: «Ну, что я на тебя обзывался…» Папа как-то не сразу понял, о чем идет речь, а потом сказал, что это ерунда, они оба в тот момент переволновались… «Теперь, когда все – тьфу-тьфу-тьфу! – обошлось, я тебе могу признаться: мы ведь с тобой попали в довольно серьезную передрягу, и дело вполне могло кончиться для нас намного печальней… Если честно, я и сам по-настоящему струхнул!»

Возбужденно посмеиваясь, они обменялись впечатлениями от пережитого ими ужасного приключения… Папа все улыбался, но вид у него по-прежнему был какой-то пришибленный. Он очень волновался, что мама узнает, – даже начал обещать Фурману какие-то удовольствия, если он сумеет удержаться и не расскажет ей…

– Да не надо мне все это!.. – с легкой досадой оборвал его Фурман. – Конечно, не скажу.

Бездомность

Так совпало, что бабушка надолго заболела, а во дворе, где и без того детей было немного, не осталось ни одного мальчишки фурмановского возраста – все вдруг куда-то переехали, и ему стало не с кем гулять. Уныло послонявшись некоторое время без компании и вдобавок лишившись строгого бабушкиного присмотра, Фурман стал осторожно захаживать в соседний двор углового дома номер один, в котором жил его одноклассник Валерка Хотеенко. Осторожность Фурмана была вызвана давней дурной славой «первого дома»: считалось, что его населяют сплошь пьяницы и уголовники. Поэтому только наступившая глухая скука заставила Фурмана однажды принять очередное Валеркино приглашение и зайти к нему в гости.

Осматриваясь в тесноватой, но зато отдельной, без соседей, двухкомнатной Валеркиной квартире, Фурман как бы между прочим попытался выяснить что-нибудь о местных нравах. Валерка не очень понимал, чего Фурман хочет, и рассказывал, что они с ребятами обычно играют в «штандер», «вышибалы» или еще в «двенадцать палочек»… «Ну, а какие-нибудь происшествия у вас во дворе бывают?» – отводя глаза, интересовался Фурман. «Да вроде бы ничего такого не бывает особенного…» – удивлялся Валерка. Продолжая расспросы, Фурман узнал, что недавно посадили старшего брата какого-то неизвестного ему Сереги: он подрался на работе с начальником – говорят, из-за бабы… Ну, а еще Юран скоро должен вернуться – отличный парень, сам увидишь, – его обещали досрочно освободить за хорошее поведение… «Ты чего, боишься, что ли?! – внезапно догадался Валерка. – Так я же здесь живу!.. У нас вообще двор очень тихий, если ты об этом. Я со всеми местными парнями дружу. Если вдруг что не так, ты сразу скажи – мы быстро все уладим… Да тебя и так никто не тронет! Ничего не будет, вот увидишь!.. Я отвечаю!»

Благодаря мягкому и улыбчивому Валеркиному покровительству Фурмана вскоре стали считать во дворе более или менее «своим», но сам он чувствовал себя все-таки довольно скованно рядом с этими разговаривающими матом, привычно подбирающими на улице бычки и умело плюющимися ребятами.

К местным часто присоединялись небольшие компании с Косого переулка. Самыми известными тамошними хулиганами были трое: низкорослый косой буян Колька Медведев, мрачный краснолицый Вася Солдатов и симпатичный заводила-самбист с внимательными карими глазами Юрка Азаров, которого все уважительно называли «Большой». Эту троицу Фурман помнил еще по детскому саду: тогда они ходили в «нехорошую» старшую группу, а теперь держали в страхе всю школу и окрестности.

Поначалу, встречаясь с ними во дворе и обмениваясь вялыми рукопожатиями, Фурман едва мог скрыть внутреннюю дрожь. Но все происходило достаточно спокойно, и постепенно он расслабился. Вдобавок, им овладела глупейшая уверенность, что и они тоже, пусть смутно, но припоминают его, так что их отношения являются возобновлением, так сказать, «старинного знакомства», и эта маленькая смешная тайна придает положению Фурмана в дворовой компании некую не вполне определимую особенность… Это его и погубило. Когда обычно молчаливый Вася Солдатов, вдруг оживившись, принялся долго и нудно, с трудом выныривая из бесконечных матерных приговорочек, пересказывать какое-то кино, которое все недавно смотрели, Фурман, до этого державшийся вполне скромно, вдруг позволил себе пару раз выступить с поддержкой Васиных усилий, при этом довольно тонко передразнив саму идиотическую манеру его пересказа. Иронию заметили не все и не сразу, но в конце концов раздался общий хохот. Вася, не подозревая подвоха, тоже скупо улыбнулся. Эта сжатая улыбочка неожиданно так изменила всегда красное и злое Васино лицо, что на мгновенье проступил совсем другой – как бы «маленький Вася», простодушно-хитроватый и, похоже, еще даже никем не битый… Васино непонимание только увеличило общее веселье, все уже просто лежали, и в этот момент Фурман вдруг поймал на себе какой-то отстраненный, почти сожалеющий взгляд Азара. До Васи постепенно стало доходить, что смеются именно над ним, и события замелькали с большой быстротой. Побагровев и шипя «ты что, с-с-сука?..», Вася потянулся страшными руками к разом обмершему Фурману. Валерка испуганно попытался втиснуться между ними, но это жалкое заступничество привело Васю уже просто в дикую носорожью ярость, и он хотел теперь только душить и топтать всех на своем пути. Тут бы уж точно всей дворовой мелюзге конец, но вмешался Азар. Он обхватил Васю сзади мощным самбистским объятием и стал по-братски утихомиривать его, с каждым Васиным бешеным рывком ласково приговаривая: «Ну? И что? Еще разок?.. Ну, давай!..» Потом Азару все-таки надоело Васино шипение и корченье, и он уже грубо приказал ему успокоиться и заткнуться. Вася упрямо продолжал дергаться, поэтому Азар жестоко встряхнул его и несколько раз проорал прямо в ухо, что тот сам виноват: не можешь нормально рассказать – не берись! А то заладил: «вяк» да «вяк»!.. – и Азар частично воспроизвел фурмановскую шутку, как бы взяв ее авторство на себя.

Самые смелые, сбросив оцепенение, криво ухмыльнулись. Азар заставил Васю обиженным мычанием пообещать вести себя тихо, после чего отпустил, готовый снова применить прием. Но этого уже не потребовалось. Вася встряхнулся, оправил рубашку и, уходя, со спокойной злобой сказал еле державшемуся на ногах Фурману: «Смотри, сука, больше не попадайся…»

Дома, все еще содрогаясь, Фурман с горькими стонами говорил себе, как правы были родители, когда советовали ему не ходить в этот проклятый бандитский дом один…

На следующий день в школе Валерка долго убеждал его не обращать внимания «на этого придурка» и клялся, что высказанные им угрозы не будут иметь никаких последствий. Он особо отмечал, как здорово, благодаря Фурману, они вчера посмеялись над давно уже всем надоевшим тупым Васей. Кстати, сам Азар потом тоже сказал, что все было правильно, но попросил больше так не делать, потому что у Васи и без того жизнь тяжелая: он живет вдвоем с матерью, которая, когда напивается, страшно избивает его, так что он потом по нескольку дней не может выйти на улицу…

Вечером Валерка специально зашел за Фурманом, а когда тот хмуро отказался идти гулять, сказал: «Да ладно, чего дома одному-то сидеть? Пошли: там этих нет… Давай, кончай ломаться – а то вон, все ребята внизу в подъезде собрались, тебя ждут!» Тут уж Фурман, конечно, не смог отказаться и опять стал ходить вместе со всеми.

Шляясь по знакомым улицам или в детском парке, он несколько раз оказывался пассивно переживающим участником быстрых ограблений одиноких мальчишек, отдававших свои 20 копеек страшным вожакам встречной большой компании. Фурману легко было представить себя на их месте: на выходе из школьного двора частенько дежурили отпетого вида переростки с Каляевской, деловито собиравшие дань с младших классов. Еще спасибо Ирке Медведевой, которой оказывало некоторые знаки внимания самое пугающее из этих чудовищ, звавшееся Абраком, – приветливо улыбаясь и здороваясь с ним, она «по блату» проводила угрюмо сопровождавших ее Королькова и Фурмана через калитку без обыска.

Как-то раз в парке, когда компания состояла в основном из фурмановских одноклассников и никого из больших ребят с ними не было, Фурману удалось уговорить своих не трогать какого-то парня, который твердил, что у него ничего нет, но «трясти» себя мужественно не давал. Его нехотя отпустили, и Фурман был по-настоящему счастлив и горд своим миротворчеством. Хотя вообще-то в таких случаях если и били, то не сильно – больше для унижения.

У старших иногда случались какие-то достаточно секретные и, по-видимому, нехорошие дела, о которых Валерка говорил с уклончивой усмешкой. Однажды он спросил Фурмана, не сможет ли тот помочь: требовалось несколько дней подержать у себя дома небольшой сверток с вещами, будто бы принадлежащий кому-то из ребят. Дело было на первый взгляд пустяковое, но приведенные Валеркой причины звучали настолько надуманно, что Фурман сразу отказался, сославшись на строгий контроль домашних, и его больше не трогали.

Теплым весенним вечером, когда все уже четвертый час подряд гоняли в футбол, с улицы во двор забрел совершенно пьяный мужик. Как ни странно, на нем был солидный синий костюм, правда, в некоторых местах уже испачканный, белая сорочка и съехавший набок темный галстук. Тяжело моргая и мыча, он делал какие-то хватательные движения, то ли пытаясь поймать кого-то, то ли просто пытаясь подозвать к себе поближе. Малышня с визгом убегала от дядькиных рук, все остальные, посмеиваясь, продолжали игру. Потом кто-то из старших все-таки подошел и попробовал разобрать его просительное мычание. Но тут мужик от избытка чувств повалился на землю. Трое старших с брезгливым весельем подняли его и прислонили к стене. Мужик не держался, и его приходилось постоянно подправлять и подпирать. После довольно бурного и таинственного обсуждения Азар вдруг попросил Валерку выйти на улицу и постоять там «на стрёме». «И этого возьми с собой, – показал он пальцем на Фурмана. – Свистнешь, если кто пойдет».

Нервно улыбающийся Валерка и испуганно разинувший рот Фурман, стоя на выходе из ворот, наблюдали, как старшие ловко и ласково, будто помогая, «потрошат» ничего не соображающего пьяного: вынули у него все из карманов, с сомнением пролистали паспорт, деньги забрали, а документы, ключи и бумажник засунули обратно – смотри, мол, не потеряй!..

Фурман с тоскливым отчаянием пытался представить, что ему делать, если кто-то пойдет мимо ворот: броситься к нему и сказать, что там пьяного грабят?.. И что дальше? А вдруг это будет женщина? Попросить позвать милиционера?.. А как поступит Валерка? – Ясно, как, – ведь получится, что Фурман предал всех из-за этой пьяной свиньи… Наверняка они ему потом отомстят. Могут и родителям, и дедушке – они же настоящие бандиты, сейчас он это понял… Могут даже ворваться в квартиру… – Переезжать, прятаться?.. Потом он вдруг подумал, что и у этой пьяной свиньи, наверное, дома есть жена и дети, – что бы они стали делать, если бы оказались сейчас здесь?.. Стали бы отнимать деньги?..

– Не бзди, все будет нормально, – взглянув на Фурмана, сказал Валерка.

Закончив, ребята дружелюбно вывели пьяного на улицу и даже проводили до угла, на прощанье подтолкнув в нужном ему направлении, по адресу в паспорте. Во дворе старшие быстро пересчитали и поделили пачку денег и весело приказали всем, кроме ничего не видевшей дворовой малышни, разбежаться кто куда. От ненавязчиво предложенной Валеркой трехрублевки Фурман отказался.

Дома он промолчал, хотя мама вечером даже спросила, не болен ли он. Как об этом можно рассказать и что бы из этого вышло?! Что теперь говорить Валерке? Может, вообще не выходить?.. И что начнется, если об этом узнает милиция…

Вскоре после этого, когда они большой компанией шумно направлялись в парк, Фурмана вдруг остановила на улице какая-то женщина, сказав, что знает его и его семью. Неодобрительно посматривая на фурмановских спутников, женщина стала корить его: мол, твои родители такие интеллигентные люди, а ты гуляешь со всякой шпаной… Ушедший немного вперед Азар обернулся и поинтересовался, чего тетке надо, а узнав, махнул рукой и посоветовал послать ее куда подальше. Тетка опешила, а Фурман по подсказке дружно поддержавших его пацанов сделал вид, что она его с кем-то перепутала – мол, и родители у него совсем другие, и сам он прирожденная шпана. Тут же его подхватили и, смеясь, потащили дальше. Разъяренная тетка стала орать на всю улицу, что она его узнала и обязательно сообщит его родным, с кем он ходит и чем занимается.

День за днем проходили в тревожном и тоскливом ожидании, и неделю спустя дома разразился-таки мощный скандал с участием всей семьи против одного Фурмана. Порассказав ему кучу всяких нехороших старинных историй про этот бандитский дом один, с него взяли обещание, что больше он там гулять не будет. «А Валерке своему можешь так прямо и объяснить, что родители тебе строго-настрого запретили, вот и все!..»

В общем, можно считать, что весь этот ужасный узел развязался довольно удачно. Однако возникла проблема, где и с кем теперь Фурману гулять, и в виде послабления ему было уже официально разрешено ходить в парк и даже в Косой переулок, но только с какими-нибудь хорошими ребятами, которых ведь тоже немало?.. В результате Фурман стал свободно болтаться по всему району, присоединяясь к знакомым и полузнакомым компаниям и навещая тех своих одноклассников, которых строгие родители выпускали только в свой двор.

В парке Фурман несколько раз встречал Серегу Косырева, который выгуливал недавно приобретенную молоденькую собаченцию по кличке Найда. Худющая, вертлявая, глуповато-непослушная псина то и дело куда-то тянулась, а Косырев резко дергал ее за поводок, лупил и обзывал дурой и тварью. Он был убежден, что Найда – настоящая породистая немецкая овчарка, только без родословной, и собирался в скором времени получить кучу денег от продажи щенков. Надо было только найти какого-нибудь собачника с подходящим породистым кобелем. Для немецкой овчарки непоседливая и ко всем без разбору ласкающаяся Найда казалась мелковатой и слишком уж рыжей, но Косыреву, конечно, было видней.

Сам Косырев тоже был низенький, но довольно крепкий. В общей возне на переменках он почти никогда не участвовал, так как носил сильные очки – пару раз они уже падали, но, к счастью, не разбивались. Жил он где-то за детским парком, в одном из Самотечных переулков. Фурману эти места были незнакомы, и ребята из первого дома туда не ходили – это считалось чужой территорией.

Дело шло к вечеру, но солнышко еще пригревало, и, в очередной раз встретив Косырева, Фурман вдруг решил немного проводить его. Болтая и строго придерживая Найду при виде других гуляющих собачников, они прошли парк насквозь, перешли Делегатскую и углубились в тамошние короткие, кривые и круто спускающиеся под горку переулки, – Косырев, усмехнувшись, сказал, что бояться у них там нечего.

Уже на подходе к Серегиному дому к ним подлетел большой черный пес с яркими медовыми глазами – по всей видимости, ничейный, хотя и довольно чистый. Косырев отпугнул его, но он продолжал совершать целенаправленные набеги то с одной стороны, то с другой. После того как Серега пульнул в него камешком, пес с достоинством удалился в ближайший двор.

Увлекшись разговором, Фурман с Косыревым не заметили снова подкравшегося к ним черного, обратив на него внимание, только когда он стал с жадной осторожностью обнюхивать поджавшую хвост и испуганно заскулившую Найду. Сердито топнув ногой и замахнувшись концом поводка, Косырев отогнал наглеца, но тот ловко заметался вокруг, пытаясь проскочить к вертящейся косыревской дурочке. Под его черным животом Фурман вдруг заметил какой-то толстый малиновый стержень, подумав сперва с брезгливым содроганием, что пес чем-то болен, но потом удивленно догадавшись.

Вскоре Найда закрутила поводок вокруг Косырева, и, пока он, чертыхаясь, распутывался с помощью Фурмана, черный быстро взгромоздился Найде на спину и крепко обхватил ее передними лапами. Косырев стал в ужасе вопить, что он ее сейчас испортит, и Фурман, не зная, что тут надо делать, угрожающе замахнулся на пса – дотронуться-то до него на самом деле было страшно. В ответ пес показал зубы, и Фурман отступил.

– Нужно палкой! Быстрее! Держи Найду! Тяни ее! – кричал побелевший Косырев.

Фурман перехватил у него поводок и стал тянуть Найду вперед, но пес не выпускал ее и, пьяно переступая задними ногами, волочился следом. Найда, задыхаясь, хрипела.

Косырев побежал искать палку, а рядом с растерянным Фурманом неожиданно возник какой-то пузатый пошатывающийся дядька с расстегнутой на животе рубашкой, в тренировочных штанах и домашних шлепанцах. «Твоя?» – сочувственно сопя, поинтересовался он. Фурман, не вдаваясь в подробности, кивнул. Пес, нежно свесив голову над Найдиным плечом, мелко тряс задом, переступал подрагивающими задними лапами и щурился.

– Здоровый – хребет может ей сломать… – сиплым голосом озабоченно произнес дядька и вдруг быстрым движением попытался схватить пса за загривок. Мгновенно обернувшись, тот так щелкнул клыками, что дядька даже отскочил, потеряв один шлепанец: «Ут-ты, твою мать?!» Ногой осторожно подтянув его к себе, дядька сказал: «Так. Сейчас попробуем по-другому», – и покачиваясь, куда-то убрел.

Подбежал Косырев с большой сухой веткой и отчаянно хлестнул черного зверя по боку. Тот взвизгнул от боли и почти выпустил Найду, но от удара ветка сломалась, и в руке у Сереги остался только короткий, ни на что не годный обломок. Пес тут же снова взобрался на тонко скулящую Найду. Косырев, погружаясь в отчаяние, страшно ругался и на чертова кобеля, и на свою глупую сучку.

– Смотри – она плачет! – испуганно сказал ему Фурман. Из Найдиных глаз одна за другой выкатывались крупные слезы. Косырев, и сам чуть не плача, бессильно выругался.

Со стороны двора к ним спешил давешний дядька, многообещающе помахивая длинным куском провода. Он без разговоров ловко набросил на шею псу петлю и стал рывками тянуть его. Пес, не выпуская Найду, мотал головой и повизгивал, как бы умоляя: «Ну что вам от меня нужно?! Оставьте меня!..»

«Давай! Помогайте! Все вместе!» – прохрипел дядька. Косырев бросился к нему на помощь, и вдвоем они стали выворачивать псу шею. Фурман, которому провода уже не хватило, по их указаниям схватил валявшийся на земле поводок и принялся потихоньку вытягивать из-под пса тяжело дышащую Найду. Наконец пес сдался. Он вдруг выпрыгнул из петли и, гонимый ругающимся Косыревым, потрусил прочь.

– Вот так, – отдуваясь, довольно сказал дядька, и они поблагодарили его за помощь.

Найда, сопя, села себя вылизывать. Косырев с ненавистью смотрел на нее.

– Все, она теперь порченая… – Он безнадежно махнул рукой. – Ч-черт!..

С внезапной злобой он пнул Найду в бок. Коротко взвизгнув, она от неожиданности неуклюже свалилась набок и поскорее вскочила, поглядывая на хозяина с тоскливой и опасливой покорностью.

– У-у, дура! – продолжал злиться Косырев. – Теперь тебя вообще только выбросить!.. Даже домой не поведу – брошу здесь… Корм еще на нее изводить!..

– А почему ты ее хочешь выкинуть? – робко решил уточнить Фурман.

– Так он же ее выеб! Ты что, не понял?! У нее теперь щенки будут. А на кой они мне такие нужны, от этого козла черного?! Их же не продашь!..

Потом в голову Косырева пришла взволновавшая его мысль:

– А может, еще успею ее продать? Если прям завтра съездить на Птичку – может, кто и купит, пуза-то пока не видно… Хоть какие-то деньги будут…

– А тебе не жалко ее отдавать?

– А тебе что, жалко, что ли? – усмехнулся Косырев. – Может, ты возьмешь? Тебе отдам за недорого!..

– Не, мне родители не разрешат, – вздохнул Фурман, украдкой взглянув на устало присевшую и высунувшую язык Найду.

– Смотри… А то, хочешь, – бери за так? Она ж вообще-то неплохая, послушная будет, если ее выдрессировать… И на Птичку мне тогда не пришлось бы таскаться, время терять, – а то там простоишь целый день без толку… Мне ведь тоже неохота ее неизвестно кому отдавать – там-то не угадаешь… Может, поговоришь со своими? Я ж бесплатно отдаю!..

– Не, они не согласятся, я уже пробовал. У нас еще соседи…

– Ну, как знаешь. Я, наверное, ее подержу еще пару дней – может, надумаешь?

– Не… – окончательно отказался Фурман.

– Ну, если надумаешь, то скажи!.. Черт, у меня сегодня еще дома дел полно – мать просила помочь… Сам-то дорогу найдешь? Тогда до завтра, бывай!.. А ну, пошла, тварь! Домой! Рядом! Ну, кому сказал?! – и Косырев, дергая за поводок, направился к своему подъезду.

В незнакомых дворах, мимо которых проходил Фурман, на ярком вечернем солнышке еще гуляли и шумели дети; по переулкам и тихой Делегатской, цокая каблуками, возвращались домой взрослые; на затененной стороне улицы кое-где уже горел в окнах свет, семьи садились ужинать… Фурман отчего-то поежился и тоже заторопился.

Зазор

Осенним вечером дедушка с бабушкой, тщательно нарядившись, отправились в гости, на шестидесятилетие какой-то своей давней знакомой. Через час дедушка позвонил: оказалось, что по дороге они зашли на Центральный рынок купить цветы, там на улице бабушка поскользнулась и упала, подняться уже не смогла – пришлось вызывать скорую. Дедушка звонил из больницы и просил, чтобы папа подвез бабушкины вещи. Папы в этот момент не было, поэтому в доме возник некоторый переполох. Но вскоре папа появился и, узнав, что случилось, наспех, не раздеваясь, сердито собрал все необходимое и уехал.

У бабушки оказался сложный перелом ноги: в шейке бедра. Она перенесла тяжелую операцию и несколько месяцев пролежала в больнице.

Для младшего Фурмана, только-только пошедшего в первый класс, бабушкино отсутствие стало еще одним испытанием: родители приходили с работы поздно, усталые, и дом, естественно, держался на бабушке, которая на памяти младшего внука никогда его и не покидала. Теперь все дневные заботы о нем взял на себя дедушка. Еще как следует не привыкший к своему новому положению школьника, Фурман возвращался после уроков домой, бродил по притихшим комнатам и, обедая вдвоем с дедушкой за большим столом, с грустью констатировал продолжающиеся перемены в своей жизни: бабушки нет, гулять во дворе не с кем, папа ходит расстроенный… И вообще – осень…

Бабушку привезли домой, когда уже выпал снег. Фурман обрадовался, что все будет по-старому, но бабушка еще довольно долго просто лежала у себя в спальне, не вставая. Было известно, что в бедро ей вставили специальный большой гвоздь, который скрепил сломанные кости. Всем родственницам и знакомым, приходившим ее проведать, она показывала этот свой гвоздь, а Фурмана в такие моменты выгоняли из комнаты, что его страшно обижало. Он и так соскучился и уже почти привык, что бабушки нет, со слезами говорил он, а теперь, когда она дома, его опять к ней не пускают… Взрослые улыбались, пытались объяснить ему что-то, сердились – но гвоздя он так и не увидел.

Потом бабушке купили костыли, вызвавшие у Фурмана вполне понятный нездоровый интерес, и она начала осторожно передвигаться по квартире. К весне перешла на палочку, а когда асфальт окончательно очистился от снега, стала ненадолго выходить на улицу в сопровождении папы или дедушки.

