Пауэлл Джонатан

Новый Макиавелли

Предисловие

Для начала я бы хотел прояснить, чем настоящая книга не является. Во-первых, она не является очередными мемуарами о годах правления Тони Блэра — мемуаров и без моего скромного труда хватает. Она не является научным трактатом о Никколо Макиавелли; таких трактатов недостаточно, но я не намерен становиться автором одного из них. Настоящая книга не является изложением взглядов историка на эпоху Тони Блэра — прошло еще недостаточно времени для каких бы то ни было выводов.

Берясь за эту книгу, я ставил перед собой три задачи. Во-первых, я хотел проверить, а так ли актуальны принципы Макиавелли в условиях современной политики, как в ту эпоху, когда они были доверены бумаге? Во-вторых, я пытался преподать будущим политическим лидерам несколько практических уроков, основанных на опыте, полученном мной в процессе работы на Даунинг-стрит, 10[1]. Наконец, в книге представлен целый ряд обобщений, проиллюстрированных посредством эпизодов, коим я был свидетелем во время правления Тони Блэра; обобщения стали возможны также благодаря моей осведомленности о делах других правительственных кабинетов Британии и США. Я следую примеру Макиавелли, иллюстрировавшего свой труд историями из жизни современных ему флорентийских правителей. Данные эпизоды, или анекдоты, пожалуй, пригодятся будущим историкам в качестве сырья; набор их ни в коем случае не является историческим трактатом за моим авторством.

Я понимаю, насколько самонадеянно было бы сравнивать себя с Макиавелли. Макиавелли был гений; я таковым не являюсь. Труды Макиавелли пережили века; моим трудам вряд ли светит подобная судьба. Опрометчиво также пытаться реабилитировать мировоззрение Макиавелли, если учесть, насколько глубоко укоренился в нашей культуре его карикатурный образ. Один только факт, что я взялся писать о Макиавелли, даст моим оппонентам основания утверждать, что правительство Блэра с самого начала отличалось беспринципностью, вследствие чего только логично будет снабдить меня ярлыком «макиавеллист», что, конечно, вызовет улыбку моих бывших коллег по Даунинг-стрит, 10. Возможно, меня обвинят в том, что я злоупотреблял оптимизмом в пользу логики; что, словно вольтеровский Кандид, в простоте своей не мог удержаться от неуклюжих вопросов и правдивых тирад, к месту и не к месту. Однако я не слишком обеспокоен перспективой подобной критики, ведь она лишь явит невежество критикующих относительно личности самого Макиавелли, его взглядов, а также действий правительства Тони Блэра. Кроме того, стоит рискнуть репутацией — ведь мне претит, что мифы никем не оспариваются, в то время как британская политика остро нуждается в ударной дозе реализма и честности.

Впрочем, если кто-либо из моих читателей решит, что политика сводится к маневрированию и манипуляциям, я забеспокоюсь. Нет, уважаемые читатели, политика к этому не сводится. Я тридцать лет нахожусь на государственной службе, и в настоящий момент мои взгляды на способность правительства что-либо менять более оптимистичны, нежели в те времена, когда я только начинал карьеру государственного чиновника. Политика прежде всего оперирует такими категориями, как идеализм, общечеловеческие ценности и идеи. Ваш покорный слуга на эти важные аспекты не замахивается. Он удовлетворяется анализом искусства управления и механизмов власти и не ставит перед собой задачу объяснить, с чего бы это политическому лидеру захотелось власти или что он станет делать с властью, если таковой добьется. Написать данную книгу стоило уже для того, чтобы подчеркнуть один важный момент, а именно: идеалисты и оптимисты, приходящие к власти, понимают, как использовать власть с целью изменить страну в лучшую сторону.

Моя книга основана на макиавеллиевских трактатах «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия». В библиографии указаны издания, которыми я пользовался, а также перечислены другие книги — как труды самого Макиавелли, так и работы о нем. Я также задействовал свои дневники, которые вел с 1997 по 2007 год. Надо сказать, что с четырнадцати лет я с переменным успехом веду дневник; никогда и не думая дневник публиковать, я рассматривал его лишь как средство зафиксировать свои мысли и выпустить пар. Однако дневник оказался настоящим кладезем анекдотов, которые весьма пригодились для этой книги. В 1995 году мне в руки попались первые страницы рукописного дневника, начатого Тони Блэром, когда он стал лидером оппозиции. Блэр поверял свои мысли бумаге, сидя в кабинете родного дома в лондонском районе Ислингтон. Очень жаль, что вскоре он бросил записи, — иначе мы получили бы яркий, наглядный отчет о жизни премьер-министра из первых рук. Впрочем, вряд ли у премьер-министров хватает времени и на занятия изящной словесностью, и на управление государством.

Любой дневник, увы, предлагает единственную точку зрения на то или иное событие — точку зрения автора; обзор получается однобокий. Что ж, никто не обещал широкого, многостороннего освещения реалий в данной книге — здесь изложены только мои соображения. Скажу больше: любой дневник по определению не Священное Писание — в нем попадаются ошибки. Готовя телепрограмму об урегулировании отношений с Северной Ирландией, я обнаружил, что человеку свойственно ошибаться даже в очевидных вещах, причем ошибаться глубоко и безнадежно. В дневнике я, в частности, назвал зеленую зону монастыря Клонард, что в Западном Белфасте, кладбищем, где хоронят монахов (в Клонардском монастыре я имел интереснейший разговор с Джерри Адамсом[2]). Каково же было мое смущение, когда в следующий свой приезд, со съемочной группой, я не обнаружил могил. Зеленая зона оказалась садом — и ничем больше.

Впрочем, если дневники порой и неточны, у них все же имеется крупное преимущество перед воспоминаниями — за ними не водится греха ретроспекции. Дневники дают точный отчет о восприятии конкретных событий в конкретный момент времени. Книги о политике в основном пишутся, чтобы оправдать те или иные действия (или бездействие). С честным дневником этот номер не пройдет. Дневник безо всяких компромиссов повествует о глупых поступках и ошибках.

Поскольку я не намерен публиковать дневник в чистом виде, нет смысла и ссылаться на определенные записи, а значит, не ищите в данной книге подстрочных примечаний. Закавыченные пассажи взяты из дневников (например, это относится к тирадам Гордона Брауна в адрес Тони Блэра, каковые тирады Блэр передавал мне непосредственно после встреч с Брауном; не стоит приравнивать их к стенограммам бесед).

Настоящая книга — вторая в серии из трех книг о годах правления Тони Блэра. Первая называется «Великая ненависть на малой территории: урегулирование отношений с Северной Ирландией». Третья книга планируется как оправдание либеральной интервенции и отчет о внешней и оборонной политике под руководством Тони Блэра. Логично, что в данной книге не затрагиваются проблемы Северной Ирландии и внешней оборонной политики. Понимаю: меня будут критиковать за то, что не написал подробно об Ираке; могу только посоветовать дождаться третьей книги.

В заключение хочу поблагодарить Уилла Салкина, сотрудника издательского дома «Бодли хед», и Наташу Фэйруэзер, моего агента, — без них эта книга никогда не увидела бы свет. Я глубоко признателен моему редактору Дэвиду Милнеру, превратившему исторгнутый мною набор фраз в нечто удобоваримое.

Также я благодарен Тони Блэру за то, что он предоставил мне привилегию работать на Даунинг-стрит, 10, и за то, что терпел меня столь долго (я временами просто невыносим). Хочу отдать должное всем моим коллегам по Даунинг-стрит, всем, с кем я работал в правительстве, всем государственным чиновникам, политикам и вспомогательному персоналу — большую часть этих людей я не смутил упоминанием в настоящей книге, даром что они играли главные роли.

Доктор Джон Адамсон, доктор Лесли Митчелл, профессор Энтони Кинг и мой сын Чарльз Пауэлл любезно прочитывали целые главы — я благодарен им за бесценные советы. Все ошибки, разумеется, полностью на моей совести.

Еще хочется сказать спасибо моему ассистенту, многострадальной Дебби Эйлс, за помощь и заботу обо мне, а также моим коллегам Томасу Каплану, Али Эрфану и Аамеру Сарфразу за понимание и толерантность.

Отдельное спасибо моей жене Саре и детям Джону, Чарли, Джекке и Роа — за поддержку и любовь, которую они мне дарили, пока я работал в правительстве и писал эту книгу. Поверьте, дорогие, моя благодарность такова, что я не умею выразить ее (и не всегда стараюсь это сделать).

Вступление.

В защиту Макиавелли

Произведения Никколо Макиавелли зачастую понимают неправильно. Еще при жизни этого выдающегося человека взгляды его были извращены, а вскоре после смерти словцо «макиавеллист» сделалось оскорбительным. В действительности же Никколо Макиавелли вовсе не был создателем «макиавеллизма». Он родился во Флоренции, в семье адвоката, в эпоху правления Медичи; в 1498 году стал секретарем второй канцелярии Республики, позднее — секретарем Комиссии Десяти, ведавшей военными делами. Эти два органа управления играли ведущую роль в Республике с тех пор, как Медичи были изгнаны, а монах-радикал Савонарола казнен. В течение четырнадцати лет Макиавелли исполнял функции государственного чиновника и дипломата, занимался администрированием, политическими и военными делами. В те времена Флоренция была центром европейского Возрождения; Макиавелли общался с такими титанами эпохи, как Микеланджело и Леонардо да Винчи, а в ходе дипломатических поручений встречался с великими правителями, в том числе с королем Франции Людовиком XII, с императором Священной Римской империи Максимилианом и с Цезарем Борджиа, сыном Папы Александра VI; Макиавелли наблюдал взлеты и падения этих великих людей. Львиная доля службы Макиавелли прошла под началом пожизненного гонфалоньера (первого министра) Пьеро Содерини; впрочем, из поздних записей Макиавелли ясно, что сей государственный муж не пользовался его уважением, ибо был весьма нерешителен, вследствие чего многие дипломатические миссии Макиавелли провалились Макиавелли потерял должность в 1512 году, когда Медичи при помощи папства вернули себе былую власть» Макиавелли подвергся своего рода внутреннему политическому изгнанию. Теперь он лишь изредка проводил переговоры для флорентийских бизнесменов, желавших заключить сделки с соседними государствами, и наконец удалился в свое поместье в Сан-Кассиано, где стал работать над трактатом «Государь».

Иногда я тешусь проведением параллелей в судьбе Макиавелли и в моей судьбе, тем более занятных, что нас разделяет целых пять столетий. Я шестнадцать лет был государственным чиновником и дипломатом, причем эти годы пришлись на рубеж веков; я участвовал в переговорах от имени Британского правительства, в том числе в переговорах о возвращении Гонконга Китаю, и в подготовке Договора об объединении Германии, также известного как Договор «Два плюс четыре». Кроме того, на моем счету переговоры с Советским Союзом о контроле вооружений и правах человека. Я встречался с выдающимися политиками — от Рейгана и Тэтчер до Горбачева и Ельцина; имел возможность узнать их характеры и пронаблюдать их действия. В 1991 году меня отправили в Британское посольство в Вашингтон, где я общался с Биллом Клинтоном, фаворитом президентской гонки; Клинтона я помнил еще по Оксфорду. В качестве дипломата я присоединился к группе, сопровождавшей Клинтона в первом официальном визите в рамках предвыборной кампании в Нью-Гемпшир (тот же 1991 год). Мы поехали на микроавтобусе. В этой группе я оставался вплоть до окончательного триумфа в ноябре 1992 года. Насмотревшись на американскую политику, я решил завязать с дипломатией и заняться политикой британской; в частности, у меня было намерение стать членом Парламента от лейбористов. Я с болью наблюдал поражение Нила Киннока (телетрансляция, главный зал Британского посольства, май 1992-го). Стало ясно: если кто и способен вывести лейбористов в центр политических событий и вернуть им электорабельность, то это — Гордон Браун и Тони Блэр; на них и надо делать ставку. Летом того же года я вместе с Гордоном Брауном присутствовал на Демократической конвенции в Нью-Йорке; моя задача была — «присматривать» за Брауном.

Через шесть месяцев Гордон и Тони посетили Вашингтон, что дало мне возможность представить их команде Билла Клинтона, способствовавшей его победе на президентских выборах. С тех пор я не терял связи с Тони Блэром и немало удивился, когда после его избрания лидером лейбористов (1994) мне позвонил Питер Мандельсон и спросил, не желаю ли я работать на Тони. Я сказал, что желаю, ведь должность предлагали серьезную — глава администрации. Я был приглашен в Лондон на собеседование (правда, за авиабилет пришлось платить из собственного кармана) и имел с Тони весьма поверхностный разговор. Мы общались в пустом (во всех смыслах) кабинете лидера оппозиции Палаты общин. После чего я был отправлен в великолепную Палату лордов, где лицезрел устрашающего Дерри Ирвина — теневого лорда-канцлера, и уж он-то устроил мне почти допрос с пристрастием. Дерри сообщил, что моя речь слишком быстрая и потому трудна для восприятия «братьев», однако одобрил мою кандидатуру, и мне отдали предпочтение перед другими кандидатами — на мой взгляд, куда более подходящими. А я ведь едва знал Тони Блэра и не был вскормлен партией лейбористов. Дело в том, что Тони хотелось взять на должность не политического поденщика, но человека с опытом работы в правительстве, дабы продемонстрировать серьезность собственных намерений в получении квартиры № 10 на Даунинг-стрит. И вероятная неискушенность кандидата в политике лейбористов отнюдь не смущала его.

Через три года я стал главой администрации на Даунинг-стрит, 10; я занимал этот пост с мая 1997 по июнь 2007-го и лишился его с приходом Гордона Брауна. Иными словами, через полтысячелетие после Макиавелли я повторил его карьерную траекторию. Макиавелли также был центральной фигурой в правительстве, имел дело с администрированием и политикой, решал дипломатические и военные задачи. Когда мой «государь» получил отставку, я также отправился в своего рода внутреннее политическое изгнание, в каковом изгнании написал эту книгу.

Макиавеллиевского «Государя» я прочел еще студентом; на Даунинг-стрит, 10 я часто ощущал потребность в современном практическом руководстве, этаком учебнике о власти и способах ее удержания. Правда, о власти в Британии написано немало блестящих учебников; но авторы — от Энтони Сэмпсона до Вернона Богданора и Питера Хеннесси — рассказывают главным образом о том, как система должна действовать, а не о том, как она действует на практике. Мне же хотелось прочесть книгу, основанную на опыте моих предшественников; мне хотелось учиться на их триумфах и провалах. А книги такой не было.

Влияние трактата «Государь» на более позднее политическое мышление поистине велико, учитывая, что книга составляет меньше сотни страниц и была написана в короткий период с июля 1513 по январь 1514 года. С самого момента написания политические философы, а также правители, мнившие себя философами, либо подвергали «Государя» нападкам, либо превозносили до небес; единственное, что им не удавалось, — это игнорировать трактат Макиавелли. В 1605 году Фрэнсис Бэкон писал: «Мы весьма признательны Макиавелли и другим мыслителям, кои сообщают нам о деяниях людей, а не о том, что людям следовало бы содеять». Работа английского республиканца Джеймса Гаррингтона «Республика Океания» (1656) была вдохновлена Макиавелли. Прусский король Фридрих Великий в 1739 году сочинил «Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления». Отчасти сей труд преследовал цель убедить прусский народ в том, что сам Фридрих ничуть не похож на Макиавелли. Руссо называл «Государя» книгой республиканцев. Наполеону приписывают фразу: «“Государь” — это единственная достойная внимания книга»; говорят, Наполеон держал ее под подушкой. С точки зрения Гегеля, Макиавелли был гениальным человеком, провидевшим необходимость объединить хаотичную группу слабых княжеств в одно сильное государство. Историк Томас Маколей считал Макиавелли либералом-прагматиком. Карл Маркс пытался дать оценку идеям Макиавелли, а Фридрих Энгельс говорил о нем как о человеке, «свободном от мелких буржуазных предрассудков». Философ Бертран Рассел приклеил к «Государю» ярлык «пособие для гангстеров». Муссолини назвал его «vade-mecum[3] для государственных людей». Антонио Грамши, лидер итальянских коммунистов, которого Муссолини заключил в тюрьму, полагал, что в «Государе» предречен приход диктатуры пролетариата, и даже весьма смело назвал Макиавелли одним из предыдущих земных воплощений Владимира Ленина. Философ Исайя Берлин подчеркивал, как удивительно, что столь небольшая по объему и вроде бы предельно ясная книга имеет такое количество толкований. В эссе, написанном в 1972 году, Берлин насчитал более двадцати толкований, в которых Макиавелли снабжен самыми разными эпитетами — от «Антихриста» до «гуманиста».

Макиавелли, следовательно, не понят именно из-за своей оригинальности. Ему первому удалось выскользнуть из смирительной рубашки августинианского универсализма, которая связывала его предшественников; Макиавелли первым стал считать, что естественный миропорядок не учрежден Богом, а обусловлен неизменной человеческой природой. Макиавелли не оспаривал законов, которым подчинялись его предшественники, — он эти законы просто игнорировал. Он не был атеистом, но Бог и религия в его трудах существенны лишь постольку, поскольку являются инструментом социального контроля. Макиавелли — первый писатель, делавший ставку на власть и на способы ее использования и удержания в утилитарном, а не в утопическом ключе.

Не осталось свидетельств, что Макиавелли слышал о Мартине Лютере и Реформации, однако поистине поразителен следующий факт: он писал о «монашеской грызне» именно в этот период времени. Определенно его труды были сочтены опасными католической церковью и запрещены папой в 1559 году.

Особенно ошибаются относительно Макиавелли британцы — отчасти ошибки обусловлены манерой подачи его трудов в Британии. Очень возможно, что британские мыслители XVI века впервые узнали об его идеях не из трактата «Государь», а из работы Инносана Жентильи[4] против Макиавелли. Жентильи был гугенот в изгнании; «Государя» он подал в карикатурном виде — как прославление безнравственности. Само слово «макиавеллист» впервые появилось в английских словарях в 1569 году и имело следующее толкование: «особа, в управлении государством либо в иных аспектах практикующая двуличие». Термин так и остался в словарях, даром что историки и философы изредка предпринимали ненавязчивые попытки убедить людей взглянуть на идеи Макиавелли под другим углом. «Макиавелли» стал этаким театральным персонажем, символом расчетливого злодея или плута в пьесах Кристофера Марло и Уильяма Шекспира; само это имя ассоциировалось с интригами, кознями, манипулированием и беспринципностью. Даже сегодня, желая оскорбить политика или советника, политический обозреватель награждает соответствующую персону эпитетом «макиавеллист».

На самом деле единственная задача, которую ставил перед собой Макиавелли в трактате «Государь», — это дать правителю хороший совет, как получить в свое распоряжение государство и как удержать его. Макиавелли рассказывает о разных видах государств и самых эффективных способах управления ими. Он перечисляет качества, требуемые от государя, и советует, как укрепить власть. По выражению Исайи Берлина, Макиавелли верил, что существует такая вещь, как искусство управления, и что это искусство необходимо государю для достижения целей и для свершений. Трактат «Государь» пестрит полезными максимами, наставлениями, практическими рекомендациями, историческими параллелями и общими правилами, которые необходимо соблюдать государю. Вот эти правила: следует возбуждать страх, а не ненависть, ибо ненависть в конце концов уничтожит ненавидимого; жаловать и даровать следует самому, а черную работу перекладывать на других, чтобы на них сыпались и обвинения; благие дела, кои в любом случае правитель свершил бы, надобно преподносить как особые милости; если требуются крутые меры, не стоит их рекламировать, иначе враги уничтожат государя прежде, чем он уничтожит их; если необходимо учинить нечто неприятное и жестокое, да учинит государь сие в один прием, а не растягивает на несколько этапов; мудрый правитель должен обладать одновременно мужеством и хитростью; и т.п. Основной принцип Макиавелли без обиняков изложил в главе XV трактата «Государь»:

«Теперь остается рассмотреть, как государь должен вести себя по отношению к подданным и союзникам. Зная, что об этом писали многие, я опасаюсь, как бы меня не сочли самонадеянным за то, что, избрав тот же предмет, в толковании его я более всего расхожусь с другими. Но, имея намерение написать нечто полезное для людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной — в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал. Ибо расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру»[5].

Макиавелли до сих пор интересен именно благодаря неприкрытому реализму. Ведь даже сейчас мы весьма склонны жить мифами; однако, если попробовать управлять государством, опираясь на мифы, всем начинаниям гарантирован провал. Помню, на Даунинг-стрит меня ужасно раздражали мифы, распространяемые о кабинетском правлении[6] в сравнении с «диванным правлением», о предполагаемой нехватке парламентской ответственности и о роли искажения информации. Если верить в эти мифы и действовать согласно им, будущие правительства не выживут. Цель моей книги отчасти — «вколоть» дозу реализма и честности любителям поговорить о системе правления, «какой в действительности никто не знавал и не видывал».

Макиавелли упирает на человеческую природу; подобно Шекспиру, он говорит о вечных истинах и делает обобщения на основе наблюдений за своими современниками, каковые наблюдения запараллеливает с примерами из далекого прошлого. Позволю себе вновь процитировать Исайю Берлина: по мнению Макиавелли, «лучший способ получить информацию — внимательно наблюдать действительность и подбирать, пусть по крохам, мудрость, накопленную наблюдателями прошлых веков, особенно же — античного мира».

Макиавелли применял эмпирический подход; ему нравилось делать обобщения, исходя из своего читательского и личного опыта. Он вывел универсальный закон удержания власти и старался доказать его на примерах из итальянской жизни XV—XVI веков или из классиков античности. Его книга полна занятных историй о событиях, свидетелем которых он был или о которых узнал из первых рук; он умел приводить примеры к месту. Своему другу Франческо Веттори он писал: «Всякому, кто прочтет мой труд, будет ясно, что в течение пятнадцати лет, что я занимался темой государства, я не терял времени даром и не валял дурака». Макиавелли считал, что опыт позволяет ему проникнуть в глубины человеческой натуры и понять, каким образом натура влияет на лиц, облеченных властью, и на тех, кто власти подчиняется. А вот признание Джованни Баттисте Содерини, племяннику гонфалоньера: «Судьба явила мне столь многие и столь разнообразные впечатления, что я редко теперь удивляюсь и редко признаю, что не смаковал — в процессе ли чтения или наблюдений — как сами человеческие поступки, так и способы их содеяния». Макиавелли бывал достаточно опрометчив, чтобы пересказывать третьим лицам анекдоты из своей государственной службы. Например, он цитирует отца Луку, духовника императора Максимилиана, человека прямого и скорого на критику своего государя; уж конечно, отец Лука никак не ожидал, что его критические замечания появятся в печатном виде.

Римская республика и историки, писавшие о ней, вызывали особенный восторг Макиавелли; они стали темой «Рассуждений о первой декаде Тита Ливия». Макиавелли полагал, что из прошлого можно извлечь важные уроки: «кто желает предсказывать будущее, должен учитывать прошлое, ибо все человеческие деяния сходны, пусть и свершены в разные эпохи». В письме о трактате «Государь» Макиавелли говорит о себе: «я ступил в царские палаты прошлых веков, дабы вопросить владык об их деяниях и донести до современников их ответы». История дает ключ к пониманию настоящего и будущего: «если сравнить настоящее с отдаленным прошлым, сразу видно, что все государства и все народы были одержимы теми же самыми желаниями и теми же самыми страстями, что и мы. Таким образом, усердное изучение прошлого позволяет провидеть будущее любого государства и в случае надобности применить те же средства, что применяли древние; или, буде таковых не найдется, изобрести новые, руководствуясь сходностью событий. Однако поскольку правители не придают должного значения такому изучению, поскольку прочитанное остается непонятым, а если суть и понятна, то практического применения ей все же нет, правители во все времена испытывают одинаковые трудности».

Макиавелли посвятил «Государя» новому правителю Флоренции — Лоренцо Медичи, внуку Лоренцо Великолепного. Предисловие к сему труду отдает тщательно продуманным (и окупившим себя) самоуничижением: «Я же, вознамерившись засвидетельствовать мою преданность Вашей светлости, не нашел среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших. Положив много времени и усердия на обдумывание того, что я успел узнать, я заключил свои размышления в небольшом труде, который посылаю в дар Вашей Светлости».

Реализм Макиавелли стоил ему репутации: игнорирование им традиционного пиетета снискало ему славу человека безнравственного. Макиавелли отнюдь не считал, что в управлении государством надлежит придерживаться норм морали — ведь люди по природе своей дурны. Мудрый государь просто не должен зацикливаться на благочестивом поведении, ибо тот, кто желает «исповедовать добро во всех случаях жизни», «неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности»[7]. Задолго до Томаса Гоббса Макиавелли высказывает гоббсовские взгляды на человеческую природу и советует государям учиться играть на слабостях и дурных чертах изначально дурных людей, дабы оставаться у власти: «люди столь глупы, что живут лишь сиюминутными нуждами, а значит, всякий, кто захочет обмануть их, без труда отыщет достаточно доверчивых простофиль». Лишь придерживаясь такой точки зрения, можно было восхищаться Чезаре Борджиа — а Макиавелли восхищался этим кровожадным, изворотливым правителем Романьи. В основе восхищения лежало отличие Чезаре Борджиа от старого благодетеля Макиавелли — Содерини; ибо Чезаре был коварен, безнравственен и достаточно умен, чтобы играть на человеческих слабостях с целью оставаться правителем и приумножать свои владения.

На основании отношения Макиавелли к Чезаре Борджиа многие комментаторы делают вывод о безнравственности самого Макиавелли. Но даже его противники признают: Макиавелли никогда не называл зло добром, и наоборот; не подстрекал напрямую государей к дурным поступкам. Мудрому государю, по Макиавелли, «не пристало отказываться творить добро, когда тому не мешают обстоятельства; однако мудрый государь должен и уметь, если надо, проявить жестокость или коварство». Цель оправдывает средства, а цель — стабильное государство, ибо лишь в таковом народ уважает законы и процветает. Общественная мораль отличается от личной. «Прописной истиной, — утверждает Макиавелли, — назову следующую: если деяние дурно, результат может оправдать его, а уж хороший результат оправдает что угодно». Макиавелли полагает, что несколько жестоких деяний порою лучше, нежели слабая государственная власть, а стало быть, «государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствуют беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица»[8].

В определенных ситуациях государю пристала беспощадность, особенно если он недавно пришел к власти, говорил Макиавелли; однако сам он не был ни циничным манипулятором, ни ярым защитником политики силы и неоправданной жестокости. Он четко видел цель своего труда. Жестокость может быть «применена хорошо... когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней» и когда «не имеет повторений в будущем»[9]. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли идет еще дальше: «Когда самая безопасность государства зависит от быстрого решения, нельзя допускать превалирования соображений справедливости либо несправедливости, гуманности либо жестокости и даже славы либо бесчестья. Все эти соображения следует отмести и задаться единственным вопросом: “Какой политический курс спасет стране жизнь и свободу?”».

Подобный подход шокировал современников Макиавелли и продолжает шокировать представителей новых поколений. Впрочем, отзывы на «Государя» весьма занимали автора, вопреки мнению, которое может сложиться у прочитавшего сей труд. Вопрос «Что знает о Макиавелли тот, кто ознакомился лишь с “Государем?”» вполне правомерен. «Государь» — произведение небольшое по объему и очень известное; «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» куда как длиннее и отнюдь не зачитаны до дыр. А ведь именно в «Рассуждениях» Макиавелли объясняет свои весьма жесткие взгляды на то, что такое хорошо и что такое плохо. Он превозносит республиканский строй по сравнению с монархическим; утверждает, что создать эффективное государство позволила «римская доблесть»; наконец, выражает уверенность в грядущем объединении Италии за целых три века до этого события.

И однако Макиавелли никак не назовешь беспристрастным наблюдателем, человеком без моральных убеждений. В «Государе» он пытается честно описывать окружающую действительность, а не рисовать картину мира, в котором ему хотелось бы жить. Вовсе не Макиавелли развратил правителей Европы и высшее духовенство. Макиавелли просто честно зафиксировал на бумаге примеры коррупции и дал государям несколько советов по выживанию в этом далеком от идеала мире. Исайя Берлин подытоживает: «Человек должен выбирать... либо спасай собственную душу, либо ищи, создавай, правь великим и славным государством; и то и другое вместе, как правило, невозможно». Исходя из собственного опыта добавлю: политические лидеры то и дело сталкиваются с проблемой выбора меньшего из двух зол. Не скажу, что добро никогда не фигурирует в качестве альтернативы, однако упорное следование его идеалам обыкновенно приводит политического лидера к краху.

Конечно, многое из описанного в «Государе» уже неактуально. Например, глава о том, что эффективнее — использовать для защиты государства кондотьеров (наемников) или собственные войска; эта тема задевала Макиавелли за живое, ведь он служил во флорентийской армии. Для нынешних же лидеров советы насчет наемников не представляют практической ценности, равно как и глава об осаде крепостей. Сегодняшнее общество и политика сталкиваются с куда более серьезными проблемами. Вдобавок, подобно всем кратким руководствам, «Государь» далек от совершенства. Местами Макиавелли сам себе противоречит; как и Библию, его труды нужно цитировать выборочно; цитата в отрыве от контекста может иллюстрировать любую точку зрения, на вкус цитирующего.

Однако довольно и причин, по которым «Государя» до сих пор читают; к таковым относится превосходное освещение макиавеллиевской эпохи, радикализм автора и живость подачи материала. Трактат производит впечатление современного произведения. В посвящении Макиавелли пишет: «Я не заботился ни о красоте слога, ни о пышности и звучности слов... ибо желал, чтобы труд мой либо остался в безвестности, либо получил признание единственно за необычность и важность предмета». «Государь» — произведение черно-белое; редко когда мелькнет оттенок серого. В «Рассуждениях» Макиавелли пишет о римлянах: «Они всегда избегали половинчатых мер, предпочитая крайние»; также поступает и он сам. Он считал, что Флоренция ошибочно избрала via media[10] в случае восстания в Ареццо (1502), напрасно проявила снисходительность. По мнению Макиавелли, следовало камня на камне не оставить, лишь бы предотвратить будущие проблемы, однако отцы города не хотели подобных действий, ибо не считали их достойными и благородными. Макиавелли не мог принять «аргументов, основанных на видимости, а не на истине». С его точки зрения, «могущественный город, привыкший к свободной жизни, следует либо разрушить, либо обласкать. Всякое другое решение государя не принесет пользы. При любом раскладе нельзя выбирать средний путь». Франческо Гвиччардини критиковал своего друга Макиавелли «как писателя, который находит постоянное удовольствие в экстраординарных и жестоких мерах». Но в том-то и дело: Макиавелли старался казаться бескомпромиссным, радикально настроенным.

Он не верил, что можно полностью отмести свободную волю; отнюдь не придерживался детерминистских взглядов; был утилитаристом и прагматиком — даром что категории «Фортуны» в его трудах отведена изрядная роль. В посвящении к «Рассуждениям» Макиавелли сомневается, что людям следовало бы «восхищаться теми, кто знает, как управлять государством, а не теми, кто не знает, хотя на деле управляет». Для Макиавелли не стоял вопрос «правильно — неправильно»; вопрос был сформулирован иначе — «работает — не работает». Вот почему «Государь» до сих пор вызывает интерес, представляется важным произведением и остается, несмотря на нелицеприятное мнение автора о человеческой природе, лучшим на сегодняшний день практическим руководством по удержанию власти.

В настоящей книге я задаюсь вопросом, годится ли макиавеллиевская мораль крутых мер для современной политики. Я применял макиавеллиевские максимы к правлению Тони Блэра, исходя из опыта работы с ним, а также к администрации Клинтона и Буша — исходя из личного знакомства с ее представителями. Мир изрядно изменился за пять столетий, что прошли со времен Макиавелли, однако очень многие качества правителей и методы управления остаются прежними — к добру ли, к худу ли, пока неясно. Вдобавок Макиавелли был совершенно прав, говоря об опасности управления государством с опорой на миф, а не на реальность. Современному правителю нужно практическое пособие, которое поможет отличить миф от реальности и научит удерживать власть, используя опыт предшественников. Наряду с попытками доказать правильность макиавеллиевских обобщений по сравнению с новыми методами управления государством я также ставил цель извлечь некоторые уроки из собственного опыта, каковой опыт, надеюсь, пригодится политическим лидерам будущего. Уроки эти касаются заодно и лиц, желающих преуспеть в бизнесе, спорте, военном деле и прочих сферах.

Я сделал акцент на вопросе «как», быть может, в ущерб вопросам «что» и «почему». Суть политики и политической идеологии, разумеется, этим вопросом не исчерпывается, однако есть еще и искусство управления, и оно-то заслуживает куда более пристального внимания, нежели получило с моей стороны. Я ведь учитывал только, по определению Уолтера Бэджета[11], «эффективные аспекты» конституционного строя, но не «выпуклости» вроде монархии. Я также старался делать это в легкой, юмористической манере, скорее в стиле сериала «Да, господин премьер-министр» или превосходной книги Джеральда Кауфмана «Как быть министром», нежели в стиле традиционного практического пособия. В этом нелегком деле я руководствовался пассажем из посвящения к «Государю»: «Я желал бы также, чтобы не сочли дерзостью то, что человек низкого и ничтожного звания берется обсуждать и направлять действия государей. Как художнику, когда он рисует пейзаж, надо спуститься в долину, чтобы охватить взглядом холмы и горы, и подняться в гору, чтобы охватить взглядом долину, так и здесь: чтобы постигнуть сущность народа, надо быть государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать к народу». Тони Блэр, без сомнения, постиг сущность народа. Я же поставил себе цель постигнуть природу государей.

Глава первая. «О государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

Приход к власти

В ворота на Даунинг-стрит я проскользнул почти незамеченным; миновал возбужденную толпу, в которой многие с энтузиазмом размахивали миниатюрными британскими флагами. Это было 2 мая 1997 года. Тони и Шери Блэр остановились в десяти ярдах позади меня, жали руки своим сторонникам и обменивались с ними дружескими поцелуями. Алистер Кэмпбелл ненавязчиво следил за тем, чтобы картинка оставалась в категории прелестных. День был солнечный, все праздновали нашу победу, но я-то знал: стоит закрыть за собой знаменитую парадную дверь и миновать два ряда аплодирующих госслужащих — и рычаги правления идентифицировать будет куда сложнее, чем было выиграть избирательную кампанию. Я получил должность главы администрации премьер-министра; первые шаги к власти были предприняты более года назад, и не без меня.

В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли повторяет старую истину: находясь на рыночной площади, человек придерживается одного мнения, попавши во дворец — другого. Будучи вознесен на высокий пост, поясняет Макиавелли, человек начинает «видеть вещи яснее, и вскоре ему открываются причины беспорядка, опасности, могущие из них проистекать, а также сложности в их устранении. Уразумев, что виной всему обстоятельства, а не люди, можно быстро поменять как свое мнение, так и свою политику, ибо изучение ситуации в деталях устраняет превратное о ней понятие, каковое вполне сходило, когда в расчет принимались лишь общие соображения». Точно так же и нам ситуация видится по-иному, стоит только удалиться с рыночной площади во дворец.

У победоносного премьер-министра, впрочем, почти не было времени на акклиматизацию. Правительство требовалось сформировать за сорок восемь часов, речь королевы следовало доработать, ибо уже через десять дней она должна была быть в анналах. В Соединенном Королевстве самый короткий переходный период (если считать демократические государства). Если бы новый премьер-министр завоевал парламентское большинство, ему не дали бы даже толком выспаться — приступил бы к работе уже с утра (это вам не США, где у президента имеется целых три месяца на подбор кабинета и планирование первых ста дней).

К слову, мне доводилось бывать на Даунинг-стрит, 10 и раньше. Более полугода я тайно встречался с Алексом Алланом, личным секретарем Джона Мэйджора, и Робином Батлером, секретарем-мэйджоровского кабинета, с целью обсудить перспективы победы лейбористов на выборах. Однажды вечером Алекс даже организовал лично для меня экскурсию по домам номер 10, 11 и 12 на Даунинг-стрит (Джон Мэйджор и Кен Кларк — обитатель номера 11 — как-раз отлучились). Было в этом что-то от вуайеризма — бродить по запущенной квартире номер 11, занимающей заодно и пространство над номером 12, глазеть на приметы частной жизни семьи Кларк. Мне пришлось положить немало сил на оборудование квартиры для Тони Блэра и его семьи. Представители службы безопасности настоятельно советовали Блэрам покинуть дом в районе Ислингтон, да и сама Шери Блэр очень хотела, чтобы Тони имел возможность общаться с детьми по вечерам, а не являться домой, когда они уже спят. Квартира номер 10 на четвертом этаже, которую традиционно занимают премьер-министры (в частности, там жили Маргарет Тэтчер и Джон Мэйджор), оказалась слишком мала для семьи с тремя детьми. Квартира номер 11 просторнее, имеет три уровня и большой холл с балконом — в этом холле вполне поместится пианино для уроков музыки и все детские игрушки. Правда, на мой взгляд, номеру 11 недостает уюта, а кухня и вовсе похожа на ту, что была в доме моей бабушки; зато, думал я, Блэрам не будет тесно, а в мансарде можно оборудовать миниатюрный спортивный зал для Тони.

Однако чтобы закрепить за Блэрами именно номер 11, пришлось переговорить с Гордоном Брауном, новым канцлером, и убедить его поселиться в номер 10, вместо премьер-министра. Браун дал согласие, но в первые годы правления Блэра игнорировал служебное жилье, предпочитая собственную квартиру поблизости от Вестминстерского дворца. Через год, поскольку Браун все равно не появлялся в служебной квартире, мы попытались отвести пару комнат под кабинеты — но встретили решительный отказ. В 2000 году пришлось прихватить дополнительную спальню для новорожденного Лео Блэра, но при условии Гордона Брауна: спальню ему вернут, как только старший сын Блэров, Юэн, поступит в университет и съедет. Браун даже настоял на письменном оформлении этого соглашения.

Приходилось решать вопросы не только жилищные — на мне было и распределение кабинетов. Одно из первых правил управления страной: уют и комфорт — ничто, территориальная близость к власти — всё. В Белом доме старшие служащие скорее поселятся в посудных шкафах Западного крыла, чем вольготно расположатся в Старом офисном здании в сотне ярдов от президента, ибо знают: близость к президенту есть ключ к влиянию. Например, Джордж Стефанопулос, директор по коммуникациям в администрации Билла Клинтона и один из его ближайших помощников, ютился в крохотной комнатке, примыкающей к президентской личной столовой, сразу за Овальным залом. У него на столе стоял телеэкран, где было видно, в какой именно комнате находится президент. Клинтон же мог попасть к Стефанопулосу, шмыгнув в коридорчик, позднее ставший печально известным стараниями Моники Левински.

Таким образом, я понимал: между сотрудниками администрации нового премьера неизбежна борьба за ближайшие к премьеру комнаты и моя задача — уладить дело еще до выборов, ведь после них выселить народ из занятых комнат возможно только посредством увольнения. Совет Безопасности ООН еще в 1944 году определил: единственное время, подходящее для принятия решения, — это когда все лежат ножками кверху, а значит, не способны сопротивляться. С тех пор эту аксиому никто не оспаривал. Мудрость же данного наблюдения в полной мере открылась мне в 1998 году, когда в связи с кадровыми перестановками я был вынужден переселить трех членов правительства из самых котирующихся кабинетов на первом этаже. После нескольких недель переговоров мне удалось все утрясти, и я написал в дневнике: «Урегулировать обстановку в трех кабинетах на Даунинг-стрит, 10 было куда труднее, чем урегулировать обстановку в Северной Ирландии».

Первым делом предстояло решить, где обоснуется сам премьер-министр. Джон Мэйджор и Джим Каллаган работали в секретариате Кабинета министров за огромным столом в форме гроба, но Тони Блэра я лично в этом интерьере представить не мог. Я знал, что Тони любит проводить совещания в более интимной обстановке, обычно — вообще не за столом, а на диване (из этой привычки растут ноги у абсурдного ярлыка «диванное правление»). Маргарет Тэтчер и Гарольд Уилсон работали на втором этаже в гостиной, к которой примыкает санузел, а окружают — несколько просторных помпезных помещений для официальных приемов; мне, однако, не хотелось, чтобы Тони находился на таком большом расстоянии от своих помощников. В конце концов я остановил выбор на миниатюрном кабинете сразу за Секретариатом; именно здесь обосновалась в свое время Марсия Фолкендер, сотрудница Гарольда Уилсона; именно это помещение ревностно придерживали для себя ее преемники на посту политического секретаря, независимо от того, какая именно партия была у власти. Я ошибся в выборе. Кабинет оказался слишком тесен, к нему не примыкало помещение, подходящее для «пересиживания» нежелательных посетителей. Вдобавок окна выходили на север, из-за чего в кабинете всегда было сумрачно.

В 1998 году мы решили переместить Тони Блэра. Сначала хотели отвести ему Белую комнату на втором этаже (ей отдавал предпочтение Уинстон Черчилль); но Белая комната требовалась для приемов, да и вообще в качестве кабинета была бы слишком пафосной. В итоге Тони переехал в комнату, примыкающую к секретариату Кабинета министров, где до него десятилетиями, а может, и веками, обитали личные секретари и личные секретари по вопросам внешней политики. Это помещение было просторнее, светлее и среди преимуществ имело небольшой холл, где мы обыкновенно и сидели, готовые явиться по первому зову и преградить путь личностям, норовящим без приглашения попасть на деловую встречу. Кабинет стал «логовом» Тони Блэра; здесь он работал до конца своего премьерства. Обстановка сводилась к дивану, двум мягким креслам и письменному столу с компьютером. Компьютер появился после того, как Блэр учредил в Ньюкасле курсы по высоким технологиям для молодых безработных. Впрочем, сам он это чудо техники так и не освоил. Пять лет компьютер собирал пыль, пока я не распорядился убрать его из кабинета. Телефон прямой связи с Белым домом стоял на маленьком столике за письменным столом; там же находился телефон для уверенной связи с Москвой (который, на моей памяти, не работал). Имелись стулья с высокими спинками для помощников Блэра, присутствующих на заседаниях. В целом помещение было теснее, чем кабинет любого другого министра (например, кабинет министра иностранных дел вчетверо больше), а скромность обстановки отмечали буквально все приглашенные главы правительств.

Я сам работал в кабинете такого же размера, где было не повернуться из-за пяти письменных столов — за ними размещались основные помощники Тони. Ему нравилось, что нужного человека можно вызвать, просто выкрикнув его имя в приоткрытую дверь. В нашем кабинете всегда царил шум и теснота, у нас толпились министры и другие важные персоны, жаждущие попасть в «логово» Тони. Нечего было и мечтать сосредоточиться на работе или сделать конфиденциальный телефонный звонок. Убежденный одним другом из администрации Клинтона в том, как важно находиться рядом с боссом, ваш покорный слуга целых девять лет терпел подобные неудобства. Младших личных секретарей мы из этого кабинета сослали в комнаты над промежуточной лестничной площадкой, где они чувствовали себя как во Внешней Монголии. Затем пришлось разместить ближайших помощников Тони, в том числе Энджи Хантер, Дэвида Милибанда и Салли Морган, так, чтобы до них можно было докричаться. Алистер Кэмпбелл занял комнаты пресс-секретарей окнами на Даунинг-стрит; от репортеров его отделяли только ажурные занавески. Команду политиков мы распределили по комнатушкам второго и третьего этажей с окнами на улицу; пришлось даже переоборудовать под кабинет один из санузлов.

Как видите, Даунинг-стрит, 10 — здание в высшей степени скверно приспособленное для глав современного правительства. Посетитель сразу замечает две вещи: во-первых, что изнутри здание гораздо больше, чем кажется снаружи (потому что на самом деле это не один, а три дома), а во-вторых, что там очень тихо. А это обстоятельство обусловлено уже структурой «верх-низ». У дверей стоит швейцар в форме, прислуга подает чай — в общем, атмосфера скорее как в загородном особняке, нежели как в здании, где заседает правительство. Я ратовал за переезд с Даунинг-стрит в Конференц-центр королевы Елизаветы II, который принадлежит правительству, — он близко от Даунинг-стрит и не в пример удобнее для работы. Даунинг-стрит, 10, по моему мнению, следует превратить в музей. С этим предложением я вновь выступил весной 1998 года, но ходу мне не дали. Высокопоставленным лицам и министрам, пребывающим в Великобритании с визитами, очень нравится, когда их фотографируют в знаменитом дверном проеме; вдобавок курсировать между Конференц-центром и Даунинг-стрит отнюдь не безопасно для премьер-министра. Таким образом, в британской системе правления в очередной раз форма одержала победу над функциональностью.

Едва переступив порог Даунинг-стрит, 10, премьер понял главное: его власть на самом деле — иллюзия. Всякий оппозиционер убежден: стоит войти в заветную дверь — и начнешь созидать. Однако власть подобна горшку с золотом, которого никогда не оказывается на конце радуги. Вскоре после инаугурации Билл Клинтон обмолвился: дескать, в следующей жизни хочу быть человеком с реальной властью, вроде членов фокус-группы графства Макомб, штат Мичиган (Мичиган традиционно до последнего колеблется между консерваторами и либералами, а значит, может решить судьбу выборов). Премьер-министры также полагают, будто власть принадлежит кому-то со стороны — может, медиамагнатам, может, госслужащим-«мандаринам»[12], — и приноравливаются ухватить ее.

Единственное формальное право премьер-министра — это право на патронаж. Премьер волен назначать и увольнять министров и некоторых других должностных лиц, однако не располагает ни бюджетом, ни армией госслужащих. То ли дело министры — члены Кабинета! Итак, нам пришлось притираться к канцлеру, который не только держит в руках завязки кошелька с казной, но и, чуть зазеваешься, норовит подмять под себя внутренние дела. Помимо канцлера, мы притирались к секретарю Кабинета — представителю «старой гвардии», который все пытался «строить» неопытного премьера.

В то первое утро Робин Батлер ждал нас в конце коридора с целой кипой инструкций. Над ними в «мертвый сезон» (так называют последние месяцы деятельности предыдущего правительства и первые три недели выборной кампании) корпели госчиновники. Они по косточкам разобрали все аспекты манифеста и продумали стратегию внедрения даже самых безумных идей, что родились, вероятно, в предвыборном чаду. Этих тружеников, далеких от мысли сорвать планы нового правительства, приходилось сдерживать, иначе они каждый пункт воспринимали слишком буквально.

Многие из «инструкций первого дня» оказались важными; неотложной не было ни одной. Секретаря Кабинета хлебом не корми — дай подсунуть премьеру отчет о мерах безопасности при ядерной угрозе вместе с инструкциями по спасению и вытянуть из премьера фамилии двух заместителей на случай, если сам премьер погибнет при ядерной атаке. Последний пункт, к моему удивлению, неизменно вызывает у этих избранных министров мощные аргументы против собственных кандидатур. Премьер также обязан написать инструкцию для британских ядерных субмарин на случай, если сам в ходе ядерной атаки будет выведен из строя. Инструкции сразу запечатываются в конверт — никто не должен их видеть. Сомневаюсь, чтобы подобное задание было под силу новому премьеру, который до этого целую неделю толком не спал. Но секретарь Кабинета неумолим — еще бы, ведь он жаждет подавить новичка его же решениями и напустить на него священного ужаса перед его же обязанностями и таким образом подчинить себе, мандарину великому и ужасному. От нового премьера даже требуют установить, в каком порядке министрам располагаться за столом заседаний, а заодно и одобрить переработанные Министерский кодекс, Процедурные вопросы и Правила перемещения министров. Эти три документа кажутся безобидными и даже скучными, однако на них стоит обратить внимание; премьер, подписавший их не глядя, впоследствии горько раскаивается. Ибо в этих документах зафиксированы бесчисленные правила, которые министрам, стремящимся к общественному признанию, свойственно грубо нарушать.

Политические консультанты десятилетиями наблюдают этот процесс. Бернард Донохью, служивший советником у Гарольда Уилсона и Джима Каллагана, приводит душераздирающие сцены: чиновники с Даунинг-стрит, 10 не позволяют получившим назначение политикам пользоваться писчей бумагой с логотипом Даунинг-стрит, 10, а читать конфиденциальные записки разрешают лишь стоя за столом личного секретаря. Однажды Маргарет Тэтчер попыталась взять на должность главы администрации бизнесмена Дэвида Вольфсона (это было в 1979 году), так чиновники загнали его в комнатенку на чердаке. Бедняга почти не видел госпожу премьер-министра, ведь секретарь Кабинета очень умело уводил ее от главы администрации. Дэвид Вольфсон выдержал в этой должности всего несколько месяцев и уволился.

В главе XVIII своего знаменитого трактата Макиавелли советует новоявленному государю быть готовым «переменить направление, если события примут другой оборот или в другую сторону задует ветер фортуны». Что ж, справедливо, ведь ожидании новоявленных премьеров от должности обычно не оправдываются, а если и оправдываются, премьеры склонны возмущаться ужасным, по их мнению, положением вещей. Впрочем, политическим лидерам необходим план, если они хотят что-то изменить, а не понести урон от чужих интриг. Мы с Дэвидом Милибандом подсуетились загодя распланировать первые сто дней правления лейбористов и согласовать ключевые меры для внесения в Королевскую речь. У нас имелся ответ Робину Батлеру — собственные инструкции на первые дни.

Эти инструкции стоили нам немало сил — мы начали работать над ними еще за полгода до выборов. Политики — народ суеверный; они боятся искушать судьбу довыборным изложением планов своих свершений в случае прихода к власти. И на то есть уважительная причина: незачем электорату думать, будто политик еще его, электората, мнение не узнал, а уже «гоп» говорит. Мики Кантор, крупный политик-демократ, во время президентских выборов 1992 года составил для Билла Клинтона план транзитного периода, однако Клинтон на план даже не взглянул, а когда стал президентом, вовсе его выбросил. Тони Блэр в смысле суеверий — не исключение. Победа на выборах была его идеей-фикс, так что мы с Дэвидом разрабатывали план вдвоем. В течение шести месяцев, предшествовавших выборам, я встречался с Робином Батлером и обсуждал с ним, не имея на то санкций, какие пункты следует включить в правительственную программу. Робин об отсутствии санкций догадался и потребовал встречи с Тони Блэром у него дома, в Ислингтоне. Встреча состоялась 23 апреля, ровно за неделю до выборов. Робин предложил Тони опросный лист, но Тони листом не заинтересовался и в расплывчатой форме сообщил Робину, что согласен по всем пунктам. Робин затем вручил ему папку с правительственными инструкциями, однако у Тони не нашлось тогда времени прочесть их.

В числе идей, которые мы не могли обнародовать заранее, была следующая: сделать Банк Англии независимым в вопросах процентных ставок. Первым идея посетила Тони Блэра, еще когда он был спикером от оппозиции по финансовым вопросам. Вероятно, его вдохновило выступление Роя Дженкинса в дебатах в Палате общин в 80-х годах. Тони убедил Гордона Брауна в пользе этой реформы, и оба решили непременно провести ее, как только придут к власти. Тони, однако, выступал за обнародование идеи в ходе предвыборной кампании, а Гордон хотел сохранить ее в тайне вплоть до дня, следующего за победой лейбористов. Госчиновникам мы не могли ничего сообщить из боязни утечки информации.