«И СЛАВА БОГУ!» – горячо повторяли все, а дедушка в разговорах с бабушкиными сестрами часто добавлял после этого на странном и смешном нерусском языке: «АЗОХЭН ВЭЙ! АЗОХЭН ВЭЙ! Не было бы хуже! Да, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается…»

За время своего отсутствия бабушка, конечно, слегка отстала от жизни, и некоторые новые фурмановские повадки ее крайне раздражали. Но и он тоже, упрямясь и демонстративно похохатывая в ответ, чувствовал теперь еще и какую-то странную тревогу за самого себя: то ли бабушка вернулась чуть-чуть другой – ослабевшей и потерявшей над ним прежнюю власть, то ли он сам без нее так изменился?..

Через несколько лет после перелома у бабушки случился инфаркт. Произошло это в мае, и все летние семейные планы, естественно, сбились.

Когда дела у бабушки уже пошли на поправку, папа предложил Фурману навестить ее «чисто мужской компанией» – с ним и с дедушкой: возможно, это немножко поднимет ей настроение, а она как раз сейчас в этом крайне нуждается – даже больше, чем в лекарствах. «Только ты должен заранее продумать, – предупредил папа, – о чем будешь говорить с бабушкой. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать: ей нельзя рассказывать ни о каких, даже самых вроде бы ерундовых неприятностях, чтобы, не дай бог, хоть чем-то ее не встревожить. Если тебе это трудно, лучше просто молча посидеть рядом – этого будет вполне достаточно…» Фурман попытался отказаться от посещения больницы, но ему велели не дурить.

Бабушка показалась Фурману очень бледной и словно бы высохшей. В большой палате, кроме нее, лежали, сидели и ходили туда-сюда десятка полтора женщин разного возраста и настроения. Те, что помоложе, громко и с постоянной грубовато-веселой подначкой перекликались друг с другом через всю палату, так что Фурман поначалу едва мог разобрать, о чем бабушка его спрашивает. С некоторыми женщинами у бабушки были свои устоявшиеся отношения – не просто соседские, но вполне дружеские, которые не прерывались даже во время посещения родственников. Фурман вдруг испытал неприятное чувство, что он здесь лишний, хотя поначалу бабушка вроде бы обрадовалась, увидев его. Все заготовленные им радостные темы исчерпались с неожиданной быстротой, но он продолжал счастливо улыбаться, временами вопросительно поглядывая на папу с дедушкой: мол, не пора ли им уже уходить?.. Странно, но ему показалось, что бабушке даже нравится находиться здесь и что дома ей было бы намного скучнее… Выйдя на улицу, он пожелал бабушке поскорее выздороветь и постарался забыть об этом многолюдном и полном тревожных запахов месте.

Фурман привычно провел в пионерском лагере первую смену. Когда он вернулся, бабушка была уже дома, и ее состояние, по словам папы, не внушало никаких опасений. Две недели Фурман просидел в Покрове, а потом выяснилось, что маме так и не удастся уйти летом в отпуск, и было принято неожиданное решение: отправить его вдвоем с папой в Палангу. У Фурмана имелись серьезные опасения и сомнения, сумеет ли папа справиться со своими обязанностями, но в то же время было даже интересно, что из этого получится.

Первые десять дней им пришлось жить на территории местного парка культуры и отдыха, в малюсенькой сырой комнатушке под деревянными трибунами стадиона – сюда поселил их папин двоюродный брат, живший в Литве и обещавший подыскать к их приезду какое-нибудь недорогое жилье. Главное неудобство заключалось в том, что каждый вечер стадион превращался в танцплощадку. Веселье и дружный топот над головой продолжались с девяти до полуночи. Фурманы торопились запереться у себя на все замки и, перекрикивая музыку, обсуждали, что отдыхать так еще целый месяц за такую цену, конечно, можно, но все-таки это было бы довольно глупо…

Наконец после долгих поисков папе удалось снять просторную и почти по-московски обставленную комнату на противоположном конце Паланги – папа даже попытался скрыть от Фурмана во сколько это им обошлась.

Литовский дядя обеспечил их и бесплатными талонами на комплексные обеды в местном цековском ресторане. Немногочисленных постоянных посетителей с талонами там аккуратно, но с нескрываемым презрением обслуживали нагловатые официантки. Теперь за этими обедами приходилось каждый день ездить на автобусе, и в какой-то момент Фурман взбунтовался. Пару раз они пообедали пельменями в ближайшей столовой-стекляшке, а потом папа, расстроенный упрямством сына и плохой едой, предложил компромисс: если уж Фурману до такой степени не нравится обстановка в том ресторане – а папа даже готов согласиться с ним в этом вопросе, но против тамошних обедов самих по себе он ничего не имеет, – то папа будет ездить туда один и привозить его порцию «на дом»: суп – в термосе, а второе – в мисочке. Фурман еще немного повыкобенивался, но, если честно, ему самому эти пельмени тоже уже надоели.

Однако благополучное существование в новом режиме было внезапно прервано: однажды Фурман с удовольствием доел вчерашний борщ и отравился. Ночью его несколько раз рвало, поднялась температура. Папа уже собирался вызывать врача и давать в Москву телеграмму, чтобы мама срочно вылетала, на чем особенно настаивал больной, но тут вмешалась их московская знакомая, жившая с семьей неподалеку. Она велела папе перестать пороть горячку и выждать еще один день: пусть младший Фурман отлежится, поголодает немножко, попринимает уголек – и, если это элементарное бытовое отравление, как они и предполагают, все должно пройти само. Врачи же на любые желудочные симптомы реагируют однозначно: в больницу! – Зачем это надо? И Басю тоже пока совершенно ни к чему срывать с работы и заставлять мчаться сюда как угорелую. Конечно, решать должны они сами, но на их месте она выбрала бы самое простое: переждать. На том и порешили. Правда, врача из детской поликлиники папа все-таки вызвал – для очистки совести, как он объяснил, пообещав ни в коем случае не отдавать Фурмана в больницу.

На закате следующего дня папа уже вывел ослабевшего Фурмана подышать свежим воздухом. Бредя вдоль пустынного в этот час шоссе, они миновали последние дома, прошли еще с километр и остановились. Тихий теплый мягко светящийся вечер казался подарком позднего августа уходящему лету. Запахи нагретого за день асфальта смешивались с горчащими волнами от полусонных ближних полей, а иногда ненадолго перекрывались донесшейся из-за леса вольной свежестью моря.

Плоское красноватое солнце, растерянно повисев над неразборчивой скорописью хвойных макушек, внезапно, точно уронив что-то со стола, нагнулось – да так и забыло распрямиться… Стало быстро темнеть. По обочине, заставив поежиться, пронесся хамоватый ночной ветерок. В маленьком палаточном кемпинге возле шоссе звякала посуда, играло радио, кто-то звал кого-то и смеялся. По другую сторону дороги сумрачным гористым островом возвышались деревья окраинного кладбища, в чьих огромных застывших кронах с довольными усталыми криками устраивались на ночь вороны. Темную половину неба молча пересек в направлении моря неведомый птичий клин; за ним вдогонку, срываясь, отчаянно пронеслись двое отставших. Потом высоко-высоко прогудел самолет, золотой иголкой аккуратно зашив от края до края меркнущий купол… На земле стало грустно и одиноко.

Через неделю радостные и вполне отдохнувшие папа с Фурманом прилетели в Москву, и там все пошло своим чередом: первое сентября, второе сентября… Из Покрова приехала бабушка Нина. Она спала на раскладушке, пыталась всем помогать, и из-за этого дома царила какая-то необычная полупраздничная атмосфера и путаница.

Утром двенадцатого, когда Фурман с сонным лицом вышел из детской в родительскую комнату, все почему-то были еще дома. Он удивленно проворчал «с добрым утром», все ему ответили, но что-то было не так. Папа, казалось, был сильно рассержен и сразу убежал. Боря отвернулся с подчеркнутым равнодушием, а мама, отстраненно посмотрев на Фурмана, почему-то попросила его пока не выходить.

– Вы чего, поругались?.. – шепотом спросил Фурман, когда они с Борей остались вдвоем, но Боря отвечать не стал, пожав плечами и нервно поморщившись.

– Уже встал, Сашуня? – появилась бодрая бабушка Нина. – Умылся?

Фурман помотал головой и объяснил, что мама велела ему подождать здесь:

– Скоро она придет?

Бабушка Нина вдруг предложила ему сесть – он не захотел, – потом, странно вглядываясь в его лицо, мягко произнесла: «Сашуня, выслушай меня, я должна тебе кое-что сказать… Постарайся быть мужественным… Твоей бабушки, Елизаветы Ильиничны, больше нет. Она скончалась сегодня ночью».

– Как?.. Совсем? – слабеньким голосом спросил он, лихорадочно представляя, что от него теперь требуется и что будет дальше.

Бабушка Нина сообщила, что примерно в половине второго ночи Елизавета Ильинична почувствовала себя плохо, ей вызвали скорую помощь, та приехала, но уже ничего нельзя было сделать – отказало сердце.

Кажется, бабушка Нина чего-то ждала от него, и он злился на ее ожидание и торжественность: «Она же не плачет?.. Теперь она уже не “бабушка Нина”, а просто бабушка, как та… ТА была самой моей любимой, она всегда была рядом со мной. Ее уже нет? Как это может быть? – ОНА УМЕРЛА. Я ее больше никогда не увижу, – убеждал он себя. – Она лежит там мертвая. МЕРТВАЯ. Это не она. Не хочу это видеть. – И еще ПОХОРОНЫ… – Ничего этого не хочу! А если ОНА обидится? ЕЕ все равно уже нет. Она меня простит…»

Вошла усталая мама – они же, наверное, всю эту ночь не спали…

– Ты уже сказала ему? – тихо спросила она.

Бабушка Нина удовлетворенно кивнула:

– Он молодец. Басюта, там что-нибудь нужно еще помочь?

Мама вяло задумалась:

– Не знаю… Может, посуду пока сполоснешь? – я не домыла. Хотя там всего несколько чашек… Сходи, посмотри сама.

Бабушка отправилась искать себе занятие, а мама заторможенно посмотрела сначала на большие часы на серванте, потом – с осторожным скептицизмом – на бледно-зеленого Фурмана. Из его левого глаза вдруг вышла маленькая слезинка – он сам удивился, так как давно не плакал и сейчас совсем не чувствовал такого большого горя, как вроде бы полагалось: только смятение перед неизвестным и глупую жалость к самому себе.

Мама обняла его и тяжело вздохнула:

– О-хо-хо… Подожди! У меня ведь со всем этим и из головы вылетело, что тебя надо разбудить… Ты еще успеваешь?

Фурман, вздрогнув, обернулся к часам и растерянно сказал:

– Если бегом…

– Ну что, может, тебе сегодня уже и не ходить?.. Раз уж у нас все так… Пропустишь один день, ничего?

Фурман изобразил полумертвую готовность ко всему, но сердце его забухало в радостной и постыдной надежде.

– Или все-таки лучше пойти?.. Как ты сам считаешь?

– Не знаю… Мне все равно, – сдержал он себя, бросив взгляд в сторону Бори, который с каким-то нехорошим вниманием прислушивался к их разговору.

– Ну, я тоже не знаю! – начала раздражаться мама. – Решай быстрей!

– Что «решай»?! Я не могу «решать»! – разозлился в ответ Фурман.

– Не можешь, тогда не морочь мне голову: собирайся и иди в школу.

– А я тебе и не морочу! Я так тоже не могу!.. Что вы все на меня?! – слезливо выкрикнул Фурман, услышав насмешливое Борино хмыканье. – Как собаки! Мне, может, тоже тяжело! Как я туда пойду, когда… Что я там буду?.. А он – смеется!!!

– Ну-ну, козленочек… – проронил Боря, презрительно сложив руки на груди. – Тяжело ему… Небось обрадовался, что в школу можно не идти?

– Видишь?! – взвизгнул Фурман.

– Ну все, тихо, ша! Прекрати орать! Оставайся дома. А ты тоже… зря так. Нехорошо… – хмуро сказала мама Боре. – Нельзя всегда быть одному таким праведником.

Боря, возмущенно чертыхаясь, удалился в детскую, а Фурмана отправили умываться. Вода почему-то была не просто холодной, но какой-то грубой, почти твердой, как куски льда.

Когда он оделся, его повели попрощаться с бабушкой.

– А-а, Сашенька, поднялся уже? Здравствуй, маленький, здравствуй, милый… – суетливо вскинулся ему навстречу дедушка. И тут же подавленно остановился: – Да, мальчик, видишь, какое у нас сегодня огромное горе… Для всей нашей семьи… Кто ж мог ожидать, что все так сложится…

Папа возбужденно и бесцельно передвигался по комнате, поправляя салфеточки и вазочки, глаза у него были красные, налитые слезами, а осунувшееся небритое лицо имело страшный багровый оттенок.

С неожиданной горячностью папа прицепился к дедушкиным словам:

– А никто и не мог этого ожидать! И я тебе объясню, почему. Потому что два последних года, и даже еще вчера вечером, когда мы ложились спать, все было абсолютно нормально! В том-то и дело! Если б хоть что-то было не так! Хоть какой-то сигнал! – Ничего, клянусь тебе!.. Никаких признаков болезни! Да если б знать, что так может быть, разве мы не постарались бы сделать все возможное?! И невозможное!.. Но я ведь и представить себе не мог, что это случится именно сегодня! У меня даже в мыслях этого не было!.. – Папа запнулся. – Да, наверное, это моя вина. Я слишком успокоился. Потерял бдительность. А как раз этого ни в коем случае и нельзя было делать. Оказывается, мне надо было все время готовиться к худшему… – Для меня это открытие. Но жизнь показала, что все устроено именно так, а не иначе. Надеюсь, папочка, ты тоже понимаешь, как это должно быть трудно и чего это стоит: каждый день, каждую минуту быть готовым к самому плохому… Что говорить? Я на всю оставшуюся жизнь получил страшный урок. Я должен был предполагать, должен был хоть что-то почувствовать… А теперь – поздно. Можно себя ругать сколько угодно, маму уже не вернуть…

Загнанным, невидящим взглядом он вдруг уставился на Фурмана:

– Вот как бывает, сынок, ничего не попишешь. Самого родного для меня на всей земле человека, моей дорогой мамочки, твоей бабушки, больше с нами нет… Я ее очень любил, ты это знаешь. Поверь мне, я многих людей за свою жизнь повидал, она была прекрасным, замечательным человеком! Говорю это даже не как ее сын – хотя дай бог каждому иметь такую мать, как у меня… И которую я сегодня потерял… – у папы затряслись губы.

– Эдя, перестань! – сердито прервала его мама. – Нельзя так распускаться! Слышишь, держи себя в руках!

– А что? Что тут такого? Что я такого сказал? Почему я не могу говорить то, что думаю?! Да, я так считаю! Это чистая правда! – затрепыхался папа.

Фурмана увели. Близко к мертвой бабушке он так и не подошел.

Весь день он тихо просидел в своей комнате. Кто-то приходил, он слышал звонки, но всем, конечно, было не до него, и, даже почувствовав голод к самому позднему обеденному времени, он не стал напоминать о себе.

Когда его, наконец, позвали, оказалось, что бабушку уже увезли. Но все продолжали говорить вполголоса, и казалось, даже вещи в столовой покрыты тончайшей пленкой какой-то смертельно усталой пыли.

Утром, шагая знакомой дорогой в школу, Фурман чувствовал странную неловкость перед невидимой бабушкой за то, что он жив и принадлежит «этому свету», в котором с раннего утра, как ни в чем не бывало, стоит оскорбительно прекрасная погода, поют птички и сияет солнышко и которому нет никакого дела до чьей-то смерти. Он шепотом просил у бабушки прощения и вздыхал почти со стоном, представляя себе неизбежный ход своей дальнейшей измены: ожидающее его всего через несколько минут растворение в точно таком же общем школьном кипении, ограждать себя от которого было бы, наверное, лицемерием…

У внутренних школьных дверей Фурман попал в небольшой затор: дежурная учительница-«англичанка», с которой отношения у него начали в этом году серьезно портиться, заставляла всех входящих предъявлять дневники в раскрытом виде. Нацелившись на Фурмана, она преградила ему дорогу рукой, как шлагбаумом, и холодно спросила:

– Тебя вчера не было в школе? По какой причине ты пропустил уроки? Покажи мне, пожалуйста, справку об освобождении от занятий.

Стесняясь с любопытством поглядывающих на него малышей, он растерянно буркнул:

– У меня бабушка вчера умерла.

– О! Я не знала… Извини меня. Можешь идти, – испугалась она, и Фурман, стыдясь этой глупой победы, побежал по лестнице на свой этаж.

В крематорий мама разрешила ему не ехать.

В тот день, время от времени прислушиваясь к чему-то в себе, он делал попытки самостоятельно в последний раз проститься с бабушкой, но сразу безнадежно запутывался между здешним плаксивым «до свиданья!» и ужасным «прощай навсегда».

«Пепел и алмаз»

1

В подмосковные летние пионерские лагеря Фурман стал ездить с первого класса. Для начала его отправили вместе с Борей в лагерь от маминого завода. Несколько дней после приезда Фурман терпеливо ждал появления Бори, а потом, уже немножко обидевшись, решил сам найти его. Он обошел все корпуса старших отрядов, но Боря ему почему-то так и не встретился.

Ребята в фурмановском отряде подобрались странно недружелюбные. Верховодили трое вообще каких-то бешеных: чуть ли не каждый раз перед дневным или вечерним сном, когда все уже лежали в постелях, они начинали плеваться через всю палату, скакать по кроватям и обмазывать соплями тех, кто не был готов к немедленному и самому жесткому отпору. Фурману, кстати, пару раз очень помогли угрожающие упоминания о старшем брате. Веселье обычно заканчивалось приходом разгневанных вожатых, градом несправедливых наказаний и рыданиями особо слабонервных в подушку.

Фурману было скучно и одиноко. Вожатые вели свою, тщательно отделяемую от детей жизнь, ограничиваясь подготовкой к обязательным мероприятиям и предпочитая заниматься с одними девчонками. В чемпионате лагеря по футболу отрядная команда продувала все игры подряд, даже с младшими по возрасту. От нечего делать Фурман как-то напросился к девчонкам на рукоделие. Но, несмотря на его неожиданное для всех умение вышивать крестиком (бабушка научила), слишком многие там, включая и вожатую, отнеслись к нему с холодной иронией и даже едва ли не презрением.

Дождливым днем откуда-то вдруг появился спокойный насмешливый Боря, поинтересовался, как Фурман живет, объяснил, где его в случае чего искать, и опять исчез. После этой короткой встречи у Фурмана появилось постоянное занятие: тщетно поджидая Борю возле указанного им корпуса, он в качестве зрителя поневоле включился в тамошнюю бесконечную игру в пинг-понг. К его присутствию вскоре привыкли и, узнав, что он Борин брат, стали уважительно здороваться и весело подмигивать во время игры. У Фурмана даже возникло печальное чувство, что некоторые из этих едва знакомых ему больших ребят – его братья, а вовсе не Борька, пропадающий неизвестно где…

После «родительского дня», наступившего так нежданно и тут же превратившегося в смутный сон, Боря стал навещать Фурмана немного чаще. Как-то раз он с трудом, с нескольких заходов разыскал бегавшего где-то младшего брата – только для того, чтобы настоятельно рекомендовать ему сходить завтра днем на какой-то очень хороший польский фильм (слегка помявшись, Боря сказал, что его действие происходит во время войны). Режиссером был Анджей Вайда, в главной роли – знаменитый актер Цыбульский. «А ты сам пойдешь?» – осторожно уточнил Фурман. Боря объяснил, что уже видел этот фильм раньше, в Москве, и с удовольствием посмотрел бы его еще раз, но завтра – именно в это время – он должен будет играть решающую партию в шахматном турнире на первенство лагеря. Так что увы… Если же Фурман все-таки решит пойти, они потом могут где-нибудь встретиться и обсудить его впечатления. «Вообще-то все фильмы Вайды нужно смотреть в обязательном порядке!» – с воодушевлением добавил Боря. Помолчав, он задумчиво сообщил, что этот актер, Цыбульский, не так давно умер – при каких-то странных обстоятельствах и в самом расцвете сил – возможно, покончил с собой, хотя это и трудно понять, поскольку у него было все: и слава, и деньги, и любимая работа… Преодолев неловкую паузу, Фурман сказал, что, скорее всего, пойдет. Между прочим, ради будущего общения с Борей ему пришлось отказаться от похода с ребятами на колхозное поле за молодым горохом. (Поле считалось охраняемым: говорили, что сторожа спускают на воров немецких овчарок и без предупреждения стреляют солью. От страха сохнущий перезревший горох казался слаще.)

На следующий день в лагерном кинозале к началу «известного фильма про войну» собралось, к удивлению Фурмана, всего человек пятнадцать-двадцать. Многие вскоре поднялись и ушли. Фурман честно высидел до конца, пытаясь понять, что же здесь могло понравиться старшему брату.

Собственно, никакой войны в прямом смысле слова в фильме не было. Почти все действие проходило в непонятных разговорах. Цыбульский, с его неподвижным квадратным лицом, закрытым большими очками, был очень странен: весь дерганый какой-то, как кукла на ниточках. В самом конце, когда он весело и картинно убегал от преследователей, а потом запутывался в развешенных на пустыре чистых простынях, сквозь которые проступала темная кровь, – его, конечно, становилось жалко. Но зачем, почему, чего он хотел – все это было раздражающе неясно. То, что Цыбульский и по-настоящему умер, казалось теперь только естественным продолжением фильма: слишком уж в нем самом чувствовалась какая-то жизненная неправильность, кривой и обреченный вызов… Фурман попытался угадать, чем же он так понравился Боре и что ему было здесь интересно? Может, он считал себя похожим на Цыбульского?..

При встрече очень быстро выяснилось, что Фурман почти ничего не понял, и Боре пришлось снисходительно растолковывать ему подробности и сюжет. На вопрос о смысле всего этого Боря пустился в сложные и туманные рассуждения о свободе человека, сам же запутался и в конце концов махнул на Фурмана рукой: мол, ты еще маленький. На том и расстались. Кстати, поход за горохом отложили, так что Фурман ничего не потерял.

В какой-то из дней объявили давно ожидавшуюся общелагерную игру в «Зарницу». С утра вожатые наспех нашивали всем синие бумажные погончики. Один оторванный погон означал «ранение» и временный выход из игры, оба – окончательное выбывание. Девчонки, все поголовно зачисленные в санитарки, разошлись по госпиталям, а мальчишки, согласно секретному приказу начальника лагеря, полученному в запечатанном конверте и оглашенному вожатым, заняли свою позицию – попрятались в лесу за футбольным полем. У Фурмана на погонах была одна поперечная полоска, и он имел звание старшего сержанта.

Единственным отличительным признаком противника были оранжевые погоны. Всех строго предупредили, что драться по-настоящему запрещается, и это вызывало недоумение: кто же добровольно даст сорвать с себя погоны?.. Вожатые считались «военными советниками», но все они очень быстро куда-то исчезли: ребята недовольно поговаривали, что они, пользуясь случаем, пошли выпивать.

Довольно долго ничего не происходило. Громко пели птицы. спешили по своим делам муравьи и жуки, сквозь листву начинало припекать солнце, хотелось пить. Из штаба никаких приказов или сообщений тоже не поступало. Кто-то пошутил, что, может, и «Зарница» уже давно закончилась, а про них просто все забыли… Наконец командир отряда решил сам с тремя бойцами сходить в разведку. Уговорить его не бросать отряд не удалось.

Через некоторое время разведчики вернулись, приведя двух захваченных «языков» из младшего отряда. Встретили их восторженно, как героев. Правда, оказалось, что командира «ранили», а одного из разведчиков даже «убили» во время стычки с этими малышами. Глаза у пленников были испуганные, но говорить они отказывались, поэтому что с ними делать дальше, было непонятно. – Допросить с применением силы? Отправить в штаб?..

Тут с наблюдательного поста поступило известие, что приближаются враг. Пленные заметно занервничали. Возиться с ними дальше становилось уже опасно, и было принято единогласное решение быстро и тихо расстрелять их на месте. Чтобы действовать наверняка (учитывая предыдущий неудачный опыт разведчиков), с передовой вызвали нескольких крепких бойцов. Пленные, видно, что-то почувствовали и стали перешептываться, готовясь к сопротивлению или бегству. Но было уже поздно: на них навалились плотной кучей и разорвали в клочки их довольно прочно пришитые погончики. Одному даже порвали при этом рубашку. Он заплакал, но ему посоветовали сказать спасибо тому, кто так хорошо пришивал.

Командование отрядом принял на себя старший лейтенант, и печальные «покойники» в сопровождении раненого командира поплелись в тыл, где все они должны были отметиться. Вскоре после их ухода стало известно, что по лесной дороге в этом направлении движется не просто какая-то отдельная вражеская колонна, а чуть ли не вся их армия. Атаковать в такой ситуации было бы, конечно, полным безумием, звать на помощь «соседей» – уже поздно, поэтому колонну решили потихоньку пропустить мимо, отправив следом за ней разведчиков.

Все затаились, и потянулись ужасные минуты на волосок от гибели…

Когда ничего не заметившие самодовольные враги скрылись из виду, а следом за ними ушли хладнокровные герои-разведчики со связными, среди оставшихся разгорелся спор: нужно ли и дальше сидеть здесь или же идти куда-нибудь еще. Принявший командование лейтенант и его заместитель рвались в бой, но Фурман, который считал, что без приказа из штаба они не имеют права уходить с этой позиции, предложил решить этот важный и касающийся всех вопрос общим голосованием. Выполнять прежний приказ командования и держать линию фронта готовы были всего четверо, считая и Фурмана, и торжествующие лейтенанты, обозванные напоследок «анархистами», отправились на поиски приключений. Оставшаяся же четверка «верных» решила сражаться до последнего.

Опять потянулось время. Потом в кустах неподалеку было замечено подозрительное шевеление, и из них был извлечен грустный «погибший», который передал, что какой-то взрослый срочно разыскивает Фурмана и ждет его на футбольном поле. Конечно, бросать ребят в такой момент было опасно, но, похоже, и там происходило что-то серьезное, хотя и непонятно с чем связанное.

Фурман стал короткими перебежками пробираться в сторону поля и вдруг наткнулся на сидящего на пеньке со скучающим видом Борю. К удивлению Фурмана, оказалось, что именно Боря его и искал. Он сказал, что за ними приехал папа, он их забирает – да, насовсем и прямо сейчас, и что Фурман должен немедленно идти собирать свои вещи, пока папа оформляет бумажки.

Все это было так не вовремя, что Фурман растерялся. Боря сердито требовал, чтобы он сейчас же отправлялся в свой корпус, если не хочет остаться здесь навсегда, но Фурман, пропустив угрозы и ругань мимо ушей, все же побежал предупредить ребят. Хотя чем это теперь могло им помочь?..

«Верные» сидели на своих местах. Не успел Фурман толком объяснить, что произошло, как впереди на просеке появилась троица озирающихся оранжевопогонников – видимо, разведчиков. Двигались они, как нарочно, прямо на засаду. Что оставалось делать? Все уткнулись лицами в траву и до самого последнего момента давились нервным смехом. Неуклюжее нападение все же застало «оранжевых» врасплох, и сопротивление сумел оказать только их офицер. Он сразу отбежал в сторону и стал громко кричать, зовя подмогу. Атакующие замешкались, а спустя минуту уже были вынуждены отчаянно драпать. Фурмана, поначалу ловко вихлявшего среди сосенок, а потом, как ему казалось, удачно притаивавшегося в кустах, вскоре окружили и в короткой, но неожиданно очень жесткой и грубой схватке уничтожили. Он был страшно обозлен, потому что эти козлы до крови расцарапали ему руку и при этом содрали небольшую бородавку, что считалось крайне опасным для жизни. Он еще грозился пожаловаться на них за то, что они дрались с ним по-настоящему, и раздумывал, не побежать ли ему к врачу, – как вдруг до него дошло, что через какие-то полчаса его здесь не будет и весь этот дурацкий лагерь уже закончился.

2

Весной папе каким-то образом удалось получить путевку в пионерский лагерь Министерства охраны общественного порядка, то есть милиции, и с этого лета Фурман стал ездить туда. Лагерь находился сравнительно недалеко от Москвы: за аэропортом «Внуково» от большого шоссе ответвлялась двухкилометровая асфальтовая дорога, упиравшаяся в зеленые железные ворота с серебряными буковками сверху на сетке: «Пионерский лагерь “Березки”».

Начальник лагеря был майором милиции, старший пионервожатый – подполковником, вожатые – и парни, и девушки – в основном младшими офицерами. Все эти подробности узнавались постепенно, из разговоров, в форме по лагерю никто не ходил, и единственным признаком милицейской принадлежности были бело-голубые спортивные флаги и майки с буквой «Д» – «Динамо».

На территории был пруд с расчищенной и благоустроенной купальней; работали несколько кружков, в том числе «изо» и выжигания по дереву; с утра до вечера привычно, как в Москве, звучало радио; отрядные девушки-вожатые были вполне добродушными; в корпусах тепло. Родители навещали Фурмана почти каждое воскресенье или же присылали посылки с гостинцами. В общем, Фурману в этом лагере понравилось, и через год он снова поехал сюда уже без всяких опасений.

Второй раз оказался чуть похуже, но тоже терпимым. В отряде были два брата-близнеца из Рязани – рыжеголовые, крепкие, вспыльчивые, имевшие обо всем свое собственное и часто весьма неожиданное мнение. До драк в общем-то не доходило, но настроение у всех, даже у вожатых, было издерганное. Родители забрали близнецов чуть ли не за две недели до конца смены, и уже на следующий день атмосфера в отряде волшебно изменилась: все расслабились.

Еще до отъезда рыжих близнецов с Фурманом приключилась нехорошая история. Гостинцы у всех появлялись неравномерно; к некоторым мальчишкам родители вообще ни разу за смену не приезжали и даже посылок не присылали. Слабые подозрения, что кто-то лазает по тумбочкам, время от времени возникали, но каких-то совсем уж очевидных и наглых грабежей – чтобы все выгребли подчистую – не случалось. А так – никто ж не будет специально считать и запоминать, сколько у него вчера оставалось яблок, печеньиц или конфет?

Последнюю посылку Фурман получил в четверг. В приложенной записке родители обещали приехать только в конце следующей недели, то есть через выходные. Гостинцев было много, но в понедельник Фурман с удивлением обнаружил, что из всех припасов у него остался один маленький пакетик карамелек, а вся остальная куча – это просто бумага. В первый момент он даже пожалел, что в предыдущие дни был таким щедрым. Потом, раздражившись, в очередной раз поделился с ребятами своими подозрениями. Все вяло покивали – эту неделю многие сидели на мели, но с Фурманом такое случилось впервые.

Он дотерпел до четверга, когда приходила машина с посылками. – Ему ничего не было!!! О чем они там думают?! Из всех фурмановских друзей радовался только один, и то недолго… Близнецы тоже получили посылку. А вечером к ним еще и приехала их мама вместе с молодой веселой женщиной с огненно-рыжими волосами – близнецы потом объяснили, что это их родная тетка. Тетка всем понравилась: она угощала каждого, кто оказывался рядом, и близнецам даже пришлось увести ее подальше. Гостинцев было столько, что часть отдали на хранение в комнату вожатых. Сами же близнецы угощали только тех, кто, потеряв всякий стыд, долго и нудно выпрашивал у них подачку. Фурман про себя твердо решил, что когда у него тоже будет много всего, он всем этим подлизам больше ничего не будет давать. Перед сном ему так хотелось чего-нибудь сладкого…

Обычно после завтрака все разбредались по лагерю кто куда. День как раз выдался хороший: весело шелестела листва, на стенах прыгали солнечные зайчики.

Холодно ужасаясь самому себе, Фурман выждал, пока в корпусе никого не осталось, быстро и аккуратно обследовал несколько тумбочек, изъял у близнецов из набитого пакета небольшой апельсин, а из длинной открытой пачки – мягкое, остро и сладко пахнущее овсяное печенье, сунул украденное под рубашку, прижав локтем, вышел из корпуса и спустя еще минуту в густом кустарнике жадно, поспешно, без всякого удовольствия сожрал и то, и другое.

Потом ему пришлось идти умываться. Пальцы у него сильно дрожали. Он долго пил из-под крана, стараясь протолкнуть застрявший в груди твердый и жгучий апельсиново-овсяный ком. «Кошмар…» – трагическим шепотом повторял он, то и дело рыгая, отдуваясь и не понимая, зачем ему все это было нужно.

Назавтра он украл несколько леденцов, яблоко и пару плоских квадратных печеньиц.

В воскресенье приехали родители. Он снова почувствовал себя человеком и потом угощал всех подряд…

Так случилось, что на следующей неделе из разных тумбочек пропадало слишком уж много всего, причем два раза подряд. Поднялся большой скандал, в раздувании которого Фурман, заглушавший стыд за свои предыдущие преступления, принял самое активное участие. Была даже направлена делегация к вожатым с требованием принять меры против воров. Но вожатые отнеслись к ходокам неожиданно строго. Мальчишкам было предложено либо разобраться в этой ситуации между собой, либо вообще отказаться от получения гостинцев. И в этом вожатые готовы были помочь.

Так что все кончилось ничем. И правда, не ставить же сторожей!..

3

Здравствуйте, мои дорогие!

Ребята ничего! Во мне 29 кг ровно. Привезите побольше вишни или черешни. Вожатые неочень хорошие. Я встретил Андрюшку Кочеткова и принял в штаб. Кино еще не показывали. Скорее приезжайте!!! Заберите меня скорее!!! Я очень скучаю! Есть футбольный кружок. Сегодня нам дадут мячи. Но пока очень скучно!!! Заберите меня скорее! Многие ребята уедут 10-го июля. Пока мы никуда не ходили. Заберите меня 10-го!

Ваш Саша.

11 июня.

* * *

Здравствуйте!

Получили ли вы мое первое письмо?

Вчера мы играли в футбол с 9-м отрядом. Мы дрались как львы. Но там у нас был один «Кучерявый» и нам из за него забили один гол. Сегодня в пять часов будет открытие лагеря. Сплю я хорошо. Мама скажи дедушке что бы он привез мне пачки две хлопьев с сахаром! Штучки две огурчиков и ягодки. Пошлите мне посылку. И там пусть будут: шоколадка, зефир. Пока все хорошо! А как у вас дела? Сегодня все время идет дождь. Я хожу в сапогах. Я моюсь перед каждой едой. Утром чищу зубы. Один раз я мыл ноги. Библиотека сегодня откроется. Пишите чаще! Пришлите воблу!

Саша.

12 июня.

* * *

Здравствуйте!

Вчера мы опять играли в футбол с 9 отрядом. Два тайма мы сыграли со счетом 0:0. Потом били по пять пиналей. Мы выиграли! 4:3 в нашу пользу. Мама 30-го июня будет родительский день. Здесь очень плохо! Ребята плохие! Воруют! У меня еще два дня назад все своровали. Заберите меня пожалуйста! Я очень по вам скучаю!!! Заберите пожалуйста 30-го июня!!!

Заберите меня!!!

Я уже несколько раз плакал! Я очень, очень-очень хочу домой.

Заберите меня

30 июня!!!

Саша. 14 июня.

* * *

16 июня

Первый пас капитан команды (10-го отр.) В. Хабаров отдал левому крайнему А. Черноглазову…

Так начался матч на кубок лагеря, между 10-ым и 9-ым отрядами.

Здравствуйте мои дорогие «Родичи»!

Я сегодня очень волновался, когда у дедушки закружилась голова. Я шел к корпусу и плакал. Как он себя чувствует?

Только что мы выиграли у 9 отряда на кубок. Пришлите побольше!

18 июня

Сегодня у нас отрядная спартакиада. Привезите побольше конфет.

Вчера мы смотрели кино «Черный бархат». Еще мы смотели:

«Штепсель женит Торопуньку», «Иван Бровкин на целине», Третий тайм.

Пишите чаще. Саша.

* * *

Здравствуйте!

Получил мамино и бабушкино письма.

Как у вас дела? У меня все хорошо. Вчера мы смотрели кино «Свадьба в Малиновке. А сегодня мы мылись. Помылся я хорошо. Я одел желтую тениску. Пришлите или привезите побольше всего! Потому, что я во вторник уже все съел. Привезите: апельсины, печенье, конфет (побольше!), ягод тоже побольше, целый пакет, привезите пожалуйста помики! И если можно шоколадные вафли. Да! Еще шоколадку. Ну вот и все! Еще какого нибудь сока, лимонада!!!

Уже начались игра по футболу на кубок. Мы выиграли у девятого отряда 1:0. Теперь у нас 2 очка. Мы должны играть еще с 7 и 8 отрядами. У 8-го тоже 2 очка. Они выиграли у 7-го.

Пока все хорошо. Пишите, приезжайте и присылайте чаще и больше!

«Жду ответа, как соловей лета».

Саша.

20 июня 1968.

* * *

Здравствуйте!

Только что мы проиграли 7 отряду: 1:2.

Как у вас дела? Я уже несколько раз купался. Да о футболе, мы займем третье место. Вся команда наверное получит грамоты.

«Список гостинцев на 30/VI.»

1. Черешня, вишня, абрикосы (если можно.)!

апельсины.

2. Сушки (любые.)

3. Сухари (любые.)

4. Конфеты: мятные («Театральные») «Южная ночь» карамель (любые), ирис (любой.)

5. Самолеты.

6. Пряники (любые.) Мама я потерял 2 белых майки и плавки.

7. Конверты. Заберите меня или 30 или 7–6 июля.

8. Туалетную бумагу.

9. Пластелин (2 куска)

Пишите чаще.

Саша. 25/VI.

* * *

3 июля.

Здравствуйте мои дорогие «родичи»!

За эти два дня прошло немало больших событий.

1. Вчера мы ездили в совхоз «Московский» и собирали там клубнику. (Теперь при одном ее виде меня тошнит). Еще мы смотрели фильм: производство США «Скованные одной цепью». Фильм, во!!!

Еще я прочел книгу «Человек-амфибия» Беляева. Книга, что надо!!! После нее на менё нашло вдохновенье. И по этому вдохновенью я готовлю вам СЮРПРИЗ!!! Если он получится, то получится во!!!

Как у вас дела?

До пятници у меня гостинцев хватит.

Пишите чаще!

Целую, Ваш Саша

смотреть оборот!

[на обороте рисунок] Это Я

авто-портрет

п/л Березки

1 смена

3 июля 1968 г.

* * *

[ВТОРАЯ СМЕНА.]

20 июля

Здравствуйте мои дорогие!

У меня все хорошо! Говорят, что сегодня будет кино. Мама Андрюшка Кочетков сегодня перешел к нам. Очень скучно! А так вообще ничего. Я лежу не в углу, а в середине. Рядом со мной лежат два Андрюшки: справа – Кочетков, слева – Александров. Делать сейчас нечего. Сейчас буду играть с Кочетковым в «Морской бой». Напишите мне письма. Мне так скучно. Вот когда делать нечего, тогда очень скучаешь! Ой, прямо так скучно! Ребята ничего. Андрюшка Кочетков говорит, что уедет 11 августа или 12. Тогда вы меня тоже заберите! Мама привезите мне ножик и мою форму с пагонами.

До свидания!

Ваш Саша.

* * *

Здравствуйте мои дорогие!

Получили ли вы мое письмо? Как у вас дела? Если у вас хорошо, то у меня также плохо.

Меня: тошнит, знобит, голова болит и кружится, болит живот. Просто НЕМОГУ !!!

В изолятор я ложиться не буду! Так что, если будут продолжаться эти мучения дальше, придется уезжать! Чего я очень желаю.

Был шахматный турнир. Я набрал 4 с половиной очка и занял 5–6 место. Да, дела у меня плохи! У меня еще болит палец (вывихнутый).

Целый день мерзну! Так что пожалуйста заберите меня!

см. об.

До свидания! Пишу через силу!

22 июля. Саша

Сразу пишите ответ!

И напишите когда вы меня заберете!? Да! Я поправился на 200 грамм. Во мне 29 кг 200 гм.

* * *

8 августа.

Здравствуй Эдька!

Вчера получил твое письмо. Спасибо за конверт! Как у нас дома дела? Если у вас хорошо, то у меня плохо! Уже 4 отряда на карантине! Мы тоже вот-вот сядем на карантин. Гостинцы у меня кончились еще во вторник!

Привезите побольше всего. Как дела у Борьки? Как у него экзамены?

Папка! Скажи маме что у меня сильнейший насморк! По ночам задыхаюсь! «Так что примите меры»!

Мы смотрели кино:

Первая перчатка, Гусарская баллада, Дайте жалобную книгу и т. д. и т. п.

Если получите это письмо раньще 11-го то привезите капли там санорин или проторгол или фитильки.

Гуд бай!

Пишите чаще, больше.

Ваш, папаша – Шунька

* * *

Понедельник

Здравствуйте!!!

Как у вас дела? У меня все «хорошо».

Мама! у меня разорвались черные штаны.

схема дырки:

____

| п |

| р |

| а | } брючина

| в |

| а |

| я |

дырка # → —#– ← внутренний шов

| |

подкладка оторванная

Пирожное оказалось очень вкусным! Спасибо!

В ближайшем будущем состоится ограбление банка. Будет ограбленно:

3 миллиарда 100 миллионов 160 тысяч. Не плохо, да?

Привезите 11 августа:

1. Грибов жаренных.

2. Яйца крутые }

3. Икру черную красную } если можно!

4. Вобла }

5. Конфет Южн. ночь, ирис, леденцы в коробке.

6. Чай, сок, если можно лимонад.

7. Салат.

8. Персики, абрикосы, несколько груш, арбуз если можно

9. Яблоки.

10. Пирожное

11. Нитки и иголку для штанов.

Пока, прифет! Пишите чаще!

Ваш Саша

* * *

Здравствуйте мои дорогие!

В последний раз!!! Больше я не могу!!! С меня хватит!!! Пишу и плачу. Галя уехала из лагеря совсем! Наташа лежит со сломанной ногой в изоляторе. Наш отряд расфармировали.

Я перешел в 12 отряд. Но жить не могу совсем.

Сегодня плачу целый день! Прямо так и хочется удавиться

Мама! Говорю тебе чесно! До 18 я не выдержу!!! Если не хочешь что

бы я заболел то заберите хотя бы 16-го!

Но не позже! У меня прямо

Слезы сдавливат горло!

До свидания (последнего!) 16-го

Ваш Саша

4

В кустах неподалеку от лагерных ворот под сплошным забором из бетонных плит кем-то был прорыт лаз за территорию лагеря. «Дырка», о которой, как ни странно, мало кто знал, выводила на тихую лесную опушку слева от главных ворот. По воскресеньям, сразу после завтрака, Фурман бежал к «дырке» и, прячась в кустах от скучающих на посту дежурных или устраиваясь поудобнее на толстых ветках и развилках больших деревьев, подолгу высматривал на шоссе родителей. Они тоже уже знали, где его искать, и сворачивали на опушку, не пытаясь, как другие, вызвать своего ребенка через дежурных. Постепенно и в будние дни Фурман стал уходить сюда: в одиночестве или с кем-нибудь из друзей, совершая иногда небольшие разведывательные прогулки, но стараясь при этом не слишком удаляться от лагерного забора.

Вдоль опушки шла старая грунтовая дорога, а за ней начинались холмистые и потому казавшиеся бескрайними поля. Однажды жарким полднем на опушку свернула и тут же, к восторгу прятавшихся в кустах мальчишек, остановилась колонна из четырех бронетранспортеров. Моторы стихли, пооткрывались люки, и одуревшие от жары солдаты в изнеможении повалились в теньке на травку. Под березками вскоре была развернута полевая радиостанция. Из переговоров утомленного командира с начальством стало понятно, что колонна уже несколько часов как отстала от своей части и заблудилась, а одна из машин все время ломалась, и ее приходилось чинить. Осмелев, мальчишки вылезли из укрытия и подошли поближе. Завязался осторожный разговор. У кого-то из мальчишек старший брат тоже сейчас служил, только в ракетных войсках, а это была пехота. Пехота оказалась разной: одни, посмеиваясь, дружелюбно отвечали на вопросы малышни, другие мрачно цедили сквозь зубы и отворачивались. Кто-то из солдат догадался попросить воды, командир его поддержал, и за то, что мальчишки несколько раз бегали в лагерь с военными ведрами, им было разрешено залезть в душное, полутемное, странно бедное нутро БМП и даже подержать в руках автоматы Калашникова с потертыми деревянными прикладами. Через час, когда жара еще усилилась, командир скомандовал «по машинам!», и колонна уехала. Вот это было приключение!..

Это лето с самого начала было очень жарким. Как-то в пятницу приехал дедушка. Дождавшись Фурмана и посидев с ним минут пятнадцать на пенечке, он вдруг сказал, что плохо себя чувствует – закружилась голова, – и, положив на траву пиджак, лег навзничь. Испуганный Фурман взял дедушкину шляпу и стал обмахивать его посеревшее застывшее лицо с закрытыми глазами. У Фурмана уже обе руки устали. Дедушка время от времени вяло отвечал на его призывы, но подняться даже не пытался. Фурман с тоскливым ужасом думал, что дедушка может прямо сейчас умереть. У него с собой не оказалось никаких лекарств. Хрипло шамкая, он сказал, что, наверное, немного перегрелся на солнце, пока шел от шоссе до лагеря. «Даже если у него все сейчас пройдет, ему ведь еще идти под этим солнцем обратно!..» – с ненавистью к солнцу думал Фурман. Не зная, чем помочь, он то порывался бежать за лагерным врачом, то предлагал вызвать скорую или хотя бы принести какое-нибудь лекарство, но дедушка говорил, что не надо, сейчас он полежит еще немножко, и все обойдется. Наконец, устав, видно, от фурмановских приставаний, он осторожно принял сидячее положение. Чтобы удержаться, ему пришлось упереться спиной в дерево. Выглядел он плохо.

В лагере горнист сыграл сигнал на обед. Фурману надо было бежать, чтобы его отсутствие не обнаружили. Дедушка обещал, что никуда не уйдет, пока Фурман не вернется с обеда, и попросил принести водички в бутылке из-под выпитого Фурманом лимонада.

Еле высидев со всеми положенное время, Фурман налил воду и помчался к дырке. К его мгновенному ужасу, дедушки на прежнем месте не оказалось – он немного переместился вслед за тенью. Вроде бы ему стало чуть-чуть получше. Вещи были уже сложены.

Отпускать его Фурман страшился, уговаривал подождать до конца «тихого часа» – может, и жара спадет… Но дедушка твердо решил идти: жара меньше не станет, а вот народу в транспорте наверняка прибавится. А чувствует он себя уже вполне нормально, пусть Фурман не беспокоится. Ну, давай, мальчик, прощаться, и беги, беги, милый, пока тебя не хватились, а то получится нехорошо. Получиться могло и в самом деле нехорошо, но дедушка… Фурман дошел с ним до самой кромки кустов, за которой его уже могли увидеть от ворот, ткнулся в сухую колючую дедушкину щеку и,10 содрогаясь и умоляя СТАРОГО БОГА о пощаде, следил, следил, следил, как одинокая родная фигурка в светлой шляпе становится все незаметней на истончающейся асфальтовой полосе среди сохнущих полей, сливаясь с мелко и жадно колышущимся бесцветным воздухом…

Лагерь был уже пуст. На крыльце Фурмана с рассерженным видом караулила вожатая, но на ее ожидаемый вопрос он ответил с такой внезапной и на все готовой злобой – мол, где-где, в туалете! – что она молча посторонилась…

После того как весь лагерь съездил в совхоз «Московский» на уборку клубники, Фурману ночью приснился какой-то суматошный кошмар, в котором главным действующим лицом была чудовищная – в два человеческих роста – отвратительно раздавленная или, точнее, тяжелораненая клубничина, странно живая и угрожающая. Сон появился не на пустом месте: поначалу все действительно старались и не столько ели, сколько собирали в плоские плетеные ящики эту чужую клубнику, но часа через полтора палящее солнце и усталость сделали свое черное дело: работа почти остановилась, и когда по соседству была обнаружена большая грядка отборных, спелых, прекрасных ягод, ими начали кидаться друг в друга, поскольку есть были уже не в состоянии. Так что страшный сон наверняка был местью Царя-Клубники за вчерашнее оскорбление его народа, хотя наказывать за это именно Фурмана было несправедливо: он-то как раз был виноват меньше других и даже пытался их остановить. Утром он специально расспрашивал, кому еще приснилось что-нибудь этакое, но все только удивлялись. При свидании с родителями Фурман очень настойчиво просил не привозить ему клубнику ни в каком виде до тех пор, пока он сам не скажет. Еще недели две он ее, честно сказать, слегка побаивался: мало ли что она там удумает?..