Робин Батлер хотел, чтобы переход от правления консерваторов к правлению лейбористов совершился под его контролем, и устроил все в лучшем виде; однако его очень беспокоило, какую роль в правительстве будем играть мы с Алистером Кэмпбеллом. Батлер не сомневался в моем стремлении стать личным секретарем премьера, в то время как эта должность дается только госчиновникам высшего эшелона. На самом же деле у меня этого и в мыслях не было. Я хотел просто получить назначение и стать членом Парламента от лейбористов. Робина же преследовал призрак моего родного брата Чарльза, который целых восемь лет был личным секретарем Маргарет Тэтчер по делам внешней политики. Мой брат и Робин давным-давно знакомы, ибо сам Робин работал у Тэтчер личным секретарем, а затем секретарем Кабинета на Даунинг-стрит, 10. Когда у Чарльза истек обычный на Даунинг-стрит двухлетний срок службы, Робин попытался выжить его и заменить новым советником по внешним делам, но Тэтчер и слышать об этом не желала. Время шло, систематические попытки соблазнить Чарльза прелестями должности посла или просто изгнать с Даунинг-стрит проваливались одна за другой, поскольку Чарльз обрастал связями и в конце концов стал очень влиятельной персоной. И вот, извольте радоваться: на Даунинг-стрит, 10 появился еще один Пауэлл. Видимо, мы с братом снились Робину в страшных снах.

Через несколько месяцев после того как мы обосновались на Даунинг-стрит, 10, когда Алекс Аллан, личный секретарь Джона Мэйджора, пасший нас в течение переходного периода, собрался уезжать в Австралию (получил должность верховного комиссара), Робин предложил мне его место. «Вам, — сказал Робин, — придется уйти из лейбористской партии, но вы ведь и не политик в полном смысле слова, а я все улажу». Я отказался. Робин явно не сомневался, что я на эту должность глаз положил и целый план разработал; его домыслы вылились в серию газетных публикаций, согласно которым ваш покорный слуга имел амбицию узурпировать пост главы госчиновников. На самом деле, когда Алекс Аллан уехал в Австралию, должность его была передана Джону Холмсу, опытному личному секретарю по внешней политике.

Робин сказал, нам нужен специальный правительственный декрет, разрешающий Алистеру и мне давать советы госчиновникам. Вероятно, Робин полагал, что Тони Блэр захочет учредить новую должность, поэтому предложил сразу три должности со специальными полномочиями. Мы согласились, что идея недурна, хотя лично мне новая должность казалась совершенно бесполезной. В конце концов, премьерские ставленники на Даунинг-стрит десятилетиями давали советы госчиновникам; взять хоть недавние примеры — Сару Хогг и Нормана Блэквелла, работавших при Джоне Мэйджоре. Что до специального правительственного декрета, влияние его было раздуто прессой. Позднее он использовался в качестве политического рычага давления на Тони Блэра. Гордон Браун, став премьером, устроил целое шоу из аннулирования пресловутого декрета. Впоследствии Робин Батлер скромно признал, что декрет был ошибкой. В приступе порядочности он внял совету управленцев Кабинета: дескать, нынешнее положение советников по особым делам — явление аномальное. Согласно поправке, проведенной в жизнь при Гарольде Уилсоне, советники могут советовать, а не политикой заправлять. Вместо того чтобы соотнести теорию с практикой, в официальных кругах решили теорию защитить и сделать исключение для нас. Нелепо было предполагать, будто наша деятельность принципиально отличалась от деятельности, которую Эдвард Болле вел в Казначействе в качестве особого советника канцлера Казначейства Гордона Брауна, или от деятельности любого другого особого советника в любом другом департаменте Уайтхолла.

У Макиавелли читаем: «Эти невесть откуда взявшиеся властители, как все в природе, что нарождается и растет слишком скоро, не успевают пустить ни корней, ни ответвлений, почему и гибнут от первой же непогоды. Только тот, кто обладает истинной доблестью, при внезапном возвышении сумеет не упустить того, что фортуна сама вложила ему в руки»[13]. Мы старались учиться побыстрее. Наши «инструкции первого дня» со всей ясностью показывали, что политической машине нас не подмять. Мы тщательно распланировали свои действия; в частности, постарались, чтобы первый визит Тони Блэра за пределы Лондона был не куда-нибудь, а в Северную Ирландию. Тем самым мы продемонстрировали свои приоритеты в решении проблем. Впрочем, одна из символичных перемен, задавших тон новой непринужденности первых дней, была задумана и проведена в жизнь не нами. Пресса много распространялась о «решении новых лейбористов» — отменить правило, согласно которому министры на заседаниях Кабинета должны обращаться друг к другу не по имени, а по названию должности. В прессе это решение фигурировало как «Зовите меня Тони». Эта светлая мысль посетила не какого-нибудь партийного функционера или политтехнолога — она целиком и полностью принадлежала Алексу Аллану.

Целых восемнадцать лет, без перерыва, у власти находилась одна партия; теперь нам нужна была хотя бы символическая модификация. Один шаг, предпринятый нами с целью отметить смену поколений, в ретроспективе оказался не особенно успешным. Я говорю о понятии «Клевая Британия»[14]. Поощрять британский креатив, конечно, похвально, а вот делать его легкой добычей пародистов — моветон. Я же усложнил задачу, настояв на том, чтобы, вопреки сомнениям моих коллег, пригласить членов рок-группы «Оазис» на вечеринку, которая проводилась на Даунинг-стрит, 10 в рамках «Клевой Британии». Я сделал это, потому что мои сыновья-подростки, мечтавшие о карьере рок-музыкантов, жаждали получить автограф лидера группы, Ноэля Галлахера. Расплатой стали видеоклипы, транслировавшиеся по телевидению всякий раз, когда случалось что-нибудь скверное: рок-звезда входит в дверь на Даунинг-стрит. Такая же ситуация была с «Битлз», принявшими приглашение Гарольда Уилсона. Вывод: дальновидный премьер-министр, как бы молод для своей должности ни был, должен противостоять соблазну казаться знатоком современных тенденций.

Готовясь к периоду правления Тони Блэра, я учредил группу планирования, состоящую из лейбористов с опытом работы в правительстве или по крайней мере с опытом планирования в переходный период. Этих лиц я уравновесил матерыми госчиновниками. Группа собиралась на Говер-стрит, на квартире у Тэссы Блэкстоун, главы колледжа Бирбек. Присутствовали обычно Чарльз Кларк (глава администрации Нила Киннока), Патрисия Хьюит, совместно с Кларком планировавшая переходный период (который в 1992 году не состоялся), а также Ник Монк, на тот момент только что ушедший на пенсию с поста непременного секретаря департамента занятости. Аналогичную группу я сформировал из бывших старших дипломатов — она включала Майкла Батлера (постоянного представителя в Евросоюзе) и Дэвида Ханнея, сначала занимавшего тот же пост, а затем — пост посла в ООН. По моему замыслу, эти чиновники должны были давать неофициальные советы по вопросам внешней политики. С помощью Патрисии, которая на тот момент была директором консалтинговой компании «Аксенчер»[15], мы разработали программу подготовки министров теневого кабинета к новым ролям в правительстве. Ведь едва ли кто из них имел опыт управления хоть чем-нибудь, а общение с высокопоставленными пенсионерами должно было способствовать их привыканию к отношениям между политиками и госчиновниками. Впрочем, многие из них с предубеждением восприняли нашу инициативу и не оценили предлагаемый опыт, особенно же — Тони Блэр, Гордон Браун и Джон Прескотт — эти вовсе отказались участвовать в эксперименте. Да и вообще редкий теневой министр использовал наш опыт в самоподготовке к новой работе.

Многие лейбористы ожидали найти в госчиновниках этаких закоренелых тэтчеритов, однако восемнадцать лет правления тори утомили даже госчиновников и возбудили в них жажду перемен. Для начала мы устроили для непременных секретарей встречу с лицами, занимающими те же посты, только в теневом кабинете; это было за полгода до выборов. Некоторые, например Джек Стро, так старались, что своими постоянными просьбами о повторных встречах нередко доводили госчиновников до белого каления; другие на эти встречи вовсе не являлись. В отдельных случаях непременному секретарю приходилось встречаться с двумя разными теневыми министрами. Эндрю Тёрнбулл из Департамента окружающей среды встречался с Фрэнком Добсоном, секретарем теневого кабинета по вопросам экологии, а затем ускользнул в Йоркшир, где имел беседу с Джоном Прескоттом (мы шепнули Тёрнбуллу, что Прескотту светит этот департамент в правительстве). Непременным секретарям были понятны подозрения политиков; они всячески старались доказать, что не являются ультраправыми. Они часто осторожничали до такой степени, что не говорили теневым министрам, насколько нелепы отдельные их замыслы. Нашей главной на тот момент проблемой была отнюдь не стена, отделяющая оппозицию от госчиновников, а необходимость обуздывать их энтузиазм, более подобающий представителям левого крыла.

Что касается Тони Блэра, он обратил внимание на Кабинет, лишь когда ждал результатов выборов в своем доме в Тримдоне. Джон Прескотт прибыл из своего избирательного округа, города Кингстон-апон-Халл, чтобы подвести итоги переговоров относительно своего нового суперпортфеля — он стал министром окружающей среды, транспорта и регионального развития (только эти три сферы интересовали его по-настоящему). Питер Мандельсон приехал из Хартлпула, намереваясь дать совет, а Гордон Браун несколько раз переспрашивал, кто за какую работу берется. В крайней спешке мы назначили одного из брауновских сторонников, Дугласа Хендерсона, министром по делам Европы, поскольку уже на следующий день кто-то должен был представлять страну в Брюсселе.

Назначая первый за восемнадцать лет лейбористский Кабинет, Тони мог намекнуть, каковы будут его шаги в новом правительстве; дальнейшие события показали, что нам следовало бы проявить больше оригинальности в выборе министров. Впрочем, по уставу лейбористской партии, избранные члены теневого кабинета должны сформировать кабинет правительственный, вот и приходилось держаться «своих». Удалось провести минимальные изменения. Тони Блэр не без труда уломал Дерека Фостера, главного «кнута»[16] оппозиции, уйти в сторону и с еще большим трудом упросил Майкла Мичера отказаться от министерского портфеля в пользу работы под началом Джона Прескотта. Мы перетасовали портфели, переместили, в частности, Джорджа Робертсона в сферу обороны, а Дональда Дьюара — в Шотландию[17].

Новые члены, в тот день переступавшие порог секретариата Кабинета министров, испытывали благодарность столь всепоглощающую, что Тони, пожалуй, легко мог бы сделать еще пару-тройку замен. Однако мы не рискнули, и этот недостаток решимости изрядно связывал нас в первые годы правления, когда мы пытались проводить реформы. Костяк лейбористской партии, в частности такие люди, как Фрэнк Добсон, обладатель очень важного портфеля министра здравоохранения, и Гэвин Стрэнг, министр транспорта, существенно замедлили нам реформирование социальной сферы. Новоиспеченному премьеру не надо зацикливаться на том, чтобы правительственный Кабинет по составу стал зеркальным отражением его теневого кабинета. Опыт, приобретенный в оппозиции, почти бесполезен в правительстве; более того: отдельные политики куда лучше проявляют себя в оппозиции, чем в правительстве. Например, Робин Кук блистательно вел дебаты в Палате общин и, пока мы находились в оппозиции, заглядывал ко мне в кабинет, в Спикерский дворик на первом этаже Вестминстерского дворца, и спрашивал, читал ли я в «Таймс» отзывы на то или иное его выступление. Если я отвечал отрицательно, он сам зачитывал отзывы вслух; моя задача была периодически выдавать одобрительные «Ого!» и «Надо же!». Секретарь по внешней политике Робин Кук был потрясен своим новым просторным кабинетом, где доминировал портрет непальского генерала XIX века. Кук пригласил меня в первый же день, плюхнулся в кожаное кресло со словами: «Как вы полагаете, Джонатан, — недурственно для бывшего лектора в вечерней школе?» Зато на работе в правительстве Робин отнюдь не горел и явно тяготился ежедневными рутинными обязанностями. Поэтому-то и не раскрылся как министр.

Премьер-новичок должен крепко подумать о том, какого человека хочет видеть в той или иной правительственной должности, должен беспощадно отбраковывать теневых министров, а тех, кого выберет, держать в правительстве как можно дольше, дабы они набрались опыта. Исключения допускаются лишь в тех случаях, когда ставленник запятнал себя скандальной историей или полной некомпетентностью. Сама мысль, будто назначение в Кабинет сродни менеджменту, должна сразу отметаться премьером. Не сродни; ничего общего с менеджментом не имеет. Назначение в Кабинет — это политика; человеческие ресурсы тут ни при чем.

Правда, мы все же проявили решимость — заменили традиционные две сессии парламентских запросов по пятнадцать минут каждая на одну, получасовую, по средам, в дневное время. Прежде эта процедура служила дополнительным инструментом для двух сторон. Во-первых, Парламент мог отслеживать премьера (который находился на связи по вторникам и четвергам, днем); во-вторых, премьер мот узнавать о происходящем в правительстве, требовать объяснений и вызывать чиновников. Из-за опросных сессий по вторникам и четвергам премьер был привязан к Лондону всю неделю, а поскольку сессии еще и в дневное время проводились, на подготовку тратилось целых два рабочих дня. Соединив две сессии в одну и перенеся ее на среду, мы высвободили как минимум полтора рабочих дня в неделю. Эту реформу мы задумали, еще будучи в оппозиции, и провели в жизнь сразу после победы. Попытайся мы сделать это года через два после выборов наткнулись бы на непробиваемую стену сопротивления. Предусмотрительный премьер всегда проводит подобные реформы в первые дни у власти, пока члены Парламента не опомнились.

Макиавелли советует правителям следовать примеру дерзкого, решительного Чезаре Борджиа: «Таким образом, тем, кому необходимо в новом государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам послушание и уважение, иметь преданное и надежное войско, устранять людей, которые могут или должны повредить; обновлять старые порядки, избавляться от ненадежного войска и создавать свое, являть суровость и милость, великодушие и щедрость, и, наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они с учтивостью оказывали услуги либо воздерживались от нападений? — всем им не найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога [Валентино]»[18]. Все сказанное справедливо и в отношении премьера-новичка. Победа на выборах (особенно полная победа) дает новому правительству некий политический импульс. Этот импульс надо использовать для самых трудчовнедряемых и противоречивых мер, которые правительство собирается ввести безотлагательно. Непопулярные реформы окупаются лишь со временем, поэтому-то их следует проводить как можно раньше, чтобы польза стала видна до того, как премьер-министр вновь сольется с народом; не стоит оттягивать их до очередных выборов, преподносить как попытку «надышаться перед смертью». Со временем оппозиция восстановит силы, и тогда уже труднее будет проявлять радикализм. Лидер правящей партии должен тратить свой политический капитал единым махом, а не копить до лучших времен.

К сожалению, куда легче дать подобный совет, нежели следовать ему. У нас, например, была возможность после выборов 1997 года навсегда поменять политику Британии путем привлечения в правительство либерал-демократов и объединения прогрессивных сил (впервые, считая с XIX в.). В месяцы, предшествовавшие выборам, мы имели тайные беседы с Пэдди Эшдауном, Роем Дженкинсом и другими лидерами либерально-демократической партии, неизвестными большинству членов теневого кабинета. Мы разработали выборную стратегию «два против одного»; она помогла победить консерваторов, но когда в день выборов Пэдди Эшдаун позвонил Тони Блэру в дом при избирательном округе, выдержка нас подвела. Тони Блэр не предложил Пэдди стать членом Кабинета, а Пэдди твердил, что ему нужно немедленное «добро» на пропорциональное представительство, иначе да будут прокляты лейбористы. Пэдди хотелось попасть в Кабинет. Позднее Тони признавался, что в тот момент чувствовал себя недостаточно сильным для подобных мер. Кстати, политические лидеры часто недооценивают свои возможности на самых ранних стадиях. Им кажется, что на конкретные шаги нужен особый мандат, одной победы на выборах мало. В действительности же никогда лидер не бывает так могуществен, как на самой ранней стадии правления.

Итак, после выборов мы продолжили переговоры с либерал-демократами; кульминацией стал обед с Роем Дженкинсом и Пэдди Эшдауном 21 октября 1997 года. Обедали на Даунинг-стрит, 11. Мы сошлись на том, что после следующих выборов внедрим систему альтернативного голосования, за которой должно следовать внедрение полупропорциональной избирательной системы; а уже в ноябре в Кабинет войдут два министра от либерал-демократов — Минг Кэмпбелл и Алан Бейт. Сам Пэдди Эшдаун получит место в Кабинете через полгода. Однако, как и в мае, обе стороны проявили малодушие — иными словами, влюбленная пара так и не добралась до алтаря.

По выражению Роя Дженкинса, власть — это «драгоценное яйцо», которое премьер-министр несет в ложке, а трасса, между прочим, составляет тысячу миль, бежать надо босиком по раскаленным угольям, и уронить яйцо никак нельзя — слишком многое будет тогда потеряно. Этот-то страх — много потерять — и сковывал нас, в том числе в вопросах реформирования социальной сферы. Наша стратегическая цель была — от социальных услуг, регулируемых их поставщиками, перейти к системам здравоохранения и образования, где тон задают пациенты, родители и учащиеся; причем сохранить бесплатную основу. Чтобы этого добиться, следовало немедленно начать радикальное реформирование. Но мы были связаны собственным обещанием в первые два года придерживаться программы капиталовложений, заданной тори, и не могли продемонстрировать финансовую компетентность лейбористов. Не могли доказать, что мы — не расточители, которым лишь бы денежки налогоплательщиков проматывать; что мы — уже не та партия, которая привела к девальвации в шестидесятых и недовольству народа — в семидесятых. В июне 1998-го я отметил в дневнике, что в первые годы правления мы страшились экономического спада, из-за которого могли войти в историю как очередное лейбористское правительство, ничего не смыслящее в экономике; действительно, что с них, с лейбористов, взять?

Начав увеличивать расходы на социальную сферу, мы вскоре поняли, что сами по себе деньги, как бы много их ни было, решением проблемы не являются. Мы попытались сделать акцент на целевые бюджетные фонды и оборону, но и это не сработало. Наоборот — спровоцировало неожиданные нюансы, которые существенно затормозили приход улучшений. Стало понятно, что реформирование «сверху» не прокатит. В конце концов, уже после 2001 года, мы принялись внедрять смешанную систему условий с использованием частного и благотворительного секторов экономики наряду с социальным сектором. Такая смешанная экономика позволила пользователям «рулить» и принесла реальные, существенные перемены. Если бы мы смогли провести их сразу, мы бы уже пожинали политические преимущества, а так они достались нашим преемникам. Нам же не хватало знаний о том, каким образом система работает; мы не хотели пугать партию слишком скорыми шагами, а сражение, для которого мы приберегали реформу, позднее показало, что оппозиция более чем реальна. Мудрый премьер должен игнорировать оппозицию и стремиться к цели, пока силен, а не действовать по принципу «шаг вперед и два назад», в то время как стена сопротивления укрепляется с каждым днем. В устах Исайи Берлина совет Макиавелли звучит следующим образом: «Если намерен применить крутые меры, примени их разом, не растягивай пытку».

Деятельность лейбористов в XX веке сравнима со знаками препинания, вкрапленными в текст консерваторского правления. Два полных срока в правительстве были нашей идеей-фикс. Прежде подобного не случалось; неудивительно, что мы боялись показаться слишком радикально настроенными, вследствие чего вторые выборы могли быть проиграны нами, или наше большинство могло сократиться до такой степени, что пришлось бы отказаться от борьбы (так уже было с лейбористским правительством в 1945 году). Вот почему мы припрятали политический капитал, вместо того чтобы тратить напропалую. Не надо забывать и о призраке Билла Клинтона на первом сроке: он разбазарил свои активы посредством целого ряда неграмотных шагов — например, законом о гомосексуалистах в армии[19] и реформой здравоохранения, позволив республиканцам во главе с Ньютом Гингричем получить контроль над Палатой представителей США на промежуточных выборах 1994 года. Желая избежать ошибок, могущих привести к провалу на выборах, мы усилили дисциплину в партии. Макиавелли нас бы одобрил. Вергилий устами Дидоны говорит:

Молодо царство у нас, велика опасность; лишь это

Бдительно так рубежи охранять меня заставляет[20].

Ключевой вопрос для любого нового правительства звучит так: позитивно к нему настроен народ или негативно? Макиавелли предупреждает об опасностях сугубо негативного настроя. «Я желал бы напомнить государям, пришедшим к власти с помощью части граждан, что следует вдумываться в побуждения тех, кто тебе помогал, и если окажется, что дело не в личной приверженности, а в недовольстве прежним правлением, то удержать их дружбу будет крайне трудно, ибо удовлетворить таких людей невозможно»[21]. Именно с такой проблемой столкнулось нынешнее консервативно-либерально-демократическое правительство — за него голосовали не ради него самого, а лишь с целью избавиться от Гордона Брауна. С другой стороны, проблемы не исключаются и при позитивном настрое избирателей (каковой настрой они явили в 1997 году, в случае с Тони Блэром); в частности, позитивно настроенным избирателям свойственны завышенные ожидания от нового правителя. Мы намеренно выдвинули непритязательную предвыборную программу, с пятью очень скромными обязательствами (в частности, сократить количество учащихся в классах). Эти обещания мы выполнили за пару лет, но о них вскоре было забыто. После восемнадцати лет власти консерваторов народ все свои надежды и чаяния перенес на новое правительство и уже не помнил, что это правительство ему обещало, а чего не обещало. Многие надежды и чаяния находились в противоречии друг с другом, и всякий раз, когда нам предстояло сделать выбор, мы лишались благосклонности соответствующей части сторонников. И это закономерно: стоит развить деятельность в правительстве, как разочаруешь половину избравших тебя; а если деятельность не развивать, разочаруешь всех скопом.

Куда легче было бы жить без такого понятия, как «тест первых ста дней». В идеальном мире премьеры-новички будут получать отпуск после выборов и к работе приступать не раньше чем у них прояснятся головы. Однако пресловутый тест существует со времен Теодора Рузвельта; СМИ неизменно судят о пригодности нового политического лидера по тому, как он проявил себя за этот короткий срок. Поэтому поневоле приходится действовать быстро и решительно. Урок, который мы из собственного опыта извлекли? Пожалуйста: новоиспеченный политический лидер должен, еще находясь в оппозиции, подготовиться к этому спринту в правительстве и ни в коем случае не робеть в первые недели у власти, дабы успеть пожать плоды своей деятельности до очередных выборов (такую попытку предпринял Барак Обама со своей рискованной реформой здравоохранения[22]).

Итак, в первые же дни на Даунинг-стрит премьер осознает, как трудно провести ту или иную реформу. Конституциональные теоретики высказывают мнение о том, что власть британского премьер-министра не встречает никакого сопротивления в Парламенте; на деле все иначе. Премьер-новичок дергает рычаги правления — а ничего не происходит. Ощущение полной беспомощности не отпускает, преследует изо дня в день. Я об этом и в дневнике писал (мы как раз подвергались нападкам): дескать, тем, кто околачивается под вожделенной дверью с номером «10», не понять, какими политически слабыми чувствуют себя те, кто в эту дверь вошел.

На самом деле политическая власть квартирует отнюдь не по адресу Даунинг-стрит, 10 — нет, она распределена среди представителей британской элиты, и не только тех, что входят в правительство, но и тех, что не входят. Премьеру ничего не остается, кроме как договариваться с элитой посредством учреждения коалиций поддержки и задействования своих коллег — иначе никакой ему власти не будет. В Британской конституции есть один маленький секрет, и он в том, что ядро правительства является очень слабым — а не очень сильным, как принято считать. Если новоиспеченный премьер хочет выполнить предвыборные обещания, ему надо обладать специальными навыками, ибо, по Макиавелли, «в новых государствах удержать власть бывает легче или труднее в зависимости от того, сколь велика доблесть самого государя»[23].

Глава вторая. «Государь».

У власти

Мое знакомство с Тони Блэром состоялось в 1993 году, в Вашингтоне, где Блэр и Гордон Браун тогда находились. Их привлекла первая победа Билла Клинтона на выборах. В качестве представителя британского посольства я несколько недель проработал с Энджи Хантер, помощницей и доверенным лицом Блэра, а также с ее подругой Сью Най, исполнявшей те же функции для Брауна. Главной целью Блэра и Брауна было выяснить, как Клинтону удалось одержать победу, и воспользоваться идеями новых демократов, столь успешно вернувших свою партию в лидеры выборов. Но они ставили себе и другую цель — определиться с направлением, которое должна взять лейбористская партия, и это-то направление преподнести британским избирателям. Неудивительно, что репортеры следовали за ними повсюду, фиксировали каждый шаг. Джон Прескотт уверял, что Блэр с Брауном были замечены за настоятельными расспросами «превосходных людей»; что они рыскали по Америке, вынюхивая новые идеи. Тони держался как телезвезда; в дневнике я тогда отметил, что он производит впечатление человека, искренне заинтересованного в радикальном реформировании лейбористской партии. Но особенно поразили меня политическое чутье и решимость Блэра — сразу был виден крупный лидер.

Джон Пламенац, последователь Макиавелли, пишет, что Макиавелли «более всего ценил два качества, позволяющие человеку самоутвердиться, — доблесть и ум»; это справедливо для лидера в любой сфере. Что Макиавелли имел в виду под доблестью, вполне понятно, а вот под умом следует понимать не столько интеллектуальные способности, сколько решительность или инстинкт — иными словами, то, что сейчас мы зовем эмоциональным разумом. Сие загадочное свойство позволяет крупным лидерам угадывать, куда заведет их Фортуна и какие преимущества можно извлечь из этого конкретного маршрута. В отличие от мудрости, которая приобретается с опытом, доблесть и эмоциональный разум либо наличествуют у человека, либо нет.

Рой Дженкинс увидел в Тони Блэре именно эти качества. Он же отвесил Блэру двусмысленный комплимент — заявил, что Блэр обладает «второклассным интеллектом, но первоклассным темпераментом»; именно такова знаменитая характеристика, которую Оливер Венделл Холмс дал Теодору Рузвельту.

Рой Дженкинс и Тони Блэр симпатизировали друг другу, но держали дистанцию. В июле 1997 года Тони пригласил Роя в Чекере[24]. Сидя со стаканчиком в кожаном кресле на Длинной галерее, рядом с дверью в кабинет, где хранится посмертная маска Оливера Кромвеля, Рой признался, что это его первый визит в загородную резиденцию премьеров. Ни Гарольд Уилсон, ни Джим Каллаган его не приглашали. Рой явно видел в Тони человека, способного и готового удовлетворить его собственные амбиции; а также и сторонника своей идеологии. Однако Рой не мог, используя выражение Черчилля, «перекрЫститься», то есть вернуться в партию лейбористов теперь, когда она наконец-то взяла импонирующий ему политический курс. Со временем Рой разочаровался в Тони — по мнению Роя, Тони был «слишком робок с Европой». Вдобавок Тони уговорил Роя возглавить комиссию по пропорциональному представительству (акция в рамках восстановления дружеских отношений с либерал-демократами, предложение Роя), а сам не смог поддержать систему альтернативного голосования, очень выгодную для лейбористов. Рою, конечно, это очень не понравилось. Что касается Тони, он Роем восхищался. Книги его читал запоем, особенно биографию Гладстона (которому до известной степени подражал); позднее Тони даже обсуждал это произведение с автором. Однако, оставаясь в лейбористской партии в период раскола, Тони не был склонен принимать на веру суждения Роя и полагал, что сам Рой не стал политиком из-за того, что у него интеллект превалирует над темпераментом.

Доблесть политика проявляется в принятии трудных решений и готовности рискнуть, когда последствия риска неизвестны. Приведу два примера — стиль правления Тони Блэра и стиль правления Гордона Брауна.

Почти спонтанное решение Тони возглавить лейбористов после смерти Джона Смита в 1994 году говорит о его смелости и самонадеянности. Будь Тони Блэр более робким политиком, он уступил бы Гордону Брауну, своему старшему товарищу, с которым они вместе разрабатывали новый курс лейбористской партии. Но Тони почуял, что Гордон проворонил шанс еще в 1992 году: сначала — долгими колебаниями, а там и полным отказом соперничать с Джоном Смитом после ухода тогдашнего лидера лейбористов Нила Киннока. К 1994 году для Гордона Брауна момент был упущен, а Тони казался сильным кандидатом — он мог и стать лидером своей партии, и выиграть ближайшие общие выборы. Вопреки распространенному мнению Питер Мандельсон и в мыслях не имел поддерживать Тони после внезапной смерти Джона Смита (Тони сам об этом рассказывал); наоборот: Мандельсон сначала поддерживал соперника Тони, а ему самому при первой же встрече сказал: «Это место для Гордона».

Макиавелли, размышляя о судьбах Моисея, Кира, Ромула и Тезея, приходит к следующему выводу: «...судьба послала им только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было придать любую форму: не явись такой случай, их доблесть угасла бы, не найдя применения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай»[25]. Макиавелли считал, что великие государи располагали как удачей, так и умением использовать шанс, едва он представится, не раздумывая и не медля; именно в таком стиле действовал Тони после смерти Джона Смита.

Вскоре стало ясно, что одним этим смелым шагом не обойтись. На первой же партийной конференции 1994 года, уже в качестве лидера лейбористов, Тони не внял советам коллег, в том числе Робина Кука, не устрашился того, что случилось с предыдущим лидером при аналогичной попытке, — иными словами, Тони решил возобновить дискуссию по Четвертому пункту, о национализации собственности. Берясь за это дело, Тони еще не представлял, какую предложит альтернативу Четвертому пункту; не было у него и плана по закреплению этой замены. Он просчитал все угрозы своему недавно обретенному лидерству, могущие проистекать из пересмотра Четвертого пункта. Однако Тони видел, сколь символичен для партии этот отход от принципов прошлого. Смелость, конечно, хороша, но пригождаются и единомышленники. Эти последние немедленно начали кампанию в рамках своей же партии. Сам процесс обсуждения Четвертого пункта отчасти убедил народ в том, что лейбористы уже не прежние. Для изменения политики партии Тони умело использовал свою популярность. Новая редакция Четвертого пункта едва ли соответствовала стандартам, заданным Декларацией независимости Соединенных Штатов, что неудивительно, если учесть, что основное обсуждение имело место в спальне Блэров на втором этаже ислингтонского дома, а единомышленники проводили мозговой штурм, сидя с ногами на двуспальной кровати. Все дело в том, что, приглашая нас домой, Тони напрочь забыл о дне рождения своей дочери Кэтрин. На первом этаже был детский праздник, поэтому Шери Блэр сослала нас на второй этаж, чтобы шум не отвлекал от работы. Новая формулировка вполне соответствовала поставленной задаче — явить лейбористов людьми, готовыми выполнять насущные задачи, а не цепляющимися за собственный линялый реквизит.

В правительстве, однако, не получится явить решительность и доблесть, если упорно гнуть свою линию, как Тони ранее гнул относительно профсоюзов и ужесточения политики лейбористов в борьбе с преступностью. Нужно задействовать оппозицию. В 2005 году, во время предвыборной кампании, Тони ее задействовал в вопросах иммиграции, которая является контактным рельсом британской политики, причем мощность подводимого этим рельсом тока явно летальная. Чувства были на подъеме, особенно у ключевой группы колеблющихся избирателей, необходимых нам для победы. Майкл Говард проводил тогда кампанию, окрещенную консерваторами «кампанией собачьего свистка», — пытался вновь завоевать симпатии избирателей, традиционно голосовавших за консерваторов. Поначалу мы не знали, что с этим делать, но в середине апреля Тони решил прямо выступить по поводу проблемы и засел за соответствующую речь. 22 апреля он эту речь произнес: расхвалил невероятные преимущества иммиграции для Британии и осудил Говарда за попытку сыграть на неприглядной стороне британской политики; правда, обвинений в расизме не было — Тони тщательно их избегал. Я во время речи находился в штаб-квартире кампании, на Виктория-стрит. Впервые с начала кампании собравшиеся слушали Тони, затаив дыхание, а когда он закончил речь, разразились аплодисментами. Со стороны Тони было очень рискованно напрямую говорить о нашей самой болезненной язве, да еще в позитивном ключе. Голосов мы этим, правда, себе не добавили, зато и консерваторы уже до конца выборов не высовывались. А если бы Тони проигнорировал тему, наши ставки постепенно упали бы.

Разумеется, одной безрассудной доблести недостаточно. Без коварства тоже далеко не уедешь — его роль я объясню ниже. Пока Тони произносил речь об иммиграции, я заметил, что телесуфлер вроде как работает с перебоями и у Тони возникают неловкие паузы. Когда все было позади, я спросил Тони, в чем состоит неполадка. И услышал, что телесуфлер в полном порядке, но вот в речи были моменты, на которых нежелательно фокусировать внимание СМИ, поэтому Тони читал по своей распечатке, не используя телесуфлер. Теперь, добавил Тони, можно не опасаться, что «моменты» появятся в новостных сводках.

Порой Тони, выражаясь метафорически, направлял автомобиль прямо на стену, так что противники его поневоле отступали; правда, он рисковал собственным положением, необходимым для проведения реформ, по его мнению, жизненно важных. Например, так он поступил в 2006 году с проектом реформы образования. Этот проект давал школам свободы, аналогичные свободам городов-университетов, и обязывал к выбору специализации. В начале 2006 года «кнуты» правительства сообщили, что против проекта реформы образования выступили пятьдесят шесть лейбористов. Заднескамеечники во главе с Гордоном Брауном снова активизировались. По словам Брюса Грокотга, бывшего личного парламентского секретаря Тони, на Даунинг-стрит, 10 никто не понимал, насколько накалились страсти в рядах парламентских лейбористов. Мы, оказывается, буквально ткнули их носом в реформы. Мэттью Тейлор, консультант Тони по вопросам стратегии, хотел пойти на уступки, но Тони высказался мне в том духе, что парламентским лейбористам придется уяснить: хотят покончить с собой — милости просим, а он ни пяди реформ не отдаст. Потому что любая уступка будет выглядеть как капитуляция, а он, Тони, к капитуляции не готов. Он скорее пожертвует своей должностью, чем пойдет на попятную.

Консерваторы согласились поддержать проект реформы образования, вот мы и решили, что удастся провести его через Парламент. Однако надо учитывать, что лидер лейбористов, вздумавший положиться на голоса консерваторов, подвергает себя целому ряду опасностей. Лейбористам давно не дает спокойно спать призрак Рамси Макдональда[26]; действительно, какому политическому лидеру хочется, чтобы его считали Иудой; какой политический лидер останется у власти, если за это надо заплатить предательством? Тони хотел было устроить выволочку не поддержавшим его лейбористам, но был своевременно остановлен мудрой Рут Келли, министром образования, — она считала, что надо добиться расположения несогласных, а не наказывать их. Несогласные тем временем сговорились с консерваторами и либерал-демократами не давать ходу программе, вследствие чего рассмотрение проекта должно было занять изрядно времени. Консерваторы, одобрявшие проект в целом, ухватились за возможность сыграть в эту тактическую игру. Если бы мы тогда потерпели поражение, нам бы пришлось, подобно незадачливому Джону Мэйджору, миновать все стадии Маастрихтского договора в зале заседаний Парламента. Несогласные тайно сообщили оппозиционным партиям, что в Шотландию на дополнительные выборы нами делегирована группа членов Парламента, однако не стали сообщать нашим кнутам, что сами намерены голосовать против. К счастью, кнуты насторожились как раз вовремя и сумели предотвратить мошенничество. Таким образом, продвижение программы было одобрено с разрывом в десять голосов. Нам удалось склонить на свою сторону достаточно членов Парламента, и против проекта в результате проголосовало всего шестьдесят человек при сорока воздержавшихся. Гордон Браун голосовал «за»; его сторонники в Парламенте — против. Если бы Тони последовал совету пойти на уступки, он бы никогда не провел эту свою самую показательную реформу. В подобных обстоятельствах мудрый правитель не должен колебаться; иначе веры ему больше не будет. А оппоненты пускай считают лидера сумасшедшим и действительно способным врезаться в стену — если они усомнятся в сумасшествии лидера, они с его пути не уйдут.

Разумеется, есть и критическая точка, за которой доблесть трансформируется в глупость. Рискуй, но знай меру, особенно когда риск обусловлен спесью (на этой теме я остановлюсь ниже). Подобно хорошему лыжнику, лидер должен уравновешивать доблесть осторожностью, и наоборот. Однако в случае необходимости выбора между политиком, страдающим хронической нерешительностью, и чересчур самонадеянным политиком, я полностью согласен с Макиавелли (конечно, если абстрагироваться от его отношения к женщинам, заложенного в следующем пассаже): «И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо Фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать. Таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело»[27].

Макиавелли не пощадил своего бывшего покровителя, Пьеро Содерини, гонфалоньера Флоренции, заявив, что тот «никогда не умел принять решение». Всякую проблему Содерини долго обдумывал, сопротивлялся там, где следовало уступить, и уступал там, где следовало сопротивляться. Сарказм Макиавелли вполне понятен: в 1501 году, будучи посланником при французском дворе, он месяцами ждал распоряжений Синьории (Флорентийского правительства), а Синьория все никак не могла выбрать политический курс. Французский кардинал Жорж д‘Амбуаз раздраженно заметил Макиавелли: «Мы не доживем до прибытия посольства из Флоренции» и зловещим тоном добавил: «Однако постараемся пережить других недоживших». Следующее обобщение Макиавелли обусловлено его личным опытом: «...осторожный государь, когда настает время применить натиск, не умеет этого сделать и оттого гибнет»[28]. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли добавляет: «Слабоволие не дает государям принять решение в сомнительной ситуации; и до тех пор, пока сомнения не будут сметены жестокой, неотразимой силой, нерешительный государь ни за что не сделает выбор».

Предостережение столь же актуально для современных политических лидеров, сколь и для итальянцев XV века. По иронии судьбы, Содерини фигурирует в книге Гордона Брауна под названием «Доблесть: восемь портретов», вышедшей как раз перед его премьерством в 2007 году; впрочем, в брауновской подаче Содерини производит впечатление решительного человека. Перед необходимостью принять непростое решение сам Браун выслушивал куда больше советов, требовал куда более глубоких исследований проблемы и тратил куда больше времени. Неспособность действовать, похоже, была заразна — из ближайшего окружения Брауна ее не подцепил только Эд Болле. В 2000 году Тони высказал мнение, что Казначейством правил скорее Эд, нежели Гордон. И не погрешил против истины. Гордон действительно предпочитал перекладывать бремя решений на чужие плечи. В оппозиции, в тандеме с Гордоном, сам Тони играл аналогичную роль. Эд мог принимать неверные решения, но он их по крайней мере принимал, а не откладывал в долгий ящик.

Влияние Гордона на свое окружение временами просто потрясало. Все, кто с ним работал, уже через несколько лет кардинально менялись. Например, пока Эд Болле был ведущим журналистом «Файнэншл таймс», о нем отзывались как о приятном, милом молодом человеке. Но общение с Гордоном изменило его до неузнаваемости. Лично мне он напоминал Квинта Фабия из макиавеллиевских «Рассуждений», ибо Квинт Фабий попал под влияние тирана Аппия. Вот что пишет Макиавелли о Квинте Фабии: «Превосходный человек, он вскорости поддался ослеплению мелочным тщеславием; под пагубным влиянием Аппия добрый нрав его сделался дурным, сам же он совершенно уподобился Аппию».

Политики инстинктивно не скрывают вариантов действий и часто до последнего откладывают принятие решения, что весьма разумно. Госчиновники же порой толкают их на незрелые решения — а лучше бы не мешали взвешивать. Впрочем, взвешивание хорошо до поры до времени. Безлимитные колебания могут обернуться катастрофой, о чем Макиавелли и пишет в «Рассуждениях»: «где есть сомнения в выборе стратегии и где для выбора требуется доблесть, всегда видна неуверенность, если решение принималось человеком со слабою волей». Макиавелли полагал, что «решение, принятое с оглядкой и не вдруг, не менее вредоносно, нежели решение половинчатое и двусмысленное».

Справедливость данной максимы прекрасно иллюстрируется колебаниями Гордона Брауна относительно того, стоит или не стоит проводить выборы осенью 2007 года. Он лидировал в опросах общественного мнения, возглавил лейбористов; в нем видели замену Тони Блэру, изрядно поднадоевшему за десять лет правления. Гордон уже справился с парочкой переломных моментов, но тут задача была посложнее. Его ближайшие помощники, Эд Болле и Дуглас Александер, настаивали на внеочередных выборах не только в частных беседах с Гордоном, но и через газетные статьи. Старейшины лейбористов во главе с Джеком Стро советовали соблюдать осторожность. Гордон разрывался. Партийная машина завелась и тронулась, а Гордон все не мог решиться.

В конце концов его принудили заявить, что внеочередных выборов не будет. Он усугубил свою ошибку, крайне неубедительно высказавшись на пресс-конференции, что и в мыслях не имел начинать деятельность с выборов, а результатами опросов общественного мнения и вовсе не интересовался. Народ мало внимания обращает на политику (и это весьма разумно); зря он, что ли, деятельность политиков оплачивает из своего кармана? Однако некоторые моменты в политике все же удостаиваются внимания электората. Такие моменты подобны прорехам, сквозь которые видна сущность политического лидера; тогда-то электорат и составляет себе мнение о своем избраннике. Кутерьма с внеочередными выборами стала одним из таких моментов. На секунду приоткрылся истинный Гордон Браун; увиденное электорату не понравилось, мнение было сформировано раз и навсегда. Рейтинг Гордона резко снизился. И больше уже не поднялся. Если бы Гордон принял решение раньше (причем не важно, за внеочередные выборы или против), позиции его были бы куда выгоднее. А демонстрация собственной нерешительности дорого обошлась и самому Гордону, и лейбористам.

Нерешительность Гордона проявилась в первые же дни премьерства: сначала заявление, что выборов не будет, затем, перед лицом оппозиции, отступление и, наконец, попытка свалить вину за собственное решение на других. В 2009 году Гордона посетила мысль, что он заявит о себе как об уверенном лидере, если померяется силами с профсоюзами, точнее, проведет частичную приватизацию Королевской почты. Однако по мере усиления давления и протестов парламентских лейбористов Гордон легко отказался от планов, да еще позволил своим сторонникам обвинить Питера Мандельсона — якобы это он «вылез» с идеей насчет почты. Что касается Ирака, Гордон сначала решил на волне выборов 2010 года учредить расследование. Это решение было принято на базе ошибочного совета: дескать, такое расследование поднимет рейтинг Гордона, ведь он тогда сыграет на контрасте с Тони Блэром.

Итак, Гордон назначил расследование на 15 июня и заявил, что оно будет закрытым, как и заседание комиссии во главе с Оливером Фрэнком о последствиях Фолклендской войны 1982 года. На следующий день, под сильным политическим давлением, Гордон сделал противоположное заявление — о публичности предстоящего расследования. Наконец, уже перед уик-эндом, СМИ получили информацию, что идея о закрытости расследования принадлежала Тони Блэру. Но каковы бы ни были взгляды Тони, он два с половиной года, как ушел из правительства, а Гордон являлся действующим премьер-министром; значит, кто, как не Гордон, принимал это решение?

Макиавелли полагал, что в дополнение к способности решать быстро и без колебаний государю необходимо врожденное политическое чутье. Действительно: у одних политиков абсолютный слух, а другим медведь на политическое ухо наступил. Одни политики умеют уловить настроение масс и задать ему нужный вектор — другим этого не дано.

Реакция Тони Блэра на гибель принцессы Дианы (31 августа 1997) является примером наличия абсолютного политического слуха. Когда стало известно об аварии, Ник Мэттьюс, дежуривший на Даунинг-стрит, 10, не мог связаться с Тони — впервые с выборов того года Тони ночевал в своем избирательном округе, в Тримдоне. А там в спальне нет телефона. Ник позвонил в недавно построенную будку дежурного полицейского, что возле дома Тони, однако полицейский решил, что его разыгрывают; он не собирался рисковать карьерой, вламываясь к премьер-министру среди ночи. Вот если бы такое распоряжение дало вышестоящее начальство, тогда другое дело. Ник позвонил в отделение полиции Дарема и убедил дежурного офицера дать приказ своему подчиненному разбудить премьера. Тони проснулся — и увидел у себя в спальне полицейского. Потребовался час, чтобы заставить его встать.

Тони переговорил со своим личным секретарем на Даунинг-стрит, 10, с послом в Париже Майклом Джеем и с Алистером Кэмпбеллом. Алистер был без ума от Дианы; Тони несколько раз встречался с ней еще до своего премьерства. Также он неоднократно приглашал Диану с принцем Уильямом в Чекере — уже как в свою официальную резиденцию. В пять утра ему снова позвонили — сообщили о смерти Дианы. Это событие потрясло Тони, однако никак не отразилось на его чутье — Тони прекрасно понимал, каковы будут настроения в обществе. Именно он, а не Алистер, наградил Диану эпитетом «народная принцесса»; как известно, эпитет был моментально подхвачен и прижился. В дневнике я записал: «Тони явно глубоко скорбит по Диане, но в то же время чувствует необходимость открыть свою скорбь британскому народу. Удивительно, каких масштабов достигло народное горе. Принцесса была противоречивой личностью, но сейчас, похоже, все ее любят».

Треволнения ночи с субботы на воскресенье обошли меня стороной, ведь я был на ферме в Дорсете, а пейджер у меня не работал. О смерти Дианы я узнал из воскресных утренних новостей. К тому времени как я добрался до Лондона, королевская семья была в полном смятении. Обитатели лондонской резиденции не могли прийти к консенсусу с обитателями Балморала[29], а те члены королевской семьи, что отправились в Париж за телом Дианы[30], имели свое мнение. Семья Спенсер настаивала на приватных похоронах, однако было ясно — придется устроить похороны открытые, дать людям возможность выразить свою скорбь. Мы отменили все встречи Тони и приостановили кампанию о необходимости референдума, касающегося деволюции в Шотландии. Дональд Дьюар отнесся к этому спокойно; не возражал, даже когда тори предложили отложить референдум.

Впрочем, в случае со смертью Дианы проявилось не только умение Тони уловить и выразить чувства нации, но и умение с ходу понять, куда подует ветер общественного мнения, и направить этот «ветер» по нужному «коридору». На следующий день после Дианиной смерти Тони сказал мне, что теперь народ ополчится на королевскую семью и она, семья, вряд ли справится с этим негативом. Королева и ее ближайшие родственники оставались в Балморале и отказывались приспустить флаг над Букингемским дворцом на основании отсутствия прецедентов[31].

Тони поручил мне отправить во дворец наших сотрудников, в том числе Энджи Хантер, Хилари Коффман, которая, еще будучи помощницей Нила Киннока, научилась разруливать сложные ситуации, а также Алистера Кэмпбелла. В Букингемском дворце их встретили радушно, выразили желание сделать похороны масштабным мероприятием, которое смогут посетить не только избранные. Осведомились, есть ли среди присутствующих те, кто не посещал частную школу, — надеялись отыскать представителя королевского двора, по выговору не близкого элите, дабы этот представитель выступил по телевидению. Новым заданием Тони было измыслить способ надолго оставить память о Диане в людских сердцах. Одна идея, которую мы тогда не приняли, сейчас кажется очень удачной: заказчики «Купола Тысячелетия»[32] предлагали снести его и на этом месте выстроить детскую больницу имени принцессы Дианы.

Толпа на церемониальной аллее Мэлл росла; монархия раскачивалась, как во время шторма. Во вторник, беседуя с Биллом Клинтоном, Тони посетовал на неспособность членов королевской семьи улавливать настроения масс, не говоря уже о том, чтобы их выдерживать. Было передано заявление Дианиного брата, Чарльза Спенсера: дескать, хорошо бы Тони Блэру прочесть над гробом отрывок из Священного Писания, а вот принцу Чарльзу этого делать не следует. Тони говорил об особой разновидности меланхолии — «монархической», ибо члены королевской семьи самим своим происхождением пойманы в ловушку и обречены выполнять свой долг. Я еще подумал: серьезная опасность нависла над британской короной; как бы она, корона, вовсе не прекратила существование. Диану обвиняли в расшатывании монархии; пожалуй, справедливо. С другой стороны, этим расшатыванием Диана отомстила, пусть и из-под гробовой доски.

Один за другим королева приняла все советы Тони. Она согласилась взглянуть на венки, поднять и затем приспустить над Букингемским дворцом Юнион Джек, а в пятницу в своем обращении к народу назвала себя бабушкой. Пока она говорила, мониторы за ее спиной показывали сцены народного горя. Настроения изменились, и субботние похороны стали поистине трогательным действом, объединившим нацию. Я смотрел похороны на большом экране в Гайд-парке. Тони Блэру аплодировали, но настоящую овацию сорвал Чарльз Спенсер своим выпадом против СМИ и папарацци.

Дианина смерть не принесла Британии фундаментальных изменений (был момент, когда казалось, что принесет), но роль Тони в церемонии похорон запомнили навсегда. Много лет спустя Тони рассказывал, как, отдыхая во Флориде, вошел в ресторан и услышал в свой адрес от одного посетителя: «Я видел вас в фильме «Королева». Вы круто смотрелись». Для политиков реальность и фикция порой переплетаются.

Далеко не все политические лидеры могут похвастаться столь хорошо развитой интуицией, как у Тони Блэра. Например, в 2006 году Гордон Браун продемонстрировал политическую глухоту, пытаясь убедить народ в том, что является реформатором. Он предупредил Тони, что 21 июня использует речь, которую произносил, будучи канцлером Казначейства, в резиденции мэра Лондона Мэншн-хаус — дескать, чтобы все поняли, что он — новый лейборист. И каково же было наше замешательство, когда в вечерних новостях сообщили, что Браун, вместо заявления о поддержке социальных реформ, заявил о своем (согласованном с правительством) намерении поддержать план относительно «Трезубцев», которыми оснащены британские подлодки[33]. Само по себе это обязательство нас не возмутило, но ведь Гордон ни с кем не посоветовался, прежде чем делать подобное заявление. Теперь запланированные по этой теме дискуссии не имели смысла. Секретарь Кабинета, председательствовавший в Комиссии непременных секретарей, при подготовке сообщения для министров позволил себе вспышку ярости.

Вспышка имела отношение только к одному событию, а именно: в предыдущий уик-энд Гордона назвали в прессе традиционным левым, а все из-за речи, произнесенной им для Компас-групп[34] — группы давления от левого крыла. В порыве отчаяния Гордон взялся убеждать Руперта Мёрдока, что на самом деле является центристом — надеялся заручиться мёрдоковской медиаподдержкой. Гордон был уверен, что ключи от его премьерства находятся именно у Мёрдока. Результатом его заявления о «Трезубцах» стала поддерживающая редакционная статья в «Сан», а также статьи политических комментаторов Питера Ридделла и Стива Ричардса с намеками на бессмысленность дальнейшего пребывания Тони Блэра на посту премьер-министра. Впрочем, выгода оказалась чисто тактическая и сугубо краткосрочная, ибо в то же самое время Гордон крайне огорчил других министров Кабинета, вовлеченных в дискуссию, заставил волноваться военную верхушку тем, что лелеемый верхушкой аспект превратил в карту политического пасьянса, и вдобавок окончательно подорвал доверие к себе родного левого крыла.