В том году Фурман привез из Москвы идею организации тайного Штаба. Дома такая организация уже существовала и называлась Ш.К.П.Ф. (Шэ-Ка-Пэ-Фэ) – «Штаб Командиров Петрова, Фурмана». Кроме двух командиров, членом ШКПФ состоял также рядовой Петров – младший брат начальника. Петровы были сыновьями дворничихи тети Клавы, а их отца-милиционера часто можно было встретить на посту у Садово-Каретной или же, в обычной одежде, с застывшим темно-малиновым лицом, возвращающегося, пошатываясь, домой. Московская деятельность штаба ограничивалась заседаниями при свечке на черной лестнице фурмановского дома. Чтобы там было не так страшно, Фурман просил дедушку или бабушку постоять на площадке. На заседаниях составлялись и уточнялись списки членов ШКПФ и наличие штабного имущества (оружия, старых погон, фуражек, ремней и т. п.). На зиму ШКПФ временно закрывался, поскольку на лестнице становилось очень холодно, а проводить тайные заседания дома или во дворе было неудобно.

За первую лагерную смену в Штаб были приняты четыре новых человека. В густом березовом лесу, начинавшемся почти сразу за столовой, среди теплых бумажно шелушащихся стволов вскоре был сложен высокий, кривой и тесный шалаш – когда во время внезапного ливня вся команда попыталась забиться «под крышу», это удалось сделать лишь с большим скрипом и обидами.

Оружие было найдено на свалке: несколько разновидностей длинных по-разному изогнутых ножек от стульев служили ружьями, карабинами и благородными винчестерами; а пару пистолетов привезли родители. В лесу регулярно проводились боевые учения. Потом Фурман нарисовал кучу бумажных денег, и работа штаба приобрела ковбойско-криминальный оттенок.

После короткой недели домашнего отдыха Фурману впервые пришлось поехать на вторую смену. Отряд был уже другим, да и из членов штаба в лагерь вернулись не все. Пришлось принимать новеньких, необстрелянных. К тому же теперь у них объявился настоящий враг. Заглянув однажды в свой изрядно пожелтевший и поредевший шалаш, они обнаружили там большую кучу говна и пришпиленные на стенах обрывки туалетной бумаги с неразборчивыми ругательствами и угрозами. – Надо же, кто-то ведь старался, писал палочкой!..

Думать о том, что каждую минуту за тобой следят чьи-то злобно усмехающиеся глаза, было очень неприятно… По первой собственной реакции все вдруг ощутили, что игре пришел конец, но сказать об этом не решились. Фурман был уверен, что тот, кто это сделал, обязательно еще раз придет к шалашу – посмотреть, нет ли ответа. Два серых, дождливых дня, проведенных в засаде, только усугубили общий разброд. Но на третий день, когда почти все уже махнули рукой, врага удалось выследить. Им оказался один из подозреваемых, задиристый и крепкий мальчишка из их же отряда, которого они в свое время решили не принимать в игру: случайно подслушав их тайный разговор, он тогда пришел с какими-то наглыми требованиями. Звали его Мазурик (от фамилии Мазуров) или, что являлось уже прямым вызовом, – Косой (узкие серые глаза его немного косили). Отомстить Косому штабистам было уже не по силам. Между ними вспыхнули внутренние дрязги, и игра окончательно заглохла.

Но неприятности на этом не прекратились: сначала тяжело заболела одна вожатая, потом вторая сломала ногу – отряд пришлось расформировать, а детей мелкими партиями разбросали по другим отрядам. Конечно, это уже была не жизнь…

И погода испортилась, стало холодно. В новом отряде Фурман, наконец, подрался с Мазуриком один на один на глазах у знакомых ребят и девчонок. Схватка происходила не на кулаках, поэтому обошлось без крови. Фурман, несмотря на свою ловкость и изворотливость, оказался плотно прижат к полу и после постыдно-безуспешных попыток освободиться был вынужден публично признать свое поражение. Противник был явно тяжелее него, а бывшие друзья не поддержали… Фурман слал домой отчаянные слезные письма, и родители, учтя неблагоприятные обстоятельства, забрали его из лагеря дней за десять до конца смены.

Дома, с наслаждением помывшись в родной ванне под утешительный гул газовой колонки, отоспавшись и пару раз объевшись, Фурман занялся сочинением секретного отчета, адресованного московским членам ШКПФ и озаглавленного им «Агитация в пионерлагере “Березки”». Первая лагерная смена уложилась в восемь вдохновенно исписанных тетрадных страниц в клеточку. Немного отдохнув после обеда, Фурман снова сел за работу. Нарисовав карикатурное изображение вожатой на костылях для титульного листа второй части, он приступил к описанию сложных и неприятных недавних событий, но вскоре работа застопорилась. Фурман перечитал страничку и с удивлением понял, что избранная им «взрослая» манера не только не передает его лагерных переживаний – это бы как раз еще ладно! – но странным образом превращает всю эту совершенно неудачную по своим результатам и вообще довольно грустную историю «агитации» в какую-то другую – пусть и не очень правдивую, но зато весьма складную и решительную, вроде тех, которые передаются по радио. С одной стороны, этим можно было бы даже гордиться – получилось вполне профессионально. Но Фурману все-таки хотелось быть честным… Он надолго задумался, а потом ему почему-то стало уже скучно дописывать.

5

На следующий год лето все никак не могло начаться: дожди, серость, холод… В отряде было несколько прежних знакомых, но с Фурманом происходило что-то необъяснимое. Почти каждый день на него вдруг тяжкой волной накатывала беспричинная тоска, апатия и слезливая жалость к самому себе. Иногда, еще успевая удивиться охватывающему его приступу, он пытался убежать от него или на футбольное поле, пустовавшее из-за плохой погоды, или за территорию. Как раз рядом с их корпусом оказалось еще одно удобное для ухода место. Забор здесь упирался в широкий медленный ручей с темно-коричневой водой. Пройдя по узенькой сырой тропинке сквозь заросли высоченной прибрежной крапивы, прилипнув к крайнему столбу и обернувшись вокруг него, можно было оказаться как бы в другом мире. Никакой крапивы по ту сторону забора почему-то уже не было. Приятный травянистый бережок кое-где превращался в настоящий пляж – пару раз там даже останавливались туристы на машинах. На чистых пустынных светящихся ровным светом полянах стояли спокойные и приветливые деревья. Даже небо за территорией казалось Фурману каким-то другим. И тяжелые облака плыли, куда хотели, и птицы могли улететь отсюда в любой момент… А давно изученные внутрилагерные окрестности теперь вызывали у Фурмана только усталое раздражение.

Пребывая в таком упадке, он неожиданно сблизился с Генкой Златоврацким – странным интеллигентно-придурошным мальчишкой, которого все в отряде, даже совсем мелкие и глупые, постоянно шпыняли и поддразнивали. Даже вожатые не слишком старались скрыть свою необъяснимую неприязнь к нему, хотя ничего плохого этот мальчишка никому не делал. Наоборот, он был почти пугающе учтив со всеми: здоровался, говорил «спасибо»… Вообще, в его речь то и дело прокрадывалась какая-то до смешного неуместная, старомодно «благородная» манера, и Фурман с сочувственной досадой догадывался, что это, скорее всего, влияние Генкиной бабушки, с которой он, судя по его рассказам, проводил большую часть времени. Фурман мягко намекал Генке, что, когда он разговаривает с ребятами, ему стоит объясняться как-нибудь попроще, чтобы не раздражать их. Тот смущенно соглашался, с огорченным видом качал головой, но справиться с собой не мог. Несколько раз при случайных упоминаниях о нем в разговоре с другими Фурман сознательно называл его по имени, а не одной из бывших в ходу издевательских кличек, – и ребята даже не сразу понимали, о ком он говорит. Смуглый, большеротый, с круглыми карими глазами и жесткими курчавыми волосами – Генка и вправду был похож на обезьяну…

Общался с ним Фурман только в своем плохом настроении, а в «просветах» не то чтобы прямо избегал, но во всяком случае пытался не афишировать их приятельские отношения. Когда у него все было в порядке, он и сам себе удивлялся, посматривая на Генку, – что их могло свести?..

В тоске же они бродили кругами по холодному мокрому лагерю (уходить за территорию Генка отказывался) и бесконечно ныли друг другу о том, как здесь все плохо, а дома – хорошо. В лагере имелось множество полузаброшенных безлюдных мест: котельная, задворки бани и мастерских, старая свалка, окрестности заросшего белыми лилиями пруда, – вид которых почему-то действовал на Фурмана умиротворяюще. Тайное посещение этих глухих, забытых Богом и людьми местечек постепенно стало у них с Генкой особым целительным ритуалом – в конце маршрута Фурман чувствовал, что слабость уходит из него и он способен вернуться в общую жизнь. Когда такие прогулки уже вошли у них в привычку, они и сами иногда стали посмеиваться над собой и своей «плаксивой парочкой», но, как Фурман ни изощрялся в самобичевании, сил у него от этого не прибавлялось.

Был момент, когда он, оказавшись вовлеченным в лагерный футбольный чемпионат, попытался порвать болезненную связь с «приятелем по несчастью». Но отрядную команду преследовали неудачи, и при этом не возникало даже намека на прежнее братство… Накрапывал безнадежный дождь, и Фурман в одиночестве метался по маршруту, ругаясь на себя матом и понимая, что не может ничего изменить…

Родители привезли Фурману баночку черной икры. Было еще много чего вкусного, поэтому он съел только три бутерброда, а остаток переложили в освободившуюся маленькую стеклянную банку с завинчивающейся крышкой – со строгим наказом очистить ее сегодня же: без холодильника икра до завтра не достоит. Фурман сказал, что разделит угощение с приятелями, а то к ним давно не приезжали.

Припрятав за полдником три куска белого хлеба, Фурман принес их в пустую палату, аккуратно поровну намазал икрой и убрал в тумбочку. Потом по секрету вызвал двух старых друзей-футболистов – высокого нападающего Сашку Черноглазова и крупнотелого вратаря Виталика Карпова – и устроил маленький пир. После угощения на донышке и стенках баночки еще остался тонкий маслянистый слой. Фурман решил растянуть удовольствие и окончательно очистить баночку после ужина, перед сном. До вечера-то она не должна испортиться?..

Обычно фурмановское тоскливое состояние наступало после шести вечера, когда день потихоньку клонился к закату и впереди маячила новая неизбежная ночь в этом чужом, притворно жизнерадостном месте, в этой постылой «детской тюрьме», как они с Генкой называли лагерь. Ровно в шесть радиорубка, до этого передававшая бодрые песни и внутрилагерные объявления, подключалось к «большой» трансляции, и после сигналов точного московского времени начинались «Последние известия» – совсем как дома, где и дедушка, и папа тоже делали радио чуть погромче в начале каждого часа…

В то воскресенье все ждали, что вечером будет кино, но его так и не привезли, и Фурман, которому уже очень хотелось «забыться», хотя родители были с ним еще утром, опять «поплыл». Кроме всего прочего, он чувствовал некоторую вину перед этим дурачком Генкой: в конце этой недели Фурман в очередной раз попытался оторваться от него и, сделав это достаточно жестко, сегодня днем решил поделиться икрой не с ним, а с ребятами из «светлой половины своей жизни». А вот теперь, когда он понадобился, Фурман нигде не мог его найти: весь лагерь обегал – сперва даже с некоторым азартом, а потом уже с беспросветным отчаянием…

После «отбоя» прошло минут двадцать. Задыхаясь от ужасной тоски, Фурман резко и бесшумно поднялся, натянул на майку колючий свитер, влез в тренировочные, опытной рукой без скрипа приоткрыл дверцу тумбочки, достал икорную баночку и торопливо вдавил ее в задний карман. Потом на цыпочках побежал к выходу.

Возясь с уже запертой на ночь наружной дверью, он чем-то случайно звякнул в темноте, и девушки-вожатые недовольно выглянули из своего освещенного закутка за занавесками.

– Мне в туалет, вдруг захотелось очень, правда, не могу больше терпеть!.. – зачастил Фурман страстным шепотом и наконец вырвался на воздух.

Побыть минутку одному на воле – ведь только это ему и требовалось… Уже успокоившись и стоя с бессмысленно-хитрой усмешкой в прохладном просторном туалете из розоватого кирпича, пустом и сияющим в ночи, как дворец, он спохватился, что чуть не забыл о баночке. Высвобождение ее из натянутого до предела заднего кармана оказалось нелегким и довольно нервным делом. Фурман даже вспотел. Вообще-то, есть ему сейчас совсем не хотелось. Он и зубы уже почистил… И ложечку забыл захватить. Но не выбрасывать же – все-таки из дома везли… Надо было решать побыстрее. Брезгливо скривившись, он просунул два пальца в узкое горлышко, провел по скользкой стенке и стал слизывать жирные, солоноватые, полопавшиеся черные шарики…

Все, баночку можно было признать пустой. Фурман сполоснул под краном руки и губы, вытерся краешком свитера и, вздохнув, переступил из света в темноту. Привыкая к ней и настороженно прислушиваясь, он постоял на пороге, потом сделал несколько мягких шагов по асфальтовой дорожке и без размаха, навесом бросил банку в заросли крапивы. Ничто там даже не шелохнулось, словно банка угодила точнехонько в раскрытую пасть…

Странно – обратная дорога через низину почему-то казалась намного более длинной и угрожающей, а смутно чернеющий на соседней горке корпус в любой момент мог обернуться каким-нибудь злодейским наваждением. Эх, не надо было, наверное, кидать эту банку…

Внезапно Фурман очень ясно и остро ощутил, что и несущаяся сквозь облака луна, и вся затаившаяся ночная жизнь с трудом сдерживают себя, выжидая, когда же он уйдет. Секунда за секундой чужое, нечеловечески напряженное и наполненное время охоты растрачивалось сейчас попусту из-за его присутствия. Он мешал, мешал им, спутывая день и ночь, – и все же его пока никто не трогал. «Может, я нахожусь под чьей-то защитой?!» – на мгновенье его охватил благодарный восторг – но по неподвижной холодности окружающего он почти сразу понял, что его не собираются терпеть слишком долго – просто ему оставлен узенький коридор, который в любой момент может быть перекрыт.

…Взлетев по спасительным ступеням, он вцепился в холодную дверную ручку: «Пропустили!!! Успел!..» – потом воровато оглянулся и, широко открыв рот, с наслаждением вобрал в себя темный тревожно трепещущий воздух… На всякий случай он еще быстреньким поклоном извинился перед ночными – и в панике проскользнул внутрь, едва увернувшись от посланного ему вдогонку могучего невидимого пинка.

В спальной стояла родная густая и теплая духота. Уф, приключение закончилось, можно спать. Торопливо раздевшись, Фурман лег, завернулся в одеяло и стал с удовольствием греться, чувствуя себя примиренным со всем миром. На соседней кровати тяжело заскрипели пружины, и Виталька Карпов сиплым шепотом поинтересовался, куда это он пропал. «А, в тубаркас ходил», – пробормотал засыпающий Фурман. «Ну что, может, сейчас доедим твою икру?» – неожиданно предложил Виталька. Фурман растерянно замер, пытаясь сообразить, откуда Виталька узнал про остаток. Потом смутно припомнил, что сам же и сказал ему об этом – правда, так, неопределенно… Надо же, и забыл. Нехорошо-то как получилось! Собравшись с силами, он попытался спокойно объяснить старому приятелю, что произошло, и даже попросил простить его, но Виталька уже очень сильно обиделся: «Тоже, друг, называется!.. Сожрал все один, в грязном вонючем тубаркасе! И не подавился!.. Гад ты после этого!..» – и он возмущенно повернулся к Фурману спиной.

Фурман попробовал разбавить дурацкую ситуацию насмешливо-злым рассказом о том, как он вылизывал банку в вонючем тубаркасе и даже не подавился, но Виталька не откликался, а потом вдруг отчетливо произнес: «Я с тобой больше не дружу. И предупреждаю тебя, чтобы ты с завтрашнего дня держался от меня подальше!»

– Зря ты так, – помолчав, устало сказал Фурман. – Я понимаю, что обидел тебя, признаю, что поступил нехорошо, и могу только еще раз попросить у тебя прощения: прости, пожалуйста… Я лично с тобой ссориться не собираюсь. – Голос Фурмана дрогнул. – А ты, конечно, можешь поступать как знаешь, твое право…

– Вот спасибо, разрешил!

– Пожалуйста… – горько усмехнулся Фурман.

6

Отрядный турнир по шахматам тянулся чуть ли не всю смену. Поначалу Фурман играл с некоторым удовольствием и даже входил в тройку лидеров. Вожатый Миша, имевший какой-то шахматный разряд, симпатизировал Фурману и отмечал его успехи. Но после ссоры с Виталькой фурмановское настроение безнадежно испортилось, и необходимость играть теперь только раздражала его. Он вяло подумывал вообще все бросить, но ему было неудобно перед Мишей.

Миша казался намного старше других парней-вожатых. Один глаз у него был с остановившимся зрачком – искусственный. Но потерял он его не в схватке с бандитами, как можно было бы ожидать от сотрудника милиции, а чуть ли не в детстве, из-за какой-то, по его словам, неосторожности. Миша был очень тощий и скромный, голоса никогда не повышал – не то что их вторая вожатая, маленькая черноволосая Таня, с виду вроде бы веселая и милая, но, как оказалось, относившаяся ко всем мальчишкам со странной злобой…

Фурман стал все чаще уходить за территорию часами сидел там, глядя на пустое шоссе. Несколько раз особо тягостными для него тихими вечерами он, покружившись вокруг маленького домика, в котором размещалась канцелярия начальника лагеря с прямым московским телефоном, набирался отчаянной наглости и через раскрытое низкое окошко слезно просил у кого-нибудь из взрослых разрешения позвонить домой. Разговаривать с родными в присутствии чужих людей было неудобно и стыдно, но он только и держался благодаря их далеким, ничего не понимающим голосам…

В тот день их отряд дежурил по лагерю. Фурману пришлось приложить большие усилия, для того чтобы его направили на пост у главных ворот. Оказавшись в сторожевой будке, он почти сразу с удовлетворением отметил, что отсюда шоссе видно намного хуже, чем из его «незаконного» убежища, которое находилось всего лишь в нескольких десятках метров левее. Для любителей погулять за территорией лагеря дежурные представляли серьезную опасность: рассказывали несколько случаев, когда кого-то из старших отрядов выслеживали и ловили «на месте преступления». Наказание было крайне суровым – вплоть до исключения. Хотя с другой-то стороны, разве не об отправке домой только и мечтали такие как Фурман?..

Прежде Фурману не случалось как следует рассмотреть все эти свои укромные местечки снаружи, как бы «глазами врага», и теперь он с особым тайным интересом пытался опознать их. Косясь в ту сторону, он в какой-то момент испытал странное «раздвоение личности»: ему вдруг показалось, что там, в густой листве, он увидел своего скрывающегося двойника…

А вообще-то «сидеть на воротах» оказалось ужасно скучно и тяжело. Здесь почти ничего не происходило и никого не было видно. Зато на небе в этот день, как назло, впервые после долгого перерыва появилось настоящее солнце, которое уже к полудню так раскочегарилось, что в маленькой будке с железной крышей можно было просто испечься.

В послеобеденные часы лагерь словно вымер. Даже многочисленные нервные проверяющие куда-то запропастились. Заснуть на посту не давали только толстые сумасшедшие мухи, то и дело на бреющем полете залетавшие в раскаленную будку… Потом вдруг разразилась гроза с сильнейшим десятиминутным ливнем – и опять, как ни в чем не бывало, засияло солнце. Только парить стало сильнее.

Наконец горнист сыграл «подъем», и можно было сходить на полдник. Выпив в полупустой столовой стакан теплого кефира и съев сладкую булочку, Фурман на обратном пути забежал в свой корпус, сложил в целлофановый пакетик несколько вафель и уже потекших от жары карамелек и самой короткой дорогой направился к воротам. В старых соснах он вдруг столкнулся с одним полузнакомым неприятным парнем из старшего отряда, который и раньше ни с того ни с сего начинал привязываться к нему. Неизвестно, что ему надо было на этот раз, но понятно, что ничего хорошего ждать не следовало. Кроме того, Фурман сейчас действительно спешил, а в руке у него болтался прозрачный кулек со сладостями, поэтому на приказ подойти он только наддал ходу, на всякий случай миролюбиво крикнув, что опаздывает на дежурство. Однако парень, матерно выругавшись, неожиданно погнался за ним.

Фурман помчался, петляя среди стволов и испуганно прикидывая, что делать дальше: дорога к воротам была тупиком, а в корпусе сейчас – ни ребят, ни вожатых. Благодаря его увертливости минимальная дистанция между ним и преследователем некоторое время сохранялась, но сколько можно было тут кружиться на одном месте?.. После очередного крутого виража парень с разгону харкнул во вновь ускользнувшего Фурмана, попал и с торжествующим видом остановился. Устал, наверное.

Сопровождаемый страшными прощальными угрозами и ругательствами, Фурман побежал дальше, но не прямо к воротам, а как бы в сторону футбольного поля – в случае чего там еще можно было спастись, использовав для прикрытия спортивные снаряды. Несколько раз он перепрятывался и выжидал с недоверчиво колотящимся сердцем и, лишь окончательно убедившись, что погони нет, вышел из кустов и осмотрел себя. Потом сорвал несколько листочков и тщательно, со спокойным отвращением вытерся.

Когда он поднял глаза, всё вокруг показалось ему невыносимо чужим: растения на плотной земле, асфальтовая дорожка, играющие сквозь листву солнечные лучи… Тоска навалилась такая, что он сам испугался. Хотел заплакать – и уже не смог. Закаменел.

Время шло. Озабоченно бормотали птицы, шелестели деревья…

Внутри камня он холодно говорил себе, что ведь ничего не случилось. Надо очнуться и идти. Нехорошо, напарник там сидит один… Это заставило его стронуться с места, но ноги на ходу подергивались, как у пьяного. Даже смешно.

Вдруг ему стало ясно, что здесь для него все кончилось. Ничто его больше не удерживает.

Медленно идя к воротам и чувствуя опасно нарастающее волнение, он стал сам себе приводить всякие разумные аргументы в пользу сдержанности, но все они отступали перед одним простым фактом: быть здесь – для него тяжелое наказание. Разве он так виноват?..

До сих пор он честно терпел. Но сколько можно? В конце концов, он ведь приехал сюда отдыхать. Хорошенький отдых! Пусть сами так «отдыхают»! Что «они» еще могут от него потребовать? Чтобы он говорил «спасибо», когда в него плюют? Нет уж, хватит!

Чем больше Фурман возмущался, тем сильнее у него в груди прыгал и кувыркался какой-то отчаянный, небывалый смех надо всем – Фурману казалось, что он сейчас полетит.

Вызвав из будки уже совершенно прибалдевшего от жары напарника, Фурман отдал ему ненужный теперь липкий пакетик со сладостями и – спокойно, деловито произнес эти слова: что он уезжает в Москву. Старый приятель-штабист смотрел на него так ошалело, что Фурману со стороны даже стало себя жалко. Но – поздно, поздно… Он отдал последние инструкции: когда, кому и что следует сообщить о его исчезновении – и пообещал из дома сразу позвонить в лагерь. «А у тебя деньги-то есть на дорогу?» – покривившись, спросил приятель. Фурман с неуверенной бесшабашностью кивнул: все, мол, под контролем!.. Но действительно, о деньгах-то он и не подумал. Впрочем, думать было бесполезно – взять их все равно было неоткуда.