Качества вроде пресловутых врожденных доблести и политического чутья, конечно, необходимы, но великому правителю ими одними не обойтись. Правителю нужны также компетентность, умение общаться, харизма, способность видеть ситуацию в развитии и личное обаяние. Макиавелли пишет, что новоиспеченные правители удержаться у власти «не умеют оттого, что человеку без особых дарований и доблести, прожившему всю жизнь в скромном звании, негде научиться повелевать»[35]. Таким государям необходимо постичь искусство правления, и лишь тот, «кто обладает истинной доблестью, при внезапном возвышении сумеет не упустить того, что Фортуна сама вложила ему в руки, то есть сумеет, став государем, заложить те основания, которые другие закладывали до того, как достигнуть власти»[36].

Первостепенную роль играет компетентность, способность быть одновременно председателем комитета и главным администратором; уметь охватить взглядом ситуацию в целом и до мельчайших деталей проработать стратегию. Говоря словами Макиавелли, государь должен «явить неопровержимые доказательства своей силы». Возьмем для примера Рональда Рейгана; он прекрасно охватывал ситуацию в целом, но, увы, не преуспел в проработке деталей. Джимми Картер, наоборот, справлялся с деталями, но за деревьями не видел леса. А вот от внимания Тони Блэра не ускользала ни одна деталь, что отнюдь не делало общую картину расплывчатой и смутной. Вопреки распространенному мнению — якобы Тони не интересуется деталями — он обладал способностью (вероятно, приобретенной в бытность его адвокатом) впитывать содержание бесчисленных документов, ни на миг не забывая об общей картине. Он мог разработать общий план социальных реформ — и часами, пункт за пунктом, обсуждать с медиками и госчиновниками порядок предоставления медицинских услуг.

Обычно через несколько лет пребывания на посту министр становится в соответствующей сфере куда компетентнее своего консультанта, чиновника-универсала, ведь последний меняет специализацию каждые два года. Например, Маргарет Тэтчер к концу своего срока разбиралась в тонкостях политики лучше своих советников. Таких же результатов достиг Тони Блэр к четвертому-пятому году правления. Особое удовольствие ему доставлял поиск первопричин и решений. Сказывался опыт работы адвокатом — благодаря этому опыту Тони успешно обходил капканы общепринятых суждений.

В виртуальный контракт премьер-министра с избирателями обязательно входит так называемое управление кризисами; именно по этому пункту избиратели не потерпят заминки и тем более провала. Если же провал случится, премьеру не видать больше народной поддержки. Один раз наши рейтинги упали ниже плинтуса, и тори взяли реванш. Это случилось в сентябре 2000 года, во время топливного кризиса, когда забастовки операторов перевозки топлива едва не парализовали страну. Народ, даром что не одобрял высоких цен на бензин, не поддержал бастующих, однако счел правительство ответственным за то, что допустило как забастовку, так и выборочное снабжение бензином социально значимых объектов.

Сейчас кажется странным, почему мы так долго не могли уяснить серьезность проблемы. В первый уик-энд мы очень боялись слишком бурно отреагировать на блокаду нефтеперегонных заводов перевозчиками топлива. Джон Прескотт порывался выехать из Кингстон-апон-Халла и возглавить межминистерское заседание, однако мы решили, что подобные действия будут расценены как проявление паники, и отговорили Прескотта. В любом случае трудно было серьезно отнестись к забастовкам, когда рост цен на бензин был столь явно обусловлен международными событиями, а не налоговой политикой, вот мы и понадеялись на полицию. Позднее, при очередном кризисе, я только дивился схожести сценариев. Редко когда поймешь, насколько серьезен вызов, пока не столкнешься с ним нос к носу.

В понедельник Тони позвонил мне и поручил разрулить ситуацию. Дескать, не ждите прощения, Джонатан, если мне придется прервать поездку по регионам и самому решать бензиновые дела. Я надавил на все доступные мне рычаги; впечатление было, что ни один из них не имеет связи с механизмом. Народ тем временем в панике скупал бензин, а в нефтяной компании мне авторитетно сообщили, что уже к вечеру три четверти заправок закроется из-за отсутствия топлива. Что тут скажешь? На индивидуальном уровне скупать дефицитный товар вполне логично; на коллективном — катастрофично. В обывательских баках, уверяли эксперты, бензина хватит на многие недели, но если все станут заправляться одновременно, топливо в стране кончится в считанные часы. При системе производства «точно вовремя»[37] страна постоянно балансирует на лезвии бритвы, паника быстро превращается в кризис.

Мы выслушали две противоположные версии происходящего на нефтеперегонных заводах: одну — от полиции, другую — от нефтяных компаний. Руководители последних утверждали, что полиция не принимает блокаду всерьез и не делает попыток разогнать пикеты. Полицейское руководство заявляло, что водители бензовозов отказываются покидать территорию нефтеперегонных заводов и поделать с ними ничего нельзя; что на самом деле имеет место забастовка перевозчиков топлива. Нефтяные компании обвиняли полицию, полиция — нефтяные компании. В отчаянии мы собрали глав ведущих нефтяных компаний и представителей полиции в секретариате Кабинета министров и препроводили их в тесный холодный кабинет, оснащенный компьютерами, телефонами и телевизорами. Мы с личным секретарем Тони, Джереми Хейвудом, находились там же; под нашим присмотром «пленники» работали день и ночь, стараясь выманить топливо со складов. Гордон Браун периодически звонил Тони и говорил, что нефтеперегонный завод в Гранджемуте (Шотландия) вот-вот откроется усилиями профсоюза работников транспорта; этого так и не случилось. Наконец, в среду, бензин появился благодаря компаниям «Шелл» и «Эксон», а в четверг полиция сладила-таки с бастующими в Честере. В шесть утра меня разбудил телефонный звонок — сообщали, что блокада прорвана.

Обыватели так и не поняли, насколько близки мы были к катастрофе в период с 13 по 14 сентября 2000 года. «Форд» едва не приостановил все операции в Европе; больницы едва не закрылись из-за отсутствия топлива; в банкоматах почти закончились наличные. Мы уже приготовились пойти на крайние меры, как в 1920 году. Блокада была прорвана как раз вовремя. Когда непосредственная опасность кризиса миновала, мы уговорили компанию «Эксон», а затем и «Коноко» снизить цены, а при составлении очередного бюджетного плана запустили автоматический рост цен на топливо.

Тони все время держался твердых позиций, не сделал ни единой уступки. Тогда я не мог понять, почему электорат от нас отвернулся — потому, что нас постигла «черная среда», или потому, что закончилось действие «эффекта Дианы». Лично я был склонен видеть причину во втором факторе; так и вышло. Однако показателен сам факт, что не больше тысячи протестующих при помощи мобильных телефонов и интернета едва не привели страну к полной блокаде. В таких обстоятельствах мудрый правитель, конечно, не должен уступать ни пяди, пока опасность кризиса не минует. Ведь стоит всего раз откупиться от протестующих, как это характерно для французского правительства (оправдать его действия можно лишь одним: французское общество бурлит анархией, причем в верхних слоях), — и твердую позицию больше не займешь. Кредит доверия будет подорван. Уступки можно делать лишь после кризиса, когда политик возвращается на позицию силы, причем они должны иметь цель продемонстрировать понимание правителем, в чем корень зла, и готовность этот корень выкорчевать.

Несколько месяцев спустя, в начале 2001 года, наша компетентность была подвергнута еще более суровой проверке — эпизоотией ящура. Опять остается только удивляться, сколько времени мы не принимали проблему всерьез. Первые сообщения о заболеваниях животных игнорировали; считали их обычными «вестями с полей». И вот 23 февраля, в пятницу (мы с Тони как раз завтракали в резиденции посла в Вашингтоне), мне позвонил Ник Браун, министр сельского хозяйства, и сообщил, что намерен запретить любые перемещения овец и крупного рогатого скота по стране. Подобные меры показались излишними; на самом деле они были запоздалыми.

Сначала мы спихнули решение проблемы на Министерство сельского хозяйства, рыбоводства и пищевой промышленности и, конечно, на главного ветеринарного врача (он ведь эксперт!), но уже к середине марта Тони в этих специалистах разуверился, и они это поняли. Сбитые с толку, они подозревали, и вполне справедливо, что Даунинг-стрит хочет отнять у них прерогативу в борьбе с ящуром. На заседании 22 марта я осторожно предложил устроить карантин в Камбрии и уничтожить весь скот на прилегающей территории, дабы остановить эпизоотию. Главный ветврач сказал: «Отличная идея. Давайте попробуем»; мне его энтузиазм не понравился. Также ветврач заявил: что касается овец, не исключено, что ящур у них эндемический. Тони начал сравнивать два кризиса — ящурный и топливный. Снова мы давили на все рычаги, снова ни один рычаг не работал. Фокус-группа выяснила, что общественность винит правительство. Надежда таяла.

Спасение явилось в непривычном облике главного научного советника правительства Дэвида Кинга. Кинг разработал математическую модель, наглядно показывающую рост и спад эпизоотии. Получилась практически та же картина, что с ящуром 1967 года. Кинг буквально носился со своей моделью; действительно, рост количества заболевших животных полностью подтверждал его прогнозы. Мы же столкнулись с требованием провести вакцинацию всех коров и овец. За вакцинацию ратовал принц Чарльз, причем еще с начала марта. Однако вакцинация лишила бы фермеров возможности в обозримом будущем как продавать мясо в Соединенном Королевстве, так и экспортировать его. Национальный союз фермеров (НСФ) выступал категорически против вакцинации, вдобавок не было никаких гарантий, что вакцинация остановит эпизоотию. Таким образом, мы оказались меж двух огней — с одной стороны джентльмены, требующие вакцинации, с другой — фермеры, выступающие против. Фермеры выдвинули несправедливое обвинение: лейбористы, мол, настаивают на вакцинации, чтобы выборы не откладывать. В попытках разобраться, что к чему, я пошел на контакт с одним фермером из Камбрии — Тони познакомился с ним во время визита в это графство. Я звонил этому фермеру чуть ли не каждый день — хотел увидеть ситуацию глазами непосредственно заинтересованного человека. Шотландские и североирландские фермеры норовили откреститься от происходящего в Англии. Иан Пейсли даже явился на Даунинг-стрит к Тони и стал доказывать, что Северную Ирландию надо освободить от вакцинации, ведь «коровы-то у нас ирландские, даром что люди — подданные Британии».

К утру 17 апреля Тони дозрел до вакцинации; хорошо, что днем члены Национального союза фермеров Бен Гилл и Ричард Макдональд уговорили его держаться политики умерщвления животных. Гилл и Макдональд упирали на математические выкладки. Дэвид Кинг заверил нас, что в эпизоотии свершился перелом и уже возможно контролировать ситуацию; пожалуй, эпизоотия пошла на спад не столько благодаря нашим усилиям, сколько благодаря улучшению погоды. Если бы мы настояли на вакцинации, пищевая промышленность Британии была бы отброшена в своем развитии на многие годы назад. Мы поняли: наука играет центральную роль в решении проблем до тех пор, пока правитель способен отличить правильный совет от неправильного.

Из-за ящура сильно пострадал туризм, и вот, по настоянию Алистера, Тони провел отпуск в Англии. Мы заслали его на несколько дней в Корнуолл; Тони не чаял оттуда выбраться. Постоянные дожди лишь укрепили его во мнении, что для настоящей релаксации необходимо ездить за границу; там и солнца больше, и вообще. Мы снова прибегли к опросам общественного мнения — и перенесли выборы, ибо правильно расставили приоритеты в выполнении премьером условий виртуального контракта с народом по пункту «управление кризисами».

Во время ящурного кризиса мы очень быстро поняли, насколько слабо на самом деле Министерство сельского хозяйства, рыбоводства и пищевой промышленности. Оно, например, провалило материально-техническое обеспечение массового умерщвления животных. По всей стране грудами лежали коровьи туши, а Министерство не могло ни вывезти их, ни уничтожить. Требовалась культурная революция в миниатюре, и мы произвели слияние Минсельхоза и Министерства окружающей среды. Возник новый орган — Министерство окружающей среды, пищевой промышленности и сельского хозяйства. Как выяснилось, справиться с уничтожением коровьих туш способна только армия. В середине марта мы привлекли военных к решению этой проблемы, и результат не замедлил себя ждать. Вскоре мы прониклись уважением к военным инженерам и логистикам за оперативность, с какой они мобилизуют войска и технику в терпящие бедствие районы, а также поняли, за что их уважают американцы. Армия — одна из немногих организаций, на которые британское правительство может положиться во время серьезного кризиса.

Порой в управлении кризисами происходит перекос в другую сторону. Например, как и большинство стран, мы уделили явно излишнее внимание угрозе сбоя компьютерных систем от «вируса тысячелетия». Маргарет Беккетт, в частности, уйму времени и усилий потратила на подготовку к этой беде, однако в полночь 31 декабря 1999 года ничего не произошло. Аналогичным образом в 2006 году мы сочли, что птичий грипп достигнет масштабов эпизоотии ящура, и заставили нового главного ветврача прервать отпуск. Мы рьяно взялись за разруливание кризисной ситуации, вместо того чтобы выждать и посмотреть, действительно ли она кризисная; мы подняли на повестку дня необходимость вакцинировать всю домашнюю птицу, руководствуясь тем фактом, что голландцы сделали прививки даже попугаям. Птичий грипп оказался очередной ложной тревогой; хорошо, что мы не приняли решение привить каждую британскую курицу, иначе последствия были бы весьма плачевными. Мудрый правитель быстро учится отличать ложную тревогу от настоящего кризиса; хотя в ряде случае лучше перестраховаться, чем недоглядеть.

В управлении кризисами можно выявить некую закономерность. Сначала кризис недооцениваешь. Затем впадаешь в панику и прибегаешь к помощи Правительственного центра кризисного реагирования, органа, функционирующего круглосуточно, не важно, касается ли дело сожжения коровьих туш или расследования теракта. Что до цифр каждого кризиса, тут также всегда одна тенденция, которую я вполне уяснил себе в 2004 году на примере цунами. Первоначальные сводки говорят о сравнительно небольшом количестве жертв, однако уже через несколько часов после катастрофы цифры начинают стремительный рост — и продолжают его в последующие дни. Всякий, кто не знает наверняка, где находятся его близкие, полагает, что они угодили в эпицентр. Власти проверяют длинные списки возможных жертв; по мере выяснения, кто был, а кто не был в пострадавшем районе, цифры постепенно уменьшаются. В сухом остатке получается количество чуть большее, чем предполагалось изначально, но значительно меньшее, чем раздутая цифра первых дней. И все же количество погибших достаточно велико и надолго запоминается. Описанный сценарий вполне подтвердился в случае с 11 сентября и взрывами в лондонском метро 7 июля 2005 года, а также во всех остальных катастрофах на моей памяти.

Второе качество, жизненно необходимое сильному правителю, — это умение общаться. Макиавелли особо упирает на важность самоподачи государя, для которого самое главное — «постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека, наделенного умом выдающимся»[38].

Когда Тони еще только стал премьером, Билл Клинтон советовал ему никогда не забывать о производимом впечатлении. Сам Клинтон, по его словам, в первый год президентства игнорировал этот фактор, что привело к катастрофическим последствиям. Тони принял совет близко к сердцу и в дальнейшем рассматривал контакт с электоратом как ключевую часть своей работы, то есть всегда растолковывал британцам каждое более-менее значительное событие.

11 сентября 2001 года Тони отправился в Восточный Суссекс, в город Брайтон, чтобы выступить с речью на Британском конгрессе профсоюзов, я же остался на Даунинг-стрит. День обещал пройти весьма скучно. Обыкновенно в отсутствие Тони я оккупировал для совещаний его «логово». Я как раз шел туда вместе с Мартти Ахтисаари (президентом Финляндии с 1994 по 2000 год, который содействовал нам в переводе в резерв оружия в Северной Ирландии), когда в Башни-близнецы врезался первый самолет. Сначала все решили, что это обычная авария. Однако через несколько минут в «логово» заглянул дежурный клерк и сообщил, что во вторую Башню врезался второй самолет. Я ему говорю: не глупите, это же просто повтор кадра. Он скрылся, но почти сразу вернулся и стал доказывать: нет, это второй самолет и ситуация очень серьезная. Ахтисаари откланялся, я пошел в Частный кабинет, чтобы обсудить дальнейшие действия с Джереми Хейвудом. Телеэкран тем временем показывал кошмарные кадры. Было два часа дня, большинство чиновников еще не вернулись с обеденного перерыва. Первое, о чем мы подумали, — как бы что-нибудь подобное не случилось в Британии. Мы убедились, что охрана Уайтхолла в полной боевой готовности. Министерство транспорта заверило нас, что лондонский аэропорт закрыт и все полеты над британской столицей запрещены. Полиция Кэнэри-Уорф[39] поднята на уши. Тони позвонил из Брайтона — ему требовалось подтверждение, что он правильно сделал, прервав свою речь на Конгрессе профсоюзов. Он вкратце объяснил ситуацию и поспешил обратно в Лондон. Пока Тони ехал в поезде, мы провели селекторные совещания с главой Службы безопасности Стивеном Лэндером и с Джоном Стивенсом, верховным комиссаром лондонской полиции. Ричард Уилсон, преемник Робина Батлера на посту секретаря Кабинета министров, узнав о терактах, даже обед свой оставил, в офис побежал.

Тони попросил связаться по телефону с Бушем, но нам это не удалось, поскольку Буш как раз летел в своем самолете, а связь в целях безопасности была отключена. Тони позвонили Ширак, Шрёдер и Путин; последний, даром что произнес слова поддержки, похоже, набрал телефонный номер главным образом для того, чтобы выдать фразу «А что я говорил!», имея в виду исламский экстремизм и резкую критику Западом чеченской войны. Определенности не было до самого вечера. Больше всего мы боялись необдуманных действий Соединенных Штатов.

Едва Тони вернулся на Даунинг-стрит, 10, мы собрали Правительственный центр кризисного реагирования. В кабинете яблоку негде было упасть из-за министров и чиновников, но все дружно твердили одно: теракт скорее всего организован Аль-Каидой. Тони с министрами долго обсуждал дальнейшие действия и наконец принялся за подготовку публичного заявления. Сначала он не знал, как реагировать. Наконец прошел наверх, в Кабинет с колоннами, и первым из мировых лидеров сделал публичное заявление по поводу терактов. Тони отлично уловил настроение общественности. Заверил британский народ, что Британии ничто не угрожает, призвал к солидарности с американским народом, выразил соболезнования семьям погибших и заявил о нашей готовности поддержать Штаты в борьбе с терроризмом. Короче, озвучил мнение большинства. Многие американцы до сих пор благодарны Тони за то, что в роковой день он сумел сформулировать опасения и надежды миллионов. Надо заметить, что американцы затрудняются назвать имена других британских премьеров. Своим обращением Тони привлек к себе внимание американского народа. По ряду причин в моей американской визе зафиксировано, что я работал с Тони Блэром; так вот, американские пограничники в аэропорту до сих пор справляются у меня, как поживает Тони Блэр — думают, он все еще премьер-министр, а мой ответ насчет нового премьера Соединенного Королевства считают доброй шуткой. К слову, редкому мировому лидеру удавалось пробить корку американского сознания.

Что касается телефонной связи с Бушем, нам удалось дозвониться до него лишь на следующий день ближе к обеду. Буш был потрясен событиями, однако заявил, что не намерен «рыть песок крылатыми ракетами», как Билл Клинтон в ответ на предыдущие атаки Аль-Каиды. Нет, Буш начнет действовать лишь после основательных размышлений и согласно четкому плану. После этого телефонного разговора Тони отослал Бушу длинное письмо с детализированными предложениями по формированию глобальной коалиции поддержки, по отправке ультиматума талибам, по вмешательству в арабо-израильский конфликт и по учреждению второй фазы борьбы с глобальным терроризмом.

Даже в век телевидения лидеру необходимо владеть ораторским искусством; правда, сама природа ораторского искусства изменилась. Билл Клинтон в молодости был никудышным оратором; единственный возглас одобрения ему достался за слова «Итак, подытожим», произнесенные в бесконечной речи на демократической конвенции 1988 года. В июле 1991 года я сопровождал Клинтона во время его первого исследовательского визита в Нью-Гемпшир. Клинтон тогда еще плохо говорил, но часто практиковался; теперь он — в числе лучших ораторов мира. Никто не сравнится с ним в умении выразить сочувствие и убедить людей в своей заинтересованности их проблемами. Тони Блэру также пришлось постигать искусство публичных выступлений. В начале политической карьеры он читал «по бумажке». Не будучи «широкоаудиторным» оратором в валлийских традициях Нила Киннока или Ллойда Джорджа, Тони Блэр обладал способностью правильно расставлять акценты и не боялся пауз, полагая их одним из способов привлечь внимание слушателей и подчеркнуть тот или иной смысловой оттенок. За счет продуманных модуляций Тони мог «держать» аудиторию более часа.

На каждой конференции лейбористов он состязался в красноречии с Гордоном Брауном. Уже в сентябре 1998 года я зафиксировал в дневнике факт соперничества за самую продолжительную овацию. Речи Гордона были подобны пулеметным очередям — как по энергичности, так и по однообразию интонации. Каждый понедельник Тони исправно слушал выступления Гордона — исключительно с целью на следующий день выступить лучше.

Процесс написания речей для конференций всегда проходил тяжело; в первые годы правления каждая речь стоила Тони почти что нервного срыва. Я даже зафиксировал своего рода ежегодную кривую. Начало сентября всегда бывало ознаменовано вполне приемлемым черновиком речи, но каждый новый черновик получался хуже предыдущего. Лишь в уик-энд непосредственно перед выступлением, когда мы уже были в отеле, арендованном для конференции, когда счет шел на минуты, — Тони преодолевал наконец злополучный изгиб «кривой» и начинал стремиться к улучшению. Последнее нечеловеческое усилие в ночь с понедельника на вторник и непосредственно во вторник утром поднимало речь на новый уровень. Почти все свои речи Тони писал самостоятельно. Алистер Кэмпбелл и Питер Хайман (один из помощников Тони, тонкий стилист) сочиняли высоким штилем достойные восхищения пассажи, но, на мой лично вкус, пассажи эти туго сочетались с речью в целом и оставляли скверное послевкусие вместо запланированного крещендо. Мы грешили тенденцией впихнуть в одну речь слишком много идей и не могли придумать, что делать с длинными, бессодержательными политическими пассажами, которые действовали на аудиторию подобно анестезирующей заморозке. Финальные стадии подготовки к выступлению, увы, бывали скомканы, у Тони редко когда хватало времени порепетировать с телесуфлером. В 2005 году ваш покорный слуга не без удовольствия отметил, что впервые за десять лет мы выкроили время на добросовестный прогон выступления, даже оставили паузу для аплодисментов группы поддержки.

Политик должен уметь выступить перед народом, даже когда ему совершенно нечего сказать. Помню, я восхищался способностью Тони за один вечер посетить добрый десяток мероприятий в рамках деятельности партии лейбористов — и на каждом толкнуть речь. Он перемещался с мероприятия на мероприятие вроде бы с целью устного инструктажа, а сам в продуманных и остроумных спичах успевал сослаться на каждую ключевую персону и коснуться каждого существенного момента.

Разумеется, не все его речи были триумфальными. Самый серьезный провал потерпело обращение к членам Женской общественной организации Британии в июне 2000 года. Еще до начала выступления, 31 мая, в дневнике я отметил, что худшей речи Тони сочинять не приходилось. Он взял заведомо неверный тон, а за идеями обратился к Полу Джонсону, корреспонденту «Спектейтора», своему другу и ближайшему стороннику. Сочетание получилось аховое. Речь имела место 7 июня, оратор удостоился нескольких жидких хлопков. В защиту Тони можно сказать лишь одно — событие происходило сразу после рождения его младшего сына Лео, и Тони просто не сумел сосредоточиться. Впрочем, даже самые блестящие ораторы не всегда «чувствуют» аудиторию, и вообще все мы люди, каждому выпадает неудачный день.

Третье качество, необходимое лидеру, зовется харизмой. Отнесение харизмы к разряду благоприобретенных, а не врожденных качеств может показаться странным, однако тут никакой ошибки нет. Даже персоны, лишенные личного обаяния, вроде Михаила Горбачева или Джона Мэйджора, могут обратить на себя внимание уже одним своим высоким положением; Макс Вебер называл это рутинизированной харизмой. Личное обаяние необходимо в качестве основы, сама же харизма расцветает, если политик одарен артистизмом или если в нем погиб актер. Широко известно, что в годы учебы в Оксфорде Тони Блэр имел амбиции поп-звезды; стремление быть на сцене и соответственно в центре внимания уже само по себе является составляющей его харизмы. Под лучами софитов Тони всегда оживлялся. Его отец рассказывал: когда они плыли из Австралии, где он недолгое время читал лекции по юриспруденции, Тони, еще совсем малыш, выделывал па перед всей судовой командой, причем до тех пор, пока у него не съезжал подгузник.

От политика буквально требуется актерское мастерство; политик должен помнить — он всегда на сцене. Во время длинных военных парадов Тони Блэр беспокоился, как бы папарацци не засняли его зевающим или почесывающим нос — знал, что они только этого момента и ждут. Ничего не поделаешь: назвался политиком — не теряй бдительности до конца мероприятия, не дай фотокорреспонденту поймать вожделенный кадр. Нынешние политики в основном понимают, что их поведение куда важнее смысла их же речей. Со времен Ричарда Никсона и по британские выборы 2010 года включительно политиков больше заботило, как бы на лбу не выступил пот, чем как бы в речи не проскочил ляп. И подобные опасения оправданны, ведь избиратели не особенно вслушиваются в смысл речей — избиратели отмечают внешний вид и поведение политика.

Оптимизм — обязательный ингредиент харизмы. Общее правило выборов: побеждает оптимистично настроенный кандидат, проигрывает пессимист. Так Мэйджор проиграл Блэру, Гор — Бушу-младшему, Маккейн — Обаме, Буш-старший — Клинтону. Список можно продолжать. Тони оптимист по природе; людей это подкупает; не портит, так сказать, интерьер и атмосферу гостиных. Если же политику «неловко в собственной шкуре», люди это сразу чувствуют. И не верят тому, кто не верит в себя.

Четвертое качество, необходимое лидеру, — это способность видеть ситуацию в развитии, замечать обстоятельства, скрытые от других. Настоящего лидера врасплох не застанешь. А ведь есть опасность погрязнуть в разработке тактики или бросить все силы на борьбу с конкретным кризисом, вместо того чтобы обозревать события в долгосрочной перспективе. Уже будучи несколько лет премьером, Тони признался: жаль, что в университете ничему такому не учили, очень бы пригодилось для карьеры. Вместо юриспруденции лучше бы он историей занимался. Макиавелли одобрил бы такой выбор. «Что же до умственных упражнений, то государь должен читать исторические труды, при этом особо изучать действия выдающихся полководцев, разбирать, какими способами они вели войну, что определяло их победы и что — поражения, с тем чтобы одерживать первые и избегать последних»[40].

Последователь Макиавелли Джеймс Гаррингтон в своей «Республике Океании» пошел дальше: «Никто не сделается политиком, если не будет прежде историком либо путешественником, ибо политику должно быть ясно, что случится непременно или что может случиться... Тот же, кому неведомо, что уже было, и непонятно, что происходит ныне, не сообразит и того, что будет или что может быть, и такой человек для политики не годен».

Политик живет крайне напряженной жизнью. В период пищевого бешенства[41] кажется, что ему конца не будет, однако способность увидеть этот самый конец очень помогает не потерять голову, даже если подобная участь постигла твоих консультантов. Именно это Гарольд Уилсон имел в виду, произнося свою знаменитую фразу «Неделя — долгий срок в политике». Учитывая частотность повторения данного высказывания, остается только удивляться скромному количеству людей, постигших его смысл. Чувство перспективы подсказывает, что политика циклична, то есть за подъемом следует спад, и наоборот. История, помимо прочего, учит: политика не терпит прямых линий, а значит, в политике не может быть и прогнозируемого развития ситуаций. Всегда присутствует нарушение последовательности, неизбежны сюрпризы; политическому лидеру остается только быть к ним готовым; что не рекомендуется, так это воображать, будто то или иное положение вещей сохранится навечно. В случае с Тони Блэром СМИ каждые несколько месяцев объявляли минувшую неделю худшей в его правлении. Ваш покорный слуга вжился в роль вечного оптимиста, методично уверял самого Тони и команду, что в конце концов все устроится. В 2003 году (очень неблагоприятном для Тони) Билл Клинтон советовал с улыбкой продолжать делать свое дело и надеяться на новый поворот; конечно, выражение «самый темный час» выступало у него как эвфемизм скандала с Моникой Левински.

Наконец — и во многих отношениях это самое главное — успешный лидер просто обязан обладать личным обаянием и гибкостью. Макиавелли советует государю заимствовать качества льва и лисицы, ибо «лев боится капканов, а лиса — волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков»[42]. Государь, таким образом, должен иметь свирепость льва и хитрость лисицы.

Тони в совершенстве постиг приемы конструктивной завуалированности. На заседаниях он вроде бы и выдавал собственное мнение по тому или иному вопросу — но в такой форме, что смысл сказанного раскрывался лишь спустя изрядное время. Помню, еще когда лейбористы не пришли к власти, Тони в беседе с Джеком Каннингемом освободил его от части обязанностей, которые Каннингем исполнял как член теневого кабинета. Если бы Джек сопоставил сказанное Тони в самом начале получасовой беседы со сказанным им же в самом конце, он бы уяснил посыл. Я-то его уяснил еще на заседании. А вот Джек — нет; до него дошло, лишь когда он переступил порог «логова», где по телевизору как раз сообщали об изменении круга его обязанностей. Так и с другими: у всех складывалось впечатление, будто они «договорились» с Тони, а на самом деле ничего подобного не было.

Пожалуй, ярче всего «лисьи» качества Тони проявились в случае с урегулированием конфликта в Северной Ирландии — под действие личного обаяния Тони подпали тогда как юнионисты, так и республиканцы. Тони незаметно подвел обе стороны к соглашению, достигать которого они изначально и в мыслях не имели. В 1997 и 1998 годах Тони удалось склонить Дэвида Тримбла и верхушку Ольстерской юнионистской партии к целому ряду очень болезненных мер — в частности, допустить Шинн Фейн к участию в выборах в коалиционное правительство Северной Ирландии. Не обладай посредник поистине лисьей гибкостью, ничего бы не вышло. Позднее Тони сумел близко сойтись с Ианом Пейсли на почве общего интереса — к Священному Писанию. Я неоднократно слышал из-за двери «логова» смех, а войдя, обнаруживал, что Иан и Тони оживленно дискутируют о концепции «божьей благодати», вместо того чтобы обсуждать текущий политический кризис. Иногда мне попадались на глаза брошюры и книжки религиозного содержания, которые Пейсли приносил для маленького Лео Блэра. Разговоры о религии способствовали укреплению доверия между Ианом и Тони, что впоследствии позволило надолго смягчить позицию самого Иана Пейсли и Демократической юнионистской партии по Северной Ирландии. С другой стороны, Тони убедил Джерри Адамса и Мартина Макгиннеса рискнуть (причем не только политической карьерой, но и жизнью); иными словами — призвать Ирландскую республиканскую армию к разоружению. Ни Адамс, ни Макгиннес никогда бы на это не пошли, если бы в самом начале процесса уяснили себе суть условий, поставленных Тони. Короче, если бы Тони вел переговоры «по-львиному», а не «по-лисьи», никаких соглашений ему бы не видать как своих ушей. Постепенно он склонил обе стороны к шагам, делать которые у них не было ни малейшего желания; выйдя из пункта «А», достиг пункта «Б» не прямым, а кружным путем.

Такой способ добиваться своего комментаторы иногда называют разновидностью черной магии и даже мошенничеством; на самом деле это умение — из категории необходимых лидеру. Запугивание и принуждение, конечно, тоже иногда дают результаты — но лишь на начальных стадиях. Хочешь выйти победителем — осваивай искусство очаровывать людей. Макиавелли открытым текстом говорит: «Всегда в выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру»[43].

Что касается свирепости, и она необходима лидеру, надо лишь научиться ею пользоваться. Помню, на переговорах с оранжистами в Драмкри, в кабинете Мо Моулем, в Замке Белфаста, мы никак не могли прийти к консенсусу. Я едва не сорвался. Один из оранжистов, юрист с лоялистскими убеждениями, стал оскорблять Тони, обвинять во лжи. Я вскочил с места, перегнулся через стол, схватил его за лацканы пиджака, намереваясь ударить. Тони толкнул меня обратно в кресло и велел успокоиться. А после объяснил, что вспышка ярости хороша, когда она тщательно продумана.

Политики четко делятся на убежденных[44] и всех остальных. Я слыхал, что Джон Мэйджор на одном из первых своих заседаний в качестве министра иностранных дел (назначен в 1989 году) просил присутствующих в письменном виде выразить «за» и «против» относительно политического курса. В конце совещания Мэйджор принял решение, руководствуясь простым большинством соответствующих записей. Сильный лидер, созывая совещание, уже знает, какое примет решение и к чему склонятся его советники; слабый лидер мирится со свершившимся фактом. И вот что странно: личности, всю сознательную жизнь мечтавшие занять пост премьера, не представляют, что делать с кабинетом, когда он наконец оказывается в их распоряжении.

Убежденные политики, как правило, располагают нехарактерными для обычных людей запасами самонадеянности. Тони, к примеру, определенно верил, что способен решить львиную долю проблем; эта-то уверенность и помогла ему столь успешно принести мир в Северную Ирландию. В отличие от своих предшественников Тони не сомневался сразу в двух факторах: в том, что мира можно достигнуть, и в том, что именно он его достигнет. Мне он постоянно повторял: Джонатан, я могу взять на себя решение любой проблемы, делегированной вам, и справиться с ней, вот только времени не хватает, некогда посидеть подумать. Тони любил трудные задачи, воспринимал их как вызов. Если же задача решалась слишком легко — терял интерес и переключался на что-нибудь другое. Оживлялся Тони, лишь когда ситуация становилась критической.

У Макиавелли читаем: «Надо иметь в виду, что нрав людей непостоянен, и если обратить их в свою веру легко, то удержать в ней трудно»[45]. Макиавелли рассуждает о великих правителях — Моисее, Кире, Тезее и Ромуле; говорит, что сии доблестные мужи «не могли бы добиться длительного соблюдения данных ими законов»[46], если бы были «безоружны». Под «безоружностью» Макиавелли разумеет неумение удержать в вере приверженцев нового или же разрушить недоверие тех, кто хочет вернуться к старому. «Все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли, — отмечает Макиавелли. — Поэтому надо быть готовым к тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой»[47].

Итак, подытожим. Великим правителем можно родиться, а можно и стать. Великий правитель должен обладать не только решительностью и тонким политическим чутьем, но и целым арсеналом уловок — если, конечно, хочет заручиться народной поддержкой. Власть приобретается благосклонностью Фортуны, однако благосклонности нужно еще добиться. А чтобы оставаться у власти, необходимо стальное сердце. В демократическом государстве это вовсе не предполагает использования армии и оружия — лишь умение вести за собой людей. Ибо, в отличие от макиавеллиевского государя, лидер-демократ правит не единолично, а является членом целого коллектива правителей, что мы увидим ниже.

Глава третья. «Лучшая форма правления».

Кабинет, государственная гражданская служба и воплощение задуманного

«О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в суде не спросишь, заключают по результату»[48], — пишет Макиавелли.

Это справедливо и для политиков-демократов, только при демократическом строе достичь результатов куда труднее. Премьер-министр — не президент, а тем более не государь. Он не может управлять единолично, как бы добродетелен ни был. Он не располагает отдельной демократической легитимностью: Британское правительство — орган коллективный. Власть премьер-министра зависит от поддержки его членами своей партии в Парламенте, у которой со своим лидером разговор короткий (правда, лейбористская партия значительно лояльнее консервативной — здесь лидеры не попадают под горячую руку, а сами подают в отставку, а партия терпеливо такого заявления ждет, даром что отставка порой приводит к катастрофическому поражению на выборах).

Олицетворением коллективного правления в Британии является Кабинет министров. Премьер, заинтересованный в сохранении своего места, вынужден без конца искать поддержки Кабинета. Именно потеря этой поддержки чаще всего подводит премьера в период между выборами, в чем, к своему неудовольствию, убедилась госпожа Тэтчер в 1990 году. Какой контраст с Кабинетами в странах с президентской формой правления, например, в США или во Франции — там министры не обладают властью и зависят от своего лидера.

В Британии правительство сильно, пока оно сплочено. Стоит премьер-министру потерять контроль, стоит возникнуть разногласиям — и все, до свидания. Макиавелли отмечает: вместе все сильны, но когда всяк начинает осознавать опасность, коей подвергается, союзники делаются трусливы и слабы. Слаженность работы правительства зиждется на коллективной ответственности. Чтобы оставаться в правительстве, министрам приходится поддерживать любой политический курс правительства, не ограничиваясь теми курсами, что находятся в их компетенции; альтернатива — отставка, и ничего больше. Конечно, у них есть номинальное право на собственное мнение относительно политического курса — не важно, что тот или иной министр лично не участвовал в его разработке. Министр может озвучить свои возражения, а если не найдет ни поддержки, ни сил отказаться от возражений, — имеет право уйти в отставку.

Такова роль Кабинета в британской системе правления. Кабинет не разрабатывает политический курс, но олицетворяет сплоченность и мощь правительства, основанные на коллективной ответственности. Правда, в последние годы несколько отставных госчиновников окрасили саму идею Кабинета в весьма зловещие оттенки. Если вкратце, миф состоит в следующем: Тони Блэр погубил кабинетское правление и заменил его так называемым «диванным правлением». До Блэра все было отрегулировано, важные государственные вопросы обсуждались в Кабинете на основании документов, предоставленных госчиновниками в секретариат Кабинета министров; решения принимались правильные, протоколы велись грамотно. Никто не отсиживался в уголке, Секретариат следил, чтобы все министерства выражали свое мнение и не допускали нарушений. Таким образом, власть принадлежала Кабинету, а не премьеру. Премьер — не более чем primus inter pares[49], он всего лишь председательствует в Кабинете.

Полный абсурд. Как я уже говорил, Макиавелли абсолютно прав в том, что «предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной — в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности никто не знавал и не видывал»[50]. Я беру пример с Макиавелли; я тоже считаю, что государь, который «отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо»[51]. Предполагаемый золотой век кабинетного правления пришелся на 70-е годы — тогда Кабинет заседал порой по два дня подряд, решая особо серьезные проблемы. Государственная гражданская служба держала под контролем слабые правительства — лейбористов и консерваторов — с завидной регулярностью сменявшие друг друга. То была эпоха Джима Хакера и сэра Хамфри[52]; эпоха, которая отнюдь не ассоциируется с успешностью Британии на мировой арене. Почему заседания Кабинета длились столько времени? Потому, что лейбористская партия переживала идеологический раскол, два крыла устраивали баталии прямо за столом заседаний. Что за контраст с обстоятельными, содержательными дискуссиями и доказательной политикой поборников золотого века!

Впрочем, если подобное кабинетное правление и существовало, оно скончалось еще до прихода Тони Блэра; оно было похоронено при Маргарет Тэтчер, имевшей, по иронии судьбы, Робина Батлера, лидера «мандариновой тенденции», сначала своим личным секретарем, а затем секретарем Кабинета министров. Своих коллег по Кабинету госпожа Тэтчер вниманием не баловала, долгих дискуссий не любила и чаще всего еще до начала совещания знала, какой его итог ей желателен. Самые важные решения обычно принимались госпожой Тэтчер в ее же гостиной на Даунинг-стрит, 10. Разница между ней и ее предшественниками — не в степени приверженности кабинетному правлению, но в том, что Тэтчер была сильным премьером, знала, чего хочет и как этого добиться. Кстати, в понимании Макиавелли ключевой вопрос звучит так: «Может ли государь в случае надобности отстоять себя собственными силами или он нуждается в защите со стороны?»[53]. Следовательно, дело не в наличии кабинетного правления или его отсутствии, а в слабости или мощи лидера. Всякий слабый премьер, сменив премьера сильного, заявляет, что даст кабинетному правлению новую жизнь, однако на самом деле это заявление свидетельствует лишь о том, что премьер не способен править самостоятельно.

Понятно, почему концепция мандаринов[54] не существует в действительности — она бы гарантировала невозможность принятия правильных решений. Любая дискуссия, в которую вовлечено более двадцати пяти человек, причем в большинстве своем плохо информированных о предмете обсуждения, поскольку их министерства не имеют к нему никакого отношения; дискуссия, в которой не участвуют люди компетентные, в лучшем случае обернется толчением воды в ступе. Таким образом, Кабинет вполне годится для ратификации решений, для постановки вопросов, прежде не получавших внимания, для брифингов премьера и министров по стратегическим вопросам и для укрепления политической сплоченности; однако для принятия взвешенных решений по спорным политическим вопросам не подходит совершенно.

Критиков хлебом не корми — дай прицепиться к такой частности, как мебель. А ведь совершенно не важно, где принято решение — на диване или за столом в форме гробовой крышки. Не имеет значения, как называют друг друга совещающиеся — Председатель департамента торговли или просто Маргарет. Я шестнадцать лет провел на посту госчиновника, тринадцать — в должности помощника премьера; обе схемы успел изучить, могу объяснить разницу между специальной комиссией и Специальной Комиссией Кабинета, однако не вижу этой разницы в результатах деятельности. Те, кто разницу видит, просто погрязли в предрассудках; для них что форма, что содержание — все едино. Целый ряд продуманных выпадов против современной системы правления, имеющих место в отчетах и выступлениях секретарей Кабинета министров и других высших чиновников, на самом деле не что иное, как предсмертный хрип древнего класса мандаринов.

Я не утверждаю, что все решения правительства, принятые с 1997 по 2007 год, были верными. Мы сделали немало ошибок, но причина их — не в организации процесса принятия, не в недостаточности фактического материала, не в отсутствии на конкретном заседании конкретного министра или секретаря Кабинета, но единственно в нашем коллективном заблуждении. Вот почему распространение «мандаринового мифа» столь пагубно. Миф этот страдает извращенной логикой: дескать, давайте, новые правительства, действуйте по старинке — тогда точно дров не наломаете. Рассудительный премьер не думает, в какой комнате провести совещание, на каких предметах мебели разместить и как величать присутствующих; его волнует только, чтобы его коллеги приняли правильное решение, не пасуя перед спорными вопросами и четко видя цель.

Правильные решения принимаются правильными людьми, располагающими полным комплектом фактов (не важно, на каком носителе зафиксированных — бумажном или подкорково-мозговом). Правильные решения рождаются, когда люди раскрепощены, когда они без опасений высказывают свое мнение, вступают в спор. Наконец, правильные решения следует должным образом записать и донести до всех, кого они касаются. Конечно, многие жаждут присутствовать на судьбоносных совещаниях, чтобы после иметь право говорить «Я тоже там был»; кстати, в мои обязанности входило не пускать на совещание тех, чья лепта измерялась исключительно должностью. При Блэре важные решения принимались в основном на неофициальных встречах министров и госслужащих; немало их было принято кабинетными комиссиями — но ни одно не родилось на диванном междусобойчике. В отличие от целого Кабинета кабинетная комиссия включает только лиц, имеющих непосредственное касательство до предмета (например, высшие военные чины или научных консультантов). Члены кабинетной комиссии отлично осведомлены, заседание может продолжаться столько времени, сколько требуется, обсуждение ведется на основе хорошо подготовленных докладов, а председательствует старший министр незаинтересованного департамента. Например, для принятия ключевых решений 1997 и 1998 годов по деволюции в Шотландии и Уэльсе лучшими органами были конституционные кабинетные комиссии под председательством Дерри Ирвина.

И наоборот: более ранний запрет правительства на продажу говядины с костями являет пример того, как не надо принимать решения. Правительственный комитет по изучению губчатой энцефалопатии (SEAC) занимался проблемой стейков на косточке и бычьих хвостов; увы, произошла утечка информации, адресатом которой стала Би-би-си. Джек Каннингем, глава Министерства сельского хозяйства, рыбоводства и пищевой промышленности, и Рон Дэвис, секретарь по делам Уэльса, запаниковали и потребовали немедленной встречи с Тони Блэром. Тони был застигнут врасплох — он этой проблемой серьезно не занимался. Уточнил, распространяется ли запрет на ребрышки (если, конечно, они не свиные), и под давлением принял неверное решение. Позднее открылось, что речь шла лишь о шести случаях в год попадания потенциально опасной говядины в продажу и что не было никаких оснований принимать столь экстремальные меры. Нам потребовалось несколько лет напряженной работы, чтобы вернуть в продовольственные магазины стейки на косточке.

Урок ясен: осмотрительный лидер никогда не позволит «вытянуть» из себя решение, обязательно требует предоставления ему всех фактов и выслушивает все аргументы.

Одна из самых больших трудностей в правительстве — отменить ранее принятое решение, особенно то, которое нелегко далось. Прекрасно иллюстрирует такую ситуацию казус, по неподтвержденным сведениям, произошедший с Биллом Клинтоном (который, как известно, видел проблему минимум с четырех сторон одновременно). Итак, будучи губернатором Арканзаса, Клинтон дал уговорить себя запретить один проект. Случилось это в пятницу вечером, кабинет спикера легислатуры штата был уже заперт, и охранники подсунули вето под дверь. Однако уже в субботу Клинтон взвесил все аргументы и сделал вывод, что проект надо разрешить. Охране пришлось выуживать вето из-под двери; маневр был произведен посредством вешалки-«плечиков». Впрочем, выбор орудия значения не имеет; что имеет значение, так это пугающая склонность политических лидеров менять мнение, каковая склонность нередко приводит к катастрофическим последствиям. «Решения государя относительно частных дел подданных, — совершенно справедливо полагает Макиавелли, — должны быть бесповоротными, и мнение о нем должно быть таково, чтобы никому не могло прийти в голову, что можно обмануть или перехитрить государя»[55], иначе его сочтут непостоянным и ненадежным.

Я вовсе не желаю проводить мысль о маловажности заседаний Кабинета. Просто они касаются политики в целом, а не конкретной стратегии. Мы, например, тщательно готовились к каждому заседанию Кабинета. Салли Морган, а позднее Рут Тернер (специалисты по связям с госорганами) заранее обзванивали всех членов Кабинета и выслушивали их мнения. Непосредственно перед совещанием мы звали к Тони в «логово» всех по очереди для нанесения последних штрихов и выяснения, желательно ли вступление в дискуссию Гордона Брауна или Джона Прескотта. Проблемы бывают, лишь когда совещание плохо подготовлено.

Наша ошибка в декабре 2005 года обусловлена именно ненадлежащей предварительной подготовкой. Тони, не вникнув в суть, попытался поднять сразу два вопроса, причем уже в конце совещания. Вопросы эти были — будущее «доктрины Уилсона» и судейские пенсии. Под «доктриной Уилсона» имеется в виду сделанное Гарольдом Уилсоном в 1966 году заявление, что отныне телефоны членов Парламента снимаются с прослушки. Уилсон гарантировал: если ситуация изменится, он лично проинформирует Палату общин в первый же момент, совместимый с национальной безопасностью. Момент так и не настал, хотя всякий, кто прочел расшифровки моих и Мо Моулем телефонных разговоров с Мартином Макгиннесом («слитые» газете «Санди таймс» одним недовольным сотрудником Королевской полиции Ольстера), сразу мог просечь ситуацию. Наконец, в 2005 году, комиссар разведки предложил упорядочить ситуацию. В свете новых строгих правил телефонного прослушивания он посоветовал уравнять членов Парламента с остальными гражданами Британии; ни к чему, дескать, им особый статус. Логично было предположить, что отмена доктрины Уилсона пройдет без эксцессов.

Однако логика в данном вопросе оказалась не у дел. Джон Прескотт (уже «накрученный» Питером Хейном, секретарем по делам Северной Ирландии, в подобных вопросах непоколебимым) явился к Тони перед самым совещанием Кабинета и мрачно заметил: ему все ясно — мы намерены начинить телефоны членов Парламента «жучками». Я пытался убедить Прескотта в обратном, говорил, что мы всего-навсего расхлебываем исторические последствия доктрины Уилсона; Прескотт лишь хмыкнул — Тони, мол, всегда на своем настоит. Я спросил Тони, не разумнее ли было бы отложить обсуждение, однако мы и так уже пренебрегли «священным» парламентским запросом (то есть таким, который по нашей просьбе поднял член Парламента), и теперь было бы несколько неловко оставить тему висеть в воздухе, вместо того чтобы дать определенный ответ. Короче, Тони решил продолжать. Он попытался провести тему среди заднескамеечников, но вмешались Джон Прескотт и Джон Рейд. Они резко возражали против предложения комиссара разведки поставить членов Парламента на одну доску с остальными гражданами Британии. По мнению Прескотта и Рейда, в плане прослушки члены Парламента заслуживают особого статуса. Тони оставалось только капитулировать, причем быстро. Обсуждение было отложено. Мы отказались от попытки реформировать доктрину; насколько мне известно, она по сей день пребывает в первоначальном состоянии. Непосредственно после этого отступления лорд-канцлер Чарли Фальконер вынес на обсуждение дело о судейских пенсиях. По мнению судей, предельный уровень не облагаемого налогом предпринимательского взноса в пенсионный фонд установлен не для них. Чарли обещал им решить проблему, ибо в противном случае опасался массовых уходов в отставку. Однако каковы бы ни были «за» и «против» такого решения, абсолютной ошибкой явился вынос проблемы на обсуждение в Кабинете. Гордон Браун и другие министры выдвигали обоснованные возражения; после провала с доктриной Уилсона мы были вынуждены отложить и эту дискуссию. Правда, судьи все-таки своего добились.

Тони не был прирожденным председателем совещаний. Ему не нравилось придерживаться повестки дня или подводить итоги дискуссии. В Кабинете при нем не голосовали, а принципиальные расхождения во мнениях разрешались еще в кулуарах. Правда, был один случай, еще в начале правления Тони, в 1997 году. Гордон тогда в одностороннем порядке заморозил министерские оклады. После летних каникул пресса обратила внимание на цифру в 44 000 фунтов стерлингов — именно на столько вырос оклад Тони Блэра в качестве премьер-министра. Эта цифра капитулировала даже перед повышением оклада Тони в предшествовавшем году, когда мы еще были в оппозиции. Журналисты противопоставили рост премьерского оклада жесткой политике, которую мы проводили относительно окладов государственного сектора. Тони как раз собирался в Вашингтон, однако вызвал Гордона (с острова Маврикий) единственно с целью заявить: он, Тони, в свете критики намерен отказаться от повышения оклада. Гордон отвечал, что как министр Кабинета также не хочет повышения; Тони сказал «вздор», и тогда Гордон накричал на него. Сразу после разговора Гордон подмахнул отказ от повышенного оклада. Но в его отсутствие Алистер Дарлинг, на правах секретаря Казначейства, был вынужден сделать заявление в Парламенте (ибо мы намеревались пересмотреть оклады чиновников госсектора) о том, что также не желает для себя повышения оклада.