Фурман весело ощущал, что в глазах своего теперь уже, считай, бывшего товарища выглядит каким-то героем, который от лица всех обиженных детей бросил вызов вечной несправедливости взрослых: решил пожертвовать собой, совершив невероятный, недоступный обычным людям поступок!.. К сожалению, сам Фурман знал, что все не совсем так: просто ему очень уж захотелось домой, к маме и папе, – прочь от этих харкающихся драчливых скотов… Немного подумав, друг неожиданно высказал предположение, что если Фурман часов до восьми не сообщит, что он доехал, его начнут разыскивать. Это ж милиция – позвонят в Москву, нагрянут ночью в квартиру… Фурман легко представил себе все это и еще то, как за ним в темноте гонятся с собаками, и сразу погрустнел.

– Может, еще передумаешь?.. – мягко попросил приятель. – Я никому не скажу. Честное слово!

– Не передумаю… – Фурман вздохнул. – Все, ладно! Как говорится, отступать некуда – позади… нет, впереди Москва! Ну-ка, повтори еще раз, что ты будешь говорить?..

Напоследок они крепко пожали друг другу руки.

Чтобы никого не подводить, Фурман решил выйти из лагеря не внаглую, через ворота, а как бы «незаметно» – через «дырку», и потом некоторое время пробираться заросшим полем вдоль шоссе, пока его уже нельзя будет увидеть.

Пробегая – в последний раз! – утоптанной зазаборной тропинкой, он прощался со знакомыми здешними кустами и деревьями. Они-то, даже если бы и захотели, не смогли бы уйти отсюда. А он – все-таки смог!.. «Почти смог», – скромно поправился он и, присев за крайними кустиками, стал внимательно вглядываться, нет ли условленного сигнала опасности на воротах. Кажется, там все было тихо.

Наступило решающее мгновение – еще можно вернуться. Фурмана стала охватывать знакомая мерзкая тоска. Себе он доказал… А сейчас и времени уже много – что, если он не успеет попасть домой до темноты?.. Может, лучше с утра? Остаться переночевать?.. Он чуть не заплакал. Там, далеко-далеко впереди, невидимый, был дом и родные. Они ведь даже и не догадываются, на что он сейчас решается ради них. А здесь – совсем рядом, в двух шагах, по ту сторону дырки – все было привычным, худо-бедно налаженным… Фурман глубоко вдохнул теплый сырой воздух. – Нет, лучше всю ночь бежать и прятаться, чем оставаться тут. Пригнувшись, он быстро пересек грунтовую дорогу, оглянулся, помахал рукой и прыжками помчался через поле с неровными рядами чахлой окраинной зелени.

На бегу Фурмана раздирала радость. Он все еще не мог до конца поверить, что вырвался на волю. Вдруг у него мелькнула мысль, что сейчас война. В спину тотчас уперся бездонный провал ствола, и Фурман в веселом страхе заметался, сгибаясь, вскакивая, резко меняя направление и удивляясь, что не падает…

Господи, неужели он был свободен?! И мог бежать куда хочешь – налево, направо – хоть до конца жизни?!

Нет, у него ведь была цель: РОДНАЯ МОСКВА!

Он должен поскорее исчезнуть с открытого места, где его еще могли заметить от ворот. А уж потом можно будет выбраться и на шоссе…

Совсем задохнувшись, он позволил себе перейти на шаг. Впереди по краю асфальта довольно быстро двигалась высокая светловолосая девушка в желтом платье и с белой сумочкой на плече. Казалось удивительным, откуда она взялась здесь, среди полей, похожая на большую бабочку. Но она была свободна – как и Фурман! – и его заливали теплые чувства к ней, своей сестре. Она наверняка тоже шла к автобусу, и у него мелькнула мысль попросить ее о помощи – только он не знал, как это лучше сделать. Потихоньку догоняя ее, он представлял себе разные варианты: соврать, сказать правду, – но так пока ни на чем и не остановился. Между ними было уже метров пятнадцать. Девушка ни разу не оглянулась.

Дорога стала плавно поворачивать. Фурман из любопытства сошел на обочину, чтобы хотя бы сбоку увидеть девушкино лицо, и вдруг узнал ее – это была Галя, вожатая из лагеря! В прошлом году Фурман был у нее в отряде – она тогда еще заболела… На четвереньках сломя голову удирая в поле, он теперь уже мечтал только об одном – чтобы она не оглянулась.

Наконец он повалился за какой-то большой белый камень. Вот тебе и бабочка!.. Со стороны все это, должно быть, выглядело ужасно смешно, но дальше-то что? Путь вперед закрыт?.. Потом он обозлился: «они», значит, так? Поиграть с ним захотели? Думают, он испугается и вернется? Что ж, посмотрим.

Шоссе было теперь по левую руку от него. Впереди оно начинало петлять и скрывалось за холмами. Фурман прикинул, что если он не станет возвращаться на дорогу, а двинется напрямик через поле по склону ближнего холма, то, срезав большой угол, он вполне сможет обогнать вожатую и выйти к остановке минут на пять раньше нее. А там уж он сообразит: не удастся уехать сразу, спрячется где-нибудь и один автобус пропустит.

Теперь надо было подождать, пока Галя не отойдет на достаточное расстояние. Фурман с тревогой взглянул на заметно опустившееся солнце, потом посмотрел вокруг. Вид с этого места открывался замечательный: спокойные безлюдные поля с нежно курчавящимися в ложбинках дорожками кустарника, усталые холмы, тонкая пустая ленточка асфальта, таинственные леса на горизонте. Земля заметно круглилась, и это придавало пейзажу какую-то печальную тяжесть… Пора.

Местность сильно пошла под уклон. И земля, и растительность были здесь совсем другими, чем по ту сторону дороги. Приблизившись к холму, Фурман оказался в тени, и уже через пару минут его кеды, да и тонкие тренировочные штаны промокли по колено. На кеды, вдобавок, с каждым шагом налипали жирные глинистые комья, которые было совершенно бесполезно стряхивать. Бежать почти нигде не удавалось – и идти-то было трудно.

Фурман больше не заботился о том, чтобы не мять колхозные стебли. С какого-то момента он вообще стал считать себя как бы временно вышедшим – или изгнанным – из рядов людей, которые теперь могли охотиться за ним, как за животным. Он и чувствовал себя животным: маленьким диким существом, оставляющим за собой темный гончий след… Пока он двигался, над ним, и над всем вокруг, и над невидимой Москвой, и далеко за ней, над другими городами, до самого края земли – стоймя выгибалось необъятное, суровое и вольное небо, а когда он на минутку останавливался, чтобы перевести дыхание и унять колющую боль под ложечкой, оно начинало закручиваться и нестись куда-то вбок, чуть ли не падать, – в голове мутилось, и он снова начинал с тупой ненавистью толкать, втыкать, тащить свои непослушные, деревянно поющие ноги – почти забыв, зачем…

Нет, все-таки это была свобода – а там, сзади, триста детей-рабов остались есть, спать и плеваться друг в друга за своим бетонным забором.

Вдалеке за деревьями уже были видны маленькие машины, едущие в обе стороны по московскому шоссе. А за спиною, сколько Фурман ни оглядывался в тревоге, до сих пор никто так и не появился. Неужели он настолько ее опередил? Свернуть ей было некуда. Может, он ошибся и это вообще была не она?.. Все же лучше нажать. На последней прямой он рванул из последних сил, но сразу за поворотом притормозил, чтобы немного привести себя в порядок: хорошенько потопал, сбивая с кед последние комья и пыль, отряхнул штаны, вытер пот, застегнул рубашку, пригладил волосы – и осторожно, готовый в любой момент кинуться в кусты, направился к автобусной остановке.

Там уже стояли несколько человек – все деревенского вида, и спереди по обочине подходили еще. Фурман приветливо спросил у загорелого хмурого дядьки, скоро ли будет автобус. «Кто ж его знает, – равнодушно ответил тот, – должен быть…» – «А вы еще не скажете, когда пойдет последний?» Мужик посмотрел недовольно, но все-таки сказал, что по расписанию будет еще один, а уж потом последний, только он может вообще не приехать. Ободренный успехом, Фурман совсем уже распоясался и нагло поинтересовался, есть ли в автобусе кондуктор. Вопрос так удивил мужика, что он даже переспросил: «Чаво?!» – потом с неодобрительным утверждением мотнул головой и отвернулся.

Теперь надо было срочно на что-то решаться. Собственно, вариантов имелось только три: влезать в ближайший автобус, стараясь не попасться на глаза вожатой, которая должна была вот-вот появиться; спрятаться неподалеку и ждать следующего, надеясь, что он действительно придет через час; или – попробовать остановить такси.

Денег-то у Фурмана так и так не было. И еще неизвестно, не высадит ли его кондукторша на следующей же остановке. Но даже если она его, допустим, не заметит, или пожалеет, или так случится, что кто-то из пассажиров вдруг заступится за него и купит ему билет, – все равно потом еще придется как-то проникать в метро: умолять тетку-контролера или выпрашивать у прохожих пятачок, врать им чего-нибудь…

Он только сейчас начал понимать, какая перед ним лежит огромная дорога. И надо ведь еще не потеряться и не пропасть среди этих страшных взрослых дядек! Фурман стал представлять себе, как какая-нибудь сидящая в автобусе нестарая симпатичная женщина с младенцем на руках сжаливается над рассказом такого одинокого симпатичного потерявшегося мальчика и как бы «усыновляет» его до Москвы, а он за это помогает ей нести тяжелые сумки и развлекает ее сопливое дитя… Тут на остановке появилась усталая Галя в своем желтом платье, и Фурману пришлось укрываться сначала за чужими спинами, а потом и вовсе уйти за будку.

Вскоре подъехал автобус. Было уже понятно, что народу в нем тьма. Никто не вышел. Половина стоявших на остановке ринулась на штурм, раздались вопли и ругань. Из-за стекол с полуобморочной отрешенностью глядели серые лица… Фурман так и не решился подойти к дверям и издали следил за бешеными усилиями желтого платья. Видно, вожатой позарез надо было попасть в Москву, поэтому она себя не жалела. И других, конечно. Они ведь не знали, что она милиционер. Веселые парни из глубины задней площадки грубовато комментировали все происходящее и приветствовали борьбу красивой девушки. В конце концов крепкие загорелые руки со смехом втянули ее на верхнюю ступеньку. Белая сумочка на тонком ремешке еще побарахталась снаружи, рискуя оторваться от хозяйки, но потом и ее скрыли новые цепляющиеся тела. Двери в несколько приемов с натужным скрипом закрылись, и автобус, тяжело кренясь на один бок, укатил.

Хотя опасность быть узнанным теперь миновала, вариант с такси стал казаться Фурману все более привлекательным: требовалось только, во-первых, как-то сесть в машину, во-вторых, уговорить шофера везти его без денег, а потом вместе с ним подняться к Фурману домой. Ведь не откажутся же домашние заплатить, открыв дверь и вдруг увидев на пороге своего Сашуню?.. Конечно, ему самому – маленькому мальчику в заляпанных кедах и тренировочных – нечего и пытаться ловить такси, все равно никто не остановится. Но даже если и остановится, то сразу попросит показать деньги. Да он и сам на месте водителя наверняка не поверил бы обещаниям, что где-то там кто-то другой потом заплатит, – безнадежный номер.

Значит, в любом случае ему нужно просить о помощи кого-нибудь из взрослых – чтобы хоть из автобуса его не выкинули… Придя к этому безрадостному выводу, Фурман стал с тоскливым испугом присматриваться к окружающим. Большинство из них, судя по одежде, были местными жителями. Их лица показались Фурману не располагающими к его приставаниям и даже готовыми к внезапному и самому жесткому отпору. Двое мужиков были пьяны и шумно цеплялись друг за друга. Они так сильно шатались, что всем, кто стоял поблизости, приходилось все время быть начеку. Перебегая с места на место, деревенские женщины хихикали и ойкали, а Фурман со страхом думал, как эти пьяные будут влезать в автобус.

Среди тех, кто в прошлый раз сразу решил отказаться от борьбы за место, Фурман особо выделил невысокого молодого мужчину с бородой, по виду – туриста или, может быть, дачника; было в нем что-то явно городское и в то же время простодушное. Странно только, что он был один. Ну, мало ли что: может, жена с дочкой уехали раньше… Волнуясь, Фурман как бы случайно приблизился к нему, постоял, потом спросил, сколько сейчас времени… Все-таки глаза у него были не злые. Но и не добрые.

Рядом еще стояла тихая старушка в платочке – обратиться к ней было бы, пожалуй, и лучше, но она сама еле на ногах держалась, куда уж ей еще о Фурмане заботиться. А такси с ней точно не поймаешь.

Фурман решил подождать еще немножко – может, появится какая-нибудь московская семья, люди, которым он с легким сердцем доверится; они придумают, как ему быть: купят билет в автобусе, а может, дадут деньги на такси – под его честное слово, он им оставит номер своего телефона: двести пятьдесят один, девятнадцать, пятьдесят – записали?.. Фурман очень живо все это себе представил.

Время шло, потихоньку начало смеркаться. Все уже занервничали, что автобус не приедет.

– Извините, можно вас на минутку? – Фурман отчаянно произнес отрепетированную фразу. Бородатый мужчина с готовностью откликнулся, и Фурман продолжил, слегка запинаясь:

– Простите, а вы сами в Москве живете?..

Получив ожидаемый ответ, он изобразил улыбку, пояснил, что он тоже из Москвы, и, следуя своему плану, но как-то слишком коротко и без вдохновения рассказал, что он утром поехал с родителями на автобусе от их работы в лес за грибами, ходил вместе со всеми, но потом заблудился и уже не смог найти то место – в общем, потерялся… Фурман замолчал.

– Это, конечно, очень печальная история. И что же дальше?..

Как-то нехорошо он спросил, наверняка не поверил. Все шло не по сценарию, Фурман и сам уже понимал, что его ложь смешна, – эх, если бы только не было так грустно. Но деваться ему было уже некуда, и он с тихой наглостью домолотил до конца: мол, денег у него с собой, к сожалению, нет, все вещи остались в автобусе, не может ли он попросить о помощи – остановить такси и договориться с шофером, что дома, в Москве, родители ему обязательно заплатят… или как-то еще это сделать… Можно, например, сказать, что мы братья… простите, что я вас об этом прошу, я понимаю, что это стыдно, я никогда этого не делал, но, пожалуйста, помогите, мне очень плохо, я потерялся, хотя бы посадите в автобус, я и так бы сел, но ведь контролерша меня выкинет без билета, а скоро уже ночь…

Во время этого горячего окончания какие-то тетеньки стали уже с любопытством посматривать в их сторону. Фурман остро почувствовал всю нелепость своего обращения – надо было молча, ни перед кем не унижаясь, прорываться до конца, идти пешком, в темноте, если уж так. А он, идиот, пожалел себя – на такси захотел доехать…

Несколькими насмешливыми наводящими вопросами Фурман был почти полностью разоблачен. Еще можно было затаиться или, рассмеявшись, уйти, но он зачем-то сказал правду… «Только, пожалуйста, не отправляйте меня обратно, я все равно оттуда убегу… Я же вам поверил… Если можно, просто купите мне билет на автобус, а там уж я сам доберусь, я дорогу знаю! Я вам в Москве могу эти деньги вернуть – вы только скажите мне свой телефон… или я вам могу свой номер оставить… Я честное слово их верну…

Весь этот лепет был уже ни к чему. Мужчина прямо сказал, что хотя он сочувствует Фурману, но замыслов его не одобряет. («Такой же взрослый, как все остальные. Предатель», – подумал Фурман.) Применять силу он пока вроде бы не собирался – скорее всего, только потому, что не хотел пропускать автобус. В какой-то момент его рука дружески обхватила фурмановское плечо и теперь крепко придерживала. У Фурмана уже мелькала мысль укусить эту руку – пардон, конечно, но что я могу сделать? – резко кинуться в кусты и бежать, бежать… Но пока положение оставалось неопределенным.

Люди на остановке вдруг зашевелились – показался долгожданный автобус. Фурману здесь уже ничего не светило. Видно, и в самом деле придется ему идти пешком всю ночь… Да будьте вы все прокляты!.. – Но тут случилось неожиданное. Из-за поворота со стороны лагеря выехал знакомый грузовой фургон и резко тормознул, пропуская сонно плетущийся к остановке автобус.

– Ну-ка, пойдем! И спокойно! Не дергайся! – мужчина решительно потянул Фурмана за собой и почти бегом направился к грузовику. Фурман был полон сожалений и сомнений – лягнуть дядьку по ноге? Поднимется шум – они все за ним погонятся?.. Слова шофера из-за работающего мотора были почти не слышны, но Фурман радостно догадался, что везти его в лагерь тот отказывается. Тем не менее разговор продолжался. Автобус уже стоял, медлить было нельзя. Что же будет?

– Ладно, все, лезь к нему в кабину, он тебя отвезет!

– А куда? Я в лагерь не… – заартачился Фурман.

– Садись, говорю! Все у тебя будет хорошо! Я с ним договорился. Ну?! А то я из-за тебя на автобус сейчас опоздаю!

– Давай-давай, устраивайся как следует! – добродушно приветствовал Фурмана парень-водитель.

– Ну все, счастливо! Сделаешь, как договорились, лады? Спасибо! – это уже на бегу шоферу.

Автобус тронулся – не успел?! – потом задние створки на секунду приоткрылись и приняли опоздавшего пассажира…

Фурман понемногу осваивался в трясущейся кабине, обмениваясь короткими репликами с веселым водителем: что, мол, сбежал? А чё так, не понравилось? Они уж, небось, хватились тебя, ищут, – как думаешь?.. Куда его везут, Фурман так и не знал, шофер это шутливо утаивал, но пока они направлялись в сторону Москвы и даже, к мстительному удовлетворению Фурмана, обогнали автобус на подходе к следующей остановке. Конечно, Фурман не верил, что его вот прямо так доставят до самой Москвы – хотя было бы неплохо подкатить к своему дому на грузовике…

Подумывал он и о том, чтобы выпрыгнуть на ходу или, как в кино, неожиданно вывернуть руль и врезаться во что-нибудь, а потом, хромая, скрыться в лесу… Шофер, наверное, что-то почувствовал: нахмурившись, он предупредил Фурмана, что если тот опять хочет сбежать, то пожалуйста – только пусть скажет об этом заранее, чтобы успеть остановить машину; а отвечать за него, если он разобьется в лепешку, водитель не собирался. Тут он, видно, и сам испугался своих слов: сбавил скорость, резко перегнулся через Фурмана и запер дверь, а потом погнал еще быстрее. Больше он с Фурманом не заговаривал, как будто обидевшись на него за что-то, и даже пару раз злобно выругался матом во время каких-то дорожных ситуаций. Возникшее отчуждение Фурман принял с печальным согласием: иначе и не могло быть с таким, как он, изгоем. Ведь его дело – бежать от всех. Бежать в единственное место на свете, где он хоть немного кому-то нужен. А может, и это не так? Может, он и им обуза?.. Иначе зачем они его отправили в этот лагерь? И не забирали, хотя он их так просил… О господи, неужели он так одинок?! И куда же ему тогда идти?

Все машины уже шли с включенными передними фарами, безжалостно слепя встречных. Впрочем, шоссе было полупустым. Все давно сидели по своим домам. Только Фурман несся куда-то в ночь. Тьма быстро сгущалась, и его потихоньку стало клонить в сон.

Вдруг они затормозили, свернули направо и запрыгали по черной разбитой дороге. Водитель, с силой выворачивая руль, то и дело чертыхался. «Хочет высадить меня в лесу… Убьет? А скажет, убежал…» – с сонным безразличием подумал Фурман.

– Куда это мы? – спросил он, чуть не прикусив язык, но ответа не получил.

Остановились они у каких-то теряющихся в темноте сараев. Рядом, на крыльце, беспомощно горела лампочка. Вокруг надрывалась целая стая собак.

– Сиди в машине, не вылезай! Меня-то они знают, а тебя… – шофер хлопнул дверцей и куда-то ушел.

Мысли о побеге были уже вялыми, кругом – глушь и неизвестность…В кабине стало холодать.

Вернулся водитель вместе с какой-то женщиной в белом халате. В руке у нее пусто позвякивало ведро. Фурману велели вылезать, только осторожно, здесь грязь. Оказалось, это даже и не грязь, а чудовищное болотное месиво, вдобавок развороченное колесами. На воняющем навозом воздухе было совсем холодно, Фурмана в его легкой рубашонке с коротким рукавом сразу затрясло.

Пройдя через полутемные затхлые сени и несколько маленьких полупустых комнатушек, они попали в очень большое помещение, запутанно перегороженное невысокими стенками и заборчиками. Повсюду грудились здоровенные металлические фляги; с разных сторон гулко доносились странные звуки: сипение, удары, позвякивание, мычание – тут уж и Фурман догадался, что это коровник. К навозному аромату прибавились еще какие-то простые, кисловатые, странно домашние запахи.

Среди пожилых женщин и крепких девушек в нечистых халатах настроение шофера заметно улучшилось, хотя на вопросы о Фурмане он отвечал уже с явным осуждением: сбежать, мол, хотел, да поймали по дороге; а чего им там не хватает? – и кормят хорошо, и заботятся… На многих женщинах были сверху ватники и телогрейки или под халатами поддето что-то теплое. У Фурмана стучали зубы, но он старался улыбаться, когда на него смотрели.

Значит, машина приехала за молоком… Из разговоров он понял, что дойка еще не закончена, и им придется подождать.

Чтобы он не скучал, женщины повели его в какой-то закуток, где в отдельных тесных ящиках на соломе молча лежали и таращили глаза несколько только что родившихся телят. Одного из них корова-мама еще облизывала своим огромным языком, просунув костлявую голову через перегородку. Вид у телят был милый и очень усталый.

Пенящееся парное молоко сквозь марлю переливали из ведер в большие бидоны. Фурману выдали ломоть белого хлеба и полную кружку теплого сладковатого молока с еще витающими над ним таинственными живыми запахами, от которых его поначалу даже слегка затошнило. Но он ведь не ужинал. Он выпил не отрываясь, и ему налили еще, но вторую кружку он одолел с трудом.

От молока он немножко согрелся. Они с водителем уже пошли к выходу, когда одна из девушек заметила, как Фурман стучит зубами, и заставила его завернуться в какой-то короткий синий халат или куртку, которую шоферу велено было завтра привезти. Фурман всем сказал «до свиданья», понимая, что вряд ли когда-нибудь попадет сюда еще раз.

Потом он долго, как ему показалось, сидел один в кабине, а сзади в раскачивающуюся машину с грохотом загружали тяжеленные фляги. Мотор долго не хотел заводиться, шофер нервничал, но наконец они поехали.

Темная ухабистая дорога снова вывела их к шоссе, и там, на ровном асфальте, шофер расслабился и даже стал подбадривать Фурмана, которого охватило грустное ночное оцепенение. Побег его подходил к концу, сил сопротивляться не было. За стеклами, отмеченная редкими, тоскливо лучащимися далекими огоньками, расстилалась бесконечная невидимая воля. Чувствуя себя виноватым за свой ночной страх перед ней, Фурман повторял про себя: «До свиданья, до скорого! Честное слово, я к тебе вернусь!..» Но и о своей привычной лагерной постели думать было приятно.

Хотя перед тем как заснуть, ему еще наверняка предстояло выдержать грандиозный скандал, который вряд ли станут откладывать до утра… Неизбежные серьезнейшие неприятности почему-то вызывали у Фурмана только усталую досаду и даже легонькую насмешку. Удивившись этому, он вдруг подумал, что для него самого «побег» все равно состоялся. Да и для «них» тоже, наверное…

Вопреки тщеславным фурмановским ожиданиям, в лагере его никто не встречал. Впрочем, они ведь не знали, что с ним случилось. Вообще-то он был уверен, что все уже давно спят, но оказалось, еще не кончилось кино. Фурман растерянно потоптался возле машины, потом спросил у шофера, что ему теперь делать – имея в виду, куда идти сдаваться. Тот равнодушно пожал плечами и предложил идти смотреть кино. Идея была, если учесть все обстоятельства, очень странная, но раз Фурман никому не нужен, он может просто присоединиться к своему отряду. Ну, съездил в совхоз за молоком и вернулся. Можно будет похвастаться, что видел только что родившихся телят… А если им будет надо, его найдут. Он ведь не прячется.