Остальные члены Кабинета, узнав об этом, не скрывали разочарования. Джон Прескотт, позиционировавший себя как представитель рабочих, позвонил мне и принялся вопить в трубку: Тони-де нарушил еще прошлогоднюю договоренность, а по его, Прескотта, мнению, лишних денег не бывает. Пришлось мне обзванивать членов Кабинета и сообщать, что они на целый год могут забыть о повышении окладов. Новость взбесила всех без исключения. Одна сотрудница поведала о превышении своего кредита. Другая заметила, что Гордону, как мужчине холостому, невдомек, сколько денег «съедает» семья. Третий пожаловался на бывшую жену, которая ободрала его как липку да еще алиментов требует. Тут как раз вернулся

Тони, успокоил Джона Прескотта. Мы снова обзвонили членов Кабинета. В ближайший четверг, на заседании, министры в один голос выражали недовольство. Поскольку Гордон отсутствовал, его открыто называли виновником — но неприятному решению подчинились.

Совещания Кабинета по поводу «Купола Тысячелетия» (июнь 1997-го) наглядно демонстрируют, почему Кабинет не годится для выработки политической стратегии. Редкий премьер-министр способен противостоять искушению «грандиозным проектом» вроде возведения помпезного здания или устроения празднества; редкий премьер-министр откажется покрыться неувядаемой славой (традицию начали еще римские императоры — зрелищами и триумфальными арками). Макиавелли эту склонность понимал: «Ничто не может внушить к государю такого почтения, как военные предприятия и необычайные поступки»[56].

Проблема в том, что британцы, в отличие от французов, не умеют толком ни организовать, ни оценить нечто величественное. Как пресса, так и народ Британии весьма скептически относятся уже к пафосным анонсам, в обязательном порядке предваряющим то или иное предприятие. Правительство обыкновенно клянется в дешевизне очередного проекта, на деле же он изрядно превышает свой бюджет. Когда мы были в оппозиции, Майкл Хезелтайн уговорил нас одобрить проект «Купола Тысячелетия». Но теперь ситуация изменилась. Как правящая партия мы вновь засомневались. Что делать — завершить строительство Купола или урезать расходы и оставить эту затею?

Тони считал, что амбиции политику к лицу, а отказ от Купола будет попахивать пораженчеством. Иными словами, Тони склонялся к продолжению строительства. Он вынес вопрос на заседание Кабинета и озвучил свои аргументы. Джон Прескотт поддержал Тони из личной симпатии, Гордон Браун уклонился от прямого ответа. Еще несколько министров высказались «за», однако голосование выявило длинный список противников Купола, возглавляемый Дэвидом Бланкеттом. Тони в тот день ушел раньше — ему надо было присутствовать на религиозном мероприятии. Председателем вместо себя он назначил Джона Прескотта. Тони уже не сомневался, что проект провалится. Я же с удивлением наблюдал, как Прескотт выслушал всех присутствующих и заключил: все против, значит, чтобы и дальше гнуть свое, Блэру ситуация должна быть обрисована фразой «Да, но».

Проект в итоге прошел и относился бы к разряду наших ошибок средней степени тяжести, если бы не катастрофа в канун 2000 года. Все приглашенные на празднование Нового года должны были добираться до Купола по специальной новой ветке метро. Увы, в системе безопасности произошел сбой, и тысячи людей оказались в подземной ловушке. И все бы ничего, но среди этих тысяч были владельцы и редакторы печатных изданий. Они звонили, ругались, требовали немедленно их пропустить, а Тони, который сам уже находился в Куполе, делал все возможное и выслушивал заверения ответственного министра Чарли Фальконера: мол, все под контролем. Журналисты, весь праздник проторчавшие под землей, конечно, взяли реванш — дружно дали негативные оценки как мероприятию, таки собственно Куполу. Проект, пожалуй, все равно подтвердил бы собственную провальность, но пробка в метро стала ему смертным приговором.

Политические кабинеты придуманы, чтобы добавлять слаженности работе правительства, — они позволяют министрам участвовать в более широких политических дискуссиях, чем те, что возможны в кабинетах официальных. Обычно они имеют место после плановых заседаний Кабинета. Госчиновники удаляются, остаются одни политики и советники; является секретарь соответствующей партии. Наши политические кабинеты обыкновенно начинались с короткого доклада Филипа Гоулда, который занимался референдумами. Не важно, проходил перед заседанием очередной референдум или не проходил — Филип имел нюх на общественное мнение. После его доклада Тони озвучивал политическую стратегию на следующие несколько месяцев. Сразу после Тони выступал Гордон — с совершенно иной, обычно более левой, политической стратегией. Далее шел черед политического словоблудия — это когда каждый чувствует потребность говорить, даже если сказать ему нечего. Тем временем Гордон черкал черным маркером на листочках с загнутыми уголками — всячески показывал, насколько мало значения придает этим речам. Заканчивалось мероприятие бодрящим, даром что маловразумительным, политическим напутствием Джона Прескотта, каковое напутствие оставляло министров польщенными, но смущенными.

Госпожа Тэтчер обронила как-то фразу, ставшую крылатой: «Каждому премьеру нужен свой Вилли». Под «Вилли» она разумела Вилли Уайтлоу, своего заместителя, а конкретнее — его роль в укреплении партии консерваторов. У Тони Блэра «Вилли» тоже имелся—Джон Прескотт. Он отвечал за всю лейбористскую партию. В 1994 году Гордон в качестве зама лидера лейбористов предложил кандидатуру Маргарет Беккетт, однако Тони всегда видел в этой роли Джона Прескотта, ибо полагал, что Прескотт сумеет уравновесить старое и новое, левое и правое. Я восхищался Прескоттом, легко простил ему не слишком дружелюбное отношение на первых порах моей работы с Тони, еще в оппозиции. Энджи Хантер повела меня знакомиться к Прескотту в кабинет (кстати, куда более уютный, чем кабинет Тони в Вестминстере). Прескотт окинул меня беглым взглядом и, зная, что я назначен главой администрации Тони, небрежно обронил: «Ну-с, полагаю, можно уже и приступать к работе». Вероятно, хотел поставить на место пришлого зазнайку Пауэлла.

Джон Прескотт прекрасно справлялся с обязанностями председателя совещаний Кабинета, умел привести стороны к разумному решению; и то сказать, под напором его своеобразных синтаксических конструкций редкий министр не чувствовал себя сбитым с толку. Даже Тони после своих еженедельных встреч с Джоном с глазу на глаз признавался: меня, дескать, словно в барабанной сушилке прокрутили. В 1997 году Прескотт председательствовал на совещании в кабинете Робина Батлера. Речь шла о дополнительных выплатах членам Кабинета. Присутствовали Энн Тэйлор (тогдашний лидер Палаты общин), Алистер Кэмпбелл и ваш покорный слуга. В тот день Прескотт превзошел себя в неудобоваримости высказываний. Мы совершенно не понимали, к чему он клонит. Чиновники пытались вести записи, но то и дело застывали в полном недоумении. Робин Батлер не выдержал — вмешался, стал объяснять суть предложения: Кабинет на год приостанавливает дополнительные выплаты. Прескотт ухватился за формулировку и заговорил о «водосборной площади». Мы с Алистером еле сдерживали смех. Чтобы донести свой посыл до собравшихся, Прескотту понадобилось полтора часа. Лишь к концу совещания все поняли, куда он гнул, а гнул он вот куда: каждому министру Кабинета следует отказаться от 16 000 фунтов стерлингов прибавки на следующий год.

Некоторые из Прескоттовых идиосинкразических конструкций поистине впечатляли — например, Энди Гилкриста, вожака бастующих пожарных, Прескотт упорно называл «Энди, этот, ну, вы знаете»; поднимал вопрос усиления «китайского барго» (под которым разумел эмбарго Европейского Союза на продажу оружия Китаю). В финальной же опросной сессии с Уильямом Хейгом[57] (Тони отсутствовал) Прескотт и вовсе измыслил нового исторического персонажа — Даму Сфену (так он назвал своего древнего коллегу по цеху, великого оратора Демосфена). И все же, несмотря на несвязность речи и экзотическую грамматику, всегда было видно личное отношение Прескотта к проблеме. Помню, меня очень тронуло его выступление в октябре 2005 года на совещании Кабинета, касавшемся образовательной реформы. Прескотт замолвил словечко за бедолаг, что завалили экзамен «11+»; он говорил поистине вдохновенно, даром что поддержки не нашел. Аргументировал следующим образом: «если создать хорошие школы, ученики сами набегут». Собственно, именно этим — созданием хороших школ — мы тогда и были поглощены. Четыре месяца спустя, когда уже и пакет реформ согласовали, Прескотт продолжал громко сочувствовать обделенным. Мы отправили в Кингстон-апон-Халл советника по образованию, Конора Райана, с тем чтобы он представил образовательную программу, и этим смягчили Прескотта. Гордон, на первых порах выступавший против реформы, рано ушел с заседания Кабинета, чтобы не считаться участником положительного решения. Тони хотел подначить присутствующих следующим заявлением: конечно, поддержка реформы имела цель выкурить Гордона с совещания, а все же ясно как день — без Гордона и совещаться-то смысла нет. Стычки Прескотта и Тони, касающиеся политических стратегий, отличались горячностью, но ни в коем случае не злобностью или неприязнью. Однажды в ходе спора по поводу образовательной реформы Джон Прескотт признался, что совсем сбит с толку. «Взгляните на тори, — сказал он Тони Блэру, — они выражаются вашими словами». Тони не растерялся. «И что, по-вашему, это означает?» — спросил он в надежде привлечь внимание Прескотта к тому факту, что даже оппозиция поддерживает столь удачную стратегию. После секундного раздумья Прескотт ответил: «Это означает, что вы — тори».

Я всегда считал себя человеком, искушенным в переговорах, однако до Джона Прескотта мне было расти и расти. Несколько раз пришлось принять на словах его пожелания относительно министерского портфеля, а закончить передачей ему даже и тех полномочий, о которых поначалу речь не шла. Так, перед выборами 1997 года мы специально для Прескотта учредили изрядный супердепартамент. После выборов 2001 года мы хотели, чтобы Прескотт отказался от министерского портфеля и стал замом премьера. Секретарю Кабинета отнюдь не улыбалась перспектива иметь неозадаченного и вспыльчивого Прескотта в секретариате Кабинета министров. Сам Прескотт считал, что достоин лучшего. В итоге ваш покорный слуга пошел на формирование нового крупного департамента уже после выборов 2001 года, чем немало огорчил Тони Блэра.

Прескотт отличался крайней обидчивостью. Это свойство он сам за собой признавал, мы же тратили уйму времени на умасливание. Первую ошибку совершил я, когда занимался организацией закрытой сессии по стратегии. Сессия планировалась к проведению за городом, присутствовать должны были Тони и Гордон со своими командами. Дело было в 1995 году, когда лейбористы еще находились в оппозиции. Не найдя подходящего помещения, я не придумал ничего лучше, как провести сессию в доме моего брата Криса, в Нью-Форесте. Прескотт, не обнаружив себя в числе приглашенных, просто взбеленился. Настропалил моего будущего зятя, журналиста Тоби Хелма, написать для первой полосы «Санди телеграф» статью о том, как его, Прескотта, не взяли на совещание в «Приюте охотника» (странноватое название для дома моего брата). С тех пор приходилось сначала устраивать фальшивую закрытую сессию, с присутствием Прескотта, и лишь потом — настоящую, уже без него. Прескотт требовал еженедельных встреч с Тони с глазу на глаз и очень злился, если вдруг таковые отменялись, однако, к 2002 году пресытившись ими, пожаловался мне: дескать, какой смысл, раз все равно результатов нет. Вообще Прескотт постоянно чувствовал себя обойденным, сетовал, что его не пригласили на серию совещаний по разработке стратегии «третьего пути» на том основании, что он, Прескотт «недостаточно умен».

Без Тони он боялся проводить парламентские запросы. Готовиться начинал уже в понедельник, собирал себе в помощь целую команду. Уйму времени тратил на изучение возможных векторов атаки. Впрочем, несмотря на волнения, Прескотт отлично справлялся — я сам слышал, как Тони по телефону, из-за границы, поздравлял его. А речь Прескотта, завершающая ежегодную конференцию лейбористской партии, всегда становилась целым событием. Алистер обычно участвовал в написании речи; Прескотт же «брал на борт» все шутки, отметенные нами как не подобающие Тони Блэру. Прескотт очень возмущался моим настоятельным советом не делать выпадов против главы Конфедерации британской промышленности (после весьма непочтительных отзывов о профсоюзах); в 1998 году он с жаром отказывался исключить из речи колкости в адрес Питера Мандельсона — ему было мало параллели между Мандельсоном и крабом (с явным перевесом симпатии в пользу краба)[58].

Осмотрительному премьер-министру необходим такой человек, как Джон Прескотт. Лидер нуждается в заместителе, который может позволить себе выпады в адрес всех членов партии, каковые выпады не к лицу самому премьеру. Персонажи вроде Джона Прескотта обеспечивают лояльность в Кабинете и далеко за его пределами.

Власть правительства коллективна, но не абсолютна — поэтому политическому лидеру приходится много времени тратить на умасливание коллег. Находясь в оппозиции, мы организовывали еженедельные встречи Тони, Джона Прескотта, Гордона Брауна, Робина Кука и помощников Тони, включая Питера Мандельсона, с так называемыми «шишками». Атмосфера этих встреч всегда была напряженной, ибо присутствующие не скрывали своих сложных взаимоотношений; нередко встреча имела драматический финал, кто-то мог уйти, нарочито хлопнув дверью, но в плане управления партией значимость этих встреч трудно переоценить, ведь в процессе достигался какой-никакой консенсус. Оказавшись у власти, мы отменили четырехшаговые сессии, но Тони каждую неделю встречался со всеми участниками по отдельности и времени на это тратил изрядно.

Для лидера также принципиально общаться с преданными министрами, поэтому Тони регулярно беседовал с Джоном Рейдом, Аланом Милберном, Тессой Джоуэлл, Дэвидом Бланкеттом и другими — отчасти с целью заверить их, что не намерен уступать Гордону. Разумеется, даже преданные Тони министры между собой не всегда ладили. В 2004 году Дэвид Бланкетт участвовал в публикации книги, на страницах которой с подкупающей прямотой высказался о своих коллегах. Особенно досталось Тессе Джоуэлл, а ведь она относилась к Бланкетту с симпатией и всегда его поддерживала. На следующий день как раз была опросная сессия. Я заметил, что у Тессы красные, заплаканные глаза. Когда же после сессии я отвел ее к Тони за спикерское кресло, она не выдержала — разрыдалась. Комментарии Дэвида совершенно выбили ее из колеи. Дэвид потом прислал Тессе огромный букет — пытался загладить вину.

С точки зрения Макиавелли, государь «должен стараться удержать преданность своего министра, воздавая ему по заслугам, умножая его состояние, привязывая его к себе узами благодарности, разделяя с ним обязанности и почести, чтобы тот видел, что государь не может без него обходиться, и чтобы, имея достаточно богатств и почестей, не возжелал новых, а также чтобы, занимая разнообразные должности, убоялся переворотов. Когда государь и его министр обоюдно ведут себя таким образом, они могут быть друг в друге уверены, когда же они ведут себя иначе, это плохо кончается либо для одного, либо для другого»[59]. Премьер должен предоставлять своим министрам достойные оклады и служебные автомобили и поручать ответственную работу — но и следить, чтобы они не получили излишней независимости. От министров также требуется брать на себя вину за тот или иной провал.

Члены Кабинета всегда загружены организаторской работой. Энджи Хантер, Салли Морган, Рут Тернер и ваш покорный слуга уйму времени тратили на обзвон с целью донесения информации и выяснения мнений. Стоит ли удивляться чувствительности министров к негативу в прессе в их адрес? Каждая нелицеприятная статья вызывала у нас один бурно обсуждаемый вопрос — звонить или не звонить ославленному министру? Если не позвонить и не высказаться в его защиту, он, пожалуй, обидится. С другой стороны, звонком можно привлечь внимание к статье; министр, чего доброго, уверится, что стал персоной нон-грата. Опять же не исключено, что статья правдивая, что герой ее действительно скоро будет снят; так зачем же лгать ему? В ноябре 2000 года Энджи Хантер позвонила Крису Смиту. Поводом для звонка стала статья о его грядущем увольнении. Смит сохранял похвальное спокойствие; впрочем, не поручусь, что он поверил в успокоительные речи. В 2005 году пришлось звонить Чарльзу Кларку после того, как историк и журналист Энтони Селдон заявил, что Тони считает Кларка дураком. Тони ничего подобного не говорил, и Кларк отнесся к этой лжи с иронией; сам бывший глава администрации лидера партии, он прекрасно знал, для чего делаются подобные заявления и чего они стоят. А вот Джек Стро очень огорчился, узнав, что в июне 2005 года Тони предлагал его должность Гордону; поскольку это была правда, наши разубеждения пользы не принесли.

Впрочем, одной заботы правителя о министрах мало — порой нужна беспощадность, и Макиавелли не обходит эту проблему стороной: «Есть один безошибочный способ узнать, чего стоит помощник. Если он больше заботится о себе, чем о государе, и во всяком деле ищет своей выгоды, он никогда не будет хорошим слугой государю и тот никогда не сможет на него положиться. Ибо министр, в чьих руках дела государства, обязан думать не о себе, а о государе, и не являться к нему ни с чем, что не относится до государя»[60]. Слишком многие министры поглощены только собой; Дуглас Хёрд по поводу своего намерения побороться за статус лидера тори после отставки Тэтчер скромно заметил: «Каждому из нас мерещатся фельдмаршальские нашивки на собственном ранце».

Джеральд Кауфман выделяет два проклятия современного министра. Проклятия эти начинают действовать уже в следующую после назначения секунду и зовутся «министрит» и «департаментопатия». Пораженные министритом полагают, что стали министрами исключительно благодаря собственным добродетелям, а вовсе не потому, что их партия победила на выборах в результате кропотливой работы активистов и членов Парламента. Такие министры теряют интерес к контактам с другими членами Парламента, ничего не видят, кроме своих красных министерских портфелей, служебных машин и дневников. Им уже не до стратегии, что привела их на должность и на должности удерживает. Они полагают, что стратегией другие должны заниматься. Пораженные департаментопатией уверены, что их задача — защищать интересы своего департамента, но никак не правительства в целом. Они за свой бюджет и свою программу жизнь положат, но не способны воспринимать все планы общей картины. Такие министры всячески обхаживают свою «целевую аудиторию» — не важно, фермеры это или богема; полагают, гораздо выгоднее отстаивать их узкие интересы, нежели действовать на благо всего правительства.

Понятно, что решить проблему куда труднее, чем выявить. Джеральд Кауфман деликатно напоминает министрам: прежде всего, господа, вы являетесь политиками и членами той или иной партии. К внутрипартийным визитам нужно быть готовыми в той же мере, что и к официальным визитам в регионы. Упор следует делать на форумы по национальной политике; открыто обсуждать стратегию с коллегами по партии. От премьера же требуется сплотить правительство и сделать так, чтобы каждый министр ощутил себя важным участником каждого проекта. Мы, например, формировали группы из младших министров, каковые группы встречались с Тони раз в две недели. Тони выслушивал соображения младших министров и выдавал вдохновенные напутствия. В основном эти люди ему импонировали. Также мы организовывали тренинги, чтобы дать возможность министрам обсудить основные направления работы правительства. Предполагается, что министры — члены Кабинета — должны регулярно встречаться со своими помощниками; оставалось лишь недоумевать, сколь малое количество министров так и поступало. Впрочем, лучшее средство для сплочения правительства — это эффективная оппозиция. Постоянное пребывание «под огнем» поистине чудотворно действует на коллективное мышление.

Цель правительства — воплощать в жизнь задуманное. Однако при хорошо отлаженной демократической системе крайне трудно воплотить в жизнь что бы то ни было. Система «сдержек и противовесов» внедрена специально, чтобы препятствовать радикальным переменам, а из тормозов самым надежным, без сомнения, является государственная служба.

Таким образом, осмотрительный премьер-министр должен начинать карьеру с привлечения внимания госслужащих к своей персоне. Маргарет Тэтчер в этом много преуспела. По непроверенным слухам, заняв пост премьер-министра, Тэтчер первым делом потребовала составить документ об участии партии консерваторов в приватизации Британской национальной нефтяной корпорации. Через несколько месяцев ей было представлено стостраничное «размышление на тему» (именно этот неоднозначный термин госслужба применила к запискам, объясняющим, почему приватизация невозможна). Тэтчер в ответ уволила главу госслужбы, Иана Бэнкрофта, а несколько недель спустя получила куда как сжатое «новое размышление на тему» с четким планом приватизации Британской национальной нефтяной корпорации. Не знаю, связаны ли эти два события; не знаю даже, правдива ли сама история; впрочем, если и нет — сам Бог велел ее выдумать.

Что касается правительства Тони Блэра, оно столкнулось с аналогичным проявлением фатализма со стороны государственной службы, причем почти сразу после того, как обосновалось на Даунинг-стрит, 10. Команда Министерства внутренних дел вздумала наглядно, с помощью программы PowerPoint, в красочных графиках, показать премьеру предполагаемый неумолимый рост преступности. На вопрос Тони, почему растет преступность, чиновники отвечали: это потому, что экономика развивается — у криминальных элементов теперь больше соблазнов. Мы только в затылках почесали. Затем я спросил, что произойдет с кривой преступности в случае экономического спада. Будет расти, не смутились чиновники; а как же — ведь людям нужно выживать, хотя бы посредством грабежей.

Сей глубоко въевшийся фатализм — серьезная проблема в «верхнем течении» госслужбы. Я сам в свое время был госслужащим и понимаю, где собака зарыта. Допустим, вы десятилетиями пытаетесь решить проблему, убедились, насколько это тяжело, отчаялись найти внятный ответ и смирились с неудачами; в таких обстоятельствах поневоле станешь с долей цинизма воспринимать энтузиазм свежеиспеченного премьер-министра, который совершенно «не в теме», однако воображает, будто его стратегии — «с иголочки», тогда как на деле они трачены молью. Именно этот цинизм вдохновил Джонатана Линна и Энтони Джея на создание сериала «Да, господин министр» — сатиры на госслужащих, которым в качестве критики предлагаемого министром плана дозволено разве что определение «очень смелый». В этой среде слово «смелый» — не похвала, а предупреждение[61].

Задача госслужащих — оберегать своих министров от попадания в слоновьи ловушки. Госслужащие — люди с опытом, расположение ловушек им известно — чего не скажешь о министре. Поэтому-то министр должен слушаться госслужащих. Однако их негативизм чрезвычайно утомляет министра. Он ищет оптимизма и готовности действовать — а натыкается на перечисления трудностей, сопровождающих каждый проект. Именно по этой причине Тони Блэр помянул шрамы на собственной спине (знаменитая речь в Ислингтоне в 1999 году). Тони пришел к власти, ибо обещал действия — а обнаружил, что бьется лбом о кирпичную стену аргументов «против». Подобные мысли объяснимы, однако это не значит, что их следует высказывать вслух. Госслужащий необходим для помощи в проведении в жизнь предвыборных обещаний; прямые выпады лишь раздражают госслужащего, но отнюдь не стимулируют его пойти на риск ради министра.

Против госслужащих «настроена» сама система; госслужащий порой и хочет, чтобы что-нибудь свершилось, — а не тут-то было. Решение проблемы практически не сулит выгоды отдельно взятому чиновнику; зато, если его попустительством произойдет ошибка, последствия для него будут очень серьезные. Мы пытались изменить эту постыдную ситуацию (один из первых пунктов в нашей программе борьбы с бюрократией). Впрочем, еще ни одного госслужащего не погладили по головке за избавление от той или иной бюрократической меры, усложняющей жизнь (учителям ли, бизнесменам ли — какая разница?); в то же время, если в результате аннулирования такой меры случится неприятность, — все шишки непременно свалятся на госслужащего. Пресса немедленно начнет допытываться, по какой причине упрощен доступ педофилов в школы или как случилось, что невнимание к мерам пожарной безопасности на производстве привело к многочисленным жертвам, и тому подобное. Правительство Блэра в высшей степени несправедливо обвиняют в создании «государства-няньки». Мы всеми силами старались каждого госслужащего простимулировать к изъятию ненужных правил и каждого защитить от возможных обвинений по этому поводу. Мы даже учредили «квоту на бюрократические закорючки» для департаментов — нельзя рисовать новую закорючку, пока не стерта старая. Увы, затраченные усилия едва ли соответствовали результатам. Закорючки громоздятся одна на другую; кажется, рост этого развесистого дерева невозможно остановить. Разве что война или революция произойдет, а иначе с этой накипью ограничений ничего не сделаешь — так и будет закупоривать артерии системы. Не зря же Мансур Олсон назвал это явление склерозом.

Дело не просто в типе мышления среднестатистического госслужащего; дело в наборе его умений. «Верхнее течение» государственной службы до сих пор кишит политическими советниками — а нужны руководители проектов. Помню 1989 год, ужас в глазах моего босса в Министерстве иностранных дел, Джона Фретуэлла: несменяемый помощник министра, оказывается, хочет, чтобы Фретуэлл взял на себя ответственность за бюджет и за подчиненных. Фретуэлл еще использовал яркую метафору: это, дескать, все равно, как если бы нейрохирурга назначили управляющим больницей. В восприятии роли госслужащих Фретуэлл был не одинок.

Осмотрительный правитель на каждое значительное сокращение госслужащих реагирует своей командой, оставляет лучших (с требуемыми навыками) и следит, чтобы этим людям хорошо платили. Такая политика неизменно подвергалась жестокой атаке со стороны «Дейли мейл» — это издание всякий раз, как мы брали высокооплачиваемого эксперта, чтобы рулить добитой бюрократической машиной, обвиняло нас в растранжиривании денег налогоплательщиков. На самом деле наем аутсайдера для работы в подразделении по иммиграционной и национальной политике МВД экономит налогоплательщикам более миллиона фунтов годовых окладов.

Госслужба сродни монашескому ордену — сотрудники поступают туда по окончании университета, а уходят исключительно на пенсию. Мнения там меняются небыстро, о способности к пассивному сопротивлению слагаются легенды. Часть решения проблемы — в ее освещении. Мы ввели пятилетние контракты; по истечении такого контракта госслужащий должен бороться за новую должность либо в системе, либо за ее пределами. Впрочем, взаимодействие с внешним миром все равно самое незначительное, и у подавляющего большинства карьера на государственной службе получается пожизненной. Хорошо бы госслужащий после года-двух функционирования по пятилетнему контракту мог уйти из государственного сектора и поработать где-нибудь на стороне. Параллельно надо привлекать аутсайдеров на короткие сроки работы на государственной службе. Вопрос об оплате требует особого подхода. Для привлечения аутсайдеров нужны оклады повыше нынешних, а для убеждения госслужащих поработать на стороне их пенсии должны приблизиться к пенсиям в частном секторе, т.е. уменьшиться.

Индивидуум, называемый государственным служащим, должен нести ответственность за конкретные проекты — и иметь полномочия их осуществлять. Госслужащих следует награждать за успехи; их же, поименно (а не систему), надо винить в провалах. Цилиндрическая структура каждого министерства сильно мешает проведению реформ; эффективнее были бы межминистерские временные команды, формируемые для решения каждой проблемы, притом с собственными бюджетами; когда проблема решена, такие команды расформировываются.

Идеи не новы, однако для их внедрения требуется некто достаточно смелый. Может, для консервативного управления это не принципиально, ибо его вполне устраивает малоактивное правительство, однако для прогрессивной партии, ожидающей от правительства перемен, все совсем наоборот, ибо прогрессивная партия хочет реформировать систему.

Мы без конца искали новые способы действовать в реальности, а не на бумаге; для решения практических проблем во внутренней политике пытались задействовать навыки управления кризисами, разработанные для ликвидации внешнеполитических кризисов или последствий терактов. Специально для борьбы с участившимися случаями преступлений, совершенных с помощью холодного оружия, Тони учредил Правительственный центр кризисного реагирования (COBR), для чего объединил полицию, суды, МВД и все остальные ведомства, совокупная деятельность которых необходима для того, чтобы на проблемы преступности реакция была столь же быстрая, как и на внешнеполитические кризисы. Тони разрушил бюрократические барьеры между министерствами — и его действия окупились сторицей, кривая преступлений с применением холодного оружия поползла вниз.

После выборов 2001 года мы внедрили еще одно новшество, которое значительно улучшило наши шансы в выполнении обещаний. Во время первого срока Тони Блэра Майкл Барбер успешно выполнял обязанности специального советника Дэвида Бланкетта в Министерстве образования. В частности, он предложил ввести дополнительные часы арифметики и чтения в начальных школах. Во время предвыборной кампании Майкл попросил меня о личной встрече. Мы беседовали в кофейне, у подножия башни Миллбанк. Майкл предложил создать новое подразделение, которое гарантировало бы реальное исполнение приоритетных задач правительства. После треволнений нашего первого срока я сразу понял, сколь привлекательно это предложение, и сообщил о нем Тони Блэру, а Тони, в свою очередь, озвучил его на пресс-конференции в рамках предвыборной кампании. После выборов мы заговорили о премьерском «Отделе исполнения обещаний», укомплектованном талантливыми молодыми партнерами Маккинси. Мы наметили ряд конкретных целей (среди них — недопущение опозданий поездов, сокращение очередей в больницах и снижение уровня преступности по оговоренным категориям преступлений). Перед сотрудниками Отдела поставили задачу — курировать работу министерств по достижению этих целей и обеспечивать исполнение согласно плану. Графики они составляли в простейшей, «светофорной» системе, так что премьер и министры сразу видели, насколько близка/далека цель.

Однако ключевым элементом успешности Отдела исполнения обещаний была его подвластность лично премьер-министру. Отдел, хотя располагался не на Даунинг-стрит, отчитывался строго перед Тони, и министры понимали, какое значение премьер придает этой работе, — а следовательно, считались с Отделом. То же можно сказать о старших чиновниках. Второй элемент — упор на сотрудничество с министерствами, а не на запугивание их. Майкл Барбер с самого начала довел до всеобщего сведения, что наше стремление — помочь министерствам решить внутренние проблемы, мешающие прогрессу. Отдел содействовал министрам как в отмене того или иного ограничения, так и в получении денег из казны. Каждые два-три месяца он работал на переучетных собраниях министерств. Тони неизменно председательствовал, в обязательном порядке присутствовали ведущие госчиновники и министры соответствующего департамента. Собрания длились обыкновенно два-три часа, начинались отчетом Отдела по каждой из намеченных целей. Отдел вносил предложения насчет необходимых изменений. Тони с крайней дотошностью вникал во все детали и не успокаивался, пока не убеждался, что проблема решена. Затем он задавал задачку на следующие три месяца.

Подобные системы работают, лишь когда количество поставленных задач ограничено. Целым правительством рулить не получится. Притом задачи надо ставить конкретные — и на великое не замахиваться. Например, формулировка вроде «улучшение образования для пятилетних детей» точно не годится — очень уж она абстрактная. Зато в пределах ограничений наличие Отдела исполнения обещаний позволяет почувствовать разницу между действием и бездействием; электорат понимает, что некоторые обещания все-таки выполняются. Теперь надо, чтобы остальные мировые правительства прониклись мыслью о роли результативности в под держании собственного рейтинга.

Впрочем, ни одна подобная схема не способна повлиять на способность правительства к реальным действиям до тех пор, пока госслужба пребывает неизменной, а чтобы ее изменить, требуется принципиально новый подход к управлению ею. Секретарю Кабинета нужны полномочия для контролирования деятельности непременных секретарей департаментов, каковые полномочия подразумевают постановку задач непременным секретарям, перемещение непременных секретарей из департамента в департамент и сбивание спеси с верховных госчиновников минимум натри пункта. В настоящее время секретарь Кабинета такими полномочиями не обладает. Бонусы старших чиновников определяются независимым консультантом; высшие чиновники подотчетны своим министрам Кабинета, а еженедельные собрания непременных секретарей больше походят на понятные лишь посвященным разговоры о промахах министров (какие ведутся обычно в гостиных), чем на эффективные дискуссии об обеспечении исполнения приоритетных задач правительства. В 1997 году Тони получил серьезное предложение — повысить в должности одного непременного секретаря, успевшего наломать дров, — с целью избавить от него свой департамент. Да, таков обычный подход госслужбы к чиновникам-катастрофам. На наше встречное предложение — уволить этого человека — госслужба ответила двухгодичным молчанием. В итоге чиновник-катастрофа и его деятельность обошлись нам в несколько миллионов фунтов стерлингов. В современном мире не должно стоять препятствий к увольнению некомпетентного сотрудника, будь он хоть трижды госчиновником.

Очень многих секретарей Кабинета, сменявших друг друга, мы хотели заставить сконцентрироваться на реформе; увы — все без исключения «скатывались» к разработке стратегии и управлению кризисами, ибо именно по этим пунктам их натаскивали и именно эти занятия они находили интересными. Эндрю Тёрнбулл предпринял благородную попытку — затеял переформулировку задач и обязанностей секретаря Кабинета — но не нашел поддержки у других непременных секретарей. Гус О’Доннелл, в моем понимании первый современный секретарь Кабинета, чьи политические навыки отличаются многогранностью, начал было вникать в систему; впрочем, одному человеку явно не под силу расшевелить сердцевину британского Парламента. Вот если бы появился аутсайдер, если бы он на правах главы исполнительной власти все свое время посвящал «раскачиванию» госслужбы, а не разбрасывался на политику и этику — тогда, пожалуй, был бы толк.

Свою способность к сопротивлению переменам госслужба явила, когда оппозиция вздумала назначить секретарем Кабинета аутсайдера. Ричард Уилсон как раз уходил на пенсию, место освобождалось. Мы предложили устроить открытый конкурс для аутсайдеров и инсайдеров; Ричард воспротивился. Он хотел сам проводить собеседования, с тем чтобы составить шорт-лист из двух фамилий. По его словам, то был единственный способ не устраивать панику в госслужбе. Мы быстро вычислили человека, которого Ричард видел своим преемником; нам же требовался реформатор. Со своей стороны мы предложили из одной должности сделать две: одна— «традиционный» секретарь Кабинета, другая — новый директор-распорядитель госслужбы. Ричард согласился, однако вплотную занялся этим делом, чтобы гарантированно не допустить расщепления должности. Мне удалось устроить встречу Майкла Бичарда, в качестве кандидата, с Тони. Майкл занимал должность непременного секретаря в Министерстве образования, однако госслужбе представлялся аутсайдером, поскольку раньше был главой исполнительной власти в местных органах управления, а не работал локтями на карьерной лестнице государственной службы. Когда же Тони сообщил Ричарду Уилсону, что встречался с Майклом Бичардом, Уилсон вышел из себя и нагрубил Тони (о чем позднее пожалел). На Даунинг-стрит, 10 поднялся переполох, мы пытались вмешиваться в работу всех министерств, жаждали вернуться к коллективному управлению. Тони делал, что мог; в итоге Ричард Уилсон ретировался через «дверь для прислуги» (на самом деле — вполне себе продвинутую дверь с электронным замком), ведущую в секретариат Кабинета министров. По мнению Тони, причина вспышки была в том, что Ричард разглядел политическую слабость в его положении, однако я считаю, Ричарда просто взвинтили другие непременные секретари — они вообще часто действовали ему на нервы. Таким образом, Ричард Уилсон с блеском отмел нашу затею — сделать аутсайдера главой госслужбы. Макиавелли бы им гордился. Впрочем, мудрый премьер-министр от идеи бы не отказался — конечно, в том случае, если бы действительно хотел встряхнуть госслужбу.

Джеральд Кауфман сравнивает секретариат Кабинета министров с «феррари», а госдепартаменты вроде МИДа или Министерства окружающей среды — с тяжеловесным «хамбером». Сравнение правомочно, если говорить о «феррари» старинной модели и вдобавок поломанном. Мы больше десяти лет бились, а секретариат Кабинета министров как не был командой, так ею и не стал, центром контроля и коммуникаций для правительства в целом по-прежнему не является — к глубокому удовлетворению отдельных госчиновников. Эти госчиновники полагают, что между министерствами должен находиться этакий рефери, гарант честной игры, посредник для заключения межминистерских соглашений. Проблема в том, что данное отношение обусловливает «подход наименьшего общего знаменателя». Правительству дозволено делать лишь то, против чего не возражает ни одно из министерств; тогда как ядро правительства должно бы ставить цель, а секретариат Кабинета министров — координировать усилия по ее достижению.

Еще когда мы были в оппозиции, ваш покорный слуга навлек на себя кучу неприятностей — высказался в том смысле, что от феодализма пора бы уже нам перейти к системе Наполеона. Я согласился на проведение неофициального семинара для юристов и госчиновников под председательством Питера Хеннесси — но по чьему-то злому умыслу мои слова просочились в прессу. Таблоиды, питающие рудиментарную ненависть к «старику Бони», умудрились интерпретировать мою скромную метафору в том смысле, что мне желательно офранцузить британцев; впрочем, я продолжаю считать аналогию с феодалами и Бонапартом весьма уместной. Британская система правления — по сути, феодальная, с засильем баронов (министров Кабинета), располагающих армией и денежными фондами (госчиновниками и бюджетом). Чиновники выражают своим феодалам вассальские верноподданические чувства, а в действительности они — сами себе хозяева. Премьеру же почти невозможно добиться согласия в правительстве и слаженной работы последнего. В арсенале у премьера всего одно копье, да и то весьма тупое, — это право нанимать и увольнять. Я подчеркивал: если лейбористское правительство намерено преуспеть в исполнении обещаний, нельзя полагаться на старые методы. Нам, говорил я, нужно больше согласованности в центре — как для политического развития, так и для выполнения обещаний.

Макиавелли, кстати, тоже считал, что есть две взаимоисключающие системы — либо «государь правит в окружении слуг, которые милостью и соизволением его поставлены на высшие должности и помогают ему управлять государством», либо «государь правит в окружении баронов, властвующих не милостью государя, но в силу древности рода. Бароны эти имеют наследные государства и подданных, каковые признают над собой их власть и питают к ним естественную привязанность». Макиавелли делает противопоставление: «Там, где государь правит посредством слуг, он обладает большей властью, так как по всей стране подданные знают лишь одного властелина; если же повинуются его слугам, то лишь как чиновникам и должностным лицам, не питая к ним никакой особой привязанности», в то время как король Франции «окружен многочисленной родовой знатью, привязанной и любимой своими подданными и сверх того наделенной привилегиями, на которые король не может безнаказанно посягнуть»[62]. С точки зрения Макиавелли, в том случае, если необходимы практические действия, первая система куда эффективнее второй. Именно в этом смысле я призывал «держаться середины трассы», а секретариат Кабинета министров настаивал на системе магистральных линий передачи между волей ядра правительства и реальными действиями департаментов.

Одна из проблем, конечно, заключается в том, что Номер 10 и секретариат Кабинета министров — это еще не все ядро. Имеется также Казначейство; оно распределяет бюджет и ставит департаментам отдельные задачи. Центральная власть расколота, две половины ядра зачастую не могут достигнуть согласия в постановке задач, департаменты без труда их стравливают. Поэтому-то в январе 1998 года я предложил сформировать в ядре правительства Административно-бюджетное управление, как в США и ряде европейских стран. Тот отдел Казначейства, что отвечает за государственные расходы, тогда отколется и объединит усилия по управлению с секретариатом Кабинета министров. В результате получится эффективный аппарат в самой сердцевине правительства; аппарат, сочетающий выполнение финансовых и управленческих задач. Что за контраст с Номером 10 и Казначейством, которые ставят перед правительством противоречивые задачи! Возглавлять новый орган будет могущественный генеральный секретарь Кабинета.

Мы эту идею тогда не внедрили — главным образом потому, что внедрение привело бы к битве с Гордоном Брауном, который был очень занят — пытался превратить Казначейство в свой собственный гигантский политический блок. Браун ни за что не уступил бы контроль над государственными расходами. К теме мы вернулись в 2005 году; секретарь Кабинета проделал даже начальную подготовительную работу по расколу Казначейства — но идею снова пришлось оставить — из страха плеснуть бензину на слабый огонек, на котором еле булькал наш конфликт с Гордоном Брауном. Вполне понятно, что Гордон Браун и Эд Болле сами рассматривали эту идею, едва получили власть, — но также не стали биться над ее претворением в жизнь. Когда настанут более спокойные времена, какой-нибудь мудрый премьер-министр обязательно вернется к нашей идее — если, конечно, пожелает усилить эффективность правительства.

Из-за слабости секретариата Кабинета министров мы за десять лет правления Тони упустили целый ряд возможностей сформировать отдельный премьерский департамент. Имелись аргументы в пользу более просторного офиса для премьера, с соответствующими служащими и бюджетом, в пользу наделения его полномочиями спорить с департаментами. В первый раз мы попытались внедрить идею в феврале 1999 года — и Ричард Уилсон не замедлил пригрозить собственной отставкой. Боясь, что мы уже, тайком, формируем премьерский департамент, в следующем месяце Уилсон пошел еще дальше — отказал нам в просьбе взять в Номер 10 дополнительных сотрудников. Два года спустя, как раз перед выборами 2001-го, он предложил слить секретариат Кабинета министров и секретариат премьера в один департамент. Это давало Уилсону возможность стать моим непосредственным начальником; все обитатели Номера 10 были бы тогда интегрированы в различные подразделения секретариата Кабинета министров. Помню, Уилсон опрашивал народ на Даунинг-стрит — кто остается после выборов, а кто уходит. Тони к его предложению никогда серьезно не относился — его куда сильнее занимало освещение премьерского секретариата в радикальной газете Джона Бирта (Бирт на Даунинг-стрит был советником по стратегии). Неудивительно, что Тони не потрудился сообщить Ричарду Уилсону, кто именно довел до ума его грандиозный план. В конце концов поделиться с Уилсоном этой информацией пришлось вашему покорному слуге. Я рассказал, что в действительности мы намерены делать после выборов 2001 года. Уилсон, как бы это помягче выразиться, огорчился. Особенно его задело, что мы перемещаем глав Европейского секретариата и секретариата по внешней политике, доселе пребывавших в секретариате Кабинета министров, на Даунинг-стрит, 10, и назначаем их советниками премьер-министра. Уилсон обвинил нас в искажении конституции. Впрочем, оправившись от потрясения, связанного с браковкой его идей, он все же смирился.

Отношения между Номером 10 и секретарем Кабинета зачастую весьма неоднозначны. Секретарь Кабинета министров жаждет стать ближайшим советником премьера, премьер же не всегда разделяет это желание. Если секретарю Кабинета кажется, что его намеренно не приглашают на совещания, обстановка накаляется. Обвинен обычно бывает глава администрации премьера. Ричард Уилсон сделал карьеру, всячески угождая госпоже Тэтчер в роли заместителя секретаря в секретариате Кабинета министров, затем стал незаменимым для Майкла Говарда в качестве секретаря Министерства энергетики — до такой степени незаменимым, что Говард взял его к себе непременным секретарем, когда был перемещен в Министерство внутренних дел. Уилсон сменил на посту Робина Батлера. По его мнению, Батлер позволил отдалить себя от Номера 10; Уилсон хотел стать для Тони тем же, кем был для Тэтчер и Говарда, — а Тони все думал, куда бы его отослать с глаз долой. В конце концов Уилсон настолько утомил Тони, что в 2001 году нам пришлось выслушать прочувствованную речь о том, как Алистер Кэмпбелл науськивал прессу против Ричарда Уилсона. Лично я симпатизировал Ричарду, восхищался его навыками в политике и крючкотворстве и прочувствованной речи свидетелем не был. Позднее мы дорого заплатили за то, что навлекли на себя растянутую во времени неприязнь Уилсона. Подобная напряженность лишь подчеркивает желательность для премьера сразу расставить все точки над i в отношениях с секретарем Кабинета министров, чтобы потом не было причин для недовольства и обид. Что касается линии поведения секретаря Кабинета (как уяснили себе преемники Ричарда Уилсона), штука в следующем: если не домогаться расположения премьера, премьер скорее всего сам станет обращаться к секретарю за советом и искать его поддержки. Макиавелли на эту тему пишет: «Люди тем более склонны угождать, чем более видят по отношению к себе неприязни».

Что касается Даунинг-стрит, 10, хоть я и наблюдал борьбу за власть, я всегда был против формирования крупного премьерского департамента. В 2001 году один молодой немец, член Ведомства канцлера (ядра немецкого правительства), целый месяц присматривался к обитателям Даунинг-стрит, 10 с целью извлечь уроки по проведению заявленных реформ. Перед отъездом в Берлин этот человек пришел ко мне и посоветовал никогда, ни при каких обстоятельствах не брать за образец немецкую систему. Ведомство канцлера огромно и многослойно, разделено на департаменты с разными функциями. Оно в миниатюре повторяет всю систему немецкого правительства — отчасти потому, что коалиционные правительства требуют интенсивной координации на всех политических фронтах. Результат — косность, неповоротливость и засилье бюрократии. Преимущество Номера 10 — в малых размерах, прямом общении и гибкости. Пожертвовать этими ценными качествами было бы непростительно. Вывод: мудрый премьер-министр прекрасно осознает: Номер 10 — это скорее королевский двор, нежели штаб-квартира многонациональной корпорации.

Глава четвертая. «Как избежать льстецов».

Придворные

Каждый лидер, где бы он ни лидировал — в бизнесе, в неправительственной организации или в политике, — окружен свитой, иначе говоря, имеет двор, и не важно, что нынче в ходу другое определение. Суть и структура двора принципиальны для способности лидера управлять. Среди опасностей первого ряда особенно нужно избегать pensee unique[63], этакого консенсуса, при котором все приближенные придерживаются одного мнения и не оспаривают правоту лидера.

Макиавелли в этой связи пишет: «Я хочу коснуться еще одного важного обстоятельства, а именно одной слабости, от которой трудно уберечься правителям, если их не отличает особая мудрость или знание людей. Я имею в виду лесть и льстецов, которых во множестве приходится видеть при дворах государей, ибо люди так тщеславны и так обольщаются на свой счет, что с трудом могут уберечься от этой напасти»[64]. Макиавелли утверждает: для противостояния искушению лестью государь должен показать, что не боится выслушивать правду.

Совет актуален и поныне: «Благоразумный государь должен избрать «третий путь», а именно: отличив нескольких мудрых людей, им одним предоставить право высказывать все, что они думают, но только о том, что ты сам спрашиваешь, и ни о чем больше; однако спрашивать надо обо всем и выслушивать ответы, решение же принимать самому и по своему усмотрению»[65]. Важно «вести себя так, чтобы все знали, что, чем безбоязненнее они выскажутся, тем более угодят государю»[66].

Выводы журналистов о том, что Тони окружен «поддакивающими», всегда вызывали у меня смех. Вряд ли на Даунинг-стрит, 10 когда-либо жил и работал человек, менее падкий на лесть. В случае с Тони Блэром опасность крылась в другом — Алистер Кэмпбелл, я, да и другие «придворные» слишком активно подтрунивали над Тони; порой даже столь активно, что едва-едва не теряли его доверие. Зато, когда решение бывало принято, мы стояли за него горой и уже ни единым словом, ни публично, ни тем более в узком кругу не выражали недовольства — даром что до принятия могли вести самые ожесточенные споры. Прямодушный совет приветствуется и принимается лишь в том случае, когда дается в приватной обстановке. Озвученный на людях, он подрывает правительство изнутри, вызывает разногласия относительно того или иного политического курса, а также неуважение к правителю — с точки зрения Макиавелли, хуже и быть ничего не может. Таким образом, от придворного в первую очередь требуется преданность и умение держать язык за зубами. Человек, однажды явивший повод усомниться в наличии у себя этих качеств, от двора удаляется.

В «Рассуждениях» Макиавелли утверждает: задача государя — так поставить себя, чтобы слава о нем превосходила его истинное могущество; в «Государе» советует стараться «в каждом действии являть великодушие, бесстрашие, основательность и твердость»[67]. Желательно, чтобы народ воспринимал государя как этакого сверхчеловека, даром что государь — простой смертный, не лучше своих подданных. Явить государя сверхчеловеком — задача придворных. Участвуя в ее выполнении, я постоянно вспоминал сцену из «Волшебника страны Оз», ту самую, когда Дороти наконец видит «великого и ужасного Гудвина», способного решить все проблемы своего народа. Даже находиться в его присутствии — огромное напряжение и страх. И тут песик Тото случайно отдергивает штору, за которой скрывается самый обычный пожилой человек, уроженец Канзаса. Наша задача как придворных состояла еще и в том, чтобы не позволять посторонним отдергивать штору, а весь механизм держать на мази — пусть работает над созданием мифа о всемогущем лидере.

Кстати, о могуществе — премьер-министр не вправе позволить себе заболеть. Тони неоднократно произносил речи с простуженным горлом, в таком состоянии, когда говорить нормальным голосом невыносимо больно; нам приходилось добывать ему сильнейшие анальгетики, иначе он бы вообще ни звука не издал. Он и с заграничными визитами ездил полуживой от гриппа, накачанный лекарствами. На выборах 2005 года Тони боролся не только с упрямым Гордоном Брауном, сильно отравлявшим ему жизнь, но и с воспалением позвоночного диска. Он не мог выпрямиться, морщился от боли. Помню, я позвонил ему, знать не зная о воспаленном диске, и посоветовал перестать хромать. Мы всегда общались запросто; Тони без обиняков объяснил ситуацию с позвоночником.

Задача приближенных премьер-министра — служить барьером между его гневом, его страхом — и остальным миром. Панику премьер-министра, буде он в таковую впадет, надо тщательно скрывать от не столь близкого его окружения, иначе она распространится со скоростью лесного пожара. Оппоненты правителя подобны собакам — они тоже чуют страх. И нападают. Вот почему правителю необходимы люди, которым можно излить душу. Госпожа Тэтчер, к примеру, изливалась своему личному ассистенту Синтии Кроуфорд, которую называла Кроуфи.

Энджи Хантер и Салли Морган, две сильные женщины, для Тони были что бальзам от нашей с Алистером Кэмпбеллом язвительности. Они массу времени проводили в «логове», выслушивали жалобы Тони и ободряли его. Энджи и Салли были в курсе его пожеланий и могли передать их министрам и прочим служащим. С Энджи Хантер Тони подружился еще подростком, а став членом Парламента, взял ее в помощницы. Энджи умела общаться с членами Кабинета и журналистами и нередко заменяла Тони; кроме того, в первые годы его политической карьеры она проводила с Тони и Алистером многие часы, давала советы, поддерживала морально. Салли — опытный чиновник нового типа, член лейбористской партии — следила, чтобы стрелка партийного компаса Тони Блэра всегда показывала нужное направление. Салли знала, как вести себя с каждой из фракций. Отдельные обязанности Энджи и Салли отличались комичностью. Вот одна из них. Тони имел привычку в день выборов, начиная с восьми утра, беспрестанно спрашивать, что происходит. А как это выяснить, если пункты только открылись? Энджи и Салли заготовили несколько фраз, которыми и пичкали Тони, например: «В Бирмингеме сегодня солнечно, значит, в Западном Мидленде явка избирателей из числа наших сторонников будет высокая». Кажется, Тони не догадывался, что ответы — чистой воды выдумка[68].