Все получилось очень удачно: в сером мигающим свете экрана Фурман почти сразу высмотрел застывшие лица нескольких своих ребят, сидевших недалеко от прохода. Пригнувшись, Фурман пробрался к своему дневному напарнику Андрюшке Александрову и тихонько угнездился рядышком на скамье. Приятель был так увлечен фильмом, что долго не поворачивался посмотреть, кто это его так нагло «уплотнил». Фурману, который поначалу испытывал душевный подъем, даже скучно стало. «Зря я вернулся», – холодно подумал он и представил, какая великая сила пробудилась бы в нем, если бы он сбежал и продолжал сейчас двигаться в темноте к Москве…

Наконец Андрюха мельком глянул на него и отвернулся – не узнал. Фурмана так укололо внезапное чувство своей полной ненужности, что он чуть не заплакал. Но Андрюха, все же сообразив что-то, ошалело уставился на него: «Ты?! Ты откуда??? Ты разве не в Москве?..» Фурман только улыбнулся.

Поднялся приглушенный шум, ребята радостно тянулись пожать Фурману руку. Сбоку мелькнуло бледное вытянутое лицо вожатого Миши с остановившимся глазом. Задние ряды угрожающе зашипели, и вскоре все опять уставились на экран.

Праздник получился коротким. Фурман понимал, что уже засветился, и ругал себя за трусость: подумаешь, поспать захотел на кровати, герой… Вскоре Миша поманил его: «Саша! Выходи». Ребята шептали вслед «держись», «мы за тебя», «не бойся». Фурман неожиданно для себя разволновался: «Что они мне могут сделать? Вызовут родителей? Из лагеря выгонят? Устроят из этого показательную казнь, на общей линейке?.. – он содрогнулся. – Пусть так. А я тогда при всех скажу, как здесь детям плохо жить!..»

По дороге Миша спросил его, как же он решился на такой поступок? Разве он не понимал, как подводит этим своих вожатых и прежде всего лично его, Мишу? Ведь спрашивать-то будут не с Фурмана, а с него. До сих пор Миша думал, что они хорошо друг к другу относятся, но теперь он в этом уже не уверен. Если у Фурмана возникли какие-то проблемы, то почему он не обратился к Мише или, если не доверяет ему, к кому-нибудь еще из взрослых? Почему сразу принял самое, на взгляд Миши, неверное и непоправимое из возможных решений? Понимает ли он все неизбежные последствия своего поступка?..

Такое многословие было вообще-то совершенно не характерно для Миши. Фурман был готов к тому, что его начнут ругать и давить, но не к такому повороту. Его охватило мгновенное отчаяние: что с этим теперь можно было сделать? Хватая ртом сухой воздух, он с трудом произнес, что лично против Миши ничего не имеет и может сказать об этом всем… – Миша только рукой махнул. Оставалось стиснуть зубы и принять все это до конца. Фурмана опять заколотила мелкая дрожь, и он на ходу незаметно напрягал мышцы, стараясь совладать с нею.

Миша привел его в маленький домик – канцелярию начальника лагеря. В кабинете за столом одиноко сидел старший пионервожатый – подполковник, как всем было известно. Звали его тоже Мишей. Вожатого Мишу он сразу отпустил, сказав, что ему сначала надо побеседовать с мальчиком наедине.

В домике было очень тихо. Старший пионервожатый в сползших на нос тяжелых угловатых очках внимательно читал какие-то бумаги и при этом курил «Беломор», держа руку с папиросой на отлете и аккуратно выдувая дым в сторону.

– Ты посиди, я закончу через минуту, и тогда мы поговорим.

Фурман согласно кивнул. Осторожно осматривая кабинет, он понемногу успокоился. «Мог бы кино до конца досмотреть», – насмешливо подумал он, хотя что ему было до этого фильма? У него было такое чувство, что все его приключения и переживания происходили когда-то давно, неделю или две назад, но уж точно не сегодня.

Наконец Миша потушил сигарету, отодвинул бумаги и снял очки. Вид у него был очень утомленный, Фурман даже пожалел его. Конечно, лагерь-то большой, дел много…

Разговор получился неожиданно спокойный и мягкий. Фурман свел объяснение причин к тому, что ему было здесь очень скучно и тоскливо, нечем заняться. Он сказал, что точно не помнит своего обидчика (видно, о нем они узнали от Андрюхи), – в конце концов, он всего лишь харкнул в него, а не ударил… Обычное мелкое дело, хотя и обидное. А скандал может получиться несоразмерный… Миша сказал, что ответственность за все эти безобразия будут нести отрядные вожатые. Фурман еще раз попытался выгородить вожатых, но Миша прервал его – это, мол, уже не его забота, они сами будут разбираться, кто виноват. Напоследок он предупредил Фурмана, что его родителям завтра будет сообщено о том, что случилось, и спросил, имеются ли у него еще какие-нибудь жалобы или пожелания, пускай уж сразу все выскажет, пользуясь случаем. У Фурмана ничего не имелось. «Я могу быть уверен, что ты больше не повторишь этот глупый поступок?» – спросил Миша. Фурману пришлось дать обещание.

– Ну что ж, иди, – вздохнул Миша.

– А куда?.. – на всякий случай спросил Фурман.

Миша удивился, потом взглянул на часы:

– Фильм еще продолжается, конец – через семь с половиной минут. Если хочешь, можешь пойти туда.

Фурман сказал «спасибо», «до свиданья», потом опять «спасибо» и вышел под темное небо. Душа его почему-то пела, хотя ничего хорошего вроде бы не было. Но ведь и особо плохого – тоже?

Когда кино закончилось, ребята накинулись на него с расспросами. Он отвечал бодро и неопределенно, мол, все нормально, расстрел временно откладывается…

Назавтра жизнь потянулась почти по-прежнему. Ненадолго приезжала мама, ходила беседовать с начальством. С самим Фурманом была очень сдержанна, но он другого и не ждал. Мама обещала, что в конце недели они его заберут.

В шахматном турнире Фурман в одной партии победил, а другую свел вничью.

В пятницу за ним приехал папа. О случившемся в лагере ЧП он знал очень смутно. Рассказ Фурмана его поразил и возмутил – больше всего тем, как взрослые это вообще допустили. Он даже хотел пойти к начальнику и устроить скандал, но Фурман отговорил его, опасаясь, что все это может повернуться против них самих. «Давай лучше просто уедем поскорее, и все…»

Вновь проделывая знакомый путь под вечереющим небом, Фурман со смутной тревогой думал, что это похоже на сон: как если бы какие-то безобидные детали давнего, яркого и мучительного сна вдруг встретились наяву – угрожая повторением и всего остального…

Глядя из окна автобуса, он не смог узнать то место, где они тогда свернули на ферму. А дальше места были уже не так хорошо ему известны, поэтому он на всякий случай старался запомнить какие-нибудь ориентиры…

Впрочем, больше его в пионерский лагерь не отправляли.

7

Во дворе дома девять всегда существовало две компании, которые почти не пересекались между собой. Сам двор состоял из трех неравных частей. «Нижняя» представляла собой заасфальтированную территорию перед светло-желтым двухфлигельным двухэтажным домом с аркой, выходившей на Краснопролетарскую улицу; среднюю занимал огороженный низеньким заборчиком сад, над которым нависала облезлая глухая стена трикотажной фабрики; а за садом, на горке, проходящую через весь двор асфальтовую дорожку сторожили два домика-развалюшки со своими маленькими участочками. Вся нижняя площадка и сад условно принадлежали жившим в правом флигеле желтого дома фурмановским одноклассникам Пашке Королькову и Ирке Медведевой. В соседнем подъезде, слева от арки, жила еще одна девочка, Оля Полякова, на два года младше их. Она считалась «мелюзгой», но иногда тоже участвовала в общих играх.

Другая детская компания жила на горке, в одноэтажной многоквартирной развалюшке со своим отдельным крохотным двориком, за пределы которого почти никогда не выходила. Фурман познакомился с этими ребятами во время своих одиноких скитаний по чужим дворам. Верховодил там высокий рыжеватый мальчишка, у которого было что-то с ногой – она почти не сгибалась. Будучи старшим по возрасту и самым сильным, он полностью властвовал над остальными, и его вспыльчивость воспринималась всеми как должное. Как-то раз Фурману – во избежание назревающей драки с хромым и его малышами – пришлось последовать тайному дружескому пожеланию тамошней девочки и со спокойным достоинством удалиться. Неизвестно, впрочем, о ком она при этом больше заботилась…

С маленькой Олей Поляковой у Фурмана уже несколько лет была тихая, скрываемая от всех дружба. Началась она почти случайно. Теплым майским днем ни Пашки, ни Ирки Медведевой не оказалось дома. Оля играла во дворе одна, и Фурман от нечего делать осторожно присоседился к двум ее куклам, занимавшим угол большой белой скамейки. Присутствие его Олю немного стесняло, но он вел себя хорошо, помог ей в приготовлении обеда из свежей травки, желтых одуванчиков и мокрого песочка и был принят в жизнь семьи – сперва просто как добрый «сосед по квартире», а вскоре и как близкий родственник: кукольный «дядя» (то есть старший брат хозяйки), приехавший в гости из другого города. Когда обе баловницы-куклы угомонились и заснули, они с Олей, сидя на скамейке, стали просто разговаривать о том о сем. Напротив них, в распахнутом окне второго этажа, время от времени появлялась довольно молодая, по-домашнему раздетая женщина – как выяснилось, Олина мама, с некоторым удивлением наблюдавшая за дочкиной компанией. Возвратился с работы Олин папа, тоже еще совсем не старый, – Оля радостно подбежала к нему, обняла и вернулась к Фурману на скамейку. Он стал расспрашивать ее о родителях, а она в ответ – о его семье. Потом мама позвала Олю домой ужинать, она серьезно и ласково простилась с Фурманом и послушно пошла к себе. Фурман тоже решил пойти домой. У него было беспричинно прекрасное настроение, слегка смешившее его самого, и еще он вдруг ни с того ни с сего ужасно проголодался. Вбежав в квартиру, он тут же громко потребовал есть, чем вызвал у всех радостный переполох.

После этого ему еще раз или два случалось поболтать с Олей на скамейке, и их дружба закрепилась.

Зимой они почти не встречались, хотя Фурман часто ходил в дом девять: они с Пашкой разыгрывали между собой в глухом углу двора клубный чемпионат мира по хоккею с шайбой – правда, без коньков. Пашка откуда-то знал названия всех заграничных клубов и фамилии многих игроков и на ходу профессионально комментировал все встречи, так что оба они то и дело валились в снег от хохота.

Однажды Пашка во время игры неудачно махнул клюшкой и попал Фурману по глазу. Сначала Фурман ничего не видел из-за искр, потом – из-за невольно полившихся слез, а когда он по совету Пашки приложил к глазу снег, обнаружилась кровь. Жжение прошло довольно быстро, но Фурман почувствовал боль и решил пойти домой. На улице было уже совсем темно. Глаз почти не открывался, и Фурман стал думать, что теперь ослепнет из-за такой глупости. Бессильно ругаясь, постанывая и качаясь на ходу, он представлял свою новую жизнь – инвалидом… Царапина на веке оказалась глубокой. Родители тут же собрались и повезли Фурмана в филатовскую больницу. Там ранку обильно помазали обычной зеленкой – и уже на обратном пути Фурману полегчало. Все обошлось.

Весной все снова стали гулять вместе. В общих играх Фурман с маленькой Олей обменивались понимающими взглядами и, случайно оказываясь в одной паре, часто выигрывали. Фурман чувствовал, что это ради Оли он становится таким азартным и удивляет всех своей ловкостью. «Странно – что это я, влюбился в нее, что ли? – с насмешливым недоумением спрашивал он себя. – Она же еще совсем маленькая! А ты-то сам – уже большой?.. Интересно, как бы к этому отнеслись ребята?.. Но нет, это все-таки было что-то другое: ему просто приятно находиться с нею рядом. Что тут такого? Впрочем, кто его разберет, как это называется. Он ведь и сам в этом еще ничего не понимает… Поэтому он решил пока больше вообще не думать на эту тему.

Был уже конец сентября, а лето все не уходило. Неудавшийся побег из пионерского лагеря и поездка с папой в Палангу заслонились бабушкиной смертью – дома до сих пор каждый вечер воцарялась особенная тоскливая тишина. Пользуясь хорошей погодой, Фурман старался гулять подольше.

Дворовый асфальт был сплошь изрисован полустертыми меловыми квадратами надоевших всем «классиков» и «крестиков и ноликов». Пашку рано загнали домой, и Фурман предложил девчонкам сходить на горку – у тамошних был хороший мячик, и, возможно, они согласились бы вместе сыграть в пионербол через бельевую веревку или в простые вышибалы.

Разномастная «верхняя» компания в полном составе прохлаждалась на своем крылечке, но играть в мяч почему-то упорно отказывалась. Потом кто-то объяснил, что в их закоулке развешено постиранное белье, и если они его случайно испачкают, на них будут ругаться. Поэтому они и сидят на крыльце. Но идти играть внизу они тоже не хотели. В общем, были не в настроении. Старший хромой мальчишка поднялся и ушел в дом, и Фурману по большому секрету рассказали, что на самом деле все уже произошло: они стали играть в мяч, попали в простыню, и старшего наказали – сильно побили ремнем, а мяч забрали. Так что теперь они играть не могут.

Делать нечего, надо было уходить, но тут появился мрачный хромой и вдруг спросил, будут ли они играть в бутылочку. Ирка с Фурманом изумленно переглянулись. Он невольно заулыбался и пожал плечами, а Ирка насмешливо уточнила у хромого: «И кто же тут у вас собирается играть в бутылочку? Эти, что ли?» – она с легким презрением кивнула на малышню. Хромой хмуро ответил, что играть будут все, кто здесь есть. А если они не хотят играть, то никто их здесь не держит.

Игра в бутылочку считалась абсолютно неприличной. Никто в нее и не играл, только слухи про это ходили. Пацаны из дома один, ужасно хохоча, рассказывали, как их старшие играли в бутылочку – не во дворе, конечно, а где-то в походе, в лесу – с какими-то взрослыми деревенскими девками…

Правила были простыми. Все вставали в круг и раскручивали лежащую в середине бутылку, которая служила как бы «стрелкой». Повертевшись, бутылка указывала концами на двоих играющих. Они, независимо от их пола, должны были или поцеловаться, или снять часть одежды, или – в «детском» варианте – совершить какое-нибудь бессмысленное и смешное действие, например громко хрюкнуть. Естественно, существовали и совсем уж неприличные задания.

Хотя хромой и старался не засматриваться на Ирку, Фурман догадывался, что весь его замысел связан с ней. Конечно, она тут была королевой. Но самого Фурмана Ирка в этом смысле не интересовала: подумаешь, целоваться с ней… У него возникла безумная мысль проверить их отношения с Олей. Он сказал, что им надо посовещаться, и в двух словах объяснил Ирке смысл предложения вожака чужой компании. Внимание хромого ей польстило – тем более что, на Иркин взгляд, он был, как она выразилась, «довольно интересным экземпляром», – и она тут же решила его проучить. Оля во время этого обсуждения почти ничего не говорила, хотя саму идею не отвергла. Фурман видел, что все это ее волнует и тревожит, и старался изобразить предстоящий спектакль как можно смешнее.

После длительных и сложных переговоров с демонстративными уходами и уличениями друг друга в нехороших намерениях, условия игры были, наконец, согласованы. Но тут Оля вдруг сказала, что ей пора домой. Фурману пришлось отвести ее в сторонку «поговорить». Он стал горячо убеждать ее остаться: зря, мол, она боится, ничего «такого» тут не будет, он обещает! Они же как раз об этом и договаривались! Среди «заданий» остались только разные глупые и смешные штучки! «А целоваться – это, по-твоему, тоже смешно?» – спросила Оля, серьезно глядя Фурману в глаза снизу вверх. Он смутился. – Нет, это не смешно. Хотя вообще-то и смешно тоже. Но по правилам целоваться кому-то надо будет только на третий раз – если еще выпадет! – и то исключительно с согласия обеих сторон. Кроме того, даже если до этого дойдет, разрешается сделать это не при всех, а «наедине»… Вариантов масса! Оля колебалась, и Фурман, чтобы ее удержать, пошел на последнее средство: признался, что на самом деле участвует в этой игре только из-за нее. Если она сейчас уйдет, все это станет ему совершенно не нужно. Он тогда тоже сразу пойдет домой.

Оля переспросила, правда ли это, – она-то думала, что его интересует Ирка. «Да зачем мне Ирка?! – вскричал Фурман. – Если по правде, то я все это затеял только из-за тебя! Ну, из-за нас с тобой…» Оля смотрела ему в глаза, и ему внезапно показалось, что он «переиграл» самого себя. Чего он хочет от нее? Он вдруг почувствовал себя полностью опустошенным и беззащитным перед стоящей так близко маленькой девочкой с узким личиком и гладкими блеклыми волосами, которая была ему совершенно чужим человеком. «Дурак! Опять!..» – подумал он, но все же постарался взять себя в руки.

– Ладно, я тебе все уже сказал. Решай сама. Только побыстрее.

– Ничего, подождут. Давай договорим, раз уж начали.

Ее взрослая настойчивость тоже была чужой. Она помолчала.

– Скажи, я тебе хоть немножко нравлюсь? – Он сглотнул и кивнул. – Ты правда хочешь меня поцеловать?

– Правда. – Терять ему было уже нечего.

– Но ведь это можно сделать и без всякой игры! Если бы ты мне раньше об этом сказал… Я готова.

– Да?.. – глупо раскрыл глаза Фурман. – Ты что, сама хочешь со мною поцеловаться?!

Оля убежденно кивнула.

Игра шла довольно весело, но Фурман думал только о себе и о маленькой Оле. Неужели все это происходило с ним? А она что же – любит его?.. Но за что?..

Задумчиво покрутившись, зеленая лимонадная бутылка – уж какая нашлась – смилостивилась и указала на них в третий раз. Они дружно продемонстрировали всем свое удивление и шутливое отвращение, потом, сопровождаемые общим смехом, ушли за единственное здесь большое дерево и быстро прикоснулись друг к другу теплыми губами. «Я уже сейчас уйду, ладно?..» – шепотом предупредила она. «А ты завтра выйдешь гулять?» – хрипло спросил Фурман. Нет, завтра ее не будет до самого вечера – у нее занятия в музыкальной школе: «До послезавтра. Ты придешь?» Он обещал и почувствовал, что его глаза почему-то наполняются слезами. «Не хочется от тебя уходить…» – выдавил он. Оля мягко сжала его руку в ответ.

В следующие полминуты Фурман с небывалой ясностью понял две вещи: что означают слова «до свиданья» и чудесный смысл воздушного поцелуя.

Послезавтра наступило. Привыкая, они сели на свою белую скамейку и попытались разговаривать о чем-то необязательном. Беседа как-то не клеилась. «Пойдем?» – наконец произнес Фурман. Она зачем-то стала притворяться, что не понимает, и вообще, что это он себе позволяет… Фурман ужасно растерялся и обиделся, начал задавать глупые горькие вопросы, потом тяжело поднялся и сказал, что уходит. Но оказалось, что это такая игра. Оля силком усадила его, попросила прощения и вскоре почти вернула себе; осталось совсем чуть-чуть, – они пошли в соседний двор и там, в грязном железном закутке на задворках швейной фабрики она сделала все, о чем он просил. И сама поцеловала его в губы.

Потом был какой-то золотой вечер, тихий и долгий. Фурман с Олей сидели на старой лавочке в дальнем конце сада, посматривали на холодеющее солнце и обсуждали свою будущую семейную жизнь: где им лучше всего поселиться, сколько там будет комнат, какую они купят мебель, как назовут своих детей и какими постараются их воспитать. Повздыхав, они пришли к выводу, что дело это очень и очень нелегкое…

В саду было уже почти темно. Фурмановская куртка больше не могла согреть Олю, и они решили пойти по домам.

На сумеречной пустой улице счастливого испуганного благодарного Фурмана вдруг охватила бессловесная синяя печаль. Что-то одно сегодня закончилось, что-то другое начиналось на родной улице; внутри у него – он чувствовал – теперь была мягко и незаметно, почти ласково раскрывшаяся глубокая черная дыра неизвестно куда, в другой мир, – а снаружи все осталось неизменным.

Годовщина революции

8 ноября, на второй день праздников, большой компанией сговорились с утра пойти в «Россию» на новый американский фильм. Все были уверены, что билеты удастся купить прямо перед началом сеанса – все-таки к десяти часам народ еще вряд ли успеет как следует очухаться и побежать в кино…

В назначенное время за Фурманом зашли Пашка Корольков, Влас-Колбас и Колеся, а еще двое должны были встретиться с ними у касс. Ребята сказали, что на улице так себе, и Фурман на всякий случай утеплился, даже шерстяные перчатки натянул – первый раз за эту осень. Выйдя из подъезда, он прищурился от резкого и ровного дневного света. На самом-то деле погода стояла довольно серенькая, но зато безветренная – красные флаги на ближайших домах лишь утомленно колыхались время от времени, остывая после вчерашнего парадного трепета.

Влас с Колесей сразу рванули вперед, продолжив беседу на какую-то неожиданно серьезную техническую тему, а Пашка с Фурманом, посмеиваясь над этой парочкой и рассчитывая догнать ее на углу, перед только что сменившим сигнал светофором, пошли не торопясь.

Проходя мимо двора первого дома, Фурман заглянул туда с привычным опасливо-ностальгическим интересом. Сейчас там никого не было видно, только голый асфальт со знакомыми выбоинами. Тихонько вздохнув, Фурман отвернулся и с лету удачно завершил шутливую Пашкину фразу.

Двойной перекресток между Оружейным и Садово-Каретной, к которому они приближались, сейчас был непривычно пуст: ни машин, ни праздничных гуляющих толп; какой-то дядька с болтающейся авоськой – вроде бы не пьяный – беззаботно плелся наискосок через проезжую часть; постовой милиционер, со скучающим видом крутивший полосатой палочкой, никак не реагировал на это очевидное нарушение правил; впрочем, и в самом прохладном утреннем воздухе ощущалась странная насмешливо-музыкальная свобода, точно дворник с невидимой метлой разгоняющая мусорные отголоски вчерашних песен и маршей.

Появившаяся из-за угла мужская фигура показалась Фурману смутно знакомой. Он стал радостно присматриваться и, поняв, кто это, вздрогнул: с широкой моряцкой раскачкой к ним навстречу легко двигался знаменитый на весь район хулиган Борька Соломонов по кличке Соломон. Пару лет назад его исключили из школы и, по слухам, посадили, за то что он сильно избил и даже поранил ножом какого-то старшеклассника… Но как он здесь оказался? Неужели его уже выпустили?!

У Соломона была яркая внешность: черные вьющиеся крупными кольцами волосы, густые брови, зеленые глаза с постоянной нехорошей внутренней игрой, выпуклые, капризно кривящиеся красные губы. Однажды старшие ребята прихватили Фурмана в некий таинственно-деловой поход в дальние каляевские дворы, и он был лично представлен тамошнему атаману, а потом, при случайных встречах с ним в школьном коридоре или на улице, пару раз удостаивался ленивого рукопожатия. Фурману казалось, что даже Азар, признанный вожак шпаны Косого переулка и его окрестностей, относится к Соломону с очень большой осторожностью. После той глухой истории с ножом, когда Соломон уже исчез, Фурман как-то раз краем уха слышал, как Азар мрачно говорил кому-то из старших, что Соломон – настоящий «псих», и правильно, что он «загремел» сейчас, потому что еще чуть-чуть, и из-за его нехороших причуд «мусора» могли бы «замести» всех…

Замолчав на полуслове, Фурман завороженно уставился на надвигающуюся фигуру. Первой его мыслью было шмыгнуть в пустой двор дома один. Но куда бы он там кинулся, если бы вдруг оказалось, что Соломон как раз туда и направляется? Кроме того, ведь рядом шагал ни о чем не подозревающий Пашка, которому просто невозможно было за секунду объяснить, что и почему надо делать… Между тем Влас с Колесей, увлеченные своим разговором, прошли мимо Соломона – кажется, он даже изящно посторонился, уступая им дорогу на узком тротуаре. С ними ничего не произошло! Фурман про себя нервно хихикнул, мгновенно представив, что бы они почувствовали, если бы вдруг узнали… Встреча стала неизбежной, и Фурман подумал, что откровенное бегство, скорее всего, только привлекло бы к нему внимание Соломона. Да и с чего, собственно, ему бежать? Он же ни в чем перед ним не виноват!..