Премьер-министры привыкают к своим помощникам и нелегко расстаются с ними, даже когда и следовало бы и даже когда сам помощник хочет уйти. Тони немало сил потратил, уговаривая Энджи Хантер не покидать Даунинг-стрит после выборов 2001 года. Энджи уступила, хотя и зря; проработала с ним еще несколько месяцев, а потом все равно ушла. На самом деле всегда полезно сменить команду, влить в нее свежую кровь; увы — лидеры привязываются к своим приближенным и не хотят перемен. В большинстве случаев лишь упорными уговорами удается убедить лидера ослабить хватку, отпустить того или иного помощника.

Еще в оппозиции я счел необходимым создать в правительстве должность главы администрации; на эту мысль меня навел тщательный анализ действий прежних обитателей Даунинг-стрит, 10. При Джоне Мэйджоре, да и при его предшественниках, у премьера не было опоры в виде сотрудника, который наводил бы мосты между конкурирующими фракциями, — премьеру самому приходилось исполнять роль третейского судьи. В результате по пятницам, ближе к ночи, всегда имели место весьма некрасивые сцены — каждая фракция старалась сделать так, чтобы именно ее вариант решения спорного вопроса последним попал в красный премьерский портфель. Глава политического отдела и секретарь по политическим вопросам (оба— политические назначенцы) норовили увенчать каждый стратегический план бумажкой со своими соображениями, а личный парламентский секретарь и секретарь Кабинета министров (оба — госчиновники) торчали в офисе допоздна, чтобы последнее слово в политическом плане осталось за ними. Между тем на Даунинг-стрит, 10 требуется человек, способный уравновешивать политическую и чиновничью силы, прессу и стратегию, внутреннюю и внешнюю политику. Сам будучи политическим назначенцем с опытом госчиновника и дипломата, в делах внутренней политики я служил и вашим и нашим.

Название должности «глава администрации» позаимствовано у США, хотя сама должность существует в большинстве западноевропейских стран с демократическим строем. Глава администрации Елисейского дворца — фигура весьма внушительная, по значимости приближающаяся к премьеру; заседает сия фигура в одном из крыльев дворца. В Германии глава администрации незаменим для вечного коалиционного правительства, ибо председательствует на собраниях заместителей, каковые собрания предваряют слушания в Кабинете министров, и, таким образом, председательствуя, устраняет разногласия между двумя партиями. Работа эта — на полную ставку. Помню, как я впервые встретился в Бонне с Фрэнком Вальтером Штайнмейером, главой администрации при Шрёдере; Штайнмейер открыл чулан, примыкающий к его кабинету, и явил мне кровать, на которой спал не от случая к случаю, а практически каждую ночь, поскольку не йог отлучиться домой. Даунинг-стрит — определенно не Западное крыло, даром что создатели одноименного сериала в 2002 году обратились к британской теме[69]. Джон Спенсер, актер, сыгравший главу администрации Белого дома по имени Лео МакГарри, попросил меня о личной встрече. Я был настроен скептически, однако агент уверил меня, что Спенсер не преследует цель сделать саморекламу, и я согласился. В качестве подготовки я посмотрел на видео несколько серий (раньше я был не в теме). Джон Спенсер оказался обаятельным человеком, мы долго беседовали о трудностях нашей работы — с той разницей, что мои трудности были реальные, а его — придуманные драматургом. Джон захотел сфотографироваться со мной, и мы снялись на фоне камина в «логове» Тони. Фотографию затем использовали в пиарском релизе (что и требовалось доказать); впрочем, вряд ли сериал нуждался в дополнительных анонсах.

Глава администрации должен пользоваться абсолютным доверием премьера, а этого в один день не достичь. Вполне объяснимый страх всякого занимающего эту должность — попасть впросак — и вылететь. Поначалу, когда я еще не успел завоевать полного доверия Тони, мне приходилось трудно. В 1998 году мне позвонил Майкл Леви, главный лейбористский сборщик средств на благотворительность, и сообщил, что меня хотят уволить. Дело было поздно вечером, я не знал, что предпринять, однако моя гражданская жена, Сара, предложила пойти к Алистеру, благо он жил по соседству. Мы сгребли в охапку нашу новорожденную дочь и вместе отправились за советом. Алистер разубеждал меня — правда, не слишком горячо; назавтра Тони сказал, что не имеет намерения увольнять меня. Несмотря на это, следующие несколько месяцев моей жизни прошли под знаком страха и тревоги. Всякий придворный время от времени впадает в немилость; теперь, перечитывая свой дневник, я только удивляюсь, как часто был на грани отставки. Для лидера вполне естественно желание уберечь своих придворных от греха самонадеянности; для этого он порой стравливает их. Придворным приходится учиться с этим жить.

С другой стороны, перманентный страх за свои тылы существенно снижает качество работы придворного. Я постепенно пришел к пониманию простого факта: отдельные мои решения будут отвергнуты премьером; это неизбежно. В 2004 году я записал в дневнике примерно следующее: для главы администрации премьера крайне важно смириться с мыслью, что босс будет поступать прямо противоположно его советам. Работа у главы администрации такая — терпеть. Несколько раз я сам по распоряжению Тони увольнял его сотрудников и советников-аутсайдеров — лишь для того, чтобы они после обращения к Тони были восстановлены в должности.

Первое время я стремился сопровождать Тони во всех заграничных поездках, чем демонстрировал чувство незащищенности и неуверенности. Тони, бывало, норовил отослать меня из аэропорта обратно на Даунинг-стрит; по его словам, я представлял собой любопытное сочетание неверия в свои силы и самонадеянности. И Тони, и Алистер нещадно дразнили меня по этому поводу. Со временем, обнаружив, что в заграничных поездках я только и делаю, что по мобильному телефону разруливаю лондонские ситуации, я понял: Тони абсолютно прав. Я перестал набиваться к нему, оставался в Лондоне — разве только намечались очень важные переговоры, которые требовали моего участия. Однажды меня высмеяли (вполне заслуженно) за решение обзавестись персональным ящиком для официальных бумаг, да еще с пафосной надписью «Главе администрации премьер-министра». Алекс Аллан шепнул: дескать, все личные секретари имеют такие ящики, значит, и мне надо. В первой же заграничной поездке этот ящик в руках Тони и Алистера настолько смутил меня, что по возвращении я задвинул ящик под стол, где он пылился следующие десять лет.

Доверительность в отношениях с лидером достигается постепенно. Наши с Алистером утренние визиты к Тони неизбежно вызывали у меня ассоциации с Версалем времен Людовика XIV. Бессчетное количество раз мы наблюдали Тони завтракающим; частенько он делал распоряжения, принимая ванну или одеваясь в туалетной комнате, под вводное «Джонатан, не поставьте в труд — передайте мне вон ту рубашку». У моего брата тоже есть подобный опыт — ему нередко готовила завтрак сама госпожа Тэтчер. В нагрузку к завтраку шел инструктаж. При нашей работе поневоле слушаешь телефонные разговоры правителя с членами Кабинета и иностранными лидерами. Тони никак не мог взять в толк, откуда мне столько известно. Когда бы я ни сослался на тот или иной его телефонный разговор, он реагировал вытаращенными глазами. Поначалу он старался удалять чиновников, чтобы не слушали его телефонные разговоры (особенно — с Гордоном Брауном), а сам звонил без посредства коммутатора. Потом привык. Такова судьба премьер-министра — он живет словно в аквариуме. Впрочем, статуса друга Тони я так и не добился. Глава администрации должен держать известную дистанцию со своим боссом, иначе остатков объективности лишится. Макиавелли справедливо отмечает: государю крайне трудно найти истинного друга или поддерживать дружеские отношения, зародившиеся еще до прихода к власти.

Между тем взаимное доверие необходимо. Помню, когда я работал в Северной Ирландии, мой автомобиль оснастили устройством, предупреждающим о взрывчатке. Это было сущее наказание. Устройство реагировало не только на взрывчатку; ни с того ни с сего начинало вопить. Я каждый раз дергался — да и как не дергаться; к машине подходил с трепетом, на ватных ногах. Однажды субботним днем 1999 года я отправился с семьей на прогулку в Риджентс-парк. Решили возвращаться домой, приблизились к машине, я открыл дверь — и тут мерзкая штуковина завыла. Я опустился на колени, заглянул под машину, не обнаружил ничего подозрительного. У нас было два варианта действий — рискнуть или дождаться саперов (которые обычно появляются часов через несколько). Я хотел ехать немедленно; Сара воспротивилась. Я решил позвонить Робби, личному водителю Тони, — Робби хорошо разбирался в подобных механизмах. Увы — как раз в это время он вез своего босса в Чекере, и мне пришлось объясняться с ним по мобильнику через Тони, который удобно расположился на заднем сиденье бронированного «ягуара». По совету Робби я стал проверять разные лампочки, однако Тони этот инструктаж вскоре наскучил, и он сказал что-то вроде: «Расслабьтесь, Джонатан, никакой бомбы нет», — и нажал «отбой». Я велел Саре с детьми отойти на несколько сотен ярдов, а сам завел мотор. Ничего не случилось. Вскоре позвонил Тони — узнать, взлетели мы на воздух или не взлетели.

Со временем я отчасти перевоплотился в Тони — стал думать, как он, и даже получал рубашки и галстуки «с барского плеча». К сожалению, костюмы Тони мне не годились. Еще будучи в оппозиции, он как-то облился чаем прямо перед публичным выступлением, и нам пришлось поменяться костюмами. Тони вполне приемлемо смотрелся в моем костюме, мои же голые лодыжки были открыты для всеобщего обозрения, ибо ноги Тони на три дюйма короче моих ног. Что касается моего брата, он, пока работал на Даунинг-стрит, 10, стал внешне походить на Маргарет Тэтчер — у него, например, волосы посветлели и попышнели. Наверно, советники заимствуют внешние черты и образ мыслей своих начальников подобно тому, как собаки приобретают сходство со своими хозяевами.

Кстати, для главы администрации это крайне важно — проникнуть в мысли лидера, с тем чтобы принимать вместо него угодные ему решения второго и третьего плана. В тех случаях, когда требовалось быстро решить вопрос, функцию точки соприкосновения с Тони для министров и старших чиновников (и конечно, для служащих с Даунинг-стрит, 10) выполнял ваш покорный слуга. Я понял, когда могу говорить от лица премьера; когда лучше отловить его на выходе из «логова», между встречами, и получить указания непосредственно из премьерских уст; когда следует дождаться основательной дискуссии. Гордон Браун, став премьером, сократил должность главы администрации из желания отличаться от своего предшественника — и напрасно. Отсутствие человека, способного принимать решения, оказалось палкой в колесе целой системы.

Разумеется, мне случалось ошибаться. Например, когда ушел на пенсию Майк Джексон, глава генерального штаба, Министерство обороны отправило на Даунинг-стрит резюме его предполагаемого преемника. Мы с Найджелом Шейнуолдом, советником Тони по вопросам внешней политики и обороны, решили, что не стоит беспокоить премьера из-за такой малости, как одобрение кандидатуры нового главы генштаба. Найджел написал в Министерство обороны, что Тони согласен, раз этого человека рекомендует Майк Джексон. Через несколько месяцев новый глава генштаба, Ричард Даннат, доставил нам серьезные неприятности — пока мы вели судьбоносные переговоры в колледже Сент-Эндрюс, в Северной Ирландии, он взялся критиковать нас на страницах «Дейли мейл». Тони посетовал на поведение Данната, я же, напрочь забыв о более ранних событиях, обвинил Тони: дескать, вы сами его назначили. Со мной даже не посоветовались, парировал Тони. Я поднял старые дела, выяснил, что Тони прав, извинился.

Допускал я и другие промахи, причем во множестве, особенно на первых порах. Например, в 1997 году, отмеченном гибелью принцессы Дианы, я находился в патриархальном Дорсете, где даже мобильник не ловил. Мы с друзьями доехали до холма Эггардон и решили прогуляться. В багажнике машины остался мой портфель, набитый секретными документами. Поблизости околачивались двое; я еще подумал: подозрительные типы, но вскоре забыл про них. Вернувшись с прогулки, мы обнаружили, что стекла в машине выбиты, а портфель исчез. Я позвонил в охрану на Даунинг-стрит, мне посоветовали обратиться в Особую службу Дорчестера. Прежде я понятия не имел, что в Дорчестере есть Особая служба, однако поехал, куда было сказано. С офицером этой службы я общался через небольшое окошко на задворках участка. Офицер вел записи. Выяснилось, что он смутно представляет себе, где находится Даунинг-стрит. Он спросил, каковы особые приметы нашей компании, десантировавшейся у холма Эггардон. Одна примета есть, обрадовался я, — со мной была беременная женщина. «Вы хотите сказать, ваша жена», — переспросил офицер. Гражданская жена, уточнил я; наши отношения не зарегистрированы. Этот факт он фиксировал на бумаге с нарочитой обстоятельностью. Что-нибудь еще, сэр? Да, сэр, с нами были две женщины с детьми. Помедлив, офицер осведомился насчет мужей этих женщин. У них нет мужей, отвечал я, это лесбийская пара из Голливуда. На этом пункте офицер бросил вести записи. Особая служба отправила в Дорсет полицейских, чтобы прочесали поля; ни портфель, ни документы так и не были найдены. В результате инцидента я проникся сочувствием к измотанным чиновникам, приговоренным всю жизнь искать забытые в поездах портфели с секретными документами.

Питер Мандельсон как-то в шутку назвал меня Дживсом[70]. В этой шутке есть доля истины. Задача ведь не только в том, чтобы чистить хозяйские ботинки и прислуживать за обедом, — нужно еще выпутывать хозяина из неприятных ситуаций, а лучше — не допускать попадания в таковые. Хозяин будет прислушиваться к вашим советам, ибо уверен в вашей преданности, а также в том, что каждый совет рассчитан на конкретную ситуацию и преследует исключительно интересы хозяина. Время от времени я писал Тони служебные записки по целому ряду самых серьезных проблем — начиная с Ирака и заканчивая укрощением Гордона Брауна; излагал точку зрения, отличную от общепринятой, известной Тони от чиновников и министров. Теперь, перебирая эти записки (они хранятся в папках), я с удивлением обнаруживаю, что одни оказались пророческими, а другие, увы, бредовыми. Тони однажды упрекнул меня: дескать, вы, Джонатан, свои записки пишете единственно с целью в историю войти. Он ошибся. Я преследовал цель оспорить официальные советы, во множестве получаемые Тони. Моя скромная лепта не всегда принималась с благосклонностью; наверно, порой я бывал несносен. Я указывал Тони на спорные пункты; в ответ он оскорблял меня — а все же брал мои советы на заметку. Иногда предложения совершенно неожиданно всплывали в его выступлениях или беседах с министрами.

Главе администрации не годится иметь раздутое, выпуклое эго; стремление к славе также очень мешает. В первые годы работы на Даунинг-стрит я никогда не фотографировался для прессы. На газетной полосе помещался обыкновенно загадочный черный силуэт — или фото моего полного тезки, известного телепродюсера Джонатана Пауэлла. В конце концов, по настоянию Энджи, я позволил корреспонденту «Пресс ассошиэйшн» щелкнуть себя — о чем после жалел. Ибо нашу работу лучше всего делать, спрятавшись за гобеленом. Уполномоченный выполнить конфиденциальное поручение должен уметь передвигаться бесшумно, особенно если хочет один сыграть весь акт.

Желательно, чтобы работники Даунинг-стрит не отчитывались перед Парламентом. Был даже прецедент, избавивший нас от контактов со специальными комитетами; прецедент, который помог моему брату во время скандала с компанией «Уэстленд хеликоптерс»[71], приведшего в 1986 году к отставке Майкла Хезелтайна, члена правительства Маргарет Тэтчер. К сожалению, Алистер Кэмпбелл свел результаты прецедента на нет — изъявил желание появиться в специальном комитете иностранных дел во время скандала с репортажем Гиллигана[72]. Я пытался отговорить Алистера, но он не внял, да еще и обвинил меня в трусости: мол, у вас-то, Джонатан, кишка тонка для этакого дела. Мудрый премьер-министр непременно создал бы новый прецедент. Публичные перепалки — занятие для избранных политиков, а не для придворных; последних не стоит превращать в политические фигуры.

Разумеется, отдельные скромные труженики недовольны своим закулисным положением — они рвутся на сцену. Макиавелли так описывает данное явление: «По замыслу природы люди таковы, что вожделеют иметь всякую вещь, однако не всякую вещь иметь могут; следовательно, желание обладать всегда превосходит силы, необходимые для обладания, и в результате люди недовольны ни тем, что имеют, ни положением, которое занимают». Перемещение сотрудника из-за кулис на сцену обычно не приводит ни к чему хорошему, ибо навыки, необходимые для первой роли, совершенно непригодны для второй, и наоборот. Эд Болле, например, за кулисами был крайне эффективен (Чезаре Борджиа оценил бы его по достоинству), зато на сцене выглядел нелепо. Второй весьма любопытный феномен заключается в том, что лица, умеющие давать советы, сами, оказавшись на сцене, не способны следовать советам, что порой заканчивается плачевно. В 1997 году я записал в дневнике: «Хочешь этим заниматься — не ищи свою фамилию в алфавитных указателях и не надейся стать прототипом самого себя в историческом фильме в исполнении кинозвезды».

Главный навык в нашей работе — способность жонглировать возможно большим количеством шариков; не дай Бог хоть один из них упадет. Мой личный опыт показывает, что максимальное количество кризисов, разруливаемых одновременно, — шесть; седьмой кризис — это уже перебор. Помню, я сидел за письменным столом в окружении телевизоров, включенных на разных новостных каналах, отслеживал в интернете новости компании «Пресс ассошиэйшн», получал сообщения по электронной почте, отвечал на звонки с просьбами и без конца принимал решения самого широкого спектра — то насчет разведданных о перемещении войск в Сербии, то насчет министерских «ягуаров» — заменять их на «БМВ» или не заменять. Я чувствовал себя первым помощником на супертанкере — приходилось глядеть в оба, чтобы не раздавить какой-нибудь катерок и не сбиться с курса, заданного капитаном. Моя должность не предполагала отдыха. То есть вообще не предполагала. Сара всегда могла определить, что я приближаюсь к дому — минут за пять до моего появления начинали трезвонить телефоны. Вечера и уикэнды ничем не отличались от рабочих дней, разве только проходили дома, а не в офисе. Я отвечал на телефонные звонки, получал факсы; в прямом смысле — одной рукой укачивал дочку, другой прижимал к уху мобильник. В первые годы на Даунинг-стрит я работал с семи утра до одиннадцати вечера; впрочем, такой график неприемлем для лиц, намеренных задержаться в должности. Успешные главы администрации в Белом доме занимаются медленным самоуничтожением — работают с пяти утра до десяти вечера без выходных. Но разве измотанный человек способен принять разумное решение? Будущим главам администрации могу посоветовать: контролируйте себя, сдерживайте порывы; высыпайтесь. Вообще настройтесь на марафон, а не на спринт.

Очень важна уверенность в собственных силах. Главе администрации не пристало объяснять премьер-министру, почему нельзя провести тот или иной проект — для подобных объяснений существуют госчиновники. А от главы администрации требуется воплощать в жизнь желания премьера; впрочем, инструкции его не следует воспринимать слитком буквально. Передо мной, в частности, всегда был пример моего далекого предка, который слишком рьяно бросился исполнять волю своего господина. Я говорю о сэре Хью де Морвилле, одном из четырех рыцарей, что ошиблись с номинальной ценой фразы Генриха II: «Каких же ничтожных трусов и предателей я кормил и призрел в моем доме, что они позволяют подлому попу оскорблять их господина?»[73]. Четверо рыцарей прикончили Томаса Бекета в Кентерберийском соборе, ибо полагали, будто именно на это Генрих II и намекал, и очень удивились, когда их осудили. Морвиль в наказание был отправлен папой в крестовый поход. Прах его покоится в Иерусалиме, под плитами мечети аль-Акса. Так что на поспешные распоряжения лидера следует реагировать глубоким раздумьем; выжидать — вдруг лидер переменит решение?

В вопросах управления политические лидеры, как правило, совершенно беспомощны. Они имеют тенденцию нанимать двух, а то и трех человек для выполнения одних и тех же функций; забывать, что уже дали поручение, и давать его вновь — другому человеку. Они зачастую слабо разбираются в профессиональной пригодности кандидата и из года в год промахиваются при найме ответственных сотрудников. Глава администрации должен по мере сил избавлять своего босса от всяких управленческих обязанностей, с тем чтобы босс без помех определялся с собственным мнением, измышлял политические стратегии и произносил речи.

В обязанности главы администрации, помимо прочего, входит доведение дурных новостей до сведения премьера. Тони нередко упрекал меня: по его мнению, я преподносил каждую дурную новость прямо-таки со смаком. Якобы в моих глазах особый блеск появлялся — сразу было видно, что случилось нечто скверное, о чем я сейчас и поведаю. Помню, в 1998 году мы с Алистером поймали Тони в коридорчике Номера 10, на выходе из уборной, и сообщили, что Питер Мандельсон занял денег у Джеффри Робинсона (поступок, приведший обоих к отставке)[74]. Как правило, на переваривание плохой новости требуется время. Обычно мы возвращались в «логово», отменяли все встречи и совещания и садились изучать подробности дела.

Иногда о плохих новостях становится известно глухой ночью. Например, Энди Кард, глава администрации Джорджа Буша-младшего, ложась спать, помещал блэкберри себе на грудь, чтобы проснуться уже от вибрирования, не дожидаясь, когда аппарат зазвонит и разбудит жену. Джон Подеста, глава администрации Клинтона, рассказывал: его проблема была не в том, чтобы разбудить Клинтона, а в том, что Клинтон сам его будил среди ночи, желая обсудить нечто прочитанное или увиденное на С-SPAN[75]. У нас на Даунинг-стрит все было отработано: мы знали, когда стоило будить Тони, а когда не стоило. Впрочем, промахи случались и у нас. В 1999 году дежурная на Даунинг-стрит по собственной инициативе подняла Тони среди ночи и сказала, что захваченный афганскими беженцами самолет готов приземлиться в аэропорту Станстед. Тони никак не мог повлиять на ход событий — значит, и будить его не следовало. Он весь день брюзжал, а я вынужден был слушать. Растущая тенденция будить политических лидеров объясняется желанием их представителей назавтра сообщить СМИ, что лидер во время инцидента бодрствовал, «был на посту». От себя посоветую: не трогайте спящего лидера; разве только в самых крайних случаях. Лидер, бедняга, и так не высыпается.

Самое важное для главы администрации — научиться говорить «нет». Политики любят говорить «да», и неудивительно — ведь это один из способов сохранить популярность в народе. Но ведь невозможно встретиться с каждым, кто об этом просит; невозможно присутствовать на всех мероприятиях, на которые получены приглашения; значит, кто-то должен отказывать и отказом вызывать огонь на себя. Аналогичным образом не все советы годятся для непосредственного употребления — кто-то должен возвращать их на доработку или вовсе отвергать. Макиавелли по этому поводу пишет: «Дела, неугодные подданным, государи должны возлагать на других, а угодные — исполнять сами»[76]. Фокус заключается в том, чтобы, исполняя «неугодные подданным дела», не стать объектом ненависти и не попасть под жертвенный нож — или что похуже, как в случае с Распутиным. В искусстве лавирования нужно почти сравняться с политическим лидером, которому служишь, — если, конечно, хочешь подольше пробыть в должности. Есть мнение, что дипломаты для такой работы неидеальны, ведь они слишком склонны к компромиссам; действительно, главе администрации требуется толика железа в характере. Однако если постоянно орудовать дубинкой и не задействовать личное обаяние, можно зайти слишком далеко, в чем убедился один из последних глав администрации Белого дома.

Главы администрации не вечны; нужно решать, когда уходить с должности. Лично я намеревался уйти последним, подобно капитану охваченного огнем корабля; подобно юному герою стихотворения о битве на Ниле («Линкор пылал, а он стоял/ На палубе один...»)[77]. Помню, Майкл Хезелтайн поймал меня за рукав пальто на выходе из ресторана «Уилтоне», где ужинал с женой. Было это в 2003 году. «Внемлите моему совету, юноша, — сказал Майкл, — уходите с должности, едва окажетесь на вершине». Наверно, Майкл был прав. В одном я уверен: в британской системе у должности главы администрации есть перспективы. Пусть Гордон Браун упразднил ее, желая выделиться на политической арене, — глава администрации необходим для нормальной работы аппарата Номера 10, поэтому Дэвид Кэмерон снова ввел эту должность.

Впрочем, будь глава администрации хоть семи пядей во лбу, политический лидер не должен полагаться лишь на его советы — иначе, по мысли Макиавелли, станет жертвой своего советника. Существует и другая крайность — множество советников, каждый из которых поет свое. В этом случае лидеру немудрено растеряться. Макиавелли пишет: «Когда же у государя не один советник, то, не обладая мудростью, он не сможет примирить разноречивые мнения; кроме того, каждый из советников будет думать лишь о собственном благе, а государь этого не разглядит и не примет меры»[78]. Тони в качестве премьера являл мудрость — он выслушивал советы множества самых разных людей — Алистера Кэмпбелла и Питера Мандельсона, а также своего помощника Джона Бертона, своей тещи Гэйл и няни своих детей Джеки. Количество и разнообразие советов его ничуть не смущало; он использовал советы как базисные точки в тригонометрической съемке; посредством синтезирования противоположных мнений разрабатывал стратегию.

Тони окружали сильные личности — и, однако, его команда отличалась удивительной гармоничностью. Сотрудники скорее дополняли друг друга, нежели соперничали. Я отнюдь не жаждал занять место Алистера; Алистер не заглядывался на мое место. То же самое можно сказать и об остальных обитателях Номера 10 времен Тони Блэра. У каждого были свои обязанности; их он и придерживался. Разумеется, случались личные конфликты — но именно личные, никак не влиявшие на работу в целом.

Мы ввели новую структуру Даунинг-стрит — разделили сотрудников на пять групп с разными функциями. Одна группа занималась стратегией, вторая — тактикой, третья — делами личного кабинета, четвертая — политическими вопросами, пятая — прессой.

Вообще-то Стратегический аппарат существует с 70-х годов XX века; он был создан для разработки рекомендаций премьер-министру в плане политической стратегии. Поначалу, на заре администрирования, аппарат населяли в основном политические назначенцы, однако, по мере того как администрация выдыхалась, их постепенно сменяли госчиновники. Труженики Стратегического аппарата — фигуры по преимуществу крупные, да им и надо быть такими, ведь они несут бремя власти наравне с министрами и являются экспертами в своих областях. Наиболее выдающиеся наши советники-тяжеловесы — Конор Райан (сфера образования) и Саймон Стивенс (сфера здравоохранения); в политическом курсе эти двое поддерживали Тони и умели настоять на своем с министрами и экспертами. Позднее мы наняли более молодых советников, которые видели Тони от случая к случаю и не знали толком, что он думает по тому или иному поводу. Тогда-то и возникла проблема: сотрудники Номера 10 принялись звонить в министерства и передавать порой противоречивую информацию, что вело к недоразумениям и недовольству непременных секретарей. Великий американский сенатор Даниэл Патрик Мойнихэн тоже сталкивался с подобной ситуацией. Всякий раз, когда неопытный сотрудник врывался к нему в кабинет и с придыханием сообщал: «Белый дом на проводе», Мойнихэн охлаждал пыл словами: «Белый дом — это здание. Возвращайтесь на рабочее место и выясните, кто именно звонит». Тех же принципов следует придерживаться в британской системе управления. Важно не то, что звонят с Даунинг-стрит; важно, кто именно звонит, представляет ли этот человек премьер-министра или выражает собственное мнение. Внимания достоин лишь тот звонящий, который заявляет: «Премьер-министр высказал пожелание...», причем понятно, что передается распоряжение именно премьера.

Тони, попав на Даунинг-стрит, отказался назначить Дэвида Милибанда главой Стратегического аппарата, однако от руководящей роли его не отстранил. Отчасти на это решение повлияла молодость Дэвида; впрочем, главной причиной была неуверенность Тони в том, что Милибанд — «новый лейборист» до мозга костей. Со временем он стал полностью доверять Дэвиду и всегда восхищался его политической интуицией. В 2001 году Тони и Салли убедили Дэвида стать членом Парламента, и у нас возникла проблема — кем его заменить. Мы проанализировали энное количество безумных вариантов, в том числе кандидатуру Терри Бернса, предложенную Ричардом Уилсоном (Терри — бывший непременный секретарь, в 1998 году выжитый из Казначейства Гордоном Брауном). Во владение Стратегическим аппаратом вступил Эндрю Адонис, блестяще проявивший себя в качестве советника

по вопросам образования. Стратегический аппарат он возглавлял не менее успешно. На вкус парламентской группы и отдельных тружеников Даунинг-стрит, Адонис был слишком новым лейбористом; впрочем, чужие вкусы его нимало не заботили. Позднее, когда Тони сделал Адониса министром образования, мы взяли на его место «технаря» Дэвида Беннета. Ученый и бывший партнер Маккинси, Дэвид добавил Стратегическому аппарату точности и дисциплины; правда, Казначейство и другие правительственные формирования время от времени наносили ему неожиданные удары. Идеальный руководитель Стратегического аппарата должен пользоваться доверием премьера, обладать политической прозорливостью, уметь разрабатывать безупречные стратегии. Узкая специализация не приветствуется, а вот уважение госслужащих и министров требуется в равных долях. Не уверен, что такой человек когда-либо рождался на свет.

Со мной в кабинете сидел личный парламентский секретарь и несколько помощников личных секретарей из разных департаментов (правда, большая часть проскочила еще из правительства Джона Мэйджора). Крайне важно иметь на Даунинг-стрит людей, способных ориентироваться в паутине министерских личных секретарей, стенографировать совещания и выполнять официальные распоряжения; однако, полностью удаленные от разработки стратегий (каковое удаление весьма вероятно при сильном Стратегическом аппарате), эти люди теряют мотивацию и становятся нервными. На определенном этапе мы пытались исправить ситуацию посредством слияния Личного кабинета и Стратегического аппарата; не сработало, ибо функции этих двух органов слишком разнятся. Существует риск либо перегрузить госчиновников разработкой стратегии, либо услышать обвинение в деполитизировании процесса выработки политической стратегии. Целых пять лет функции личного секретаря исполнял Джереми Хейвуд, выдающийся госчиновник; пожалуй, к нему применим термин «стахановец». Он получал столько удовольствия от работы, что возобновил деятельность на Даунинг-стрит при Гордоне Брауне, а сейчас трудится при Дэвиде Кэмероне.

Одна из функций личного секретаря — поддерживать связь с Букингемским дворцом и королевской семьей, а это подразумевает подготовку чисто теоретической повестки дня для еженедельных встреч премьера с королевой. Теоретической повестка называется потому, что ни одна из сторон к ней не обращается; вместо этого стороны сплетничают (что очень разумно), а посплетничав, идут в кабинет личного секретаря королевы пропустить по стаканчику белого глинтвейна. Время от времени нужно уладить очередной скандал в королевском семействе; впрочем, этим занимается в основном пресса, да и отречения, слава Богу, редки и имеют большой временной отрыв друг от друга.

Еще одна обязанность личного секретаря, связанная с королевским двором, — сопровождать премьера в ежегодном визите к королеве в Балморал, каковой визит происходит в начале сентября. Я от этого постоянно увиливал, а в 2001 году сглупил — согласился (Джереми на тот момент был сыт визитами по горло). Визит в Балморал сделал из меня республиканца. На королевском обеде в американском посольстве у меня была возможность объяснить Джорджу Бушу (2003 год, президентский визит), что я — республиканец лишь в этом смысле. На следующий день Буш задал Тони вопрос: «Что у Джонатана произошло с королевой?»; Тони принялся рассказывать с начала. Я вместе с семьей сопровождал Тони на знаменитое балморалское барбекю — то самое, на котором принц Филип готовит, а Ее величество подает кушанья; на это барбекю личных секретарей с Даунинг-стрит приглашают ежегодно. Мы с Сарой приехали, личный секретарь королевы повел нас прогуляться до памятника Джону Брауну[79], что стоит на холме по-над замком. Прогулка затягивалась; я стал беспокоиться, как бы мы не опоздали на барбекю. Будучи хорошо воспитан, я не осмеливался спросить нашего провожатого, а что, собственно, происходит; но Сара у меня не робкого десятка — она озвучила мои опасения. Личный секретарь отвечал, что купил превосходного лосося, которого мы сейчас и будем есть — у него дома. Мы смутились и поняли, что барбекю нам не светит.

На следующее утро, уже готовые к отъезду, мы узнали, почему не попали в круг избранных. Одна из фрейлин обнаружила, что мы с Сарой не женаты, и сообщила королеве. Ее величество, вероятно, почувствовала себя не вправе подавать дурной пример Чарльзу (в то время Камилла еще не допускалась во Дворец), приглашая на барбекю людей, чьи отношения не зарегистрированы официально. Вместо жареного мяса мы угощались лососем. Не знаю, правдиво объяснение или нет; впрочем, оно меня весьма позабавило. Что касается Тони, его больше огорчало другое — из-за барбекю он пропустил отборочный турнир между Англией и Германией к Кубку Мира (Англия, как ни странно, выиграла со счетом 5:1). Тони смотрел непрямую трансляцию в Балморале, и вдруг входит один из младших отпрысков королевского семейства и спрашивает: «Сколько обычно длятся эти игрища?»

Пожалуй, постороннему глазу менее всего заметна работа отдела планирования при политическом лидере. В Белом доме, например, отдел планирования считается одним из самых влиятельных. Никто не может получить право на очное общение с президентом без согласия отдела планирования. Нашим секретарям, определяющим приоритетность лидерских встреч, тоже пальцы в рот не клади; взять хотя бы Кейт Гарви, которая всегда отлично знала, чего премьер хочет, и усиленно проводила его пожелания в жизнь. Именно эти люди вынуждены отвечать «нет» на все обещания о встречах; обещания, которых премьер надавал по слабости, будучи атакованным вдали от Даунинг-стрит. Просители, конечно, клянутся (и не без оснований), что премьер изъявил желание встретиться с ними; напрасно — секретарь по приоритетности лучше знает. Поскольку слово «нет» не всегда возможно, наши люди изобрели прием «ПОФИГ» — «Постоянное Фактическое Игнорирование»[80]. Всякому, кто настаивает на встрече с лидером, отвечают: «Да, непременно — только подождите несколько месяцев, а то в настоящее время господин премьер очень загружен». Через несколько месяцев надо просто повторить фразу, и делать так, пока проситель сам не отстанет.

Еще одна обязанность сотрудников отдела планирования — не допускать нежелательных лиц на совещания. Приходилось удалять с порога «логова» министров и старших чиновников; сцены порой разыгрывались поистине драматические. Кроме того, от «секретаря-заслонки» требуется прерывать совещание в удобный премьер-министру момент. Сам Тони никогда не говорил слов вроде: «Господа, наша встреча подошла к концу; всем спасибо». Он хотел создать впечатление, будто готов совещаться хоть до скончания времен, настолько приятно ему это занятие, и всегда несколько раз отмахивался от вошедшего «секретаря-заслонки», прежде чем с показной неохотой согласиться проследовать на очередную запланированную встречу. Если визитеру позволено присесть, встреча с ним должна длиться минимум полтора часа — таковы правила; поэтому мы пытались применять прием, в Белом доме названный «мимо проходил». Суть в том, что Тони заскакивал в секретариат Кабинета министров из своего «логова», расположенного через стенку, и обнаруживал посетителей — которым мы намеренно не предложили устроиться поудобнее. Таким образом, Тони мог ограничить общение пятнадцатью минутами. Вывод: премьер, не имеющий продуманного и гибкого графика, просто не может быть эффективным.

Я мечтал создать на Даунинг-стрит отдел спичрайтинга, сравнимый с таковым в Белом доме; мне представлялись акры бессмертной прозы в стиле лидера правительства; прозы, щедро сдобренной историческими аллюзиями и анонсами политических стратегий. Увы: нам не удалось даже приблизиться в этом смысле к Белому дому, даром что мы перепробовали целый ряд профессиональных спичрайтеров. Номер 10 — не Белый дом; гении пера не стоят к нам в очередь; а премьер — далеко не президент. Премьеров взращивает Парламент; премьеры существуют за счет своих речей — или выходят из игры. Написание и произнесение речей — для премьера хлеб насущный, причем с маслом. Что касается Тони, он не выносил, когда речи за него писали другие. Для всякого более-менее значимого случая он садился за стол, вооружившись ручкой и бумагой. Почему-то делал он это всегда в последнюю минуту; вставал в четыре утра, чтобы сочинить речь, которую требовалось произнести уже в полдень. Так обычно готовятся к экзаменам студенты-младшекурсники. В случае с Тони все члены его команды вынуждены были просыпаться ни свет ни заря, чтобы напечатать речь и проверить ее на предмет ошибок — как грамматических, так и тактических.

Труднее всего нам пришлось с крайне удачной речью Тони для Европарламента в 2006 году. Тони вносил изменения до самого своего выхода, а я дежурил у принтера в номере отеля. Тони получил листки в руки, уже когда бежал на заседание. Разумеется, в виде исключения Тони мог произнести и не собственную речь. Несколько раз для него писали Эндрю Адонис и Фил Коллинз (оба — одаренные литераторы), но большая часть речей принадлежала перу Тони. Я хотел высвободить время, которое занимало сочинение речей, для политики и стратегий; мне это не удалось. С другой стороны, если учесть, сколь внушительную часть работы премьера составляют контакты с людьми, поневоле согласишься — правильнее не просто генерировать идеи, но еще и выражать их.

Пресса и оппозиция с неудовольствием говорят о засилье политиков на Даунинг-стрит; на самом деле Даунинг-стрит терпит недостаток в политиках. В любом случае критика отдает простым незнанием истории. Вплоть до последних десятилетий Номер 10 населяли приятели премьера и министров. Реформы Норкота — Тревельяна[81], разработанные еще в XIX веке с целью создать госслужбу из политически нейтральных профессионалов, коснулись Номера 10 совсем недавно. Даже личный секретарь Черчилля, Джок Колвилль, был не столько чиновником в традиционном смысле слова, сколько другом семьи. Гарольд Макмиллан, попав на Даунинг-стрит, окружил себя товарищами по партии; лишь в 60-е годы XX века Номер 10 стал заповедником госслужбы. И то Гарольд Уилсон не замедлил изменить положение, приблизив к себе политических назначенцев. Выходит, Номер 10 всегда был политизированным и таковым останется; не понимаю, почему наличие под рукой политических советников принято вменять премьеру в вину. В конце концов, за все советы всем политическим партиям (в том числе оппозиционным) платит Казначейство; так стоит ли озадачиваться простым наличием политических советников? Вопрос совершенно в другом — в отношениях между политиками и госчиновниками, работающими в Номере 10. Следует сохранить нейтралитет госчиновников из Номера 10; нельзя нагружать их обязанностями, связанными с политикой. Во времена Маргарет Тэтчер эта проблема существовала, а почему? Потому, что госслужащие вроде Бернарда Ингхама[82] засиживались на посту, в результате чего политизировались, а также потому, что эти госслужащие держали курс на исполнение пожеланий госпожи Тэтчер. В наше время наличие сильной политической команды означает, что политическим партиям не удастся втянуть госчиновников в территориальный раздел, зато каждого госчиновника можно будет отстранить от службы, едва переменится власть.

Впрочем, истинным ядром Номера 10, этаким двигателем всей работы, являлся у нас отдел поддержки. Мы обнаружили это, едва обосновавшись на Даунинг-стрит. Команду составляли дежурные клерки, девушки из Садовой комнаты, посыльные и работники коммутатора; они-то и обеспечивали работу офиса двадцать четыре часа в сутки. Дежурные клерки — это молодые, или младшие, госчиновники, которые сами себе выбирают преемников. Дежурный клерк сидит за столом в приемной, за спиной у него — юный бессловесный посыльный, задача которого — бегать с документами и сообщениями в кабинет на нижнем этаже и обратно. Когда команда премьера находится вдали от Даунинг-стрит, дежурный клерк отвечает на звонки и, если нужно, находит сотрудников по телефону. Особенно незаменимы дежурные клерки по ночам и по праздникам. На Рождество 2004-го именно дежурный клерк принял на себя основной удар последствий цунами, притом почти без посторонней помощи.

Что касается девушек из Садовой комнаты, одна из них постоянно сопровождает премьера и выполняет обязанности контактного лица. Кстати, название этой должности восходит к эпохе Ллойда Джорджа. Во время Первой мировой войны девушек стали нанимать для исполнения секретарских функций, а помещение им отвели на первом этаже, с окнами в сад. Когда в 2003 году у Тони случился сердечный приступ, именно «девушка из Садовой комнаты» позвонила мне и сообщила, что Тони везут в больницу. Она же держала меня в курсе дальнейшего развития событий. И позволила поговорить с Тони как раз перед тем, как ему сделали анестезию; пожалуй, я отнесся к его болезни несколько легкомысленно. Тони же явно нервничал. Поскольку недомогать премьер-министрам категорически не рекомендуется, к инциденту с аритмией Тони следовало подойти очень осторожно. По моему настоянию Джереми Хейвуд сообщил во Дворец, а также секретарю Кабинета министров, а Салли Морган переговорила с Джоном Прескоттом. Я попросил Джека Стро зачитать на следующий день вместо Тони обращение к саммиту Евросоюза в Парламенте; мы также подискутировали на тему, что делать с ядерной кнопкой, пока Тони болеет. На следующее утро Джек Стро зашел в офис с тем, чтобы иметь право сказать: Тони был жив, пока он, Стро, выступал в Парламенте. Мне вспомнилось, как в 1966 году Мао Цзэдуна снимали переплывающим Янцзы с целью показать, что он еще ого-го. Через несколько дней Тони сообщил Биллу Клинтону, что уже некоторое время страдает от аритмии. Клинтон неосмотрительно сделал его слова достоянием общественности. В то же время консультант Тони продолжал утверждать, что никакой аритмии вообще не было. Шери Блэр винила во всем кофе и даже запретила мужу употреблять этот напиток, однако аритмия не отпускала, и Тони снова стал пить кофе, только уже тайком и не дома, а на работе.

Кроме того, имеются работники коммутатора, чьи приглушенные стенами голоса не смолкают на Даунинг-стрит ни на минуту. Годами мы наводили мосты между своими домашними и сотрудниками Номера 10. В результате последние знают по именам наших жен и детей и в курсе всех семейных событий. Работников коммутатора можно сравнить с радистами; сидят они в секретариате Парламента, а не в Номере 10, и мы их не видим. Эти люди располагают не имеющей себе равных базой данных; они могут поймать по телефону любого человека, в любой точке земного шара, в любое время дня и ночи. Их железное правило — не давать телефонных номеров никому, даже самому премьер-министру; зато они соединят вас с кем угодно. В 2000 году, после забастовки водителей грузовиков, газета «Сан» вероломно обнародовала номер телефона наших коммутаторщиков. В результате телефонные линии оказались перегружены, министры не могли дозвониться, и работа всего отдела застопорилась. Мы пожаловались Руперту Мёрдоку; как результат, следующие несколько дней главный редактор «Сан», Дэвид Йелланд, удерживал на лице озабоченное выражение. Нам же пришлось поменять номер.

В половине девятого утра 21 июля 1997 года я сидел за письменным столом, и вдруг звонит одна из старших коммутаторщиц и говорит, что у нее на проводе Уильям Хейг, спрашивает премьера. Я несколько опешил. Лидеры оппозиции были в сердечных отношениях с премьером, но столь ранний звонок—явление необычное. «Скажите мистеру Хейгу, мы попозже перезвоним», — распорядился я. Сообщил Тони. Оказалось, он готов говорить с Хейгом. Девушка набрала номер, который оставил ей звонивший. Однако это был вовсе не служебный телефон лидера оппозиции. Слушая разговор, я с нарастающим ужасом убеждался, что Тони общается с каким-то мошенником. У него даже голос был не похож на голос Хейга. Продолжая слушать, я велел личному секретарю сказать работнице коммутатора, чтобы прервала разговор. Тони очень рассердился, причем на меня — разговор с мошенником его забавлял; он сразу понял, что это розыгрыш. Я был удручен своей ошибкой; целый день, в нагрузку к самому разговору, в ушах рефреном звучали слова работницы коммутатора: «Какой-то странный у вас голос, мистер Хейг».

Премьер, который плохо относится к преданным сотрудникам или же отдаляет их от себя, совершает ужасную, а может, и фатальную ошибку.

Уже на второй год нашей жизни на Даунинг-стрит установились новые порядки. Тони издал приказ, согласно которому отныне каждый воскресный вечер старшие чиновники делали доклады по волновавшим его вопросам или предлагали новые стратегии. Отдельные из них являли независимость чиновничьего мышления. В январе 2000 года я зарегистрировал двадцатистраничную «служебную записку по стратегии». Решить, кому ее перенаправить, было непросто — в значительной степени потому, что любой сотрудник, по ошибке не охваченный, мог поднять шум. Нам часто приходилось рассылать подобные документы по факсу или электронной почте советникам-нерезидентам, и я жил в постоянном страхе — вдруг случится утечка информации? Тони, однако, заверил меня: он, дескать, сочиняет «служебные записки», крепко помня об утечках. По понедельникам, с утра, Тони обычно проводил собрание сотрудников в секретариате Кабинета, на каковом собрании освещал основные моменты своего циркуляра; неделя, о которой я веду речь, не стала исключением. В другие дни недели собрания для старших служащих вел я — раздавал задания надень. Тони ежемесячно председательствовал на стратегическом совещании, куда приглашались наши специалисты по выяснению общественного мнения, а также советники-нерезиденты. Тони обожал солнце; если день выдавался погожий, он непременно устраивал совещание на террасе, примыкающей к секретариату Кабинета, а то и прямо в саду Номера 10. Он получал удовольствие от солнечного света, меня же до сих пор преследуют образы застегнутых на все пуговицы ольстерских юнионистов, потеющих на солнцепеке под уговоры Тони пойти на компромисс.

Тони обычно норовил пораньше подняться к себе в квартиру, чтобы самому уложить Лео спать; до рождения Лео он всегда смотрел «Симпсонов» со старшими детьми. У нас почти не бывало пафосных дипломатических или прочих официальных обедов; когда Тони требовалось произнести речь «по случаю», ему обязательно требовалось перекусить перед выходом, а то и поесть основательно, да с алкоголем. В течение недели Тони редко когда занимался красными министерскими портфелями. Мы следили, чтобы он прочитывал все срочные бумаги, но объемистые «стратегические планы» приберегали ему для пятничного портфеля. На выходные Тони всегда брал три-четыре тяжеленных портфеля — так уж у нас повелось. Мы с Джереми Хейвудом по пятницам сидели на работе допоздна — ждали, пока «исходящие» из Уайтхолла окажутся в наших ящиках «для входящих»; нам надо было отсортировать документы для Тони и сделать на них пометки. По выходным Тони буквально закапывался в бумажках в Казначействе, поэтому каждое утро понедельника бывало у нас посвящено расшифровке его комментариев, написанных от руки.

Подытожим: лидер должен доверять своим приближенным, если, конечно, не хочет постоянно отклоняться от избранного курса; в то же время он вправе требовать от приближенных преданности и гарантий, что утечек информации с их стороны не последует. Макиавелли в трактате «Государь» описывает свою встречу с отцом Лукой при дворе императора Максимилиана; так вот, отец Лука заметил о своем господине, что он «ни у кого совета не просит, но по-своему тоже не поступает... ибо император человек скрытный, намерений своих никому не поверяет, совета на их счет не спрашивает. Но когда, по мере осуществления, они выходят наружу, то те, кто его окружает, начинают их оспаривать, и государь, как человек слабый, от них отступается. Поэтому начатое сегодня назавтра отменяется, и никогда нельзя понять, чего желает или что намерен предпринять император, и нельзя положиться на его решение»[83].

Правителю необходимо соблюдать золотую середину между излишним доверием и излишним недоверием приближенным. У Макиавелли читаем: «Однако новый государь не должен быть легковерен, мнителен и скор на расправу; во всех своих действиях он должен быть сдержан, осмотрителен и милостив, так чтобы излишняя доверчивость не обернулась неосторожностью, а излишняя подозрительность не озлобила подданных»[84].

В заключение добавлю: приближенным необходимо уяснить, что именно они несут ответственность за неудачи, в то время как премьеру приписываются все успехи. Макиавелли на эту тему отмечает: «Многие полагают, что кое-кто из государей, слывущих мудрыми, славой своей обязаны не себе самим, а добрым советам своих приближенных, но мнение это ошибочно. Ибо правило, не знающее исключений, гласит: государю, который сам не обладает мудростью, бесполезно давать благие советы, если только такой государь случайно не доверится мудрому советнику, который будет принимать за него все решения... Отсюда можно заключить, что добрые советы, кто бы их ни давал, родятся из мудрости государей, а не мудрость государей родится из мудрых советов»[85].

Глава пятая. «О тех, кто приобретает власть злодеяниями».

Премьер-министр и канцлер Казначейства

Основная интрига в Британском правительстве строится вокруг отношений премьера и канцлера. Первому подвластны назначения, второму — деньги.

Натянутость, напряженность в отношениях между двумя кабинетами обусловлена изначально. Номер 10 хочет тратить деньги на завоевание политической поддержки, а Казначейство хочет урезать расходы и сохранить фискальную позицию. Этим премьерам только дай волю — начнут транжирить денежки, о завтрашнем дне не заботясь; вот и приходится Казначейству душить их порывы, для их же блага. Макиавелли согласен — «хорошо иметь славу щедрого государя»[86], однако предупреждает: «Чтобы распространить среди людей славу о своей щедрости, ты должен будешь изощряться в великолепных затеях, но, поступая таким образом, ты истощишь казну, после чего, не желая расставаться со славой щедрого правителя, вынужден будешь сверх меры обременить народ податями»[87]. Мудрый правитель заботится о кошельках своих граждан, поэтому слушается Казначейства.

В идеале между премьером и канцлером наличествует еще и конструктивное политическое напряжение. При слабом канцлере премьер сам решает, сколько и на что тратить. Наглядный пример слабого канцлера — Алистер Дарлинг, занимавший этот пост с 2007 по 2009 год. Попытка Гордона Брауна заменить Дарлинга своим ближайшим соратником Эдом Боллсом провалилась, и Дарлинг оставался на посту в качестве временной фигуры, пока Гордон не найдет кого-нибудь другого. Успехи госпожи Тэтчер приходятся на тот период, когда она работала в одной упряжке с сильным канцлером (я говорю о Найджеле Лоусоне, который стоял за нее горой), при альянсе же с канцлерами слабыми вроде Джеффри Хоува и Джона Мэйджора все было далеко не так радужно. Разумеется, при наличии конструктивного политического напряжения (как и при наличии любых других факторов) с успехами и радужностью может случиться перебор. Который наблюдали и мы — в период с 1997 по 2007 год.