Пашка все тянул свою ироничную болтовню, а притихший Фурман отдался на волю судьбы. За эти несколько лет Борька довольно сильно изменился, из вспыльчивого мальчишки со спортивной осанкой (про страшного Соломона ходил удивительный слух, что раньше он занимался танцами) превратившись в широкоплечего парня с пружинистой походкой рукопашного бойца. Лицо его тоже несколько раздалось, но на нем была прежняя наглая и презрительная ухмылка. Ничего колония с ним не сделала, наоборот, только закалила, с боязливым уважением догадался Фурман.

Соломон был без шапки, в шикарной заграничной куртке с плотным белым мехом на отворотах – такие можно увидеть только в кино. Откуда он ее взял? Украл? Снял с кого-то на улице?.. Мгновенно покрывшись холодным потом, Фурман все же припомнил, что Борькины родители, как уверяли пацаны, были очень богатыми людьми, дипломатическими работниками, подолгу жили за границей, и даже здесь, в Москве, прямо во дворе у них стояла своя собственная иностранная машина…

Перед Фурманом вдруг возник мучительный вопрос: должен ли он здороваться первым? Или, может, удастся проскользнуть незаметно?.. В конце концов, кто он такой для Соломона? А если узнает?! Что надо говорить? Спросить, давно ли он вернулся? – Нет, это, наверное, нельзя… Фурман ощутил, как по его лицу забегали неконтролируемые гримасы, и незаметным движением заранее сдернул правую перчатку – а вдруг Борька протянет ему руку?..

Когда между ними оставалось каких-то два шага, Фурман обдуманно притормозил, пропуская беспечно лопочущего Пашку немного вперед и – как бы из обычной уличной вежливости – освобождая путь встречному прохожему. Соломон, судя по всему, не ожидал такого маневра и посмотрел на них в некотором замешательстве. Пашка, шаркнув, протопал мимо, а Фурман быстро и мягко улыбнулся, прошептал «привет» и остановился, плоско влепившись губами в чужой холодный кулак.

Пашка удалялся в одну сторону, продолжая развивать какую-то свою дурацкую мысль, а Соломон – в другую. Как ни в чем не бывало. Даже не оглянулся. Просто на ходу дал кому-то по лицу и пошел дальше.

Фурман с задумчивой обидой некоторое время смотрел ему в спину, потом быстро оглянулся: а что если добежать до милиционера на перекрестке?! Он представил, как подбегает к постовому, запыхавшись, объясняет ему: «Меня хулиган ударил по лицу! Он там, уходит! Я его знаю! Остановите его!..» И что тот будет делать? Побежит за ним, громко стуча своими тяжелыми сапогами? Засвистит в свисток? Начнет стрелять ему вслед из пистолета?..

Какая глупость. Подумаешь – дали разок по морде? Делов-то… Никто даже не видел. И подтвердить никто не сможет. Соломон и ударил-то так, вполсилы. А мог ведь и по-другому… Валялся бы сейчас на асфальте…

Фурману вдруг все стало скучно.

Губы горели и наливались тяжестью. Он осторожно попробовал рукой – кровь отпечаталась, но текло вроде бы не очень сильно.

– Подожди!.. – сказал он. Не слышит. – Пашка! Подожди! – Очнулся, улыбается. – Поди сюда. – Говорить было немного больно. – Посмотри, у меня кровь идет? Из губы.

Пашка никак не мог поверить в то, что произошло: когда, только что?! кто?.. прямо так, ни за что? – Фурману даже стало смешно.

Подошли недовольные задержкой Влас с Колесей и с осторожным удивлением закрутили головами.

– Ладно, вы идите, а то опоздаете, – сдерживаясь, сказал Фурман.

Они начали убеждать его, что не надо обращать внимание, с кем не бывает, главное, зубы целы – и порядок, зачем окончательно портить себе праздник, а мы как же, посмотришь сейчас отличный фильм и забудешь обо всех неприятностях… Фурман заколебался, но, представив, как долго-долго для его тошного чувства будет тянуться время, пока они дойдут до Пушкинской, а там придется опять что-то объяснять… Да и какое ему дело до всех этих честных американских ковбоев, которые тоже на каждом шагу лупят друг друга по зубам?.. А потом все равно еще придется плестись обратно. Дом-то – вот он. И спрятаться…

Собрав волю в кулак, он изобразил, что все в порядке, но просто уже настроения нет идти в кино, а вы давайте, бегите, зачем всем делать хуже, там ведь ребята ждут, а вот как раз и троллейбус!.. Времени действительно оставалось мало, и смущенные друзья наконец исчезли. Фурман с усталым удовлетворением помахал им вслед.

Родителям он решил сказать, что вернулся с дороги: мол, вдруг заболело горло. Конечно, это их не обрадует, но ведь и он тоже… не железный.

Стоя перед большим зеркалом в прихожей и делая вид, что изучает глубины своего внезапно заболевшего горла, Фурман угрюмо обследовал небольшие повреждения в полости рта и при помощи осторожных растираний попытался скрыть наружные следы удара. Желание поделиться хоть с кем-то из родных было очень острым. Но он напоминал себе, что папа и дедушка до сих пор еще не отошли после смерти бабушки, поэтому лучше их не беспокоить; Боря наверняка только посмеется над ним; а мама… – чем она тут может помочь?

Фурман ненадолго закрыл рот и просто разглядывал в зеркале свое отвратительно бледное недовольное лицо. Праздник безнадежно испорчен, в кино со всеми не пошел, получил по роже… Он стал корчить приветливые улыбочки, примериваясь, с каким чувством можно было бы ударить по такому лицу.

Все же действие Соломона оставалось для него загадкой. Ведь сегодня был ОБЩИЙ, СВЯТОЙ ПРАЗДНИК! Какую же нужно иметь внутри подлость, какое грязное злорадство, чтобы в такой день унизить, изуродовать – и, главное, кого? – беззащитного, случайно подвернувшегося на дороге мальчишку! Да, его именно ИЗУРОДОВАЛИ, осквернили самые светлые его чувства! За что?! Неужели этот Соломон уже настолько озлобился, что выступает вообще против всего человеческого?! Он может считать, что его обидел директор школы, или милиционеры, которые его забирали, или какие-нибудь начальники в колонии – кто их знает, может, они и вправду сделали с ним что-то несправедливое… Пусть бы он им и мстил! Каждому. Это было бы понятно. Хотя конечно: если ударить по лицу, например, директора школы – сразу, небось, такой шухер поднимется!.. А милиционера?.. – Вот пусть бы попробовал!.. Трус!!!

Может, он просто решил на ком-то отыграться – все равно на ком? Вот, он вышел из колонии и загадал: восьмого ноября, в их праздник, ровно в девять тридцать, заверну за угол Оружейного и первому встречному дам в морду?.. Но ведь Соломон пропустил троих мальчишек, и только его, последнего… А если бы на месте Фурмана в тот момент оказался кто-то другой, старушка какая-нибудь, он бы и ее ударил? От такой скотины всего можно было ожидать, но дело было, конечно, не в этом.

Что же Соломон в нем такое увидел, что так быстро, не задумываясь, среагировал? Должна же быть какая-то причина?! Испуг?.. У других его не было, потому что они не знали Соломона в лицо… Фурман с ненавистью рассматривал в высоком зеркале маленького, жалкого, горящего черным огнем человечка.

Да, я пионер. Пусть и не «всем ребятам пример»… Все равно. Я верю в Революцию и в то, что когда-нибудь на всей Земле будет построен коммунизм. Верю в КРАСНОЕ ЗНАМЯ. И вот, перед лицом красного знамени со мною сделали такое… Что же мне делать?..

Убить себя? Это уж совсем было бы бессмысленно… И родные – они больше не выдержат…

Под этим красным знаменем люди погибали ради будущего – настоящие люди, герои. Не чета ему… Хотя он еще мальчик… Но ведь и дети совершали подвиги?.. Все они, отдавая свои жизни, верили, что люди больше никогда не будут делать подлостей и унижать друг друга. И вот то, что тогда для них было будущим, наступило. Можно даже считать, сегодня. И что же, для Бори Соломонова их кровь ничего не значит? Подохли себе, и подохли?.. Никто их не заставлял верить в какую-то ерунду, в пустые фантазии? Все было напрасно?.. Хорошо: во что же другое можно верить? В то, что, наоборот, все должны делать друг другу гадости? Встретил человека, сразу бей по морде – так, что ли?! Может, так и живут в колонии, откуда Соломон недавно вышел, но здесь-то пока еще другие законы!.. Здесь Советская власть! Он ведь не просто так, от нечего делать, дал кому-то по зубам на улице. Он именно нарочно плюнул в душу! Отметил праздник по-своему! Испохабил все!.. Чтобы показать, кто здесь настоящий хозяин, – вот зачем он это сделал! Мол, знамена ваши висят, а я вам всем плюю в харю!!!

Нет, тот, кто издевается над самым святым, это уже не «хулиган» и не обычная уличная шпана. Это по-другому называется. Это – ВРАГ. С такими они и боролись. И погибали… Таких на земле не должно быть. Их надо давить, без пощады! Это не люди!..

Откуда они вообще здесь берутся до сих пор?! Сколько уже лет прошло после всех испытаний?.. Ведь и Борька Соломонов – он же не родился бандитом! Он не беспризорник – у него есть свой дом, родители. Машина даже… Как же он с ними живет?.. Допустим, он сейчас входит в свою квартиру. Сегодня утром все еще должны быть дома… Странно: если их посылают за границу, поручают представлять там нашу страну, значит, они должны быть хорошими, проверенными людьми. Почему же у них вырос сын-уголовник? Да еще они его одевают в такую дорогую одежду… Может, хотят убедить, что на свободе лучше, чем в колонии?.. Ну, ладно. И что они там сейчас делают? Все сидят в большой комнате: отец в кресле, читает газету; мать за столом, пьет чай с эклерами, в маленькой вазочке красная икра, рядом – черная… М-да. Или просто на пустом столе пересчитывают деньги?.. Неужели и для них тоже 7 ноября – не праздник?.. А может, они вообще ни во что не верят? Только притворяются?.. Шпионы?! – Тьфу… И что он им говорит? «Здравствуйте, я сегодня дал одному пацану по морде в честь праздничка»? Или он тоже изображает, что все нормально?..

Да нет, все это чушь собачья, он, небось, и думать об этом забыл: тоже мне, событие…

Что ж, горько, конечно. Как же с такими людьми можно построить коммунизм? Непонятно. Сами-то они ведь не захотят изменяться? Тот же Соломон – да ему и так хорошо! Все его боятся, он – самый сильный… А сколько еще таких скотов! Что же их всех, расстреливать? Неплохо бы, конечно, – особенно некоторых… Но это слишком уж простой путь. Многие ведь не виноваты, что у них так жизнь сложилась: может, отец пил, или его вообще не было… Они просто не знают, что можно жить по-другому: не как звери, а по-человечески! Да, сложная жизнь…

Фурман вздохнул и вспомнил, как он, когда был маленький, сидел в туалете и придумывал, что у него есть волшебная спичка с тремя желаниями. Всемогущий и благородный – первым делом он хотел немедленно прекратить войну во Вьетнаме. Потом – чтобы на всей Земле сразу наступил коммунизм. Без войны. Ну, или совсем чуть-чуть – если без этого никак не обойтись… В последнем желании – «для себя» – он просил, чтобы никто из его близких не умер – по крайней мере, раньше, чем он сам.

Похоже, это все-таки была не волшебная, а самая обычная обгоревшая спичка. Война во Вьетнаме так и продолжается. Коммунизм… – Вот он за него сегодня и получил. И бабушка умерла…

– Сашка! Не надоело тебе весь день перед зеркалом торчать? – наконец забеспокоилась мама, в очередной раз проходя мимо Фурмана на кухню. – Ты с ума сошел? Чего ты там хочешь у себя разглядеть?

– Что-что… Может, у меня душа болит… – по-Бориному проворчал он.

– А-а! Ну, это другое дело! Тогда надо прополоскать хорошенько, и все пройдет.

– Что прополоскать?! – рассердился Фурман.

– Как что? Ты ведь сам сказал, у тебя душа болит?..

Несколько секунд Фурман, поджав губы, пытался сдержать смех, но – не получилось…

Раздавленная машинка

Со времен войны у фурмановского папы осталось несколько приятелей. На фронт папа попал рядовым студентом-добровольцем, а после ранения и контузии его направили на курсы военных переводчиков, где он и познакомился со своими будущими друзьями.

Всего их было четверо или пятеро, но наиболее близкие отношения у всех Фурманов сложились с семьей Спеваков – у них тоже было двое сыновей, одногодков с фурмановскими, причем старшего тоже звали Боря. Жили Спеваки в Кузьминках, далеком новом районе Москвы. Взрослые периодически перезванивались между собой, а встречи происходили по каким-нибудь большим праздникам, вроде 7 Ноября или Дня Победы. Несколько лет подряд обе семьи одновременно отдыхали в Паланге. В последней такой поездке, когда Фурманы были в половинном составе – без мамы и Бори – и претерпевали различные бедствия, тетя Инна Спевак взяла над ними шефство. Благодаря этому приятельские отношения младших мальчишек значительно укрепились.

Миша Спевак, или Мишель, как его насмешливо звали домашние, носил уродливые очки и слегка заикался. Он знал множество взрослых анекдотов и надрывных песенок, типа «Я был батальонный разведчик», которые слегка царапали слух Фурмана своей веселой непочтительностью к участникам Великой Отечественной войны. Авторство одной из песенок – уже не про войну, а про мальчика, который ковыряет в носу, – Миша упорно приписывал знаменитому русскому поэту Сергею Есенину. Поверить в такую ерунду Фурман никак не мог, но спорить было трудно. Еще Миша любил цитировать юмористические миниатюры с какой-то очень редкой пластинки писателя Феликса Кривина и частенько по разным поводам повторял одну и ту же фразу: «Бутылка была не винная…»

Вообще, у всех Спеваков речь была очень интеллигентно выстроенной, порой даже до занудства, и сплошь пронизана такой же утонченной иронией. Говорили они слегка в нос, растягивая слова и насмешливо кося глазами.

В Паланге Фурман узнал, что Миша уже регулярно покуривает. Его старшему брату Боре, студенту архитектурного института, курение было разрешено родителями, так сказать, официально – и Миша понемножку таскал у него хорошие сигареты. В Москве Фурману с приятелями доводилось пробовать и самые разные «бычки», и даже толстую коричневую кубинскую сигару, хотя затягиваться по-настоящему он не умел – так только, дыму в рот набирал. Но «за компанию» – отчего ж было и не подымить на природе с приятным человечком, как говаривал Миша… Если обстоятельства складывались удачно, они отпрашивались у тети Инны в небольшие походы, благо прекрасный палангский лес был рядом: брали с собой бутерброды, фляжку с водой или холодным чаем и, главное, несколько головок чеснока – «для укрепления здоровья» и отбития табачного запаха. Отправляясь знакомой дорожкой в сторону моря, они в какой-то момент сворачивали с нее и, если никого вокруг не было, усаживались на корнях ароматно шелушащихся сосен или же укрывались от посторонних глаз в старых полузасыпанных окопах, которые ветвились по всему прибрежному лесу, – когда-то, ближе к концу войны, здесь шли тяжелые бои. Фурмановский папа рассказывал, как он впервые в жизни увидел море – вдруг выехав на танке прямо на пустой балтийский пляж где-то под Кёнигсбергом, нынешним Калининградом…

* * *

Дни стали совсем короткими, тянулась холодная и черная то ли осень, то ли зима, а может, и весна – не поймешь. Грязь замерзла, а снега не было.

В субботу, уже ближе к вечеру, мама неожиданно предложила всем вместе съездить ненадолго к Спевакам. У нее самой было к тете Инне какое-то неотложное дело, а вот остальным тащиться по такой погоде, в такую даль, да еще и ненадолго показалось сомнительным удовольствием. Боря сразу отказался, папе ничего другого не оставалось, как согласиться, а Фурман решил ехать только в последний момент. С Мишей он не виделся с лета, и было интересно посмотреть, как он там.

Спеваки оказались очень рады этой, как они сказали, «доброй импровизации». Поскольку тапок на всех гостей не хватило, младшему Фурману разрешили остаться в ботинках. Женщины, включая старенькую маму тети Инны, сразу отправились на кухню готовить – по словам проголодавшегося Миши, которого несколько раз выгнали оттуда, «нагло оккупировали ее», велев ему ждать, пока всех пригласят за стол. Мужчины сели в кресла в большой комнате и пустились в разговоры о работе и о политике, а младшие, бегло осмотрев многочисленные Мишины аквариумы (он увлекался биологией), уединились в детской.

Главным сокровищем там, безусловно, была принадлежащая Боре Спеваку коллекция моделей. Под эту коллекцию были целиком отведены две застекленные книжные полки. Вдоль задней стенки одной из них на тоненьких черных рельсах стоял крошечный железнодорожный состав, а все остальное пространство было плотно заставлено чуть более крупными пластмассовыми машинками. Каких там только не было: разнообразные автобусы, «скорые помощи», пожарные, легковушки, бесчисленные грузовики (некоторые даже со съемными грузами!), цистерны – бензовозы и молоковозы, ремонтные тягачи с тонкими усиками-антеннами по бокам, подъемные краны и складские автопогрузчики, гигантские самосвалы, тракторы, паровые катки с высокими паровозными трубами и – отдельной группкой – старинные автомобили, похожие на кареты… Кое-где в кабинах даже виднелись человечки! Каждый раз, вглядываясь сквозь нечистое стекло в этот околдованно застывший разноцветный муравьиный поток, точно готовый по сигналу невидимого светофора ожить и тронуться сотней разных путей, Фурман забывал обо всем… Мише, начинавшему скучать в одиночестве, приходилось всячески демонстрировать свою обиду – только так Фурмана в конце концов удавалось оторвать от гипнотического зрелища маленького мира.

Обычно брать хрупкие модели с полки категорически запрещалось, но в этот день Фурман все же упросил размягченного вкусной едой Мишу выставить машинки на письменный стол: ведь Бори пока не было дома, а им скоро уезжать… Оказалось, что у машинок и снизу всё как у настоящих. У пожарных выдвигаются лестницы, в фургонах открываются дверки…

Фурман предложил построить на полу город. После мучительных колебаний и сомнений Миша нехотя уступил – ладно, мол, раз уж начали… «Как говорится, терять нам, к-к-кроме своих цепей, уже нечего». Игра развернулась на всю комнату!

Когда пришел Боря, Миша побледнел и задергался, но тетя Инна мудро перевела Борино недовольство на себя, сказав, что это она разрешила мальчикам «немножко поиграться в Боренькины машинки», а если он захочет, может к ним присоединиться после того, как она его покормит праздничным ужином. Все улыбнулись, и грозовая атмосфера разрядилась. Однако Боря все же потребовал, чтобы «мальчики» уматывали в большую комнату – он целый день был в бегах и теперь хочет отдохнуть от людей.

Перенести город в большую комнату оказалось непросто: пришлось отодвигать к стене стол со стульями. Кроме того, по-прежнему сидевшие в креслах папы не разрешили убрать с пола ковер, который своим ворсом создавал препятствия автомобильному движению. В связи с этим полиция объявила по радио, что погода испортилась и водители должны быть внимательнее на дорогах. Но отдельные «лихачи» не вняли предупреждениям и вскоре попали в серьезные аварии. Один вообще перевернулся. Полиции, скорой помощи и ремонтникам нашлась работка!

Удовлетворенно улыбаясь, Фурман отправился на другой конец города за бульдозером, вызванным для расчистки дороги. Приходилось думать о разных вещах одновременно, и его подвело жаркое и неясное ощущение ноги, болтавшейся где-то внутри тяжелого, купленного «на вырост» башмака. «Осторожно, наступишь!» – вскрикнул Миша. Под каблуком у Фурмана что-то крепко и звонко хрустнуло. «Ой!» – с запоздалой улыбочкой сказал он и сделал неловкий шаг в сторону. «Стой где стоишь, идиот!» – рявкнул Миша и коршуном опустился ему в ноги.

Папы удивленно отвлеклись от своей беседы, а из кухни на Мишины крики выглянула тетя Инна.

– Ну, всё, – сказал Миша, выпрямляясь. На ладони у него лежала крохотная серенькая легковушка с наполовину обнажившейся кабиной. Задняя часть крыши вместе с багажником и еще какими-то мелкими детальками находилась в отдельной аккуратной кучке. Лицо у Миши побагровело.

– Конец, – мрачно констатировал он.

– Погоди, погоди, что тут у вас случилось? – встревоженно спросила тетя Инна.

– Вот, п-п-пожалуйста, – Миша протянул ей раскрытую ладонь с остатками машинки.

Фурману казалось, что все взгляды с безжалостным любопытством устремлены на него и на его чудовищные черные ботинки, – хотя все, как раз наоборот, старательно избегали смотреть в его сторону.

– Наверное, еще можно попробовать склеить, – с сомнением предположил фурмановский папа. Нет, все это было бесполезно… Все молча чего-то ждали.

Наконец из своей комнаты вышел Боря.

– Ну что, доигрались, «мальчики»? – со странным удовлетворением произнес он. – Дай-ка сюда.

– Борь, это я… Я случайно, наступил на нее, – хрипло пробормотал Фурман.

– А по-моему, ничего страшного не произошло! – поспешил объявить дядя Веня, как всегда, громко и отчетливо выговаривая все слова. – Небольшая автомобильная авария. К счастью, жертв нет, все остались живы.

– Пока, – угрюмо добавил Миша.

Все мимолетно улыбнулись. Фурман, ощутив секундную благодарность к дяде Вене, с безнадежной мужественностью старался не заплакать от стыда.

«Ничего страшного!» – подхватили все взрослые. Но Боря все-таки не удержался и назвал младшего брата «свиньей». Миша с какой-то обреченной готовностью и горячностью, заикаясь, ответил. Боря тут же вскипел, а дядя Веня вежливо, но угрожающе указал ему, что как старший он должен держать себя в руках. Это уже был настоящий семейный скандал, хорошо знакомый Фурманам по себе. Но тут вмешалась тетя Инна и спасла положение, с шутливым напором затолкав Борю обратно в детскую и закрыв за ним дверь.

Все облегченно вздохнули.

Пока расстроенный Миша собирал с полу машинки, все стали утешать и подбадривать одеревеневшего Фурмана. Потом его послали в ванную умыться холодной водой.

Когда он вернулся, все сели пить чай с «гостевым» тортом и «фирменными» спеваковскими печеньями и вареньями. Прося передать сахарницу или поднося ко рту ложечку с кусочком странно безвкусного шоколадного торта, Фурман, точно во сне, ощущал постоянную неудачливость и скованность всех своих движений. В общем-то все было хорошо: за столом шутили, громко смеялись. Фурман тоже старался улыбаться в такт.

Позднее вышел и Боря Спевак, продемонстрировав, всем на удивление, совершенно целехонькую машинку. Место склейки было едва заметно – и то, если знать, где был тот страшный разлом. Все расхваливали Борины золотые руки, а тетя Инна даже обняла его и поцеловала в щечку, несмотря на его сопротивление, – вот какие у меня хорошие детки!..

В половине десятого гости наконец начали собираться домой. Когда все уже столпились в тесной прихожей, тетя Инна вдруг предложила, чтобы младший Фурман остался у них ночевать: дети тогда сегодня спокойно доиграют, нормально выспятся… Специально для Фурмана в большой комнате разложат кресло-кровать, так что спать он будет вполне комфортно. С утра они еще пообщаются; если появится желание, могут даже сходить погулять, а днем или ближе к вечеру кто-нибудь из родителей за Фурманом заедет.

У самого-то Фурмана и в мыслях не было оставаться, слишком он здесь устал и испереживался… Но Спеваки, хотевшие, как видно, окончательно загладить неудачный инцидент с машинкой, насели на него так дружно, что прямо отказать им было просто неудобно, а собственные родители, от которых он ожидал, что они его не отдадут, проявили странную нерешительность: действительно, мол, время уже позднее, а ехать домой далеко… может, и правда тебе остаться? Он даже обиделся: как они могут предлагать ему это после того, что сегодня было?! Значит, им все равно? Бесчувственные предатели!.. В общем, как-то так получилось, что его голова сама кивнула в знак согласия.