Ни одной организации не избежать соперничества между лидером и «вторым номером» — особенно если «второй номер» является заодно и вероятным преемником лидера. В политике «вторые номера», т.е. министры финансов, наследуют лидерам, т.е. премьерам, куда как часто, потому и отношения между ними не назовешь сердечными. Канадский премьер Жан Кретьен столкнулся с кампанией своего министра финансов, Пола Мартина, имевшей целью вынудить его к отставке. Заняв наконец пост премьера, Мартин, по ощущениям Кретьена, успешно дистанцировался от ancient regime[88], позволив очернить Кретьеново имя заявлениями о его коррумпированности. На следующий год либеральная партия, возглавляемая Мартином, набрала на выборах гораздо меньше голосов, несколько лет существовала как правительство меньшинства, пока вовсе не потеряла власть.

В Австралии канцлер Питер Костелло буквально дышал в затылок премьер-министру Джону Говарду. Костелло рассчитывал «вступить во владение» уже во время второго Говардова срока и беспрестанно настаивал на уточнении Говардом вожделенной даты, согласно условиям сделки, которую они заключили, по слухам, еще в 1994 году. Говард назначить дату отказывался, а тех, кто на него давил, называл «самонадеянными наглецами». Лидера, говорил Говард, выбирает партия; лидерство — не переходящий приз. В конце концов Говард объявил, что уйдет в 2007 году. Либеральная партия проиграла очередные выборы, причем две трети опрошенных заявили о своем нежелании видеть премьер-министром Питера Костелло.

Таким образом, затруднения Тони Блэра нельзя назвать беспрецедентными, а исход соперничества «в высшем эшелоне» был более чем предсказуем. Канцлер Тони Блэра являлся одновременно его соперником — и дофином, которому надоело ждать своей очереди. Гордон Браун настаивал на согласии Тони с его, Гордона, наследными правами, однако не желал действовать согласно программе премьера. Гордон, скорее, был склонен к политическому самодистанцированию от наиболее трудных задач, которые в силу своей должности выполнял премьер. Иными словами, наличествовали все ингредиенты для трагедии поистине шекспировских масштабов.

Пикантности этой трагедии придал тот факт, что Тони с Гордоном связывала многолетняя дружба. В Палату общин они пришли вместе в 1983 году. Гордон, старший из двоих, в восьмидесятых доминировал. Тони рассказывал мне, что в тот период они с Гордоном были очень близки. Работали в одном офисе. Первое, что делал Гордон с утра, — звонил Тони; звонком же он завершал день — но не бесконечный разговор с другом. Со слов Тони выходило больше похоже на роман, чем на политическое партнерство в традиционном смысле. В начале девяностых Гордон сменил офис, а Тони за ним не последовал — хотел исчезнуть с его орбиты. Говорил, что Гордон делит людей на два лагеря — тех, кто с ним, и тех, кто против него; это очень раздражало каждого, кто был ему близок. Тони чувствовал: от Гордона надо отдалиться, иначе паранойя ему, Тони, обеспечена.

Охлаждение в отношениях началось еще в 1994-м, причем принятое в том же году решение Тони бороться за лидерство толкнуло Гордона на позицию неприкрытой враждебности; от этой враждебности он так и не избавился. К тому времени как я вернулся из Америки для собеседования с Тони по поводу новой своей должности (сентябрь 1994-го), отношения между Тони и Гордоном были очень сложными — настолько сложными, что после собеседования, по пути обратно в Вашингтон, я ужасно боялся наткнуться в Хитроу, в терминале номер 4, на Гордона с Эдом Воллсом (они также летели в Вашингтон с визитом, который я для них устроил). У меня были четкие инструкции — ни в коем случае не позволить Гордону догадаться о моей новой должности; пришлось скрыться в книжном магазине сети «WH Smiths». На следующий день, встретившись с Гордоном и Эдом уже в Вашингтоне, я ни словом не упомянул, что летал в Лондон.

Гордон так и не смирился с тем, что Тони обскакал его. В сентябре 1998 года я присутствовал на сессии Кабинета, посвященной политическим вопросам, — и был немало удивлен, услышав от двух членов Кабинета, что Гордон, по их мнению, притерпелся к своему «второму номеру». Я никогда не считал Гордона способным простить статус босса младшему товарищу по партии. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли прямо предупреждает о последствиях, могущих проистечь из подобной ситуации: с лицами, не приемлющими нового статуса кво, следует разобраться — немедленно и без сантиментов. «Всякий, кто установит тиранию, но не уничтожит «Брута» и всякий, вето создаст свободное государство, но не уничтожит «сыновей Брута», долго у власти не продержится» (под «Брутом» имеется в виду не тот человек, к которому обращены слова Юлия Цезаря «И ты, Брут?», а Луций Юний Брут, который способствовал избавлению Рима от монархической власти, основал республику и руководил казнью собственных сыновей, осужденных за попытку уничтожить в Риме республику и вернуть монархический строй). Макиавелли опирается на собственный опыт:

«Пьетро Содерини полагал, что терпением и милосердием успокоит в «сыновьях Брута» желание вернуть прежнюю форму правления. Увы, Содерини ошибся. Умный человек, он понимал необходимость немедленных действий, да и амбициозные его противники давали серьезный повод применить к ним крутые меры — однако Содерини так на это и не решился. Ибо не только уповал на терпение и милосердие, якобы способные побороть враждебность, не только надеялся дарами и чинами положить конец неприязни, но и придерживался следующего мнения (которое по секрету высказывал друзьям): всякие энергичные действия против недоброжелателей, любое подавление врагов обяжет его, Содерини, издать законы, противные принципам гражданского равноправия, и облечет его неправедной властью».

Ошибка Содерини, по мнению Макиавелли, заключалась в «непонимании, что злоба и вражда со временем не утихнут и от даров не смягчатся. В результате, через неспособность подражать Бруту, он [Содерини] потерял как положение, так и репутацию, а вместе с ним те же потери несла страна его»[89]. Макиавелли подчеркивает важность опыта Древнего Рима; обращается ко всем государям: «не сможете быть защищены на троне, покуда живы те, кто потерпел от вашей власти... и да послужат мои слова предупреждением всем владыкам: старая обида не лечится новыми дарами, менее же всего — когда эти дары не уравновешивают силу обиды»[90].

Так, в общих чертах, выглядела проблема Тони. Он применял к Гордону стратегию увиливания; он никогда прямо не обсуждал непростой вопрос ответственности. Поскольку Тони близко знал Гордона, я не торопился с выводами о правильности его тактики обращения с проблемным «вторым номером». В сентябре 1997 года я услышал от Тони обвинение в том, что якобы настраиваю его против Гордона, чему немало удивился. Пришлось объяснять, что я лишь не одобряю методы, ибо с балованным ребенком, равно как и со смутьяном, нужно с самого начала держаться твердо — иначе толку не будет. Макиавелли, например, уверен: «во многих случаях скромность не только не поможет, но и станет помехою, особенно если проявляется по отношению к человеку надменному, который, из зависти или по другой причине, питает ненависть к государю»[91].

Макиавелли также предлагает стратегию, которая пригодилась бы Гордону. Те, пишет он, кто недоволен государем, должны прежде соизмерить свои силы. «Если положение их таково, что сил для открытой войны недостаточно, мудрее всячески стараться завоевать дружбу государя; с этой целью использовать любую возможность, следовать его воле и находить удовольствие в том, в чем находит удовольствие государь. Сии близкие отношения с государем прежде всего гарантируют безопасность, затем позволяют без помех извлекать выгоды из счастливой судьбы государя с ним наравне. Но также дружба с государем дает немало возможностей для осуществления собственных планов»[92]. Если бы Гордон Браун догадался поддерживать Тони в его реформах и терпеливо ждать своей очереди, он бы в свое время, без шума и пыли, стал премьером, а новое лейбористское правительство было бы куда успешнее. Нельзя сказать, что Гордон пустил под нож всю деятельность Тони — нет, он просто затормозил его карьеру. И дело было не в слабости Тони, а лишь в его нежелании применить крутые меры к старому другу.

Когда я только начал работать с Тони, Гордон предпринимал попытки добиться моего расположения — например, водил меня в клуб «Сохо»; мои первые впечатления о его modus operandi[93] относятся к 1995 году. Именно в этом году Пол Хэмлин, издатель и филантроп, сделал щедрое пожертвование, в результате которого кабинет Тони получил статус лидера оппозиции. Гордон об этом узнал, вызвал меня к себе в башню Миллбанк, усадил к письменному столу, сам расположился напротив. И в резких выражениях сообщил, что у него с Тони уговор — все доходы делить поровну между двумя кабинетами. Мне было известно, что Тони ничего подобного не обещал; я не сдержался — хихикнул. Выглядело это, наверно, не слишком красиво — Гордон, во всяком случае, затаил обиду.

Обычно его тактика запугивания слабых срабатывала; обычно, но не всегда. В 2005 году он попытался принудить Адаира Тернера внести поправки в предложенную им пенсионную реформу. Адаир стоял на своем, несмотря на крики и угрозы Гордона. В ноябре Гордон просил Тони заставить Джона Хаттона, госсекретаря по делам социального обеспечения, несколько «разбавить» обещания Адаира. Я передал это пожелание Джону Хаттону. Хаттон очень удивился, почему Гордон не пошел прямо к нему, а решил действовать через Тони. Вопрос, отвечал я Джону, не по адресу — со мной Гордон уже почти одиннадцать лет не разговаривает. Причем не только лицом к лицу, но и по телефону. За каждой мелочью приходится звонить Эду Воллсу; самое смешное, что в телефонную трубку слышно — Воллсу на ухо суфлирует Гордон. С 1999 года эту свою обязанность — совещаться с Воллсом — я передал Джереми Хейвуду, который, как бывший служащий Казначейства, почти шесть лет с блеском вел сложнейшие переговоры, умудряясь не портить отношения ни с Брауном, ни с Воллсом.

Когда добиться своего угрозами не получилось, Гордон пригласил Адаира в Казначейство и пустил в ход личное обаяние. Этот номер также не прошел, и Гордон стал давить на Джона Хаттона, чтобы тот объявил: предложения означают четыре дополнительных пенса с каждого фунта налогов. Джон объявлять такое отказался, и Казначейство нашло выход — поделилось историей с журналистами. Адаир, однако, самообладания не потерял.

Позднее, уже в 2007 году, Гордон хотел применить ту же тактику к Дэвиду Фрейду[94] в плане подготовленных им реформ системы гособеспечения. Фрейд был также приглашен в Казначейство. Битых сорок пять минут Гордон его обрабатывал, после чего отвел к госчиновникам, в числе которых была великая и ужасная Шрити Вадера, Гордонова советница по банковским делам; Дэвиду Фрейду прямо велели внести изменения в отчет. Дэвид выстоял и в тот же день в письменном виде сообщил Гордону, что одну его поправку — но лишь одну — принимает, а отчет уже в типографии.

Одним из виновников напряженных отношений между Тони и Гордоном был Питер Мандельсон — третий угол треугольника, сформировавшегося в начале восьмидесятых. Тони рассказывал, что до 1994 года Гордон непременно беседовал с Питером минимум дважды в день, причем еще до девяти утра, а теперь вовсе с ним не говорит. Дружба Гордона и Питера переродилась в лютую ненависть (и конечно, снова стала дружбой, едва Тони самоустранился или сделал вид, что самоустранился). Впрочем, Гордон никогда не отвлекал мыслей от Питера. Он даже выработал особую интонацию — для звонков Тони с жалобами на «Мендельсссоона» (так он произносил Питерову фамилию), якобы замыслившего слить прессе ту или иную информацию. За каждым негативным репортажем о своей персоне Гордону мерещилась тень Питера; он беспрестанно призывал Тони «усмирить злобного пса». В 2003 году Гордон произнес на конференции речь, в которой явно нападал на Тони и защищал «истинных лейбористов», противопоставляя их лейбористам «новым». Посыл речи не вызывал сомнений, однако Гордон почему-то принялся убеждать Тони, что речь была задумана в его поддержку, а оттенок «выставленного на торги лидерства» ей придал некто с Даунинг-стрит, 10. Иными словами, во всем виноват «Мендельсссоон». Даже когда Питер уехал в Брюссель (его назначили комиссаром ЕС по торговле), Гордон продолжал считать его повинным в каждой негативной публикации.

Тони предпринял несколько попыток помирить Гордона с Питером; не удалась ни одна. В сентябре 1999 года Тони призвал Гордона и Питера к совместной деятельности. Гордон в ответ учредил два комитета — один для правительства, другой для партии, иными словами, один для себя, другой для Питера, чтобы не дай Бог не оказаться с Питером в одной команде. Не могу назвать Питера белым и пушистым. Ибо, едва почуяв потепление в отношениях между Тони и Гордоном, Питер стал ныть: мол, Тони больше со мной не советуется, и попытался вновь поссорить «первый номер» со «вторым». Тони тогда сильно разозлился; в ноябре 2000 года он попросил меня сочинить грозное письмо Питеру с категорическим приказом прекратить мутить воду. Правда, Тони это письмо так и не отправил. Обычно Питер отвечал лишь на выпады Гордона; в любом случае Тони не собирался допускать мщения в стиле «зуб за зуб». В октябре 2000 года Тони предупредил Питера: он его уволит, если Питер ответит на последний выпад Гордона. Питер очень огорчился и был вынужден отозвать статью «друзей Питера Мандельсона», уже отданную в «Миррор».

В первые два года у власти Тони и Гордон ссорились главным образом из-за низкого «потолка» расходов, который мы сами себе определили в 1997 году, согласившись придерживаться планов консерваторов. Тони хотел тратить больше; в итоге ему удалось выцарапать у Гордона дополнительные 300 миллионов фунтов на предотвращение зимнего кризиса системы здравоохранения, при консерваторах ставшего привычным. По признанию Тони вашему покорному слуге, то была самая важная битва за все время его премьерства. Если бы Тони не добыл денег на общественные нужды, мы бы не улучшили свои показатели к очередным выборам. Гордон же всячески противился исключительно с целью добиться провала Тони на выборах. Правда, и Гордону было на что пожаловаться; например, в 2000 году Тони, без предварительного согласования с Гордоном, в телепрограмме Дэвида Фроста заявил, что правительство отныне будет тратить на здравоохранение столько же, сколько в среднем тратят страны — члены Евросоюза. Тони специально, чтобы вернее получить деньги, поставил Гордона перед фактом — однако «номер второй» имел все основания обижаться.

В течение следующих десяти лет бюджет и распределение средств оставались главным камнем преткновения. Гордоновы бюджетные планы обычно хорошо принимались, но вскоре в них всплывали разнообразные слабые звенья. В 1999 году я написал, что Гордон предлагает яблоко, тем же, кто это яблоко берет, приходится иметь дело с червями, сожравшими сердцевину. Джереми Хейвуд в день представления бюджета обычно углублялся в мелкий шрифт Красной книги[95] — искал подводные камни в виде двойной бухгалтерии и завышенных требований. Оппозиция до подводных камней в день представления бюджета не добирается, зато обнаруживает их в ходе парламентских запросов (имеющих место в ближайшую среду) — и швыряет эти камни в премьера.

Каждое принятие бюджета начиналось в секретариате на Даунинг-стрит с отчета экспертов-экономистов Казначейства. Отчет этот неизменно напоминал мне прогноз погоды Майкла Фиша (эту мысль я обнародовал в 1998 году); впрочем, прогнозы Фиша были несколько более точными. Обычно Гордон старался не допускать наших контактов с чиновниками Казначейства. В 1998 году, когда я взялся председательствовать на совещании казначейских госслужащих (мы предлагали собственные идеи по реформам Бреттонвудского соглашения[96]), Гордон устроил целый скандал. Они с Эдом Боллсом выжили с Даунинг-стрит двух советников по экономике, Дерека Скотта и Арнаба Банерджи, причем простым способом — держа обоих на голодном информационном пайке и не позволяя госслужащим встречаться с ними. Разумеется, скандалы и ссоры между советниками по экономике и канцлером — дело обычное; правда, в нашем случае атаки наблюдались лишь с одной стороны.

В бюджетных отчетах, которые Гордон предоставлял Тони, как в физрастворе, вроде бы и присутствовали все необходимые элементы — но мы знали, что без сюрприза не обойдется. Процесс поиска этого сюрприза Тони характеризовал как игру в «двадцать вопросов», когда посредством продуманных фраз играющий постепенно сводит все варианты к одному-единственному. В нашем случае — к истинной сути бюджетного плана. Гордон имел обыкновение заканчивать представление бюджета вводной фразой «Итак, подытожим» — то был знак лейбористам-заднескамеечникам устроить овацию, под которую Гордон мог проследовать на свое место. Мы знали: в потайном кармане у Гордона «припасено» на сюрприз, в пределах разумного, конечно; поиски «заначки» и последующая трата на иные нужды сделались для Тони настоящим ежегодным «квестом». Тони всегда на первое место ставил здравоохранение и образование, а Гордон — налоговые льготы (идею подкинул ему Эд Болле, в свою очередь, заимствовавший ее у своего гарвардского наставника, профессора Ларри Саммерса, позднее — секретаря Казначейства США). В 2004 году мы настолько замучились выяснять, какой сюрприз замышляет Гордон, что не назначали дату распределения средств, пока наш канцлер не раскололся.

Проект бюджета в Гордоновом исполнении неизменно представлял собой набор обрывистых, неудобоваримых фраз, напечатанных заглавными буквами[97] — Гордон всегда печатал лично. Если кому-нибудь, кроме Тони, удавалось прочесть его бумаги, Гордон устраивал целый скандал. Когда в 1999 году Джереми показал проект нескольким сотрудникам Даунинг-стрит, Гордон едва не лопнул от злости. Наш советник по стратегии Джефф Малган в беседе с госчиновником Казначейства сослался на черновик проекта — Гордон не замедлил отправить в Номер 10 тогдашнего непременного секретаря Казначейства, Эндрю Тёрнбулла, с обвинением в утечке информации. Что, по моему мнению, отдавало эксцентричностью, ибо у Казначейства в обычае было сливать прессе изрядную часть бюджетного плана еще до его принятия.

Тони постоянно предлагал новые варианты формулировок, чтобы Гордонов слог стал понятнее, а политика — привлекательнее. Поправки обычно принимались. Если же нет — это вело к осложнению ситуации в стране. Так случилось в ноябре 2001 года, когда Гордон проигнорировал предложения Тони. В результате предбюджетный отчет общественность приняла за готовый бюджет, основанный на повышении налогов. Гордон винил госсекретаря Министерства здравоохранения Алана Милбурна и Чарльза Кларка — якобы у СМИ сложилось соответствующее впечатление с подачи этих двоих. О роли собственных синтаксических конструкций Гордон, конечно, не думал. К счастью, Тони обычно удавалось настоять на своем, по крайней мере когда речь шла о серьезных проблемах. В 2002 году в качестве средства давления на Гордона он прибег к угрозе перенести обсуждение бюджета в Кабинет министров, и Гордон сдался, поскольку понимал: там он поддержки не найдет. Чтение бюджетного плана проходило обычно так: Гордон являлся на спецзаседание утром бюджетного дня и еле слышно, на одной ноте, однако в темпе пулеметной очереди, зачитывал проект бюджета. Никто никаких комментариев не делал. Я только диву давался — как люди понимают Гордоново «бу-бу-бу»; вероятно, им, как и мне, позволялось прочесть черновик. Затем раздавался ритуальный стук по столу; впрочем, члены Кабинета стучали без энтузиазма.

В налоговых вопросах Тони и Гордон обычно приходили к консенсусу. Будучи в оппозиции, я по неосмотрительности сболтнул лишнего корреспонденту «Файнэншнл таймс» Роберту Пестону; в результате появилась история о том, что правительство новых лейбористов не намерено вводить налог «50 пенсов»[98]. Представился удобный случай явить нашу политику во всей красе, даром что Гордон был к этому не вполне готов, а Тони держался мнения, что налог надо ввести. У Тони и Гордона не возникало серьезных идеологических разногласий по экономической стратегии; дело осложнялось лишь нежеланием Гордона допустить к этому процессу Тони в частности и Номер 10 в целом. Лично меня очень беспокоила транжирская сущность некоторых принятых нами бюджетных планов. В дневнике я писал, что без реформ по экономии в госсекторе мы лишаемся подушки безопасности, необходимой на случай экономического спада.

В последние годы правления Тони противостояние между ним и Гордоном ярче всего проявилось, пожалуй, в Гордоновом нежелании согласиться провести базисный обзор сбережений. Тони хотел использовать базисный обзор, чтобы исключить некоторые траты, неизбежные в ходе усиленного многолетнего инвестирования в общественные нужды. Гордон же этого не допустил, пока Тони оставался премьером. Мы пытались его убеждать; в ответ он заявил через «Файнэншнл таймс», что в период премьерства Тони этому не бывать; инструктируя министров Кабинета, Гордон дал понять, что в 2006 году никакого базисного обзора ждать не приходится, а завершен он будет, лишь когда Тони уйдет с премьерского поста. Тони продолжал спрашивать о проекте обзора и даже писал официальные письма в Казначейство с пометкой «вниманию личного секретаря». В конце концов Гордон явился к Тони в кабинет и швырнул на стол требуемый документ со словами: «Ты просил чертовы бумажки — на, получи». Тони предлагал объединиться хотя бы для этого проекта; Гордон отказался наотрез. В результате базисный обзор сбережений не состоялся, а мы упустили возможность подготовить страну к экономическому краху 2008 года.

Нежелание Гордона делиться информацией распространялось не только на Номер 10. Оно вызывало бесконечные свары с коллегами по Кабинету министров. В 2000 году госсекретарь Минздрава Алан Милбурн посетовал, что с ним не посоветовались при окончательном распределении средств. Правда, Алан успокоился, когда Гордон сообщил ему, сколько конкретно денег намерен запихать Минздраву в глотку. Зато Дэвид Бланкетт, госсекретарь Министерства образования, узнав, сколько получит Минздрав, отказался подписать бюджет своего Министерства. Два года спустя Гордон скрыл и от Алана, и от Дэвида суммы, предназначенные их министерствам, они же в ответ отказались участвовать в его публичном выступлении после оглашения бюджетного плана. Пошли слухи о намеченном на 2004 год уходе Гордона в Министерство иностранных дел; на фоне этих слухов Гордон сетовал в Кабинете: дескать, министерские свары его просто вымотали. Дэвид Бланкетт, тогдашний министр внутренних дел, не скрывавший желания занять место Гордона, веселым голосом уточнил: «Вам, верно, надоело быть канцлером?»

Самые ожесточенные споры возникали обычно вокруг расходов на оборону. Минобороны настраивало прессу против Гордона; тот возмущался, ибо искренне считал, что деньги нужно тратить сначала на внутренние дела и на помощь иностранным государствам, а уж потом, что останется, — на оборону. Мы же держали сторону Минобороны, отчасти потому, что из его сотрудников переговорщики просто аховые. Они, похоже, не располагали даже данными, с которых можно было бы начать переговоры; что до Гордона, он нередко завершал дебаты перепалкой с одним адмиралом, советником по финансам при начальнике штаба. Гордон так увлекался «обменом любезностями» с этим человеком, что забывал и о министрах, и о госслужащих Минобороны. В 2000 году Клэр Шорт, сочтя бюджет своего Министерства международного развития слишком скромным, пригрозила отставкой. Когда же Гордон задобрил Клэр дополнительной суммой, глава генштаба Чарльз Гатри с помощью того же самого приема с отставкой выбил денег и для своего Министерства. Между прочим, речь шла о дополнительных 130 миллионах фунтах стерлингов. Практика прижилась, и вот в 2004 году преемник Гатри, Майк Уокер, потребовал личной встречи с Тони. Уокер ставил себе ту же цель и использовал то же проверенное средство. В 2007 году Гордон предложил «для популярности» увеличить зарплаты военным, даром что они находились в Афганистане и Ираке. Тони удалось отговорить Гордона от этой затеи, зато Гордон отныне мог позиционировать себя в таблоидах как защитник солдатских интересов.

Гордон очень носился с собственным заявлением, что фактически руководит всей внутренней политикой Британии, словно этакий особый, «внутренний» премьер; в действительности очень многие аспекты внутренней политики его не интересовали совершенно или же интересовали постольку, поскольку позволяли застопорить реформы Тони Блэра. Все десять лет, что Тони занимал премьерское кресло, Гордон твердил о наличии предметов, обсуждать которые правительству не пристало. К этим предметам он относил преступность и иммигрантов. Стоило Тони запланировать речь о преступности или иммигрантах, как Гордон, Эд Болле и Эд Милибанд принимались его отговаривать. Приводили железный аргумент: дескать, пускай консерваторы это обсуждают, не будем вторгаться на их территорию. Напротив, убеждал Тони: в условиях спада безработицы такие темы, как преступность и предоставление убежища иммигрантам, вышли на первый план, нельзя их игнорировать. Гордон не соглашался. Казалось, он всерьез полагает, будто замалчиванием проблемы можно от нее избавиться.

В июне 2006 года на Даунинг-стрит, 11 Гордон организовал сессию с Альбертом Гором и просмотр фильма о климатических изменениях[99] — и очень расстроился, обнаружив, что мероприятие совпадает по времени с заседанием в Кабинете министров Комитета по защите окружающей среды, а значит, ни один министр не придет. Тогда мы перенесли заседание, министры явились на киносеанс, откуда проследовали прямо в Кабинет. Под впечатлением от фильма они дружно решили поднять планку урезания углеродных выбросов с предполагаемых четырех миллионов тонн до десяти с половиной миллионов тонн. Гордон взвесил последствия для экономики, напрягся и тотчас попытался изменить решение министров. Дэвид Милибанд, тогдашний глава Министерства окружающей среды, опомнился, подумал о Номере 10 и стал убеждать нас сопротивляться Гордону. Мы вняли. Однако Дэвид сам дал слабину и пошел на компромиссные восемь миллионов тонн. Забавно, что Гордон с тех пор использовал эти восемь миллионов тонн с целью показать: он, Гордон, — «зеленее» всех остальных членов Кабинета.

Впрочем, истинный талант Гордон проявлял не в стратегии, а в политической тактике. Совещания по разработке стратегии, на которых он председательствовал, обычно сводились к обсуждению, какую инструкцию запустить с завтрашнего дня или какую мини-инициативу предложить на следующей неделе. О проектах с долгосрочной перспективой речи не шло. В 2000 году Тони, в качестве одного из шагов к восстановлению дружеских отношений с Гордоном, попросил его разработать правительственную стратегию. Минуло несколько месяцев, в течение которых Тони не уставал повторять свою просьбу. В феврале 2001 года бумага наконец вышла из-под Гордонова пера. И что бы вы думали? Максимум, на что хватило Гордоновой фантазии, — это слоган «работать на благо семей рабочих», кстати, затасканный еще Клинтоном и другими демократами. Гордон не признавал середины между двумя крайностями — либо разражался абстрактной идеей, либо вдавался в подробности политических тактик. Вторую крайность отлично иллюстрирует кампания Гордона в защиту «британскости». Кампания получилась «двухуровневая». Первый уровень — интересная тема для беседы без всяких там политических ответвлений: каковы они, обитатели Британских островов; чем отличаются от других людей? Второй уровень — неприкрытые политические притязания: почему бы, регрессу вопреки, не выбрать следующим премьером шотландца? А вот что в этой кампании отсутствовало, так это политическая проницательность относительно изменений в стране. Гордон питал непреодолимую страсть к сложным выражениям (любил показать свою образованность); однажды, еще в оппозиции, Гордон по совету Эда Боллса стал говорить о «новой теории эндогенного роста». В результате Майкл Хезелтайн высмеял его на ближайшей конференции консерваторов — сказал, что Гордон поет со слов Боллса.

Гордон регулярно выбивал Тони из колеи заявлениями, что правительство «не занимается политикой». С той же частотностью Гордон сетовал, что «Номер 10 снова напортачил с последним успешным бюджетным планом». Не будучи «охваченным», Гордон твердил Тони, что все летит в тартарары (особенно он эксплуатировал эту фразу в период предвыборных кампаний); когда же вероятность провала действительно наличествовала, Гордон делал все, чтобы не дать повода для обвинений в адрес своей персоны. В 2006 году он сообщил СМИ, что Номер 10 не допустил его до местных выборов; на самом деле мы всячески старались вовлечь Гордона, но его помощница Сью Най сказала «нет» от его лица. Когда Гордону не удавалось поставить на своем, он бунтовал; например, отказался участвовать в местных выборах 2003 года, заявив, что с ним не посоветовались. В 2004 году Гордон присутствовал лишь на пресс-конференциях, посвященных экономическим вопросам. В 2007 году, имея шансы стать лидером партии, полностью пренебрег выборами с единственной целью — в случае провала не нести ответственность за таковой.

Всякая идея, не принадлежавшая лично Гордону, объявлялась чепухой. Со временем мы сообразили преподносить Гордону желательные нам идеи как его собственные. В частности, я полагал очень полезным для нас развитие персидского телеканала Би-би-си, однако не видел способов выцарапать на это деньги у Казначейства. Тогда один из Гордоновых специальных советников сказал: он-де сумеет подать Гордону эту идею «в собственном соку», и уж тогда-то деньги будут. Я с готовностью уступил авторство этому человеку, и действительно из Казначейства поступило предложение профинансировать скорейшее учреждение канала Би-би-си на персидском языке. Нет нужды добавлять, что мы сразу согласились.

Поворотный момент случился для меня в 2001 году, когда из-за ошибки работника коммутатора я вклинился в телефонный разговор с Ником Брауном, находившимся тогда за границей. Разговор касался эпизоотии ящура; Гордон то и дело просил Ника быть осторожнее в выражениях — вдруг телефон прослушивается? Это «президентское правление», сказал Гордон, просто ужасно. «По-моему, борьба с ящуром — ваша прерогатива, — продолжал Гордон. — А наш общий друг одеяло на себя тянет. Надо это прекратить». Ник Браун стал возмущаться: дескать, он ежедневно битый час выслушивает бредни Тони Блэра насчет ящура; только время теряет. В итоге однофамильцы решили не обсуждать проблему со стратегами из Номера 10, но нынче же переговорить с Эдом Боллсом. Я ушам не верил: как можно настолько неуважительно говорить о Тони Блэре? В тот день Гордон предстал передо мной в новом свете.

Впрочем, несмотря ни на что, Гордон был действительно сильным политиком. Тонкий стратег и блестящий тактик, он обладал острым умом и огромной силой воли. Увы: эти недюжинные дарования перевешивались серьезными пороками. Скандальность и нездоровая тяга контролировать все и вся, о которых я уже говорил, не столь существенны — этим большинство политиков страдает. А вот недостаток доблести — действительно проблема для политического деятеля.

Эндрю Тёрнбулл, непременный секретарь Гордона-канцлера, назвал его «Макавити»[100]; пожалуй, несколько погорячился. С другой стороны, известно: когда пахло жареным, Гордона на месте не бывало. Мы даже острили: дескать, как узнать, что кризис миновал? Поискать Гордона. Если он присутствует — значит, ситуация выправилась. Гордон легко мог уйти с совещания, чтобы потом на него нельзя было повеешь ответственность за то или иное решение. Например, в 2005 году Гордон удалился с совещания, на котором Тони и Джек Стро обсуждали необходимость референдума о принятии европейской конституции. В 2003 году, когда в Кабинете решался вопрос введения дополнительных войск в Афганистан, Гордон явился к началу этого важнейшего совещания, объявил дату представления бюджета — и отправился в Шотландию выступать с речью. Таким образом, никто не мог с уверенностью сказать, поддержал Гордон решение о вводе дополнительных войск или не поддержал. Вместо себя Гордон оставил Алистера Дарлинга — сетовать на большие расходы и выражать недовольство отсутствием у нас гибкой стратегии. Позднее, в приватной обстановке, Гордон напомнил Тони, что это было его решение (в смысле решение Тони). Кстати, грядущее премьерство Гордона Тони уже пустил под нож, растратив все деньги. Гордону он тогда ответил следующее: «Мы оба знаем, что все шишки за твое несостоявшееся премьерство посыплются на меня».

Что интересно, отражать атаки у Гордона получалось не важно. Приведу пример. В 2007 году в рамках закона о свободе информации были обнародованы документы, касающиеся отмены налоговых скидок на авансовый налог с доходов корпорации для пенсионных планов. Этот закон мы ввели в первый наш год у власти. Когда об этом стало известно, правительство обвинили в ограблении пенсионеров. А Гордон, вместо того чтобы самому встать на защиту решения, послал на телешоу Эда Боллса, который все свалил на госчиновников. С глазу на глаз Гордон обвинил в заварухе Тони, да еще потребовал ответа — откуда, собственно, взялось злополучное постановление из закона о свободе информации? Кто его придумал? Продолжил Гордон зловещим предупреждением: «Дайте срок— и по Ираку что-нибудь всплывет». Тони отвечал в том смысле, что с Ираком хуже уже не будет. Потом, в беседе со мной, Тони провел параллель данной ситуации с ситуацией времен оппозиции. Гордона тогда критиковали за излишнюю поддержку механизма контроля курса валют Евросоюза с попутным ограничением права лейбористов поругать консервативное правительство за «черную среду»[101]. От критики Гордон неизменно цепенел.

Иногда Тони звал меня к себе в «логово» — фиксировать их с Гордоном беседу. Надеялся, мое присутствие заставит Гордона держаться в рамках. Действительно, Гордон при мне голоса не повышал — только увлекался собственными аргументами. Иногда он даже сам себе противоречил. Однажды Гордон заявил, что несимпатичнал ему политика обойдется в 200 миллионов фунтов. Тони продолжал настаивать, и Гордон сказал, что на самом деле речь идет о двух миллиардах фунтов. Я вмешался, напомнил о двухстах миллионах, только что помянутых Гордоном, но он сразу отрекся от этого заявления и очень рассердился. Однажды Гордон проиллюстрировал «транжирство» Правительства на Министерство культуры, СМИ и спорта на примере расходов на вебсайт. Сайт этот обошелся, по его словам, в 58 миллионов фунтов, а посещений было зарегистрировано... также 58, но уже без нулей. Более поздние исследования показали, что цена сайта составляла только 58 000 фунтов, посещения же исчислялись тысячами. Но Гордон не виноват. Виноваты опечатки, которые ввели в заблуждение Гордоновых помощников.

В марте 2005 года нам наконец удалось заставить Гордона встретиться с Джоном Хаттоном и Тони по поводу пенсионной политики. Перед встречей мы просили Джона притвориться, что он в глаза не видел Гордонова доклада по теме, ибо таково было желание Гордона — не показывать доклад Хаттону. Джон честно изображал полнейшее неведение. Гордон, однако, в процессе обсуждения все более распалялся, и советник Джона Хаттона, Гарет Дэйвис, позволил себе неодобрительно покачать головой. Гордон немедленно обернулся к нему и рявкнул: «А это еще кто?» Гарет, впрочем, не пострадал — заняв наконец премьерское кресло, Гордон взял его на работу. На совещании в секретариате Кабинета, которое имело место чуть позже, Гордон выдал себя, заявив, что не читал премьерского доклада о пенсиях — в то время как его помощники держали перед собой копии доклада и переворачивали страницы; шорох сливался со смущенным шарканьем остальных присутствующих.

В феврале 2000 года Робин Кук пригласил меня на ленч в «Уилтон». Настойчивость, с какой он подливал мне вина, не оставляла сомнений: Кука очень интересует отношение Номера 10 к Гордону. До тех пор я как-то не принимал в расчет, что Кук знает Гордона еще с отрочества. Теперь же Кук поведал мне о желании Гордона участвовать в дополнительных выборах в Гамильтоне еще в 1978 году; тогда его отец-священник выдвинул мощные аргументы против: во-первых, он и его жена — тори, а во-вторых, у его жены слабое сердце. Гордон ведь не хочет довести родную мать до инфаркта? Вот и пришлось Гордону во время предвыборной кампании кататься по избирательному округу вместе с Робином и агитировать за Джорджа Робертсона. Кажется, объяснить Гордоновы поведение и характер влиянием родителей не пытался только ленивый, однако доводы Робина меня убедили. Родители Гордона были очень строги, и Гордон попросту не имел сил признаться в дурном или ошибочном поступке. Иными словами, избегал всякой ответственности. Будучи же обвиненным, отрицал свою причастность и переводил стрелки. Эти факторы отрицательно влияли на его способность принимать решения.

Дэвид Беннет, бывший консультант Маккинси, которого мы в 2005 году назначили главой Стратегического аппарата, признавался: придя работать в Номер 10, он нашел многие вещи далеко не такими страшными, как их малевала пресса, но поведение Гордона и его отношения с Тони оказались крайне неприятным сюрпризом. Дэвид Беннет не мог взять в толк, почему мы никогда не афишировали этих, мягко говоря, сложностей. Теперь и я склонен считать это замалчивание ошибкой, однако тогда постоянно казалось, что подходящий момент все никак не настает. Мы вели своего рода асимметричную войну. Гордон производил впечатление человека, готового спалить крепость дотла, если таково условие ее взятия. Мы не могли отвечать тем же, ибо несли ответственность за правительство как за единый организм. Если бы Тони затеял ответную атаку на своего канцлера, он бы неминуемо уничтожил лейбористское правительство целиком, а не одного только Гордона. Поэтому нам постоянно приходилось сдерживаться. В 2004 году Эд Болле опубликовал доклад об учреждении больниц, явившийся прямой атакой на стратегию правительства и сочтенный вызовом суррогатному лидерству. Алан Милбурн буквально вскипел, порывался ответить тем же. Насилу мы его остановили. Вообще борьбу приходилось вести, задействуя лишь половину возможностей.

Конечно, нас тоже было в чем обвинить. Война предполагает участие как минимум двух сторон; я уверен, что помощники и сторонники Тони позволяли себе выказывать раздражение при контактах с прессой; наверно, у чувствительного к таким вещам Гордона складывалось впечатление, будто он постоянно находится под огнем. Без сомнения, в душе каждый из нас считал его врагом. Помню, на богослужении в память жертв 11 сентября, в соборе Святого Павла, сидевший рядом со мной Алистер Кэмпбелл толкнул меня локтем в бок: дескать, гляньте вон на тех, что на два ряда впереди нас. То были Гордон, Иан Дункан Смит и Уильям Хейг. «Вот они, лидеры оппозиции», — шепнул Алистер мне на ухо.

Гордон нередко вел себя так, будто и правда был в оппозиции. Например, на совещаниях по стратегии выдвигал обвинения в адрес правительства. Что характерно, собственных идей у Гордона никогда не обнаруживалось. Он раскритиковал введенный Тони «гонорар за наставничество» для университетов, но на вопрос Тони, каково альтернативное предложение, ответил, что имеет «план». От его имени Эд Болле разработал «налог на выпускников»[102], который они с Гордоном, впрочем, так и не решились ввести — очень уж непопулярным он бы получился. Поэтому Гордон и Эд Болле в дальнейшем просто выступали «против», не утруждаясь альтернативными предложениями. Когда секретарь Кабинета Эндрю Тёрнбулл анонсировал закон о пенсиях госчиновникам (непопулярный среди госчиновников, которые считали его ущемлением своих интересов, и не более популярный среди комментаторов, которые считали его несправедливым в смысле принципов соцобеспечения), Гордон публично выступил против. Зато отмолчался в ответ на вопрос, не намерен ли он, Гордон, этот закон «завернуть».

Ничего не стоило заставить Гордона думать, будто его водят за нос. Однажды Пирс Морган, редактор «Миррор», сразу после интервью с Тони наткнулся на Гордона в холле Номера 10. В шутку он сказал Гордону, что Тони переплюнул его, поддержав открытую редакцией «Миррор» кампанию по учреждению особой медали в память принцессы Дианы. Не помня себя, Гордон бросился в «логово». Понадобилось добрых полчаса, чтобы убедить его: это был розыгрыш, мы не собираемся плясать под дудку «Миррор».

Гордон не выносил совещаний в офисе Тони в Номере 10; не нравилась ему также квартира 11, ибо по пути туда он мог столкнуться с Шери Блэр. Поэтому Тони часто сам ходил к нему в Канцлерский кабинет Номера 11. Там Гордону было комфортнее. Периодически Гордон отказывался присутствовать на совещаниях — исключительно с целью покачать права. Однажды он заявил, что не пойдет на запланированное совещание, поскольку дает интервью для телевидения. Тони позвонил ему в разгар совещания и по характерному пыхтенью и другим звукам в трубке понял, что Гордон наматывает мили на велосипеде. К 2003 году терпение Тони иссякло. Гордон в очередной раз отказался приехать из Шотландии на запланированное совещание, касающееся евро и других важных вопросов; Тони отправил ему предупреждение: если Парламент не поддержит голосованием полуавтономные («фондовые») больницы (раскритикованные браунитами), он Гордона уволит. Гордон напрягся. И с тех пор исправно ходил на совещания. А полуавтономные больницы, кстати, Парламент поддержал.

Тони постоянно предпринимал попытки умаслить Гордона. Регулярно встречался с ним, причем наедине, не так, как с большинством министров. По выходным часами говорил с Гордоном по телефону. Я иногда прослушивал эти разговоры. По неведомым мне техническим причинам во время такого разговора нельзя просто повесить трубку, иначе оба аппарата будут отвратительно гудеть. В апреле 2003 года, после целого часа выяснения отношений между Тони и Гордоном, я не выдержал, нажал на аппарате кнопку «беззвучно» и продолжил прогулку; в нагрудном кармане надрывались два голоса. Моя Сара как-то застала фрагмент типичного воскресного вечернего разговора; тон поверг ее в шок. Гордон, возмущалась она потом, визжал, как девушка, которой изменил бойфренд, пускал в ход шантаж и даже слезы. В другой раз Тони позвонил мне в воскресенье вечером и сообщил, что наконец-то повесил трубку — беседовал с Гордоном три часа. На мой вопрос, о чем можно говорить три часа, Тони ответил другим вопросом: «Джонатан, вы когда-нибудь были влюблены?» «Был, только не в мужчину», — сказал я.

По словам Тони, Гордон время от времени заходил к нему «со смиренным видом». Я не верил в способность Гордона к смирению; впрочем, периоды перемирия лишь подчеркивали перманентность окопной войны. Самый серьезный порыв Гордона возобновить дружбу с Тони датируется 1999 годом, когда Питер Мендельсон и Джеффри Робинсон ушли в отставку. И выражался этот порыв в том, что Гордон, явившись назавтра, назвал по имени дневную секретаршу Тони — Кейт Гарви и сказал ей «Привет». За сим неслыханным проявлением сердечности последовала встреча двух команд; на стороне Гордона выступали Эд Болле, Эд Милибанд и Сью Най. В результате был объявлен мир. Своему дневнику я доверил сомнения относительно истинности этого мира; увы — как в воду глядел. За 2006 год, отмеченный добрыми отношениями с Тони, нашими усилиями Гордон перестал противиться реформе образования. «Полагаю, Тони, после образования тебе захочется, чтобы я поддержал и реформу здравоохранения?» — с тоской полувопросил, полуконстатировал Гордон. Тони ответил утвердительно. Он предложил Гордону вожделенную должность главы Комитета по конституционным делам (вместо Джона Прескотта), лишь бы часть бюджетного плана, касающаяся пенсий, выглядела так, как хотел Тони.

Проблема на самом деле коренилась в другом, а именно: Гордон претендовал на полное внимание Тони к своей особе, на все, без остатка, время Тони — как в первые годы в оппозиции. Понятно, что, будучи премьером, Тони физически не мог уделять Гордону столько внимания. Делегировав снижение процентной ставки Банку Англии, наш Канцлер серьезно озадачивался лишь дважды в год — весной представлял бюджетный план, а осенью — предбюджетный отчет. В остальное время он вместе со своей командой мог плести интриги, ни на что не отвлекаясь. У премьер-министра расписание совсем другое.

Многие Гордоновы выпады, как прямые, так и через третьих лиц, своим тоном выдавали происхождение из левого крыла и имели цель увеличить популярность Гордона в партии и среди профсоюзов. В 2000 году нам потребовалось принять непростое решение о дислокации синхротрона. Проект был серьезный, предполагал, наряду с пользой для науки, создание новых рабочих мест. Эксперты советовали соорудить синхротрон неподалеку от Оке-, форда; фонд «Веллком Траст», соучредитель проекта, дал понять, что именно это место наиболее предпочтительно. Как вариант рассматривался Северо-Запад Англии; ряд лейбористов-заднескамеечников — представителей Северо-Западного региона в Парламенте — устроили кампанию в пользу этого решения. Страсти между Севером и Югом накалились до такой степени, что один «кнут» — представитель Северо-Запада — даже пригрозил отставкой. После затяжных боев мы все же послушались экспертов и разместили синхротрон в Оксфорде. Гордон же сделал свое несогласие с Тони и предпочтение Северо-Запада достоянием парламентских лейбористов.

Для противостояния Тони он сколотил команду приспешников из заднескамеечников-лейбористов — причем сколотил вокруг министров, которых мы отстранили от работы в Правительстве, например Ника Брауна и Джорджа Мади. Гордону даже удалось в конце концов сделать одного из них, Тони Ллойда, председателем Парламентской лейбористской партии. Способ он применил не слишком благородный — сперва вроде принял Джоан Радцок, а затем бросил ее. Эта группа браунитов, заседая в Палате общин, ставила палки в колеса Тони, который пытался реформировать сферу социального обеспечения; в частности, брауниты выступали против полуавтономных больниц, налога на наставничество и реформы образования.

Гордон допустил стратегическую ошибку — стал позиционировать себя противником реформы сферы соцобеспечения, особенно же — школьной реформы; зато премьерской крови попил достаточно. В ходе одной нехарактерно откровенной дискуссии Гордон заявил Тони, что не понимает, зачем менять что бы то ни было в государственных школах. Он, дескать, сам посещал государственную школу — и не жалуется. Тони надавил на него, и Гордон с неохотой признался — его школа была особая, он учился по экспериментальной программе, т.е., по сути, посещал шотландскую разновидность грамматической школы.

Гордон всегда пытался усидеть на двух стульях. В СМИ правого направления он представал противником вступления Британии в Евросоюз; в СМИ левого направления горячо высказывался о необходимости искоренения бедности. Он обхаживал «Гардиан», особенно — корреспондентов Полли Тойнби и Джеки Эшли; заверял их, что, если Тони уйдет с поста, лейбористское правительство займется внедрением левых стратегий и аннулирует все компромиссы новых лейбористов. В оппозиции Гордон подавал себя сторонником Евросоюза; попав в правительство, заделался евроскептиком в надежде на поддержку Руперта Мёрдока и газеты «Сан» и начал кампанию по внедрению моральных ценностей среднего класса, милых сердцу Пола Дакра, редактора «Дейли мейл».

Однако бесконечно сидеть на двух стульях не получится — рано или поздно свалишься. Макиавелли рассказывает о том, как Аппий, лидер децемвирата, ввел в заблуждение римский плебс, пустив слух о своем низком происхождении, но, придя к власти, столь быстро изменил стиль поведения, «что ни у кого не нашлось причин не признать коварство его ума»[103]. Лидеру Макиавелли советует менять поведение на соответствующих этапах правления, «прежде чем такое изменение лишит его сторонников... иначе лидер останется без друзей — и будет свергнут»[104]. В оппозиции, где Гордон фактически пребывал с 1997 по 2007 год, еще можно было дурачить обе стороны. Но, став премьером, Гордон очень быстро обнаружил, что не находит поддержки ни у левых, ни у правых. Он проявил бы куда большее благоразумие, если бы отдал предпочтение либо левым, либо правым — тогда бы его поддерживало по крайней мере одно крыло.

С самого начала истинным камнем преткновения между Тони и Гордоном был не налог на наставничество и не «городские академии», а требование Гордона к Тони — назвать дату ухода с премьерского поста. С выборов 2001 года Гордон регулярно пытался «подвинуть» Тони к отставке. На одном собрании он заявил, что примет евро, если Тони уйдет с поста лидера; на другом — что на тех же условиях выделит средства на реформу социальной сферы. Тони пытался задобрить Гордона: мол, если Гордон перестанет воспринимать все его начинания в штыки, он, Тони, пожалуй, и не будет претендовать на третий премьерский срок. Гордон не внял. Он возлагал большие надежды на первую после летнего перерыва встречу с Тони (сентябрь 2001-го); был уверен, что Тони наконец назовет вожделенную дату. Сияющий, Гордон явился к нам в офис — а через час вышел мрачнее тучи. Он требовал от Тони отставки, Тони отказался наотрез. Гордон в своей обычной манере (на повышенных тонах) назвал их дело «вопросом чести»; дескать, за Тони «должок». Несколько оклемавшись после этого выпада, Тони рассказывал: когда Гордон вскочил и навис над столом, он, Тони, всерьез испугался за свою жизнь. Секретарю Кабинета министров, Ричарду Уилсону, Тони заметил: канцлеры не вечны.

Военные действия велись безо всякого учета внешних обстоятельств. Вскоре после трагедии 11 сентября Тони позвонил Гордону — хотел спросить совета. Гордон же воспользовался звонком как возможностью в очередной раз потребовать даты отставки. Тони в сердцах бросил трубку. В тот период я лишь один раз наблюдал приподнятое настроение Гордона — оно было связано с информацией об угрозе жизни Тони от рук террористов, каковую информацию добыл военный кабинет. В 2001 году Тони признался: стратегия Гордона состояла в том, чтобы измотать его, сделать его жизнь несносной и вынудить к отставке; не на таковского напал.

Мы надеялись, что из отпуска по уходу за ребенком Гордон вернется с ощущением необходимости думать о будущем (принимая во внимание его личное горе[105]); надежды не оправдались. Гордон потребовал места в Национальном исполнительном комитете[106] и принял на себя обязанности Тони относительно Евросоюза. В ноябре того же года Гордон явился к Тони с вопросом: «Зачем ты все это затеял?» Тони хотел удалиться по причине «перехода конфликта из категории стратегических в категорию личных»; бросил Гордону: «Ты в правительстве не один». В марте 2004 года Гордон грозил устроить в правительстве раскол, если Тони не согласится освободить премьерское кресло сразу после очередных выборов. Тони его угрозы мало праздновал.

В отношениях между Тони и Гордоном вызывает интерес следующее обстоятельство: газетные репортажи об обострении борьбы неизменно отличались асинхронностью истинному ходу дела. Всякий раз, когда СМИ спохватывались и бросались печатать статьи о «военных действиях», таковые уже бывали временно прекращены и двое соперников трудились в тандеме. Зато в периоды, когда пресса сообщала о гармонии между премьером и канцлером, я вздрагивал от криков, что просачивались под дверь «логова». Через несколько минут оттуда вылетал разъяренный Гордон и, подобно ракете, проносился мимо моего стола.

Гордон вбил себе в голову, что его сделка с Тони состоялась в ноябре 2003 года, за ужином у Джона Прескотта. Он ожидал ухода Тони в 2004 году. Тщательно готовился. Выбрал людей в команду переходного периода, в том числе — нового главу Номера 10, и начал оскорбительную для тогдашних сотрудников Тони кампанию по их прельщению новым режимом. Приспешники Гордона вели индивидуальные атаки на людей Тони; утверждали, что Гордон хочет проводить с ними больше времени. Вдобавок Гордон принялся вникать в тонкости внешней политики. Впрочем, продолжалось это недолго. Война возобновилась в 2004 году, когда на горизонте замаячили выборы. В декабре Гордон потерял самоконтроль и обозвал Тони лжецом, мошенником и плутом. «Тот, кто не хозяин своему слову, не имеет права называться христианином», — заявил Гордон. Тони выгнал его из кабинета. Мне он признавался, что подумывал об отставке и возбуждении кампании против лидерства Гордона в партии, правда, лишь среди лейбористов — членов Парламента, а не среди всей коллегии выборщиков, включающей профсоюзы и рядовых членов партии лейбористов. Я сказал, что идея никуда не годится — уж очень смахивает на шоковую отставку Джона Мэйджора, также имевшую цель осадить «негодяев» и ни к чему не приведшую[107].

Тем не менее репортажи о противостоянии Тони и Гордона вносили в Кабинет определенную смуту. В январе 2005 года Джек Стро призвал обе стороны прекратить распри. Наша проблема заключалась в том, что лейбористы были склонны считать Тони и Гордона равно виновными в междоусобице; говорили, что они друг друга стоят. Ваш покорный слуга, наблюдатель далеко не беспристрастный, считал войну односторонней. Алистер Кэмпбелл и Филип Гоулд опасались, как бы разногласия не спровоцировали наш провал на выборах 2005 года. Под давлением Кабинета Гордон сделал шаг от роковой черты. В марте 2005-го он вышел из «логова», глотая слезы, — было объявлено перемирие. Гордон сообщил СМИ, что Тони будет участвовать в выборах и что его, Гордона, бюджетный план спас положение. Питер Мандельсон позднее обвинял Тони в «продаже права первородства, каковую продажу спровоцировала кратковременная паника Алистера и Филипа». Впрочем, другие варианты поведения измыслить трудно. Период перемирия, растянувшийся с марта по апрель, был для нас очень сложным; рекламному ролику для предвыборной кампании лейбористов, снятому Энтони Мингеллой, мы дали свое название — «Любовная история II», ибо ролик показывал трогательное сотрудничество Тони и Гордона. Подготавливая манифест для пресс-конференции (апрель 2005-го), Гордон пытался вынудить Тони к публичному обещанию передать ему власть после выборов. Со своей стороны Гордон соглашался на обещание не возражать против действий Тони. Предложение было отклонено.

В дневнике я записал, что медовый месяц закончился через двенадцать часов после дня выборов. Буквально назавтра Гордон снова приступил к Тони с датой ухода. А неделю спустя сказал ему: «Значит, ты таки остаешься на четвертый срок». Тони рассмеялся. Гордон постоянно возвращался к теме и в конце июня заявил Тони следующее: «В прошлом году ты меня кинул, когда от нашей сделки открестился. Ты обязан назначить дату». В октябре Гордон снова напомнил Тони, что за ним «должок», и потребовал пресловутой даты, однако добавил: даже если Тони эту дату и назначит, у него, у Гордона, все равно доверия к нему нет. Через несколько недель все повторилось — появление Гордона и требование назвать дату. Тони сказал, что подумывает об уходе в конце 2007-го, чем поверг Гордона в шок. Взбешенный Гордон пригрозил «слить подробности». Правда, ничего не ответил на вопрос, какие именно подробности. Тони предложил вместе поужинать и обсудить, что делать с новым лидером консерваторов, Дэвидом Кэмероном. «Ты же сам за ним стоишь», — буркнул Гордон. И ужинать с Тони отказался. В прессе стали появляться статьи о том, как Гордон пристает к премьеру с датой ухода; Гордон публично заявил, что никаких дат не требовал. И в следующий свой визит захотел «ясности». Тони спросил, не подразумевает ли Гордон под «ясностью» все ту же дату. Гордон ответил отрицательно. В ноябре 2005 года Тони снова стал подумывать об отставке и кампании против лидерства Гордона — и снова мы убедили его воздержаться от подобных действий.

Вплоть до 2006 года, до согласия Тони освободить премьерское кресло, вопрос «когда» задавал тон его отношениям с Гордоном. Давление было слишком сильно, поддержка в партии пугала нестабильностью. Мне Тони признавался: он не хочет оставаться, раз его лидерство стало нежелательно.

Тони любил рассуждать об истинных мотивах Гордона: действительно он хочет занять самый высокий пост или на подсознательном уровне испытывает наслаждение, пестуя свои обиды и получая пинки в самый последний момент? Тони отмечал, что Гордон в прошлом регулярно отказывался от шанса стать лидером; возможно, прикидывал Тони, Гордон знал про себя, что не создан для лидерства. Пожалуй, подсознание не обманывало Гордона — достаточно вспомнить о его жалком премьерстве. Иногда он напоминал мне пса, который пытается догнать самолет; что стал бы пес делать с самолетом, если бы погоня увенчалась успехом? Вероятно, Гордон и впрямь репутацию жертвы предпочитал ответственности, которую налагает премьерство.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что Тони следовало сразу выгнать Гордона. Вспомним Макиавелли: «Человека, в чем-либо обойденного и обиженного, нельзя назначать на государственную должность»[108]. В первые годы пребывания лейбористов у власти Гордон достаточно часто угрожал отставкой; можно было без труда поймать его на слове, но Тони ни одним таким шансом не воспользовался. В декабре 1998 года, когда Тони потребовал увольнения Чарли Вилана (пресс-секретаря Гордона), Гордон, обливаясь слезами, пригрозил собственной отставкой. В 1999 году дело было посерьезнее — Гордон пустил слух о своем желании возглавить Международный валютный фонд. А в 2004 году Тони рассказал мне, как предлагал Гордону председательство во Всемирном Банке; с другой стороны, непонятно, как бы мы выбили эту должность, если во Всемирном Банке традиционно председательствуют американцы.

Впервые об увольнении Гордона Тони заговорил в апреле 2001 года, еще до выборов. Схема была уже готова. В понедельник, после очередного воскресного скандала, Тони намеревался попросить меня пригласить Гордона в пятницу на решающий поединок. Если Гордон откажется сотрудничать — он просто вылетит. Мы стали прикидывать, кого назначить канцлером вместо Гордона. В ноябре 2001 года эта должность досталась бы Чарли Кларку; в январе 2003-го — Джеку Стро; в ноябре 2003-го — Джону Рейду. Последний едва ее не получил. В июле 2003 года, после особо крупной ссоры с Гордоном, Тони сказал, что снова хочет обрести политическую мощь, а значит, в ноябре «решит проблему по имени Гордон». Ибо пока Гордон торчит в Казначействе, толку от премьер-министра Тони Блэра не будет. Тони затеял мини-перестановку до летних каникул, с тем чтобы ближе к концу года устроить перестановку более серьезную и назначить Гордона секретарем по внешней политике. Если Гордон откажется, его уволят, причем сочувствие товарищей по партии ему в этом случае не светит. Гордона эти планы взбесили; в Казначействе он заявил, что уйдет в отставку, не дожидаясь предложения новой должности. Однако обе перспективы — отставки и увольнения — серьезно его напугали, и он сдался. Увы: в октябре 2003-го произошла утечка информации, сделавшая невозможным претворение в жизнь замечательного плана Тони. В тот самый день, когда о перестановке напечатали в газетах, Гордон явился к Тони в кабинет и с ухмылкой вопросил: «Ну что, больше не видишь смысла меня перемещать?»

Имеются объективные причины бездействия Тони в отношении Гордона. С одной стороны, устраиваемые Гордоном скандалы были несносны; с другой стороны, по мнению Тони, на Гордоне весь Кабинет держался. Можно ли разбрасываться такими талантливыми политиками? Опять же если вытеснить Гордона в задний ряд, вокруг него немедленно сгруппируются оппозиционеры из числа «старых лейбористов», и целью этой группировки будет смещение Тони. Уж лучше пускай Гордон будет «в шатре», под присмотром. Вдобавок для удаления Гордона нужны веские причины, иначе оно будет выглядеть как зависть со стороны Тони; а поскольку мы всегда замалчивали Гордонову скандальность, люди нас просто не поймут. Я окрестил проблему «Гордоновым узлом»; разрубить сей узел нам так и не удалось.

Отчасти потому, что привязанность Гордона к Тони исчислялась не одним годом, поменять стиль отношений почти не представлялось возможным. Тони, впрочем, понимал, что упустил момент. В июле 2005 года он с мрачной миной спросил меня: «Как по-вашему, Джонатан, — надо было с этим человеком давно разобраться? Я здорово ошибся, да?» Конечно, он ошибся.

Джон Прескотт постоянно пытался помирить Тони с Гордоном — а сам наслаждался властью, проистекавшей из их конфликта. В глазах Тони объединение Джона с лидером-Гордоном поставило бы на его, Тони, стремлениях жирный черный крест. Гордон явно придерживался того же мнения, о чем говорили его отчаянные усилия завоевать поддержку Джона. Гордон посещал все парламентские опросные сессии, на которых Джон Прескотт выступал от лица Тони — хотя нередко игнорировал таковые, если Тони сам отвечал на парламентские запросы. В 2004 году Гордон выделил деньги Министерству Джона, хотя всем остальным министерствам бюджет урезал. В 2005-м обещал Джону должность заместителя премьер-министра, когда сам займет премьерское кресло (по его расчетам, после очередных выборов). Наживка, даром что ничего общего не имела с реальностью, оказалась очень аппетитная. Вдобавок Джона ужасала перспектива отставки. В своей служебной квартире он дал ряд обедов «в знак перемирия»; даже порывался устроить обед в Дорнивуде[109] (надо сказать, что Гордон отказался обосноваться в этой загородной резиденции, положенной ему по должности); увы — обеды не способствовали продлению ни одного из перемирий.

В марте 2005-го Джон сообщил мне, что сделка между Тони и Гордоном была заключена у него дома, за обедом, в ноябре 2003-го. Гордон, уж можно не сомневаться, до всеобщего сведения довел информацию о другой сделке, имевшей место еще в их с Тони бытность в оппозиции. Даже Джим Каллаган в мае 2002 говорил Тони: дескать, и ему Гордон поведал о пресловутом обещании; дескать, по его, Джима, мнению, Тони должен обещание сдержать. Тони выдал свою версию событий. Ни о какой сделке не может идти речи, поскольку Гордон свои обязательства не выполнил. С самого 1994 года, когда Тони вступил в борьбу за лидерство в партии, он пытался умаслить Гордона, предлагал ему позднее стать его преемником, говорил о большой роли в правительстве, которую они с Гордоном сыграли бы, если бы действовали сообща. В ноябре 2003 года Тони, что называется, обложили со всех сторон. Еще в первых числах, в квартире на Даунинг-стрит, за стаканчиком подкрепляющего, он признался мне, что чувствует себя будто в осаде — гут и Гордон, и Майкл Говард, и СМИ, и ситуация с Ираком. Явно именно это состояние заставило Тони дать Гордону понять: после выборов он, пожалуй, откажется от лидерства в партии. Однако Гордон и слышать не хотел об этом quid pro quo[110] подразумевавшем поддержку реформ с его, Гордона, стороны. Поскольку Гордон с самого начала не выполнял своих «обязательств по договору», нечего и удивляться, что Тони не передал ему лидерства. К июню 2004 года Тони убедился: Гордон не имеет (и никогда не имел) намерения поддерживать его реформы. Стало быть, и власти он не получит, по крайней мере из рук Тони. Раз не выполняешь условий сделки, не рассчитывай на их выполнение второй стороной; особенно если вытянул обещание силой. Кстати, именно эту мысль Макиавелли повторяет на все лады, чтобы правители лучше затвердили урок: «Ни государь, ни республика не станут соблюдать условий сделок, заключенных под давлением»; «вселяют уверенность лишь те договоры о мире, в которых проявилась воля к миру с обеих сторон»; «обещания, вынужденные силою, не выполняются».

Впрочем, как бы то ни было, имела ли место пресловутая сделка или не имела, а Тони в конце концов передал лидерство Гордону. Увы, Гордон, добиваясь этого лидерства, допустил ряд ошибок, которые задали тон его пребыванию у власти. Скажу больше: по этим ошибкам сразу можно было сделать вывод, что премьерство Гордона будет провальным. Первую ошибку я еще в 2004 году окрестил «стратегией царя Ирода»; заключается сия стратегия в том, чтобы пресечь соперничество уже в зародыше. Как ни странно, Гордон даже Кена Ливингстона[111] рассматривал как соперника. В 1999 году Гордон заявил Тони: не отпирайся, мне известно, что Ливингстон у тебя служит противовесом мне. В 2001-м Гордон буквально взбеленился, узнав, что Тони тайно встречался с американцем Бобом Кили, специалистом по общественному транспорту (Ливингстон пригласил Кили для оптимизации работы лондонского метро)[112]. Протокол встречи, который вел один из госчиновников Номера 10, попал в руки Эду Боллсу. Одной мысли, что Тони говорил с Кеном Ливингстоном, Гордону было достаточно, чтобы подбить Ника Брауна на выпад против Тони в Кабинете. После заседания в Кабинете Тони сказал Гордону: будешь продолжать в том же духе — вылетишь; Гордон пропустил угрозу мимо ушей.

С Аланом Милбурном и Стивом Байерсом, как с потенциальными претендентами на корону, Гордон еще хуже обходился. Оба подвергались с его стороны настоящему артобстрелу; министерства, ими возглавляемые, Гордон держал на голодном пайке. В 2005 году он потребовал отстранить Алана Милбурна от деятельности координатора выборов, а на его место поставить Дугласа Александера — тогда, дескать, так уж и быть, соглашусь участвовать в кампании. В 2006 году, в течение всего периода перемирия, Гордон изводил Тони требованиями не давать ходу Алану и Стиву Байерсу. Когда в 2002 году Тони сделал Чарльза Кларка председателем партии, Гордона чуть удар не хватил. Крайне не понравилось ему и продвижение Дэвида Милибанда, Джеймса Пурнелла и Пата Макфаддена, произошедшее в 2006 году; Гордон вполне справедливо распознал в этих троих представителей нового поколения блэритов — потенциальных претендентов на премьерский пост. Что касается Джона Рейда, его Гордон боялся по-настоящему. В результате постепенной «амортизации» внутри Кабинета Джон Рейд «продвинулся» за столом заседаний и помещался теперь рядом с Гордоном; ваш покорный слуга с наслаждением наблюдал недовольные гримасы, искажавшие Гордоново лицо всякий раз, когда Джон толкал речь. Джон, заметив очередную гримасу, мне подмигивал: дескать, глядите, как человек мучается. Со стороны Гордона столь беспощадное выживание потенциальных соперников было, конечно, ошибкой. У него не осталось в Кабинете ни друзей, ни сторонников. Гордона на дух не выносили и не упускали случая насолить ему.

Одной из причин слабости Гордона как премьера был тот факт, что его на этот пост не избрали. В поддержку Гордона выступала бы законность избрания, если бы он принял вызов и выиграл идейный спор внутри партии. Увы, Гордон полагал, что, если людям будет дозволено голосовать, они проголосуют против него; поэтому-то он и предпринимал все меры для удушения конкуренции в зародыше. Его курс я назвал «стратегией неотвратимости». Для подрыва репутации своих врагов — членов Кабинета — Гордон задействовал матерых политтехнологов Чарли Вилана, Дэмьена Макбрайда и Эда Воллса. Эти трое весь Кабинет держали в страхе. Гордон жаждал внушить своим коллегам: он — дофин, все права на корону принадлежат ему. Чарли Фальконер справедливо заметил: «Девяносто пять процентов членов Кабинета не сомневались, что следующим премьером станет Гордон Браун; из них девяносто пять процентов были против его кандидатуры». Даже Дуглас Александер, один из сторонников Гордона, в октябре 2006-го обронил: дескать, бороться-то за лидерство Гордон борется, а вот на выборах ему не победить, пока линию поведения не изменит.

Позиция Гордона вообще отличалась парадоксальностью. Он дистанцировался от Тони и их прежних отношений, но это как раз объяснимо. В конце концов, за десять лет премьер всем поднадоел, хотелось увидеть новое лицо и новый курс действий. Однако Гордон почему-то выставил на всеобщее обозрение собственные слабости и недостатки. Он, например, стал позиционировать себя дальновидным стратегом, в то время как все знали: Гордон — блестящий тактик в политике и по натуре задира, но разработка долгосрочных стратегий — не его конек. Гордон называл себя противником пиара, а сам нанял коварнейших пиарщиков, каких когда-либо знала британская политика. Гордон говорил, что он выше политики — и немало предпринял для создания весьма слабого «правительства всех талантов»[113]; в то же время у него была репутация яростного защитника интересов своей партии, не приемлющего даже самых разумных предложений представителей других партий. Гордон обещал сократить — а на деле увеличил — количество политических назначенцев в Номере 10. Итак, Гордон выставлял свои недостатки на всеобщее обозрение; стоит ли удивляться, что они жестоко аукнулись ему во время премьерства? Слишком долго Гордон называл черное белым, а белое — черным, а поскольку это сходило ему с рук, он возомнил, будто и слабости Гордона исчезнут по Гордонову хотенью.

Гордон никогда не задумывался, а что, собственно, он станет делать с властью; в этом — его самая серьезная и самая нелепая ошибка. Внутрипартийные выборы по крайней мере обозначили бы для него причину желания стать премьером и помогли бы определиться с программой. Странная ситуация: человек с младых ногтей жаждет некой должности, однако не снисходит до определения вещей, которые хочет изменить. В 2005 году Гордон сказал Тони, что план у него имеется, однако до ухода Тони он этот план не раскроет. По заявлению, которое в 2005 году Дуглас Александер сделал корреспонденту «Гардиан» Полли Тойнби, Гордон «кипит планами», однако, будучи спрошенным о конкретных предложениях, он вымучил лишь изъятие из школ автоматов по продаже газировки. На самом деле у Гордона был всего один план — сместить Тони. Еще в 2003 году Тони сказал что-то вроде: «Попомните мое слово, Джонатан, — наш Гордон станет «крайне осторожным» премьером; его деяния сведутся к дополнительным налоговым скидкам». Тони оказался абсолютно прав. Консерваторы имели все возможности построить выборную кампанию вокруг Гордона — блокатора реформ. Стань премьером любой другой член лейбористской партии — и в 2010 году никакая выборная кампания консерваторам вовсе бы не светила. Тогда, пожалуй, лейбористы остались бы у власти.

Просматривая свои дневники, я буквально на каждой странице натыкаюсь на упоминания о двух проблемах. Первая — это постоянные попытки уладить ситуацию с Северной Ирландией. Вторая — бесконечные перечисления необоснованных требований или нелепых действий Гордона Брауна. Сейчас трудно понять, почему Тони это терпел — и как у него хватало терпения. Ясно же: надо было сразу гнать Гордона в три шеи или по крайней мере угрожать увольнением в соответствующих выражениях, чтобы не заносился. Впрочем, сомнительно, чтобы Гордон в принципе мог не заноситься. Амбиции растравляли ему душу; остановить его было невозможно. Макиавелли справедливо отмечает: «Столь сильно обаяние власти, что жажда ее целиком охватывает человеческое сердце, и оно уж не оставляет амбицию, сколь бы высоко человек ни поднялся».

Пожалуй, без дофинов лидерам легче бы жилось. Без сомнения, принцы Уэльские веками были для британских монархов как бельмо на глазу. Конечно, отсутствие явного преемника не спасло Маргарет Тэтчер в 1990 году. Однако если лидер не желает становиться жертвой шантажа, ему следует иметь нескольких потенциальных преемников, на выбор, и поощрять их к соперничеству. Лидер должен быть уверен, что ни у одного из его коллег влиятельность не выйдет за известные пределы, и пресекать такую напасть в зародыше, пока цена ее не стала слишком высока. Макиавелли советует справляться с подобными ситуациями на ранних стадиях, ибо самое главное для государя — «вести себя с подданными так, чтобы никакое событие — ни дурное, ни хорошее — не заставляло его изменить своего обращения с ними, так как, случись тяжелое время, зло делать поздно, а добро бесполезно, ибо его сочтут вынужденным и не воздадут за него благодарностью»[114].

Потенциальным же преемникам полезно заранее подумать о том, что они станут делать, получив власть. Им не следует бояться соперничества на выборах — напротив, нужно рассматривать выборы как шанс поднять ту или иную проблему и получить право делать то, что они затеяли. Можно при желании дистанцироваться от своих предшественников, однако нельзя чернить их, нельзя вызывать их недовольство — иначе предшественники прочно засядут в Палате общин и станут, подобно Теду Хиту, плести интриги, каковое плетение существенно осложнит жизнь новоиспеченному правителю.

Тони всегда выигрывал в политических битвах. Гордону не удавалось остановить замыслы Тони — он только замедлял и усложнял процесс, и в итоге Тони не смог пожать плоды своих реформ, пока лейбористы оставались у власти. В целом период премьерства Тони отмечен прискорбной потерей времени и напрасной тратой усилий. Гордона называли «мягким левым» старой закалки; более левым, чем Тони, «настроенный» на представителей «Средней Британии», колеблющихся и потому способных создать перевес; называли справедливо. Но бунтовал Гордон не по причине идейных разногласий. Он поставил себе единственный вопрос: «Кому править?»; вопрос, который красной нитью проходит через все написанное Макиавелли.

Нашему вниманию Макиавелли представляет многих правителей, «приобретших власть злодеяниями»; один из них — сицилиец Агафокл. Пороки в этом человеке сочетались с «силой духа и телесной доблестью»[115]; власть он получил не по счастливой случайности, а в результате собственных стараний. Причем в процессе практиковал «убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокость и нечестивость, а всем этим можно стяжать власть, но не славу»[116]. Таким образом, «памятуя его жестокость и бесчеловечность и все совершенные им преступления, мы не можем приравнять его к величайшим людям»[117].

Гордон в конце концов добился своего. Он стал лидером, но его дурные поступки ему аукнулись, причем довольно громко. Говоря словами Макиавелли, «силою легко заполучить титул, однако титул еще не дает силы». Что касается Тони, Гордоново поведение лишь усложнило ему управление страной и отравило пребывание на посту премьер-министра.

Глава шестая. «Что лучше: внушать любовь или страх»

Политика и Парламент

Макиавелли ставит вопрос: что лучше — чтобы государя любили или чтобы его боялись? И отвечает так: «Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх»[118].

Идущие в политику по преимуществу жаждут народной любви, ибо любовь — надежный путь к лидерству. Майкл Фут и Нил Киннок были любимы лейбористами куда сильнее Тони Блэра (даже в его лучшие дни). Брюс Грокотг, личный парламентский секретарь Тони, член команды Киннока, неоднократно описывал чувство тошноты, постигавшее его и остальных лейбористов — членов Парламента всякий раз, когда госпожа Тэтчер осаживала Нила Киннока во время парламентских запросов в Палате общин[119], а продолжалось это неделю за неделей. Все сочувствовали Нилу, если он попадал в переплет, но особым уважением он не пользовался. Маргарет Тэтчер, напротив, не пользовалась особой любовью, зато ее уважали, причем как в своей партии, так и в стране.

Когда Тони стал лидером лейбористов, консерваторы и СМИ прицепили ему кличку «Бэмби», то есть беззащитный легковес, которого неминуемо затопчут. Остается только удивляться, сколь быстро Тони в глазах критиков из «Бэмби» трансформировался в «Сталина» — диктатора, который сам кого хочешь затопчет. Вывод: лидеру лучше быть «Сталиным», чем «Бэмби», поскольку, как справедливо отмечает Макиавелли, «люди меньше остерегаются обидеть того, кто внушает им любовь, нежели того, кто внушает им страх, ибо любовь поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут пренебречь ради своей выгоды, тогда как страх поддерживается угрозой наказания, которой пренебречь невозможно»[120].

В первые годы у власти Тони имел репутацию политика, ориентирующегося на интересы фокус-групп и жаждущего одной только популярности. Позднее репутация изменилась — о Тони заговорили как о человеке, игнорирующем общественное мнение и уверенном в своей правоте и непогрешимости. В действительности же и в ранние годы, и позже Тони очень пекся об общественном мнении и учитывал результаты референдумов. Макиавелли дает мудрый совет: «Государю надлежит быть в дружбе с народом, иначе в трудное время он будет свергнут»[121].

Кстати, акцент на важности общественного мнения совсем не характерен для писателя XVI века. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли отмечает: «Мудрый человек остережется пренебрегать общественным мнением в частных вопросах, таких как распределение должностей и продвижение по службе; ибо здесь народ, если ему не мешать, ошибок не наделает. Если же и случатся ошибки, будет их мало в сравнении с теми, что бывают, когда должности распределяет узкий круг людей». И добавляет: «Глас народа сравнивают с гласом Божьим не без причины — народ на диво точен в предсказаниях. Точен до такой степени, что мнится, будто волею неведомой силы народу открыто как благо, что на него снизойдет, так и худо, что на него обрушится».

От общественного мнения зависит, как долго продержится премьер-министр в своем кресле. Спад популярности провоцирует нервозность коллег по партии. Высокая популярность гарантирует прочность позиций. Однако над популярностью надо работать. Макиавелли пишет: «...если государь пришел к власти с помощью народа, он должен стараться удержать его дружбу»[122]. Премьер-министрам приходится продолжать кампанию в пользу себя, даже когда они уже правят; совмещать эти два дела порой нелегко.

Опросы общественного мнения — обязательный инструмент в арсенале премьер-министра; однако результаты таких опросов, как и разведданные, требуют аккуратного обращения. Без референдумов современный лидер как без глаз. С другой стороны, референдум подобен скорее старому фотографическому снимку, нежели попытке заглянуть в будущее; управлять страной, опираясь на результаты референдумов, — все равно что вести корабль, стоя лицом к корме. Цифры помогают определить собственную дислокацию в океане, сообщают о приливах и отливах, но, увы, ничего не говорят о том, в каком направлении следует плыть. Порой результаты референдума могут даже привести корабль к скалам или мелям. Когда трехнедельная выборная кампания 1997 года перевалила за половину, результаты показывали наш отрыв от тори всего на один пункт. Тони и всю его команду охватила паника. Через несколько дней стало ясно, что вкралась ошибка; паника пошла на спад, но негативное влияние на кампанию оказать успела. Ситуация повторилась в 2005 году — тогда один референдум показал падение нашего рейтинга на 3%. Снова имела место паника. Вывод: мудрый лидер использует количественные показатели как средство, а не как замену своему политическому чутью.

Опросы общественного мнения разумно дополнять исследованием качественных показателей, какие дают фокус-группы. Впрочем, фокус-группы отличаются субъективностью и подчас имеют тенденцию выражать взгляды своих «дирижеров». Наконец, они могут ставить себе цель польстить лидеру. Например, Гордон для опросов общественного мнения держал специального человека, фокус-группы которого неизменно представляли нашего канцлера в самом выгодном свете. Такие опросы, конечно, способны внушить лидеру уверенность, но заодно и толкают его на неправильный путь. Как и в случае с референдумами, внезапная перемена настроения фокус-группы порой выбивает лидера из колеи, особенно если выборы уже начались. В мае 2001 года, в разгар кампании, фокус-группа явила ужасающие результаты; ситуация повторилась в апреле 2005-го — все десять участников фокус-группы лондонского района Эджвэр отдали предпочтение консерваторам из-за проблем, связанных с иммиграцией. Оба раза Тони впадал в депрессию. Оба раза цифры были далеки от действительности, оба раза мы легко побеждали на выборах. Вывод: не стоит безоговорочно принимать на веру необъяснимые результаты референдумов. Возможно, цифры говорят только о несовершенстве системы, а не о сумасшествии, ни с того ни с сего постигшем народ, который без видимых причин изменил свои взгляды.

В лице Филипа Гоулда мы нашли блестящего советника; Филип отлично изучил как характер Тони, так и настроения электората. Осведомленность Филипа уже сама по себе помогала Тони улавливать суть его советов. Филип обычно звонил Тони по вечерам, получив данные от одной из своих фокус-групп; также он первым мог представить цифры во время количественных голосований. В бытность нашу на Даунинг-стрит Филипу помогали два американских специалиста по опросам общественного мнения, люди очень разные. Один — Стэн Гринберг — выполнял те же функции при Билле Клинтоне в 1992 году. Стэн был повернут на математике; при обработке данных

использовал регрессионный анализ. Регулярно просвещал Тони и его команду; делал это в секретариате, вооружившись кипами таблиц и графиков. В июле 2004 года мы хотели заменить Стэна Марком Пенном, который также был консультантом Клинтона, только начиная с 1994 года. Марк Пенн работал и на Хиллари Клинтон, когда она боролась за пост президента. Замену посоветовал Билл Клинтон, но Филип был вынужден открыть правду Стэну Гринбергу. Новость больно ударила по самолюбию Гринберга; он долго не мог переварить такое пренебрежение со стороны своего прежнего клиента. В итоге Гринберг так и не ушел с должности на Даунинг-стрит; поэтому в выборной кампании 2005 года нам помогали сразу два специалиста по опросам. Оба работали в штабе, зачастую представляли разные результаты одного и того же опроса. Марк и Стэн практиковали совершенно непохожие подходы. Марк делал ставку на вопросы, касающиеся специфических стратегий и целей, и выдавал доводы в пользу определенного курса действий. Напряженность в отношениях между Марком и Стэном усугублялась идеологическими разногласиями. Стэн «клонился влево», советовал в предвыборной кампании упирать на малообеспеченных граждан, для чего заявлять о политике перераспределения национального дохода. Марк, по убеждениям центрист, рекомендовал обещать усиление контроля над эмиссией ценных бумаг.

Мудрые лидеры понимают, что специалист по соцопросам — еще не стратег (даже если и хочет быть таковым). Роль специалистов по соцопросам — собирать и анализировать данные. Разработка политической стратегии требует других навыков; навыки эти труднее определить, но для лидера наличие их обязательно. Разработчики политических стратегий должны сами себя «подавать» на рынке; впрочем, их роль в исходе выборов зачастую сильно раздута. В конце концов, решения принимают политики; политики же, а отнюдь не консультанты, побеждают на выборах. В 2004 году Филип Гоулд напугал Тони заявлением, будто Морис Саатчи намерен возобновить работу на Майкла Говарда, лидера консерваторов, в предвыборной кампании. Саатчи имел репутацию человека, спровоцировавшего поражение лейбористов в 1979 и 1992 годах; от обоих событий остались шрамы, страх перед Морисом Саатчи глубоко запечатлелся в лейбористских душах. Впрочем, лично я беспокоился меньше других, ибо Алистер Макалпин[123], доверенное лицо Маргарет Тэтчер и автор двух книг, вдохновленных трудами Макиавелли, за несколько месяцев до заявления Гоулда сообщил мне, что Саатчи до 1992 года не имел сколько-нибудь серьезного влияния ни на одну кампанию консерваторов. А в кампании 1979 года вообще не был задействован как стратег.

Итак, Тони Блэра консультировал Филип Гоулд; Тони вдобавок слушался советов Питера Мандельсона, Алистера Кэмпбелла и своего внутреннего голоса. Интересный факт о новом лейбористском триумвирате заключается в том, что умения каждого из неординарных его членов были почти прямо противоположны сложившимся о них мнениям. Гордон, например, вовсе не являлся дальновидным стратегом, зато блестяще разрабатывал насущные тактики, причем ловко использовал ежедневные медиабаталии на благо партии. Питер Мандельсон не так поднаторел в пиаре, как в долгосрочных стратегиях; умел перевести наше видение ситуации на язык практических шагов, в результате которых кампании увенчивались успехом. Что касается самого Тони, он как раз имел это видение ситуации, иными словами, знал, куда хочет вести партию и страну. Вдобавок чутье никогда не подводило его на предмет общественного мнения — он понимал, что о партии думают сейчас и что будут думать, допустим, через пять лет.

Главное, что должен уметь лидер, — это создать коалицию поддержки. Лидеры, пытающиеся сваять радужную коалицию, то есть собрать вместе разношерстные мелкие группы без общей платформы (как сделал Эл Гор в 2000 году), обречены на провал. Жизнеспособная коалиция зиждется на общих интересах. Рональд Рейган это понимал — поэтому в 1980 году переманил квалифицированных «синих воротничков», традиционно голосовавших за демократов, присовокупив их к электорату республиканцев[124]. Госпожа Тэтчер поступила аналогичным образом в 1979 году — обнадежила «эссекского человека»[125], среди рекламщиков известного как С1 и С2 — дескать, он ближе к успешным представителям среднего класса (стоящим выше на социальной лестнице), нежели к беднякам ниже уровнем. В частности, Тэтчер выразилась в том смысле, что «эссекский человек» «кормит» такого бедняка. Билл Клинтон и «новые демократы» смекнули, что левым партиям самое время двигаться обратно к центру, делать упор на экономику — если, конечно, они хотят вернуть похищенное Рейганом у коалиции демократов доверие «жителя графства Макомб»[126]. Аналогичным образом Тони понимал: если лейбористы намерены снова одержать победу, им необходимо убедить неуверенных «владельца Мондео»[127] и «вустерскую женщину»[128] в том, что с трудящимися массами у них больше общего, нежели с успешной верхушкой. Однако коалицией надо еще и управлять, иначе развалится. Взявши курс на центр в разгаре выборов, после оных надо руководить из центра. Что касается Тони, он продолжал отстаивать интересы «Средней Британии», поскольку именно эта социальная группа являлась основой избравшей его коалиции.

Популярность успешного лидера в правительстве может пойти по одной из двух поствыборных траекторий. Правительство Маргарет Тэтчер начинало за здравие, затем побывало в канаве непопулярности по причине неприятных электорату реформ, но в конце концов «качели» снова оказались вверху, иными словами, консерваторы одержали победу. Спад популярности изрядно потрепал нервы политикам-тори, однако они выстояли; по крайней мере держались молодцом до 1990 года. В 1997-м победили мы; я тогда подумал, что наша «траектория» будет примерно такой же. Но нет: популярность правительства лейбористов росла весь 1997 год, а в следующие десять лет испытывала лишь небольшой спад. Таким образом, с 1997 по 2007-й мы сползали в непопулярность — медленно, хотя и неумолимо, в отличие от тори, качели популярности которых раскачивались довольно резко. Нам было легче строить поддержку Тони в партии, ибо наша компетентность в данном деле не тестировалась кризисами посреди премьерского срока. В отличие от консерваторов лейбористы не считают, что священное право рулить дано им от рождения, а следовательно, больше склонны паниковать в критические моменты. Поэтому столь важным становится умение лидера сохранять лицо при катастрофических обстоятельствах, а также излучать уверенность, даром что сердце у него может быть в пятках. Выносливость лидеру необходима, хотя воспитать это качество непросто. В разгаре выборной кампании 2001 года Тони обмолвился, что понятия не имеет, зачем ему переизбрание — дескать, его жизнь и так сущий ад. Однако к концу кампании он взял себя в руки и отбарабанил на посту премьера еще целых шесть лет.

У каждого лидера есть выбор — встать на путь объединения или разделения. Тэтчер с самого начала проводила политику «разделяй и властвуй» как в стране, так и в собственной партии. Макиавелли отмечает, что венецианцы «поощряли вражду гвельфов и гибеллинов в подвластных им городах... Не доводя дело до кровопролития, они стравливали тех и других, затем, чтобы граждане, занятые распрей, не объединили против них свои силы»[129]. Тэтчер находила полезным разлад в стране, коему способствовали забастовки шахтеров, оживлявшие ее сторонников и убеждавшие их сосредоточить силы на борьбе с врагом, а не друг с другом. Венецианцам разжигание пожара аукнулось — одна из фракций одержала победу и отвоевала все земли, неправедно захваченные венецианцами. То же самое произошло и с Маргарет Тэтчер — последней каплей стал подушный налог. Консерваторы не могли понять, зачем он нужен, и вынудили Тэтчер к отставке. Гордон Браун также относится к категории «разделяющих»; он был одержим поисками «разделительных полос» с консерваторами, каковые полосы должны были способствовать самоопределению Гордона. До добра это не довело.

Тони, наоборот, намеренно начал как «лидер единой нации», пытался объединить народ, разобщенный после правления консерваторов; вот почему популярность Тони в первые годы устойчиво росла. Однако с течением времени он стал причиной раскола в стране — из-за иракских событий и прочих проблем. Похоже, лидеру невозможно долго оставаться объединителем. Всякий раз, когда лидер делает трудный выбор, он теряет часть своих сторонников; через несколько лет имеет место раскол, итог же — поляризация электората.

В современных демократических обществах лидеры с помощью политических партий приходят к власти — и остаются у власти; лидер, забывший о своей партии в Парламенте, долго не продержится. Джеральд Кауфман пишет о том, как для лидера важно подольше и почаще пить чай с заднескамеечниками своей партии. Брюс Грокотт пытался внушить эту мысль Тони; увы, безуспешно. Члены Парламента делятся на лондонцев, которые по вечерам возвращаются домой, и холостяков и холостячек «поневоле», зависающих в чайной комнате или барах Палаты общин. Тони был лондонцем до мозга костей, даром что его избирательный округ располагался на Северо-Востоке; а если у лидера нет привычки проводить время в Палате общин, его внезапное появление в баре или чайной комнате вызывает у подданных скорее панику, нежели чувство уверенности. Бедняги думают, что грядет политический кризис. В таких случаях помогает наличие толкового личного парламентского секретаря и столь же толковых помощников-политиков — задушевные разговоры с членами Парламента (от которых зависит переизбрание) можно перепоручить им. Однако это не замена регулярным встречам лидера с «пехотой». Помню, мы приводили заднескамеечников в Номер 10 группами по двадцать человек, причем как смутьянов, так и лояльно настроенных, чтобы они задавали Тони вопросы и сообщали о своих тревогах. По понедельникам, вечером, мы устраивали внутрипартийные совещания; доступ туда был открыт для всех лейбористов — членов Парламента, что обеспечивало своевременный «выпуск пара», а также давало возможность толкнуть вдохновенную речь. Избранный парламентский комитет лейбористов заседал в кабинете Тони в Палате общин, всегда после парламентских запросов.

Таким образом, у Тони была возможность измерить внутрипартийную температуру. Однако в Парламенте лидер контактирует с товарищами по партии через министров.

Макиавелли пишет: «Немалую важность имеет для государя выбор советников, а каковы они будут, хороши или плохи, — зависит от благоразумия государей. Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает. Если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников»[130].

К премьер-министру вышесказанное относится в еще большей степени, нежели к государю. Ибо премьер-министру дана единственная власть — патронажная; значит, для него выбор помощников является способом увеличить свое влияние. В отличие от государя самое нахождение премьера в должности зиждется на поддержке окружения. Новоиспеченный премьер, конечно, не имеет и управленческого опыта; вселившись в Номер 10, мы не нашли писаных правил перетасовки, ибо каждому новому премьеру эту информацию от начала времен передают личные секретари, причем в устной форме, словно тайное знание. Правда, Алекс Аллан согласился подготовить для нас памятку на базе собственного опыта работы при Джоне Мэйджоре.

Будь у премьеров такие полномочия, они бы всем членам Парламента раздали административные должности. Список сотрудников — необходимый парламентский инструмент; чем он длиннее, тем лучше. Сдерживает премьерские порывы Закон о министерских окладах. Сим законодательным актом количество членов Кабинета и младших министров сводится к продуманному соотношению, где «икс» уравновешен «игреком», а после знака «равно» стоит общая сумма. Начиная с семидесятых годов XX века и по сей день ни одно правительство не посягнуло на эту формулу, даром что успешные правительства к концу срока выучивались изыскивать на диво оригинальные обходные пути.

Проблема с Законом о министерских окладах заключается именно в его сложносочиненности. Чтобы понять, превышено в результате перетасовки разрешенное количество или нет, нужно консультироваться с юристом — а времени в обрез, поскольку пресса жаждет сообщить обо всех назначениях, а бедняга премьер с ужасом обнаруживает, что с назначениями у него перебор. В таком случае у премьера есть выбор — он может либо уволить тех министров, которых назначил последними (понятно, что они будут не в восторге, ибо успели обзвонить родственников и избирателей и сообщить радостную весть), либо уговорить их принять должность, но без зарплаты. Именно так пришлось поступить вашему покорному слуге с незадачливой Мэг Мунн, назначенной в 2005 году министром по делам женщин. Лишь закончив перетасовку, мы поняли, что не укладываемся в бюджет с зарплатами. Поскольку Мэг была нанята последней, пришлось ей работать бесплатно. Кроме того, мы испытывали известную неловкость, объясняя, почему не платим новому министру, в обязанности которой входит следить, чтобы женщинам и мужчинам за одинаковую работу платили одинаково. Порой мы проявляли удивительную изобретательность. Так, в 2004 году в результате наших действий один министр начал получать оклад «кнута», а «кнут» остался без оклада. Разумеется, всякий, кому по карману работать бесплатно — например, Джеффри Робинсон или Шон Вудвард, — работает бесплатно. Одно из основных правил: нельзя назначать человека на должность, пока эта должность не освободилась. Гладко было на бумаге... В 2005 году у нас сложилось впечатление, что Джон Прескотт согласен отказаться от своего Министерства и остаться простым заместителем премьера; как же Прескотт разбушевался, узнав, что Министерство устанавливает машины для печати шрифтом Брайля для его преемника, Дэвида Бланкетта[131]! Прескотт решил остаться в Министерстве любой ценой. Порой люди просят время на размышления; но разве можно продолжать перетасовку, пока они взвешивают «за» и «против»? Тони, например, решил переместить Робина Кука из секретарей Министерства иностранных дел в лидеры Палаты общин; Робин, что вполне объяснимо, пожелал прикинуть на досуге, не лучше ли ему вовсе подать в отставку. А мы? Мы были вынуждены и дальше тасовать должности, не дожидаясь решения Робина.

Понижение в должности — одна из самых трудоемких процедур. В частности, и Робин Кук, и Джек Стро получили заверения лиц, не относящихся к Номеру 10, но пользующихся их доверием, в том, что не будут смещены. Вполне объясним поэтому шок, постигший Робина, когда у Тони в кабинете он узнал, что с Министерством иностранных дел придется распрощаться; то же самое пережил его преемник Джек Стро. Ни Робин, ни Джек не хотели слушать доводов Тони: дескать, вы уже давно на посту, надо бы уступить место, дать шанс другим людям. Впрочем, поразмыслив, ни Робин, ни Джек не стали делать трагедии из новой должности — лидера Палаты общин. СМИ писали, Джек был смещен потому, что огорчил американцев; это неправда.

Макиавелли, кстати, очень одобрял практику понижения министров в должности. Цитирую: «Венецианцы заблуждаются, полагая, что гражданин, имеющий государственный пост, почтет себя оскорбленным, будь ему предложен пост иной, низший, и отказ его от такового воспринимается государством как должное»[132]. Макиавелли считает, что индивидуум должен считать такую замену честью, государство же остается к ней нейтральным, ибо «Республика, исходя из опыта, совершенно справедливо уповает более на гражданина, коего сместила с высшей должности в низшую, нежели на гражданина, что из низших чинов поднялся в высшие»[133]. Понятно, что одно дело — рассуждать о благе для государства, проистекающем из одного отдельно взятого понижения в должности, и совсем другое — убеждать в этом благе министра, которого понижение непосредственно касается.

Увольнять лучше вечером накануне перетасовки — так по крайней мере пострадавший министр избегнет унизительного шествия по Даунинг-стрит под вспышками фотокамер; иными словами, шествия к собственному увольнению. Сообщать об увольнении желательно в премьерском кабинете Вестминстерского дворца, чтобы пресса не зафиксировала начала процесса. Нужно дать министру возможность уйти с достоинством, а содержание традиционных писем должно указывать на запланированность такого ухода. Иной министр еще до перетасовки шепнет, что рад бы уйти из правительства и только поджидает удобного момента. А то в прессе проскользнет информация, что министру N грозит увольнение, и N, убежденный в неминуемости освобождения от должности, решает сам подать в отставку. Я бы не советовал безоговорочно верить подобным статьям. В 2004 году они внушили Эндрю Смиту мысль, что его хотят уволить; Эндрю явился к Тони и попросил разрешения заранее подать в отставку. Тони вовсе не планировал его увольнять, но просьбу уважил, ведь никогда не помешает освободить место, чтобы дать развернуться другим.

Иногда министры затевают игру в прятки — надеются, что премьеру в конце концов надоест их искать и вопрос увольнения отпадет сам собой. Это весьма удобно — о дате перетасовки вслух не объявляют, она вообще считается засекреченной — так почему бы на этот период не поехать куда-нибудь в Анды для занятий альпинизмом или в Новую Гвинею расследовать те или иные обстоятельства. Найджел Гриффитс, например, разработал эффективную тактику выживания в правительстве. В 2005 году ему грозила отставка. Мы не сумели его найти и решили уволить заочно, однако на выручку Найджелу, как всегда, поспешил Гордон. В последнюю минуту он уломал Тони не увольнять Найджела, а дать ему другую должность. Оклады и должности были уже распределены, и пришлось измышлять для Найджела новую должность — лидер кабинета Палаты общин. Оклада ему не досталось. Кажется, это его не волновало. Впрочем, два года спустя Найджел все равно ушел в отставку из-за несогласия с решением правительства взять на вооружение подводные лодки с ракетами системы «Трайдент». Найджел объявил, что как раз направлялся на Даунинг-стрит с целью передать прошение об отставке, поэтому я сразу распорядился не пускать его. Джек Стро, непосредственный начальник Найджела, позвонил мне и предупредил: мешать Найджелу — себе дороже. При нем будет агент, они все равно пройдут через черный ход. Я внял — правда, не питая иллюзий по поводу дальнейших событий. Как и предполагалось, Найджел позаботился о том, чтобы вручение швейцару прошения об отставке сопровождалось вспышками фотокамер; также он дал интервью на фоне двери с номером «10».

Некоторые министры отчаянно цепляются за свои кресла. В 2005 году Тони позвонил Джеффу Хуну с целью сообщить, что его смещают с должности министра обороны после шести лет работы. Тони, конечно, предполагал, что разговор будет не из легких, однако категорический отказ Хуна от отставки и настоятельное требование о личной встрече немало его озадачили. С глазу же на глаз Хун умудрился убедить Тони оставить свою особу в правительстве — и сделался министром по делам Европы. Джефф вообразил, что в новой должности имеет все полномочия министра Кабинета, о чем не преминул сообщить прессе. Новая должность Хуна очень расстроила Маргарет Беккет, одновременно с ним назначенную главой внешнеполитического ведомства (прежде она руководила Министерством окружающей среды — и Хуну никогда не симпатизировала). На урегулирование ситуации нам потребовалось несколько месяцев.

Увольнение — событие крайне неприятное; разные люди реагируют на него по-разному. Я часто наблюдал процесс выдачи скверной новости. Тони терпеть не мог увольнять и всегда старался побыстрее покончить с этим делом. Вокруг да около он не ходил. «Сказать такое непросто, но вы должны понять. Видите ли, вам придется освободить должность». Кое-кто в ответ выдавал леденящие кровь угрозы; например, так поступил Айвор Ричард, когда его снимали с должности лидера Палаты лордов. Кое-кто демонстрировал зловещую покорность судьбе; например, в 2003 году Ник Браун пообещал Тони поддерживать его с задней скамьи, как раньше поддерживал в правительстве; именно этой, заднескамеечной поддержки мы и боялись. Крис Смит, смещенный в 2001 году, сказал, что справится с разочарованием, и действительно вел себя очень достойно. Отдельные министры, услыхав об увольнении, рыдают; таких приходится утешать; иные пытаются торговаться. Бывает, министры являются к Тони, полагая, что их сейчас повысят; сообщение об увольнении ввергает их в ужас. Барбара Рош, позднее ставшая сторонницей Гордона, буквально вскипела. Тони пришлось выслушать, что она рассчитывала на повышение до члена Кабинета, а не на увольнение. Впрочем, большинство министров вполне профессионально сохраняют лицо, хотя увольнение, конечно, их не радует. Джек Каннингем принял известие с достоинством; Гарриэт Харман в 1998 году держалась превосходно, ничем не выдала разочарования и попросила Тони написать от руки записку для ее дочери, чтобы та не сомневалась — мама уволена отнюдь не по причине некомпетентности.

Увольнение в политике всегда болезненнее, чем в любой другой сфере. Приходится убеждать увольняемого, что дело вовсе не в недостатке заслуг — просто нужно дать шанс другим людям. Увольняемый не верит, обижается, что естественно. Вот только обиды нам не нужны. Ведь в частном секторе как? Уволили и забыли, никаких проблем от человека не будет. Не то в политике. Уволенный остается в заднем ряду и имеет все возможности сделать премьерскую жизнь невыносимой, для чего примыкает к соперникам премьера, метящим на его место. Уверен: редкий генеральный директор успешно руководил бы компанией, если бы все им уволенные оставались в совете директоров. В политике же «удельный вес» уволенных накапливается и в конце концов превышает «удельный вес» сторонников премьера в Палате общин. Если же принять во внимание всех, кто слишком стар или слишком слаб рассудком, чтобы быть министром; всех идеологических противников, вроде группы социалистической кампании в лейбористской партии или «негодяев» в консервативной партии; а также всех, на кого в прошлом смотрели сверху вниз, то людей, надеющихся на продвижение со стороны премьер-министра, можно будет пересчитать по пальцам. Премьеру, в свою очередь, больше нечего им предложить. В тот момент, когда число «смещенных» превысит число «назначенных», премьеру следует задуматься о своей дальнейшей деятельности, вне премьерского кресла. Именно это несложное уравнение стояло за отставкой Маргарет Тэтчер и позднее — Тони Блэра.

Назначать на должность куда приятнее, но и этот процесс сопряжен с трудностями. Назначение часто является полной неожиданностью для назначаемого. Джек Стро, в 2001-м услышав о том, что Тони дает ему пост министра иностранных дел, едва чувств не лишился. Новоиспеченный министр не всегда в восторге от своей должности. Например, Дэвид Милибанд отнюдь не прыгал от радости, получив назначение в члены Кабинета. В первый раз, в 2005 году, Милибанд не жаждал стать заместителем Джона Прескотта, тогдашнего главы Министерства местного самоуправления. На самом деле Милибанду была предоставлена прекрасная возможность показать себя, ибо Прескотт быстро отодвинулся на задний план. В 2006 году Тони сделал Дэвида главой Министерства продовольствия, окружающей среды и сельского хозяйства; Дэвид опять кривился — дескать, почему он должен иметь дело с «вонючими коровами»? Помню, как я его уламывал; говорил, что такого случая утереть нос Дэвиду Кэмерону в вопросах окружающей среды больше не будет. Впрочем, на этом посту Милибанд показал себя очень ответственным человеком. Католичка Рут Келли беспокоилась, как бы ее религиозные убеждения не стали препятствием для исполнения обязанностей министра образования. Тони пришлось убеждать ее в обратном.