Довольные дядя Веня с тетей Инной решили проводить родителей до метро. На прощанье родители помахали Фурману. «Мальчики, вы тут без меня не балуйтесь, – шутливо сказала тетя Инна. – Мама, посуду, пожалуйста, не трогай. Я вернусь и все уберу. Ну, чао, мальчики, ведите себя хорошо, не скучайте, мы скоро вернемся!» – «Пока! Ауфидерзеен! Пишите письма!» – выкрикнул Миша, и дверь захлопнулась.

В маленькой двухкомнатной квартире сразу стало очень тихо.

– Ну, А-а-александер, че-че-чем мы теперь займемся? – спросил Миша, поправляя очки.

Фурман пожал плечами и ощутил тонкий укол сожаления.

Миша предложил на выбор: партию в шахматы или в шашки, можно в поддавки; перекинуться в картишки – в дурака или, если есть такое желание, то он готов преподать, так сказать, элементарные основы игры в преферанс; можно, чтобы долго не думать, сыграть в домино, а можно посмотреть какую-то очень ценную биологическую энциклопедию… Фурман на все пожимал плечами.

До него только сейчас дошло, что он остался один в чужом месте на ночь. Миша шутил, дружески пытаясь развеять его меланхолию, Фурман скованно улыбался и незаметно оглядывал большую комнату. Форточки везде были закрыты наглухо, и в спертом воздухе присутствовал какой-то всегдашний затхлый острый запах здешней жизни, которого никто уже и не замечал. В горле у Фурмана пересохло, и он потихоньку начал делать быстрые неглубокие вдохи. Он представил, как вскоре сюда – то есть к себе домой – войдут чужие папа и мама, и всё здесь сразу наполнится их взрослой волей и давно установленным домашним порядком; Фурману, понятно, будет оставлен как бы особый коридорчик для более свободного, но мягко направляемого хозяевами передвижения. Через час (родители еще будут ехать) посреди комнаты для него разложат узкое и громоздкое ложе кресла-кровати, застеленное свежими холодными простынями; выдадут чистое полотенце и какую-нибудь подозрительную на вид зубную щетку; потом он, укрытый тоненьким несогревающим гостевым одеялом, будет долго-долго лежать без сна в темноте среди чужих вещей, прислушиваясь к незнакомых ночным звукам; все – и здесь, и там, и во всем мире – заснут у себя дома, а он – нет; и завтра утром он откроет глаза – снова не у себя…

Фурман вдруг заметил, что задыхается.

Надо бежать. Еще не поздно, их можно догнать! – Бред какой-то… Успокойся.

Только надо скорей… Скорее! Скорее!..

Это же глупо: я ведь сам согласился остаться? Неудобно перед Мишкой – он обидится… Пусть, пусть – мне плохо, я не могу!.. ДА ТЫ СОВСЕМ ЧОКНУЛСЯ! ПСИХ! Куда тебе ОПЯТЬ БЕЖАТЬ?! Больше не могу.

– Мишка, я, наверное, сейчас пойду.

– Куда? – не понял Мишка.

– Ну, я решил… не оставаться… Поеду домой.

– А почему? – он побледнел. – Что случилось-то?! Подожди, как же ты… сам… Я имею в виду, один сможешь поехать? Твои ведь уже уехали?..

Фурман уже в прихожей наклонился, засовывая ноги в ботинки:

– Я их догоню. Я бегом. Они медленно пошли. Так что… у метро…

– Ну, я н-не знаю… Т-т-ты меня уд-ди-дивляешь… Бабушка!

Появилась озабоченная Мишкина бабушка. Пока Фурман возился с курткой, Миша обескураженно объяснил, что вот, Саша передумал у нас оставаться ночевать, хочет ехать домой, а почему – не говорит… Бабушка никак не могла понять: «Миша, скажи мне, только честно: вы что, с Сашей опять поссорились?» Жутко расстроенный Миша мотал головой, тщетно пытаясь что-то сказать, лицо у него налилось кровью и на бегающих глазах за стеклами очков блеснули слезы.

Время уходило, Фурмана уже просто раздирало, но он, бестолково шаря по двери с незнакомыми замками, удерживал примирительную улыбку и бормотал: да всё со мной будет нормально, вы не беспокойтесь, я доеду, то есть дойду, добегу, догоню то есть – тьфу, в общем, не потеряюсь! Да, конечно, дорогу я помню, большое вам спасибо, правда, Мишка, ты не обижайся, извини, что я так, просто мне захотелось домой, как же она открывается…

– А вот я тебе не скажу, к-к-как она отпирается, и… придется тебе тогда остаться с нами! – отчаянно заявил Миша.

Фурман, ослабев, посмотрел на Мишу таким взглядом, что тот быстро сказал: «Ш-ш-шучу, конечно», – и отпер дверь.

– На дорогу у него есть? – спросила бабушка. Фурман с невольной блудливой улыбочкой помотал головой, и Миша, покопавшись в карманах, выдал ему пятнадать копеек. «С-д-дачи не надо, – он горько усмехнулся. – А то с-смотри, возвращайся. Мы тебя подождем».

Чтобы не стоять у них на глазах, Фурман для виду нажал кнопку лифта и сразу побежал к лестнице. Лифт, как назло, зашумел где-то совсем близко. «Стой, сейчас придет!» – крикнул Миша, и Фурману пришлось вернуться с криво напяленным «нормальным» лицом. «Задержи его, я с тобой! – вдруг встрепенулся Миша. – Ты с ними можешь разойтись. Тут… Ты не знаешь… Я быстро!» – он стал с пугающей скоростью одеваться.

– Не надо! Я найду! Все, пока! До свиданья! – Фурман поехал, обливаясь потом… После такого нелепого бегства он ведь больше никогда в жизни не сможет сюда вернуться. Ну и ладно. Уже ничего не поделаешь.

Ах, как хорошо было вырваться на свежий воздух – пусть даже и в темноту! Фурман сразу почувствовал себя нормальным и способным контролировать свои поступки. «Может, там в квартире просто было очень душно?» – мелькнула у него слабая оправдательная мысль. Но не возвращаться же: мол, проветрите здесь, пожалуйста… Теперь главное – встретить их раньше Мишки!

Однажды Миша показывал ему самую короткую дорогу к метро – через дворы. Правда, это происходило днем – но вроде бы Фурман ее запомнил. Конечно, сейчас было уже небезопасно бегать по чужим дворам. Но так он наверняка сможет догнать своих – ведь взрослые, скорее всего, пошли там, где посветлее…

Пробежав вдоль нескольких одинаковых тускло-белесых панельных девятиэтажек с множеством по-разному освещенных окон и совершив в нужных местах все необходимые повороты, Фурман увидел прямо перед собой пугающе темное скопище гаражей – это подтверждало, что он идет правильно. Место казалось очень неприятным, но чтобы обойти его по краю, пришлось бы сделать солидный крюк. Здешние переулки и закоулки Фурман совсем не знал, так что весь выигрыш во времени на этом мог потеряться. Пришлось идти напрямик.

Вдоволь натерпевшись страху, Фурман наконец вылетел на большой проспект. Знакомых четырех фигур пока нигде не было видно. Впрочем, это было естественно – надо поддать газу, только и всего.

Редкие прохожие, издалека заслышав топот несущегося Фурмана, на всякий случай заранее отходили в сторонку. Если это были одинокие женщины или какие-нибудь нестрашные мужчины, он нарочно замедлял бег, чтобы не слишком их пугать. Своих он по-прежнему не видел, хотя впереди, по обе стороны очень широкого проспекта, уже можно было различить четыре ярко-оранжевые буквы «М» над входами в метро…

Ни в переходе, ни у касс, ни у турникетов – куда же они делись? Неужели он их обогнал?.. Как это могло случиться? Нет, тревожиться пока еще рано. Ведь если бы родители уже успели войти в метро, он обязательно должен был бы встретить возвращающихся домой Спеваков. Может, пропустил их на бегу? Они-то могли его не заметить, поскольку не ожидали, а он вроде бы всех встречных рассматривал… И что теперь делать? Ждать? В теплом переходе шумно кучковались пьяные, да и вообще, торчать тут у всех на виду в такое время было не очень-то хорошо… Лучше он еще разок пробежится и будет повнимательнее вглядываться в прохожих. Скорее всего, «эти противные» где-то рядом, на подходе.

…Фурман в растерянности остановился у спеваковского подъезда: пусто.

Женщина, неторопливо выгуливавшая маленькую собачку, бросала подозрительные взгляды на незнакомого мальчишку, шатающегося ночью перед чужими окнами. Желая показать, что он не скрывается и не имеет никаких дурных намерений, Фурман решил смело подойти к ней и спросить, сколько сейчас времени – в любом случае это было бы полезно узнать. Однако собачка встретила его приближение злобным заливистым тявканьем. Ему пришлось обойти ее стороной, и он уже не остановился – в раздрызганных чувствах опять побежал к метро. На этот раз – обычной дорогой.

Фурман понимал, что дело плохо. Но они же не могли исчезнуть!

Вот черт!

Сделалось заметно холоднее. В воздухе грустно висела какая-то мокрая невидимая дрянь, мелкие лужицы мягко похрустывали под каблуком.

Фурман бежал из последних сил, уже почти не обращая внимания на одиночных прохожих. Дядька, шедший навстречу, в отличие от других не стал заранее уступать ему дорогу, и Фурман сам на бегу немного изменил курс, чтобы обойти его слева. Но встречный вдруг тоже передвинулся на эту половину тротуара. Фурман, уже сердясь, повернул вправо – тот, как в зеркале, ловко повторил его движение. Фурман начал невольно приостанавливаться. Эти нелепые метания стали слишком похожи на игру…

Оба вильнули еще раз. Вокруг больше никого не было. Ночь. Когда между ними оставалось всего несколько метров, встречный слегка пригнулся и с какой-то подчеркнуто театральной угрозой расставил ловящие руки с жадно растопыренными пальцами. Фурмана захлестнул ужас, ноги подогнулись, он чуть не упал. Чего ему надо?.. На чужом бледном лице не было и следа улыбки: оно казалось по-охотничьи серьезным и сосредоточенным.

Все ближние окна в длинном доме справа за кустами были уже темны. Желание завопить тут же смущенно застревало в горле: а что, собственно, такого произошло, чтобы всех тревожить?.. Повернуться спиной и убегать? А если ЭТОТ погонится? Сколько еще выдержат усталые напуганные ноги? И куда? – Он же наверняка местный и знает все дворы… Это будут страшные, безнадежные прятки… На Фурмана повеяло могильной сыростью.

О-о-о… – простонал он про себя, мечтая превратиться в какую-нибудь маленькую птичку, которая упорхнет с этого места, или хотя бы просто умереть – разом и навсегда.

Откуда-то сзади донеслось тихое урчание машины, и по обочине мягко запрыгал свет фар… Нет, если и было сейчас спасение, то только там, у метро, среди людей – любых людей, даже пьяных!!! В одно мгновение собравшись, Фурман кинулся на проезжую часть. На бледном лице страшного человека мелькнула растерянность. Новая «Волга»-такси, вздрогнув фарами от неожиданности, яростно засигналила – это было даже удачно: тот и не подумал бы сейчас погнаться! Кажется, он что-то крикнул: «эй!» или «стой!..» Фурман перебежал через дорогу перед тормознувшей машиной и вслепую запрыгал по твердым кочкам на той стороне, стремясь сразу уйти как можно дальше. Это было почти смешно: хотеть улететь – и вот так, подскакивая, липнуть к земле, словно в кошмарном сне…

Когда он оглянулся, машина уже уехала. Уменьшившийся темный человек стоял на обочине и в какой-то неопределенной задумчивости смотрел на Фурмана. – Неужели сейчас побежит сюда?.. Фурман тоскливо сжался…

Мужик зачем-то поднял руку, покрутил пальцем у виска и вопросительно покивал головой.

До Фурмана вдруг стало доходить… Еще готовый к любому продолжению, он нерешительно улыбнулся и тоже кивнул, как бы соглашаясь.

Мужик принял его ответ. Он с сожалением покачал головой, повернулся и пошел своей дорогой.

От облегчения и смеха Фурман чуть не уселся прямо на мерзлую землю!

Однако веселье вскоре покинуло его.

Он стоял посередине широченной разделительной полосы, больше похожей на пустырь. За соседними кочками чернела какая-то дорожка или тропинка. На тротуар Фурман решил пока не возвращаться – мало ли кто еще может там встретиться? Отсюда, по крайней мере, все видно… Выбравшись на дорожку, он побежал, но тут же понял, что не может, и пошел быстрым шагом.

Тротуары с обеих сторон были пусты.

С каждым шагом Фурмана охватывало все большее отчаяние и одиночество.

Он опять побежал.

– Господи, за что??? За что мне это опять?! – неожиданно для себя прохныкал-простонал он на ходу. Он так ужасно удивился, что это удивление его и доконало: он просто распался на части. В самом низу, в полутьме, спотыкаясь и подвертываясь, с механической быстротой ковыляли совершенно отупевшие ноги; верхние их концы неощутимо утопали в толстом, беспорядочно свисающем и влажном от пота коме одежды; из этого кома торчал грубый длинный стержень, на который были насажены полыхающие и разрывающиеся с равнодушным шумом легкие; в их жгучем пламени рождались голые сухие рыдания, с царапаньем вылетавшие через горловую трубку в безвольно отваливающийся рот, выпадая из него в виде бесстыжего хныканья: «ды шшто-о-о ж это со мной делается… черт! чччерт!!! ччче-о-орт… ммха-ама… мамочка… м-милая! гхде-е-е ты… нха кого ты меня остхавила…»; на самой макушке этого пьяно раскачивающегося сооружения, намертво вцепившись в разбухшие, точно воздушные шары, и почти невидящие глаза, сидел маленький неприятно пораженный всем происходящим безымянный беспомощный человечек – сидел ночью, один, в таком вот странном и ужасном месте…

Каким-то чудом его вынесло к метро, там протащило вперед, ко входу, потом назад, снова выбросило по ступенькам на улицу… «Вот он! Саша! Саша!» – закричали сзади несколько голосов.

Качнувшись, растерзанное и взмыленное слепо обернулось… – Это были они. Потерянные так безумно давно. Все. Даже Миша.

«Где же ты был?! Да на нем лица нет! Что с тобой, миленький?! Просто на себя не похож! Не молчи, скажи что-нибудь! Тебя кто-то обидел? Ты не можешь говорить?.. Что случилось?!» – взволнованно переговаривались голоса где-то совсем рядом. Спасен. Разные руки ободряюще поглаживали и похлопывали со всех сторон – его прежнее покинутое небольшое тело, в которое он сейчас медленно молча возвращался. Разжать челюсти ему удалось только спустя минуту-другую, поэтому поначалу на все вопросы он только кивал или мотал головой и улыбался. Первые слова, которые он произнес, раздвинув языком округлые камни во рту, были «до свиданья». Все обрадовались, что он наконец заговорил.

Все объяснилось просто: оказывается, к метро можно было идти еще одним путем, о котором он вообще не знал. Мише пришло в голову, что Фурман может пойти не той дорогой, но, кинувшись следом, он тоже с ним разминулся. Встретив всех у метро, Миша организовал «прочесывание местности». Они дошли до самого дома, вернулись к метро, походили туда-сюда, уже сильно тревожась, – и тут вдруг Миша увидел пропавшего…

Уже сидя в уголке в полупустом вагоне, Фурман хмуро и скованно признался маме, что когда он никого не нашел, то бежал по пустырю и плакал. «Даже звал тебя: мамочка, мамочка». Это было стыдное признание – он ведь был уже слишком большим, – и мама, жалея, обняла его.

– Ладно, слава богу, все кончилось благополучно. Можно теперь об этом забыть! – сердито подвел итог папа. – Но больше ты так, пожалуйста, не делай!

Лицо у него было красным – наверное, он тоже сильно перенервничал… Но Фурман сорвался и заорал со злыми слезами: «КАК – НЕ ДЕЛАЙ?! Что он мне говорит?! Вы с ума сошли, что ли?..»

Послесловие

Читая Фурмана, трудно отделаться от мысли, что ты находишься на какой-то странной грани опасного и прекрасного. Опасного – потому что нет ничего опасней, чем признаваться в самых первых детских «грехах», в том первом горячем, обжигающем стыде, который сопровождает любого ребенка при столкновении с реальностью, ведь она все время тычет в тебя длинным жестким пальцем и говорит: «нельзя», нельзя». Признаться в них – самому себе, другому человеку, и наконец, невидимому читателю, – значит открыть свою душу окружающему миру с такой мерой полноты и доверия, какую могут позволить себе лишь очень глубокие и сильные натуры.

Опасного – потому что нет ничего опасней, чем задумать такую книгу, длиною в целую жизнь, и шаг за шагом, движение за движением, подробность за подеробностью описывать эти столкновения нежной ткани человеческого характера – с тем, что превращает его из семечка в стебель, из голой материи в образ, из мальчика в мужчину. Не признавая при этом никаких ограничений, никаких табу, никаких запретов – ни на реальные имена и фамилии своих друзей, ни на степень откровенности, ни на семейные тайны.

Опасного – потому что наше жесткое время считает такую откровенность и такую степень доверия к миру – слабостью и издержками «психологии».

…А на самом деле, как я думаю, только эта позиция и дает человеку силы жить. Позиция любви к миру как к целостной системе позиция честного и незаинтересованного свидетеля.

Ведь все мы – вроде бы никакие не герои, а именно свидетели. Но…

Но на этой грани «опасного» таится и бездна прекрасных черт, и увлекающих нас в водоворот человеческих чувств, желаний, страстей – деталей, или даже не деталей – а именно поворотов нашего бытия.

В прозе Фурмана каждая сцена превращает человеческое бытие – в эпос. И когда маленький мальчик с Мещанской улицы, еврейский мальчик из старой Москвы читает 7 ноября дурное стихотворение про зайчика – на швейной фабрике перед усталыми русскими женщинами, – это эпос. И когда он рассказывает о первой своей любимой, как поцелуй на морозе, от которого больно губам, становится символом их разделенности, вечного конфликта сбывшегося и несбывшегося, – это тоже эпос.

И когда старший брат пишет младшему горячие, удивительные письма о коммунизме, и о «советском мещанстве», и о том, как идти вперед, несмотря на всю «опасность», сквозь которую проходит человеческая душа, – и это тоже эпос.

Я всегда знал, что любой человек – герой эпоса. Каждый должен совершать подвиги. Громоздить камни напрасного душевного труда на гору Сизиф, добывать огонь любви, переживать мучительные боли в сердце… Читая книгу Фурмана, страницу за страницей, я добавил к своему знанию – объем. В этом объеме – и вера, и полнота физического ощущения, и какое-то понимание, и вообще все. Все, за что можно «зацепиться» в этом мире.

Кстати, очень важно, что в свою как бы документальную прозу, («как бы» – потому что любая, даже мельчайшая деталь в ней не выдумана, а взята из своего собственного опыта, включая, как я уже сказал, названия, даты, хронометраж реального времени, географию, описание любого кусочка пространства, любого запаха, цвета и вкуса), Фурман не побоялся вставить еще и документы. Это письма и дневники. Письма – и свои, и чужие. В них настолько полно выражена грядущая судьба нашего поколения, рожденного между первым спутником и полетом Гагарина, что иногда у меня дух захватывало, когда я читал их. Все это подлинная правда о нас. До последней запятой – правда.

Книга настолько бесстрашная в описании своих собственных ошибок и слабостей, что из нее вырастает образ ну просто какого-то самурая наших дней, который не побоялся прожить жизнь ради того, чтобы сказать о ней правду. Правду, обращенную, конечно, не совсем к нам – а к тому началу, к тому Отцу, который это существование создал.

Конечно, в этой книге сильную роль играет площадка (как в любом античном театре, где на сцене появляется истинный герой). Эта площадка – одновременно и пространство, и время. Тут загадочная, полная мистики Москва 60-х и 70-х годов (потом появятся еще и 80-е, туда автор пока не добрался), потом поездки на дачу, в Петрозаводск, в гости к любимой девушке, бегство от социума, (школы и армии), в психушку и в одиночество, потом символическое обретение друзей, то есть братьев и сестер по духу и по призванию, потом разочарования и победы на пути познания плодов человеческой жизни – как упоительно-прекрасных, так и безобразных.

Читатель, подготовленный к такому чтению всей современной прозой, от Томаса Манна до какого-нибудь модного нобелевского номинанта Филиппа Рота, конечно, не спросит автора о том, чем же все кончится. Он заранее будет понимать, что сюжетом является поиск ответа на простой вопрос – а выживет ли герой? Сможет ли он победить жизнь? Но ответа придется ждать долго, ведь уже написаны два тома, а третий только складывается.

И вот что еще хотелось бы тут сказать, в кратком моем предисловии к этой книге.

Писатель Александр Фурман живет и работает в Москве. В этой простой фразе, привычной для меня, с давних пор таится так много смысла, что в данном случае каждое слово придется расшифровывать отдельно. Про Москву я уже сказал. Про «работает и живет» вроде тоже. Осталось расшифровать слово «писатель».

Когда мы вместе, как представители одного поколения, вступали на этот путь, это слово звучало иначе, чем звучит сейчас. Тогда так назывались абсолютно легендарные люди, чьи имена и биографии знал весь мир. Или же, с другой стороны, – это были отверженные советским обществом личности, за которыми следили платные агенты, которых не любил жиреющий и дряхлеющий пантеон ЦК, высланные из страны, оболганные газетами и журналами, исключенные из всех советских организаций (а именно они, и только они, давали «писателю» право на существование). Мы тогда точно знали, что «написать книжку» и издать ее – этого мало, чтобы стать «писателем». Нужно написать ТАКУЮ вещь, чтобы ее нельзя было официально напечатать «при советской власти», и в то же время такую, чтобы ее можно было «поставить в ряд» с этими огненными письменами этих огненных людей.

И вот сейчас… сейчас, когда это занятие рассматривается лишь как принадлежность к профессиональному клубу профессионально пишущих людей, и это в лучшем случае, ведь пишут все, Интернет открыл двери в сетевую литературу любым персонажам и вознес на вершины успеха тех, кто никогда об этом поприще и не мечтал, – при слове «писатель» ни о чем другом речь не идет, кроме как о тиражах, продажах, гонорарах, «посещениях» на сайте, словом, о цифрах. И только о них. Литературные премии, кстати, измеряются в тех же самых цифрах, и сколь бы ни кичились учредители и эксперты своими лауреатами, их репутациями, в сущности, эти премии лишь усугубляют атмосферу той конкуренции цифр, душную и нелепую, сложившуюся сейчас в нашей литературе и очень мешающую читателям и писателям.

Но я не спорю с ситуацией, ведь все растет, все изменяется, всему свое время.

Но как же бьется мое сердце, как захватывает мой дух, когда я открываю и читаю книгу человека, который по-прежнему пишет эту книгу. Пишет всю свою жизнь. Пишет огненными письменами. Пишет, чтобы встать в ряд этих огненных людей. И никогда не думает о цифрах.

Это не просто радует меня.

Это меня двигает куда-то вверх. Где все опасно и все прекрасно.

Борис Минаев

Content

Александр Эдуардович Фурман
Книга Фурмана. История одного присутствия

Часть I Страна несходства

Мартовский снег

Засада

Натюрморт

Встреча

Больница

Мышка

Борьба

Красная площадь

Мир

Без семьи

«Чего уставился?!»

Горячий хвостик (трудно быть человеком)

«Бабка-тряпка»

Кортик

Экскаватор

Маленький лицемер

«Куба, любовь моя!»

«Бала-бала»

Рисунок на черной бумаге

На фабрике зайчиком

На «мертвый час»

Карантин

Беркин

Непередаваемое

Бублики на асфальте

Покровские джинны

Прощай, победитель

Курортник

Преступления и наказания

«Майор вихрь»

Борьба за огонь (доказательства и опровержения)

Три неприятных приключения

Бездомность

Зазор

«Пепел и алмаз»

Годовщина революции

Раздавленная машинка

Послесловие