Порой премьер-министры в последний момент отменяют назначение. В 2006 году мы надумали заменить министра иностранных дел Джека Стро министром внутренних дел Чарльзом Кларком; однако в течение нескольких недель, что предшествовали перетасовке, Министерство внутренних дел трясло из-за того, что Кларк выпустил из британских тюрем заключенных-иностранцев без дальнейшей их депортации. Репутация Кларка сильно пострадала. Кларк хорохорился — а все же кризис больно по нему ударил. Тони решил, что в свете событий с заключенными, МИД — не для Кларка; я придерживался противоположного мнения. Об отмене назначения Кларку сообщили, предложили взамен Министерство торговли и промышленности; он отказался, предпочел влиться в ряды заднескамеечников. Растаяли наши надежды сделать из Кларка мощный противовес Гордону Брауну. Однако МИДу по-прежнему требовался руководитель. Мы склонялись к кандидатуре Дэвида Милибанда, но в конце концов решили, что он слишком молод и неопытен для такой должности. Назначь мы его в тот момент министром иностранных дел — и он стал бы мишенью для машины смерти по имени Гордон Браун. Вот и пришлось остановиться на кандидатуре Маргарет Беккет.

Что касается назначений младших министров, этот процесс сравним с массовым производством. На линии у работника коммутатора висят пять-шесть человек одновременно; их по очереди соединяют с премьером. Задача личного секретаря премьера — подсунуть ему нужную бумажку, чтобы не вышло путаницы с должностями. Помню, из «логова» периодически доносились крики: мол, это что еще за должность, отродясь о такой не слышал; если же назначаемые задавали вопросы, стандартный ответ был: «Мы свяжемся с вами позднее и обсудим детали». Когда все охвачены, личный секретарь звонит непременному секретарю и в личный кабинет соответствующего министерства и сообщает, кто там теперь министром; дескать, пришлите министерский автомобиль. Помню, когда Тони еще совсем недолго пробыл в премьерском кресле, работник коммутатора ошибся, соединил его не с тем человеком. Мы намеревались назначить Бернарда Донохью, бывшего советника Гаролвда Уилсона, в Министерство сельского хозяйства, рыбоводства и пищевой промышленности. А на проводе оказался Брайан Донохью, шотландец, член Парламента, которому никакое назначение не грозило, по крайней мере от нас. К счастью, Тони узнал Брайана по голосу и безо всяких предложений спросил, что он думает о политической ситуации. Брайан Донохью, разогнавшийся было, да остановленный премьером, изложил свои ценные соображения, после чего Тони повесил трубку. Позднее мы узнали, что Брайан очень горд и даже хвастался коллегам: вот, дескать, перетасовка в разгаре, а премьер нашел время обсуждать с ним, Брайаном, политические вопросы.

В спешке и суете ошибки неизбежны. В мае 2003 года мы сделали младшим министром Криса Муллина — заменили им министра, ушедшего в отставку в связи с событиями в Ираке. Мы совсем забыли, что Крис также выступал против войны; главный «кнут» освежил нашу память, но поздновато — Крис уже получил должность. Впрочем, судя по блестяще написанным мемуарам Криса, он был не в восторге от должности; иными словами, мы нашли ему подходящее наказание.

Чтобы перетасовка ни при каких обстоятельствах не казалась медом, министры Кабинета далеко не всегда соглашаются с кандидатурами младших министров, предлагаемыми премьером. Порой имеют место напряженные переговоры. Например, в 1999 году Робин Кук не сразу принял Кита Ваза и Кима Хауэллса в качестве младших министров МИДа. Мы его уломали, предложив место рядом с Тони, Гордоном и лидерами либерал-демократов и тори на открытии кампании «Британия в Европе». Кук подозревал, что мы пытаемся передать вопросы, связанные с Европой, секретариату Парламента; надо отметить, что это — вечный ночной кошмар Министерства иностранных дел. В 2005 году Рут Келли сначала отказывалась принять Эндрю Адониса, назначенного к ней в Министерство образования младшим министром. Поскольку мы прочили Адониса на ее место, Тони продолжал настаивать, и Рут уступила.

Разумеется, труднее всего было договариваться с Гордоном. Начиная с 2000 года Тони практически в каждой перетасовке планировал смещение браунитов Дона Примароло и Майкла Уиллса, Гордон же всякий раз требовал их восстановления в должностях, и всякий раз Тони уступал. Переговоры о смещении/восстановлении других служащих проходили еще тяжелее. В 2001 году мы хотели уволить разом Ника Брауна и Эндрю Смита; всласть поистерив, Гордон согласился пожертвовать Ником Брауном с условием, что Эндрю Смит останется. После выборов 2005 года Гордон не делал тайны из своего желания взять на работу в правительство новоиспеченного члена Парламента Эда Боллса. Тони был к этому не готов. Весь январь 2006 Гордон спал и видел Эда главным секретарем Казначейства; впрочем, у него духу не хватало попросить об этом напрямую — он лишь выдавал обтекаемые фразы вроде: «Зачем нанимать пустышек, когда вокруг столько талантливых и полезных для Кабинета людей?» Тони предложил кандидатуру Джона Хаттона. Гордон отказался. Тони предложил Джона Денхама. И его Гордон отверг. Тони упирал на профессионализм Хаттона и Денхама. Отчаялся. Предложил Деса Брауна. Гордон о нем и слышать не хотел. Тогда Тони задал конкретный вопрос — кто, по мнению Гордона, годится на эту должность — чем застал Канцлера врасплох. Спрашивал он зря — надо было поступать по собственному усмотрению. Гордон успел обещать должность Эду Боллсу; он не мог одобрить другого кандидата, поскольку боялся. Лучше всего было бы, если бы назначение состоялось без его ведома, а значит, и без его ответственности.

Конечно, процессу министерских назначений изрядно недостает рационализма — но ведь это политика, здесь гладко не бывает. Пляшешь от рекомендации главного «кнута» — дескать, такой-то и такой-то персонаж хорошо проявил себя в Палате, поддерживает все начинания правительства. Самым прилежным заседателем среди членов Парламента — а значит, и самым осведомленным — был Деннис Скиннер. Прибавьте сюда выданные в частном порядке советы госчиновников — какой министр лучше справляется в департаменте, а кто не в состоянии двух слов связать. Порой мне казалось, что совета следует спрашивать у министерских шоферов, ведь каждый из них «раскусывает» своего министра куда быстрее, чем непременный секретарь. Однажды меня вез на заседание шофер Пола Мерфи; было это в 2005 году, вскоре после того, как Мерфи покинул пост секретаря по делам Северной Ирландии. Шофер с большим почтением отзывался о своем недавнем боссе; увы — восстанавливать Мерфи в должности было уже поздно. Госчиновники также сообщают, сколько должностей требуется каждому из министерств. Практически все госчиновники сходятся во мнении, что министров могло бы быть и поменьше; министры, дескать, только под ногами путаются, эффективность работы снижают (за исключением министров — членов Палаты лордов — этих маловато, они нужны для ведения департаментских дел). Чему всегда удивляется новоиспеченное правительство, так это обязательной проверке министров на благонадежность. Секьюрити просматривают файлы и папки, затем является секретарь Кабинета и сообщает, что не обнаружено «никаких явных дефектов или иных обстоятельств, несущих потенциальную угрозу национальной безопасности». Надо сказать, что «дефекты и иные обстоятельства» обнаруживаются крайне редко. Наконец, чертится таблица, где указаны все правительственные должности и оставлены пробелы для уволенных и смещенных, а также для кандидатов на замену.

Укомплектовать первое правительство сравнительно легко, ведь должности вакантны; однако после большой перетасовки уже существующего правительства задача становится дьявольски сложной. Хаос воцаряется вследствие одной-единственной замены в одном-единственном министерстве. Премьер-министр имеет тенденцию в последнюю минуту предлагать какую-нибудь эксцентричную идею, от которой все летит в тартарары. В 1999 году Тони внезапно предложил вернуть в правительство Питера Мандельсона заместителем Мо Моулем по делам Северной Ирландии; позднее выяснилось, что идею ему подала Мо собственной персоной.

Перетасовки ничего общего не имеют с оптимизацией человеческих ресурсов, ибо задача премьер-министра — добиться политического равновесия в будущем правительстве. Если взять на работу исключительно собственных сторонников, остальным это не понравится. Если слишком легко обходить вниманием «своих», они станут возмущаться. Увольнять тоже надо с оглядкой. Уволишь слишком много врагов — они сплотятся против тебя на задних рядах. Порой лучше, когда враг находится в «шатре», чем за его пределами. В1999 году Тони не уволил Ника Брауна, руководствуясь в том числе этим соображением. С другой стороны, не следует поощрять заговорщиков, иначе они вообразят, будто лучший способ сохранить за собой должность — это покушаться на лидерство. Нельзя забывать и о балансе поколений. Слишком активное групповое продвижение сотрудников, принятых в 2001 или, допустим, в 2005 году, может вызвать у предыдущих поколений, верой и правдой служивших в оппозиции, чувство, что работа им вообще не светит; в результате они возьмутся критиковать правительство. Точно так же молодые члены Парламента занервничают, если министры старшего возраста будут засиживаться на своих постах.

Ситуация заметно усложняется, если ваш соперник имеет привычку в день перетасовки обзванивать обойденных и выражать соболезнования: дескать, ума не приложу, почему вас уволили. Подтекст понятен: вы вернетесь в правительство, как только я стану премьером. В горькую минуту на такие посулы ведутся даже самые здравомыслящие люди. Гордон всегда требовал слова по поводу того или иного назначения — а после утверждал, что с ним не посоветовались. Стоит ли говорить, что труднее всего уравновесить было этих двоих — Гордона и Тони? В 2005 году, едва закончилась выборная кампания (а с ней и «любовь на высшем уровне»), Гордонова команда, по нашим подозрениям, выдала СМИ предварительный список членов нового правительства, который Тони уже показывал Гордону. Узнав позднее, что Тони в этом списке кое-что поменял, Гордон пришел в ярость. Пытаясь вернуть былую недолгую гармонию в отношениях, Тони предложил Гордону список должностей. Гордон отказался, а газеты написали, что с ним «не посоветовались».

Уильям Хейг, будучи лидером консерваторов, высказался в том смысле, что в делах перетасовок Блэру следовало бы проявлять больше жесткости и даже беспощадности; поразительно точная формулировка. Тони не был лишен жесткости — иначе из него не вышло бы политического лидера; в 2003 году он даже уволил своего старого наставника, Дерри Ирвина. Но в общем и целом, если касаться лишь вопроса перетасовок, Тони был слишком добрым человеком, чтобы намеренно причинять боль своим коллегам; вдобавок отличался слишком большой готовностью прислушиваться к мольбам тех, кто предпринимал попытки спасти министров, принадлежащих к соответствующим политическим лагерям в партии. Салли Морган, координатор премьерской канцелярии, без конца подстрекала Тони к крутым мерам. Тони прозвал ее «Мадам Дефарж», в честь диккенсовской героини, которая продолжала вязать, не обращая внимания на дьявольский механизм. Однако Салли Морган была права. Миф о «ночи длинных ножей»[134], уничтожившей Гарольда Макмиллана как политика, мифом и является, несмотря на крайне неблагоприятные отзывы, что появились в прессе на следующий день после перетасовки. Премьер-министру не следует опасаться, что в процессе перетасовки будет уволено слишком много старых или нанято слишком много молодых одаренных сотрудников; даже риск нажить врагов среди заднескамеечников не перевешивает политической важности таких действий. Если в его кабинете с талантами недобор, премьер так и так проиграет, если же правительство окажется эффективным, популярность премьера отобьет у заднескамеечников всякое желание смещать его.

По мнению комментаторов, министров следует подольше держать в их министерствах, а не менять местами — тогда они и опыта наберутся, и реформы до конца доведут. В большинстве случаев это справедливо — конечно, если речь не идет о министрах, которым из политических соображений надо находиться в правительстве; впрочем, ущерб от их действий можно минимизировать посредством перетасовок. На деле выходит, что продолжительность пребывания среднестатистического министра в Министерстве не слишком отличается от таковой у среднестатистического руководителя крупной корпорации. Случается, министров увольняют из-за скандалов; приходится искать им замену, причем быстро. В таких ситуациях смещаются и другие министры, к скандалу непричастные. Мини-перетасовки обычно связаны с уходом в отставку. Если так, действовать надо оперативно, то есть производить замену в течение нескольких часов — иными словами, демонстрировать жизнеспособность правительства.

Неожиданный уход в отставку почти всегда является результатом скандала; впрочем, причиной бывает и непосильная нагрузка на работе. В марте 2002 года к Тони явилась Эстель Моррис и сообщила, что должность министра образования ей не по силам. Тони уговорил ее остаться. Тем не менее откровенность Эстель произвела впечатление, ведь политики редко страдают недостатком самоуверенности. В октябре Эстель вернулась к теме — сказала, что действительно хочет уйти с должности, и предложила поменять ее местами с Дэвидом Милибандом, который был ее замом. Саму Эстель вполне устраивала должность младшего министра. Тони дал ей возможность еще раз все тщательно взвесить. Решение осталось неизменным, и министром образования был назначен Чарльз Кларк. Вывод: раз уж министр лишился уверенности в своих силах, не во власти премьера ему эту уверенность возвратить.

Не обходится и без эксцессов. Так, в 2004 году Дэвид Бланкетт, тогдашний министр внутренних дел, сильно запутавшийся с электронными паспортами, боролся за продолжение своей политической карьеры. Первые тревожные звоночки послышались ближе к ленчу. К Тони явился Эндрю Тёрнбулл и сообщил, что Алан Бадц, ведший расследование по делу о паспортах, раскопал нечто неожиданное. Сам Дэвид вошел к Тони через черный ход и взмолился о «последнем шансе». Тони дал ему время, Дэвид поспешил на запланированное совещание специального комитета. Увы, председатель объявил об отставке Дэвида и закрыл совещание. Новости показывали по телеканалу «Скай». Дэвиду ничего не оставалось, кроме как вернуться в Номер 10 и подать в отставку.

Всех уволенных министров Тони приглашал к себе — для обсуждения, чем еще они могут быть ему полезны. Делал он это с целью смягчить последствия удара и обнадежить — но, увы, не чувствовал меры. Уволенному казалось, что Тони припас для него судьбоносную роль, что только и ждет согласия. Даже Чарльз Кеннеди попался на эту удочку. Тони позвонил ему, выразил соболезнования в связи с отставкой (Чарльз был лидером либеральных демократов) и сказал, что имеет на него виды. Чарльз некоторое время звонил мне, но вскоре понял, что за словами Тони о «видах» конкретной работы не стояло. Перед каждой повторной встречей Тони с уволенными им министрами нам приходилось скрести по сусекам — не найдется ли местечка члена какой-нибудь специальной комиссии или дипломатического представителя. Впрочем, секретарь Кабинета наших уловок не жаловал, ни персонала, ни средств не выделял, ибо считал, что мы раздуваем штат министров. Многие уволенные мечтали стать посланниками; нам даже удалось кое-кого отправить за границу, даром что Министерство иностранных дел отнюдь не жаждало следовать примеру госдепартамента США, где теплые местечки посланников заняты партийными донорами и «кормильцами». Поэтому непременный секретарь Министерства иностранных дел и по делам Содружества весьма резонно отказывался взять на работу более двух бывших министров.

Когда о перетасовках начинают писать СМИ, премьер оказывается в положении, вполне подходящем под определение «уловка-22»[135]. Ибо прогнозы насчет перестановок в правительстве — один из самых легких способов заполнить газетную полосу; легче писать только о компьютерных разработках да о секретных службах. В обоих случаях журналисты совершенно уверены: ни единая написанная ими строчка не будет ни подтверждена, ни опровергнута, а значит, не предстанет не соответствующей действительности. Можно выдвигать самые безумные гипотезы и не сомневаться: Номера 10 хватит лишь на заявление «Мы не комментируем сообщения о перестановках в правительстве». Если же Номер 10 вздумает отрицать написанное, журналисты станут выдвигать гипотезу за гипотезой, пока по молчанию не поймут: эта — правильная. Неудивительно, что они дают волю воображению, когда же перетасовка происходит в действительности и шаги премьер-министра оказываются вовсе не те, что предрекали журналисты, они просто заявляют—мол, премьер предпринял контрперетасовку. Ошибочность предсказания у них объясняется тем, что «в последнюю минуту премьер был вынужден внести изменения». А что премьер и в мыслях не имел расклада, предложенного СМИ, что все шаги планировались месяцами, к делу совершенно не относится. Убеждать журналистов, что они были не правы, — занятие неблагодарное. Таким образом, состряпанная СМИ история становится реальностью, а реальность — ложью. Мудрого премьера домыслы прессы не волнуют — все равно он, а не пресса, всегда выходит победителем. Куда полезнее сосредоточиться на сути дела — тогда, если новое правительство окажется успешным, премьер как раз и будет смеяться последним.

В таком же переплете премьер оказывается, когда производит изменения в органах управления. Мы дважды пытались расчленить МВД с целью создать Министерство юстиции; кое-чего добиться удалось лишь с третьей попытки. В первый раз мы планировали разделить МВД на два органа — один пусть занимается криминалом, другой — всем остальным. О наших замыслах пронюхал Дэвид Бланкетт — и сделал их достоянием прессы. Во второй раз мы предложили переместить суды в ведомство МВД, и Дэвид Бланкетт поддержал идею. В июне 2001 года мы пригласили на Даунинг-стрит четырех старших судей, которые встретили наше начинание в штыки, аргумент же привели следующий: подобные действия поставят под сомнение их независимость от департамента, ответственного также за другие правоприменения. И не важно, что система действует во многих демократических странах. В 2005 году мы наконец встряхнули закоснелое

Казначейство, вотчину лорда-канцлера — и что же? Пресса не замедлила назвать наши действия непродуманными, а Палата лордов провалила-таки часть реформы. Мы снова столкнулись с «поправкой-22». Обсуждать запланированную реформу с министерствами — значит рисковать утечкой информации в оппозицию, в результате чего последняя получает шанс сплотиться и не дать реформе ходу. Преподнести реформу как сюрприз — значит прочесть и выслушать обвинения в «сырости» деталей. Таким образом, лучший образ действий для мудрого министра — сконцентрироваться на сути реформ, ибо они планируются на долгий срок, а неблагоприятные отзывы о «неосмотрительности» промелькнут в газетах — и забудутся.

Часто говорят о скрытых издержках реформ органов управления; замечание совершенно справедливо. Поэтому браться за такие реформы нужно лишь при уверенности, что затраты окупятся сторицей. Поразительно, сколько времени требуется Министерству на обдумывание своего нового названия или разработку фирменного бланка и сколько ресурсов обычно задействуется на слияние двух разных культур и шкал заработной платы. Наглядный пример — слияние нами Министерства сельского хозяйства, рыбоводства и пищевой промышленности с Министерством окружающей среды в новый орган — Министерство окружающей среды, пищевых продуктов и сельского хозяйства[136]. Зарплаты в исходных министерствах были вдвое ниже зарплат в полученном Министерстве — вот и аргумент против каких бы то ни было изменений. А изменения порой необходимы. Не существует единственно правильного рецепта разделения задач правительства. В свое время нам не удалось слить департаменты по делам Северной Ирландии, Шотландии и Уэльса в один департамент по конституционным делам. Мудрый премьер берется за подобные рационализаторские проекты, находясь в зените — да и то с оглядкой на националистические партии с их особыми заявлениями, даром что отдельные госсекретари от такого слияния не надорвутся.

При формировании правительства в 1997 году мы столкнулись с проблемой нехватки талантливых людей. А чему удивляться после восемнадцати лет в оппозиции? Хороша карьера для амбициозного молодого политика — стать членом Парламента от лейбористов. Сейчас такой же дефицит талантов испытывают консерваторы, тринадцать лет прозябавшие в оппозиции. Политики активизируются в преддверии победы, но даже тогда механизм работы партийных систем изрядно затрудняет талантам мягкую посадку в Парламенте. Те же, кто удачно приземлился, должны сперва отсидеть положенный срок на задних скамьях — только по прошествии этого срока можно стать министром. Слишком быстрое продвижение неизменно вызывает нехорошую зависть коллег, каковая зависть не способствует расцвету политической карьеры. Самое разумное в ситуации с недостатком талантливых людей — отменить условие, согласно которому министрами назначаются исключительно члены Парламента. Премьеру нет резона ограничивать территорию поиска талантов парламентскими скамьями, ибо в этом случае речь идет о каких-нибудь трех сотнях потенциальных кандидатов. В большинстве стран министром может стать любой гражданин, вне зависимости от наличия статуса народного избранника. Правда, во Франции депутат, чтобы стать министром, должен уйти в отставку из Ассамблеи. Разумеется, в Соединенном Королевстве министры должны быть подотчетны Палате, формируемой по результатам демократических выборов, однако это потребует всего лишь изменения правил, с тем чтобы аутсайдеры могли отвечать на запросы, участвовать в дебатах и иметь право голоса в продвижении законопроектов. Если же позволить делать из аутсайдеров министров Палаты лордов, проблема не рассосется, поскольку там речь не идет о подотчетности демократическому выборному органу, а значит, министров нельзя обременять важными для государства функциями.

Разумеется, Парламент, это последнее «закрытое для чужаков предприятие», отчаянно сопротивляется подобным переменам. Однако члены Парламента лишь выиграют, если получат возможность иной карьеры, отличной от упований на портфель младшего министра. Их целью должны бы стать престижные и хорошо оплачиваемые должности председателей специальных комитетов — людей с реальной властью над министрами и чиновниками, каковая власть проявляется, например, в проведении слушаний с целью ратифицировать назначение; кстати, это — одно из полномочий американского Сената. Будь такая альтернативная карьерная дорожка в наличии, члены Парламента, пожалуй, с большей охотой допускали бы аутсайдеров до министерских постов.

Противники данного нововведения упирают обычно на тот факт, что министры-неполитики потому и пошли в политику, что не добились успехов в своих первоначальных сферах. Тут, конечно, не без исключений, но в целом ширина пропасти между двумя культурами — бизнесом и политикой — не позволяет навести мост ни с одной, ни с другой стороны. Помню, Дэвид Саймон, бывший глава компании «Бритиш Петролеум», проработав один год в Министерстве торговли с Маргарет Беккет, признавался: мол, в толк не возьму, чем она целыми днями занимается. Многие аутсайдеры с непривычки буквально «тонут»; не понимают, наивные, смысла парламентской деятельности. Кстати, это аргумент в большей степени — против министров-технократов, нежели аутсайдеров как таковых. При назначении на министерские посты премьеру нет никаких причин отдавать предпочтение матерым политикам перед преданными аутсайдерами. От этих последних, однако, требуется наравне в любым членом Парламента владеть секретами успеха в Вестминстере. Пожалуй, им под силу даже изменить весь уклад Палаты общин — закрытого правительственного органа.

По всей видимости, последствия лейбористской недисциплинированности 70-х и 80-х годов слишком глубоко запали нам в душу. Этим объясняется стремление держать правительство под жестким контролем. Без сомнения, очень важно, кто председательствует специальным комитетом, однако в обычных условиях значение личности руководителя снижается. После выборов 2001 года мы совершенно напрасно препятствовали повторному избранию Гвинет Данвуди и Дональда Андерсона председателями комитетов по транспорту и внешней политике соответственно. Еще большей нашей ошибкой стала попытка 1999 года не дать Кену Ливингстону участвовать в выборах мэра от лейбористов. Ему суждено было победить, а в новом статусе он никакой угрозы для национальной партии не представлял. Если бы Кен наломал дров, тогда, пожалуй, это бы и на нас отразилось не лучшим об: разом, но он в основном поступал разумно. Также мы потерпели фиаско, возвращая Кена в лоно партии. Вывод: лидер, претендующий на эпитет «мудрый», не должен разбрасываться людьми; лучше по мере сил контролировать события, имеющие реальное значение, чем пожинать плоды решительного неприятия любой оппозицией.

Жесткие дисциплинарные меры в Палате общин, как правило, приводят к обратному результату. Угрозы физической расправы и шантаж (милые сердцу главного «кнута» правительства, героя романа Майкла Доббса[137]) в большинстве случаев вызывают «встречный пожар», даром что в известных пределах применяются по сей день. Неплохо действует угроза сместить «кнута»; впрочем, на деле это почти никогда не происходит. Нас неоднократно подстрекали забрать нашего «кнута» от непокорных членов Парламента, однако мы не хотели повторять ошибку Джона Мэйджора, ту самую, из-за которой его противники-евроскептики превратились в мучеников. В 2004 году мы решили исключить Клэр Шорт за разглашение разведданных, к которым она как министр имела доступ — да вовремя спохватились: наши действия дали бы ей вожделенную публичность. Нашим попыткам призвать Шорт к порядку отнюдь не способствовало обещание Гордона сделать Шорт министром образования, едва он сам станет премьером.

Однако истинная проверка для лидера — это мятеж. В лейбористской партии имеется около двух десятков вечных мятежников — представителей группы социалистической кампании и их эксцентричных сторонников. К счастью, нас — подавляющее большинство, и нам не приходится слишком волноваться, но с течением времени, по мере проведения сложных законопроектов и прочего, столкновение с мятежниками в Палате общин становится неизбежным. В 2003 году, когда мы учреждали фондовые больницы, число несогласных выросло до восьмидесяти человек; ситуация стала угрожающей. Алан Милбурн заявил о намерении уйти в отставку с поста министра здравоохранения, если законопроект не будет принят; правда, мы все-таки победили. Зато налог на наставничество и закон о задержании на срок до 90 дней[138] были встречены буквально в штыки. В своем кабинете в Палате общин Тони проводил длительные личные беседы по отдельности с каждым из тех несогласных, кого рассчитывал склонить на свою сторону. Что ни говорите, а лестное внимание к своей персоне, убедительные аргументы или простой призыв поддержать родную партию иногда действуют. В каждом из трех случаев маячила теневая «кнутовая организация», возглавляемая Ником Брауном и Джорджем Мали, под патронажем Гордона Брауна. Эти трое весьма успешно «строили» непокорных членов парламентской лейбористской партии и были непробиваемы для личного внимания Тони. Гордон, когда хотел, мог привести их в чувство, но порой настолько отпускал поводья, что они мало праздновали даже изменение его собственного мнения, если таковое изменение случалось не в срок.

Время от времени даже очень сильному лидеру приходится уступать своей парламентской партии. Например, лейбористы долго поддерживали запрет на охоту, ибо последняя представляется им этаким символом классового неравенства. Тони не имел ни малейшего желания проводить столь далекий от либерализма законопроект, но единственное, что смог сделать, — это отложить его, а не отбраковать, как хотелось бы. К счастью, в первые годы нашего правления не прошел ни один проект членов Парламента, касающийся запрета на охоту; правда, уже к сентябрю 1999 года стало ясно — бездействовать нельзя. В июле Тони предложил провести референдумы в графствах — идея не нашла поддержки ни у одной из сторон. В том же июле 1999 года на Парламентской площади имел место многолюдный митинг. Выступали, причем весьма агрессивно, против запрета на лисью охоту. Я как раз возвращался с заседания в Палате общин, решил срезать путь. Едва оказавшись в гуще валлийских фермеров, возбужденных спиртными напитками, я был замечен корреспондентом Четвертого канала Элинор Гудмен, которая со своей командой снимала митинг. Элинор Гудмен — заядлая охотница и противница запрета; она закричала мне в лицо нечто вроде: «Сколько дадите, чтобы я не сообщала толпе, кто вы такой есть?» Фермеры стали проявлять нездоровый интерес к моей персоне, я ускорил шаг, выбрался на просвет и скрылся в Номере 10.

Наконец, в июне 2003 года, «кнуты» дали Тони понять: парламентская лейбористская партия не потерпит дальнейших колебаний — словом, нужно принять правительственный законопроект. До голосования дело дошло в 2004 году; Тони решил, что нам следует настаивать на двухгодичной отсрочке. Если же члены Парламента отсрочку не примут, мы вовсе откажемся от закона. Ответственность за урегулирование вопроса нес Алун Майкл, этакий кладезь идей, предлагавший, в частности, разрешить охоту с собаками на крыс и запретить — на лис. Лично мне больше всего нравилась идея самого Тони. Он предложил оснастить каждую охотничью собаку электронным ошейником, с тем чтобы сразу, как только собаки окружат лису, можно было пустить по ошейникам легкий электрический разряд. Таким образом, собаки не загрызут лису, а тут подоспеют егери на квадроциклах и безболезненно застрелят животное из ружей.

Вообще Тони постоянно генерировал идеи выхода из этого затруднительного положения. Когда в замке Лидс имели место переговоры о будущем Северной Ирландии (2004), в перерывах между заседаниями Тони под руку со мной нервно мерил шагами замковые лужайки — из головы у него не шла охота на лис. То и дело он отсылал меня к Джону Джексону, главе Сельского альянса, с предложениями разнообразных компромиссных решений. Впрочем, главный «кнут-администратор» Хилари Армстронг ясно дала понять: или учреждение фондовых больниц, или блокирование запрета охоты на лис — выбирайте что-нибудь одно, два проекта сразу не пройдут. Лейбористы — члены Парламента — предпочитали запрет. Последняя наша надежда была на суды — что они будут препятствовать полицейскому преследованию охотников, но в феврале 2005 года рухнула и она. Кончилось все компромиссом вполне в британском духе. Мы сделали вид, что запрещаем охоту, одобрив заведомо неэффективный законопроект. Егери сделали вид, что больше не охотятся, а сами продолжали травить лисиц собаками.

Один из способов подтверждать лидерство — участие в парламентских запросах. Президенты Клинтон и Буш пели Тони об удовольствии, с каким они смотрят по кабельному каналу С-SPAN его выступления; даже отдельные сессии в деталях расхваливали. В начале девяностых, в бытность мою в Вашингтоне, я рекомендовал кабинету Билла Клинтона устраивать аналогичное шоу перед Конгрессом. Говорил, что сессия, аналогичная британским парламентским запросам, изменит самую природу президентства. В частности, персонаж вроде Рейгана не задержался бы на этом посту, если бы был вынужден с ходу отвечать на заковыристые вопросы перед многочисленными сенаторами. Идею обсудили с Томом Фоли, спикером Палаты представителей; Фоли дал понять, что процедура несовместима с принципом разделения властей, заявленным в американской конституции. Таким образом, мое ценное предложение было отметено.

Что же касается удовольствия, получаемого Бушем и Клинтоном от парламентских сессий Тони, объясняется оно фразой «хорошо, что это не у меня». Для премьера парламентский запрос — суровое испытание; привыкнуть к нему невозможно. Гарольда Макмиллана, например, перед походом в Палату общин неизменно тошнило. Тони начинал готовиться еще накануне вечером. На следующее утро, в гостиной квартиры 11, госчиновники и политические назначенцы рассаживались где попало — на подлокотниках диванов и прямо на полу — и корпели над толстенной папкой, этаким фолиантом. Озвучивали свои соображения относительно тематики вопросов лидера оппозиции и других членов Парламента, репетировали ответы. Кстати, в восьми случаях из десяти мы оказывались правы. Тони проводил утро на совещании, собирал министров из всех департаментов с целью прояснить, какая у нас «катастрофа дня», или просил изложить ему это в письменном виде. Он обладал чисто адвокатской способностью впитывать огромные объемы информации, парламентские же сессии являлись эффективным способом прощупать намерения министерств.

Примерно в половине двенадцатого дня мы выходили из Номера 10 и направлялись в Палату общин; тут-то нас и могли поджидать неприятности. Однажды полиция решила отправить нас в Палату длинной дорогой, через Саут-Бэнк, чтобы мы не столкнулись с демонстрацией. Мы зато угодили в пробку, и Тони ужасно разнервничался. Время шло, казалось, мы безнадежно опаздываем. Кстати, я понятия не имею, что бывает, если премьер не является на парламентский запрос. Позднее нас доставляли в полицейской машине, но высаживали во дворе одного из зданий, принадлежащих Палате общин; Тони сломя голову несся через служебные помещения, по подземному ходу, мы едва за ним поспевали. Последние приготовления делались в его кабинете, который сильно смахивал на пещеру; мы в это время переводили дух в приемной. Плохие новости, если таковые обнаруживались, я сообщал Тони лишь после парламентского запроса, чтобы не сбить ему настрой. Он, кстати, был суеверен — нам не дозволялось желать ему удачи ни на входе в Палату общин, ни после, когда мы семенили за ним следом, чтобы из ложи наблюдать дуэль, которая разворачивается у спикерского кресла.

Сессии транслируют по телевидению; каждую из них смотрит примерно миллион человек; впрочем, на премьер-министра этот факт никак не влияет. Обмен остротами в духе Панча и Джуди британцам не по вкусу. Зато перепалки много способствуют вдохновению товарищей по партии, в том числе заднескамеечников. На целую неделю их настроение определяется выступлением лидера. Если премьер парировал лидеру оппозиции удачной остротой, заднескамеечники вскакивают с мест, аплодируют и размахивают повестками дня; если же премьера самого «умыли», заднескамеечники в молчании покидают зал. Похоже на древнеримские гладиаторские бои, когда зрители, поднимая или опуская палец, распоряжались дальнейшей судьбой побежденного бойца. Мудрый лидер в процессе правления приобретает способность смеяться над собой с видимой искренностью — раз уж стал объектом насмешек. Реквизит премьер-министра, правящего в век телевидения, должен в обязательном порядке включать толстую, как у носорога, шкуру (ну или хотя бы объемистую банку с белилами — краску стыда замазывать).

Всякого, кто не бывал на заседаниях Палаты общин, шокируют шумовые залпы, направляемые со скамей оппозиции на премьера, который пытается подняться на ноги после очередного «шуточного» удара; шокируют также выражения, которыми члены Парламента пытаются подсечь беднягу. К середине срока правления Тони стал носить очки, чтобы разбирать спешные и подчас сумбурные записи в своей папке. Он довольно долго не мог свыкнуться с очками, когда же наконец свыкся — Алистер Кэмпбелл устроил целое шоу, якобы раскрывавшее истинную причину публичного ношения очков. Поначалу очки очень пригождались в Палате общин. Тони надевал их, собираясь отвечать на парламентские запросы; расшифровывая с помощью очков свои и наши каракули, он, разумеется, не мог видеть кривящихся физиономий членов Парламента. Помимо очков, имеется еще одна уловка, а именно: прислушиваться к диким выкрикам оппозиционеров или даже в крайнем случае сделать вид, что ослышался, — с целью вывернуть выкрики наизнанку. Именно так Тони поступил в Европе; прием сработал. Тони задал консерваторам риторический вопрос: какая еще страна разделяет их мнение. Обитатели передних скамей оппозиции поджали губы, но какой-то незадачливый заднескамеечник-тори завопил (пожалуй, неожиданно для самого себя): «Norway[139]». Что дало Тони возможность с презрением взглянуть на вопившего и заметить ему, что Норвегия даже не состоит в ЕС.

Став лидером консерваторов, Дэвид Кэмерон заявил, что намерен практиковать новый подход, иными словами, вместо обычной политической пантомимы будет задавать серьезные вопросы. При подготовке к первой же кэмероновской сессии, в декабре 2005 года, мы успешно вычислили вопросы, которые Кэмерон припас для Тони, и Тони успел подготовиться. Как выяснилось, Кэмерон не способен соображать на ходу. Второй свой вопрос он зачитал по шпаргалке, проигнорировав тот факт, что Тони ответил на него минуту назад. И уселся на место, так и не коснувшись третьего вопроса. Гордон, всегда сидевший подле Тони, пихал его в живот, когда Тони садился, и дергал за полу пиджака, когда Тони вставал, — жесты следовало расценивать как требование сделать выпад против сокращения расходов, затеянного Кэмероном. В конце концов Тони уступил его настояниям. В дневнике я отметил, что «подход» Кэмерона долго не протянет, и не ошибся. Кэмерон вскоре вернулся к старым добрым перепалкам в духе кукольного театра — на радость благодарной аудитории.

Я всегда жалел лидеров оппозиции — ведь мне самому довелось работать в оппозиции с Тони, я знаю, как это трудно — подняться и задавать вопросы. У вопрошающего руки трясутся, еще когда он листки с вопросами перед собой раскладывает. Дэвид Кэмерон, бедняга, в первые недели мучительно краснел при каждой неудаче. Он вывернул наизнанку немало неписаных правил своей партии, а в 2006 году изрядно опростоволосился — упомянул в одном из своих вопросов «резкие повороты» — те самые, на которые мы сделали акцент в выпадах против тори. Допустившему ошибку подобного масштаба остается только подивиться собственной недальновидности и в ответ на хохот, сотрясающий Палату общин, тоже скроить улыбку. Кэмерон же покраснел как рак. Иногда лидеры оппозиции избегают касаться злободневных политических вопросов и занимаются вопросами более безобидными, интересными обеим партиям. Действительно, зачем давать премьеру возможность нанести вербальный удар? Лидеры консерваторов как прекратили в 2001 году задавать вопросы о Европе (знали, что проку не будет — только народ укрепится во мнении, что их эта тема волнует), так и до сих пор Европу замалчивают, причем весьма успешно.

Бывает, на парламентской сессии разыгрывается настоящая драма. В мае 2004 года группа протестующих принялась бросать с галереи презервативы, наполненные лиловым порошком. «Главный кнут» консерваторов, мужчина крупный, вскочил и громким голосом велел всем покинуть помещение, в то время как спикер, вместо того чтобы запереть зал до выяснения, ядовит порошок или нет, закрыл всю Палату общин. Тони вернулся в свой кабинет, а ведь хотел продолжать сессию, несмотря на вероятную угрозу. Спикер не позволил.

От Тони постоянно требовали не скупиться на заявления и чаще участвовать в дебатах в Палате общин. И того и другого на его счету больше, чем на счету Маргарет Тэтчер; но перекрыть и этот показатель было бы, по его мнению, уже слишком. В его глазах подобная активность имела скорее отрицательную коннотацию, с очень узким позитивным аспектом. Ибо парламентские выступления преследуют одну цель — дать лидеру оппозиции засветиться в вечерних новостях. Ежегодные «дебаты о речи королевы», в частности, подтверждают точку зрения Тони. В самом деле, отличный шанс для «послеобеденных спикеров» — но не для партии в целом. Начинают с чего-нибудь комического в исполнении пары заднескамеечников, лидер оппозиции продолжает в том же духе. К тому времени как очередь дойдет до премьера, аудитория уже дремлет. Если премьер пытается поднять важную тему, например о действиях правительства, аудитория неодобрительно зевает; если же премьер подхватывает эстафету предыдущих спикеров, то есть отпускает шуточки, то ему приходится туго, ибо резерв шуточек уже исчерпан. Иными словами, получается пустая трата времени. Команда Тони следила, чтобы он участвовал в возможно большем количестве срежиссированных дебатов. Это был его конек; особенно хорошо удавался парламентский прием выжидания, пока какой-нибудь недалекий представитель оппозиции вставит дурацкую ремарку. Остроумный ответ всегда подразумевает дополнительное, очень весомое очко на политический счет — ну и, конечно, громкое одобрение товарищей по партии. Вдобавок парламентские дебаты, устроенные оппозицией с целью бросить вызов правительству, могут вылиться в этакий катарсис, иными словами, поставить точку в очередной политической драме.

Премьер-министры тратят немало усилий на «раскусывание» очередного лидера оппозиции; порой мысли их занимает персона, которая этого статуса еще и не получила. В 1999 году Тони был буквально одержим Майклом Портильо, считал его будущим лидером тори, который «изменит абсолютно все». Этого не произошло. Тони пристально изучал Майкла и в июле 2000 года высказался мне в том смысле, что Портильо «перегорел». На мой вопрос, откуда ему известно, Тони отвечал, что судит по себе — он сам, дескать, тоже не тот, что прежде. На нашем первом сроке оппозицию возглавлял благословенный Уильям Хейг. Главный его недостаток заключается в том, что при умении блестяще вести дебаты и отличном чувстве юмора Хейг, похоже, никогда не утруждает себя обдумыванием сути проблемы. В политике шутки могут далеко завести, а нужна устойчивая платформа. Алистер Макалпин говорил мне, что тори «открыли» Хейга в 1977 году, на одной неудачной конференции. Требовалось поднять боевой дух, а тут Хейг со своим провинциальным выговором — вот тори за него и ухватились. Написали ему речь, а когда он закончил выступать, выпроводили и в мыслях не имея, что увидят его вновь.

Мы «болели» за Иана Дункана Смита в качестве преемника Хейга и делали все, что могли, чтобы он, будучи избранным консерваторами, продержался подольше. Иан трепетал перед Тони; трудно было не заметить, как он, выражаясь метафорически, вставал по стойке «смирно», когда его вызывали к премьеру, и только что честь не отдавал. А еще у него мысы туфель были подбиты металлом — обстоятельство, позволявшее Иану печатать шаг. «Тихоня» Иан Дункан Смит, конечно, далеко не блистал на парламентских запросах, бывших как раз сильной стороной его предшественника Хейга. Из чиновничьей ложи я наблюдал волнение Иана — он в прямом смысле не мог подняться и задать вопрос. В январе следующего года он вызывал ассоциации исключительно с рыбой, выброшенной на берег, — из рыбьего рта тоже ни слова не исходит, даром что рыба его открывает и закрывает. В 2003 году, когда началось плетение интриг, мы ужасно волновались, что Иана сместят — и с изумлением наблюдали его на партийной конференции в октябре. Впрочем, то была лишь отсрочка приговора. Последовавшая вскоре мучительная политическая смерть Иана переживалась нами очень тяжело. Что интересно — сместив Иана, консерваторы натаскали на его политическую могилу целую гору цветов. С другой стороны, он явно испытал огромное облегчение, оказавшись не у дел, — словно тяжкое бремя с плеч сбросил. Наконец-то выражение его лица перешло в разряд довольных.

Перспектива иметь Майкла Говарда следующим лидером консерваторов тоже изрядно беспокоила Тони. Они с Говардом уже проверяли друг друга на прочность, когда Тони был теневым министром внутренних дел; перед их первым столкновением в новом статусе, в ноябре 2003 года, Тони ужасно волновался. Мне казалось, Говард будет успешным лидером оппозиции, но премьерства ему как своих ушей не видать; народ его помнит, и вообще он слишком стар, слишком «накренен вправо», а характером — отрицательный герой пантомимы. Так пыжится, что просто на нервы действует. По моим предположениям, тори располагали фокус-группами, аналогичными нашим; уж наверное, они эти детали не упустят. Фишкой Говарда был бессмысленный политический оппортунизм. В трудные времена Говард, правда, сгодился для полезного дела — сплочения партии лейбористов. Он имел наклонность к некрасивым политическим уловкам — например, на парламентских запросах норовил уколоть Тони разногласиями в партии на тему налога на наставничество. Впрочем, вместо того чтобы усугублять наши разногласия, выпады Говарда лишь заставляли лейбористов сомкнуть ряды. Проблемы у нас начинались, когда Говард принимался выступать в поддержку той или иной реформы; нашим парламентариям казалось, что от них требуют одобрения политики консерваторов. Зато, в самое неподходящее время требуя отставки Тони, Говард выставлял себя дураком. Лидерам оппозиции не следует требовать премьерской отставки, если только ситуация не такова, что отставка действительно может произойти. В ноябре 2005 года, во время последней парламентской сессии Говарда, я отметил интересный момент: повысив самооценку консерваторов, Говард не сумел реформировать партию, подготовить ее к будущему, увеличить шансы стать правящей. Таким образом, два года для консерваторов прошли впустую.

С Дэвидом Кэмероном я познакомился еще до того, как его «открыли» СМИ, и в январе 2005 озвучил Тони свои соображения: следующим лидером консерваторов станет Кэмерон, а не Дэвид Дэвис. Тони отнесся к моему прогнозу скептически. Я тогда не думал, что у Кэмерона имеются идеи относительно преобразования консервативной партии; оказалось, он и его команда давно разработали план по репозиции, причем «слизнули» у нас немало реформ, проведенных с 1994 по 1997 год. Сами консерваторы не знали, чего ожидать. Другой кандидат в их лидеры, Лиам Фокс, шепнул одному моему приятелю, что теперь лидером консерваторов станет primus inter pares[140] и что теневой кабинет — сам себе режиссер.

Гордон после избрания Кэмерона был вне себя от досады. Ныл: дескать, Тони еще в июле 2005-го обещал ему, Гордону, что лидером станет Дэвид Дэвис; даже обвинял Тони в подстраховке Кэмерона. «Может, нам эту практику на оставшиеся два года ввести?» — съязвил Тони. В Гордоновом ответе прозвучало слово «неприемлемо». По его мнению, Тони следовало уйти сей же момент, чтобы дать ему, Гордону, больше времени «на ринге с Кэмероном»; возможно, не зря Тони называл Гордона «большой разящий кулак», раз Гордон именно такую метафору выбрал. Он намеревался «показать Кэмерону, этому старому итонцу, как бюджет урезывать». Тони был против «рукоприкладства» — считал, что надо обеспечить Кэмерону свободу действий — мол, он сам себя утопит.

Мне казалось вполне разумным не плести интриг против оппозиции. По возможности мы загодя предоставляли консерваторам законопроекты Тони, чтобы у них было время на изучение и формулирование ответа; организовывали для них официальные брифинги по проблемам государственной важности — даром что оппозиционеры порой использовали их не по назначению. Не все министры разделяли мое мнение относительно справедливости к оппозиции. Некоторые оказались столь ярыми сторонниками своей партии, что намеренно передавали нам документы в самый последний момент, а также изыскивали иные способы испортить жизнь оппозиции. Эд Ллевеллин, глава кэмероновской администрации, в 2007 году жаловался мне на Гордона, который распространялся о контртерроризме воскресным газетам. «Нам двухпартийная система вообще нужна?» — спросил Тони у Дэвида Кэмерона. Я позвонил Тони, он позвонил Гордону, Гордон стал утверждать, что всего лишь ответил на пару-тройку вопросов. Я связался с Эдом Ллевеллином по телефону и заверил, что да, двухпартийная система нам необходима. Эд фыркнул, обратил мое внимание на тот факт, что «пара-тройка Гордоновых ответов» зафиксирована в печатном слове, и заметил, что дела так не делаются — нечестно это. Смотря где, отвечал я; вам, Эд, лучше постараться к этому привыкнуть, при новом-то режиме.

Правящие партии обожают политическое дезертирство — для них это явление символично, от него боевой дух поднимается. Питер Темпл Моррис, проевропейски настроенный тори, человек очень порядочный, был брошен своей партией, галопировавшей «вправо». Питеру стало неуютно среди товарищей. Мы с ним познакомились в чайнатаунском ресторане — Питер обедал с Клайвом Соли, одним из самых здравомыслящих членов Парламента. Ему хотелось поговорить о переходе на нашу сторону. Мы набросали схему, я уведомил Тони. Через несколько месяцев мы разработали детальный план и к октябрю 1997 года были готовы претворить его в жизнь, но тори-евроэнтузиасты к тому времени уломали Питера остаться. К нашему удивлению, в ноябре Уильям Хейг прогнал своего «кнута», который, вняв нашим доводам, уже на следующий день заседал на нашей половине. Месть консерваторов была страшна — они намутили воду в избирательном округе этого человека и лишили его кабинета в Палате общин. В 1999 году нас немало удивил один молодой амбициозный член Парламента от тори, по имени Шон Вудвард, помогавший Джону Мэйджору в предвыборной кампании 1992 года. Вудвард не одобрял старорежимного подхода консерваторов к делам, связанным с сексуальными меньшинствами, за что был изгнан со своего места на передней скамье — и пришел к нам. В этом случае брачный танец отличался скромностью, поскольку Вудвард хотел гарантий относительно должности и работы. Отдельные переговоры велись через нашего общего друга Сидни Блументаля, работавшего тогда в Белом доме. Блументаль исполнял роль посыльного. Я убедил Тони встретиться с Шоном. Окончательно договорившись, мы бросили Шона в объятия Алистера Кэмпбелла и его зама Ланса Прайса, а они уже вывели перебежчика на сцену. Все шло гладко, но Шон сам портил дело часто повторяемой фразой «Мы с Нилом», будто «они с Нилом» исполняли главные роли на выборах 1992 года. Партии относятся к перебежчикам с большим подозрением, далеко не сразу начинают считать их своими.

Мудрый премьер старается сохранять нестабильность в тылу оппозиции, причем все время, и не только посредством сманивания кадров — нет, мудрый премьер использует каждую брешь в сплоченных рядах противника. Одна из наших самых удачных попыток — это, без сомнения, сделка с Крэнборном, лидером консерваторов в Палате лордов. Нам удалось тогда свести к минимуму количество наследственных пэров. В один прекрасный день, через год после выборов, мне позвонил Тристан Гэрел-Джонс, бывший министр-консерватор. Сказал, что блаженствует в настоящий момент в Сан-Тропе, на шестой по величине яхте в мире, и полагает, что при грамотном раскладе мы могли бы договориться с Крэнборном относительно дальнейших действий с наследственным пэрством. Мы связались с Дерри Ирвином и Крэнборном; оба дозрели еще до конца года.

В конце ноября Алистер Гудлед, бывший «кнут» консерваторов и бывший лидер Палаты общин от своей партии, вместе с Крэнборном явился на Даунинг-стрит для нанесения последних штрихов. Там-то, в квартире номер 11, соглашение с Тони и Дерри Ирвином и было доведено до ума. Я опасался отступничества Крэнборна — вполне возможного, с учетом многих поколений его вероломных предков. На следующий день Алистеру и мне предстояло обсудить с Крэнборном детали преподнесения нашей реформы. У меня не было телефона Крэнборна, так что я позвонил Алистеру Гудледу. Оказалось, Гудлед, вполне оправдывая свой титул, стреляет куропаток на вересковых пустошах. Мы вышли на Крэнборна, который явно был настроен решительно, несмотря на недовольство консерваторов. Крэнборн обещал утром сообщить о реформе Хейгу и организовал выступление троих независимых членов Палаты лордов после процедуры парламентского запроса. И вот настал «день икс». По моему предложению Тони подготовился к ответу на возможный вопрос Хейга о реформе. Впрочем, мы были почти уверены, что Хейг сосредоточит внимание на налоговой гармонизации в странах Евросоюза. Если даже, прикидывали мы, Хейг и вспомнит о наследственном пэрстве, он точно одобрит наши действия.

Когда же Хейг высказался против, мы рты пораскрывали от изумления. Тони был положительно в шоке. Хейг вообразил, будто выпадом против реформы сумеет спровоцировать недовольство наших заднескамеечников. Он жестоко просчитался. Тони изложил все подробности заключения сделки с Крэнборном, и Хейг сразу сник. Уже к вечеру его позиции заметно пошатнулись. В ответ на его неодобрение сделки лорды — обитатели передних скамей — дружно подали в отставку. Таким образом, к концу дня Хейг был вынужден дать задний ход, иными словами, выразить свое одобрение.

Конечно, мудрого премьер-министра волнует не только парламентская партия — он ведь является лидером страны. Так уж сложилось, что лейбористы делятся на две части — парламентская фракция и Национальный исполнительный комитет (НИК), который занимается в правительстве самыми разными вопросами. Мы стремились избежать этого традиционного раскола — еще перед выборами 1997 года измыслили и внедрили термин «партия, стоящая у власти», имея целью подстраховаться от претензий НИКа на лидерство. Пока Тони был популярен, мы легко добивались большинства в Национальном исполнительном комитете. Увы: с течением времени там появлялись всё новые оппоненты, а мы теряли поддержку профсоюзов, несмотря на усилия Джона Круддаса, нашего специального советника по делам профсоюзов. Однако даже и в этих обстоятельствах мы умудрялись удерживать положительную динамику на конференциях — отчасти потому, что постоянно меняли правила с целью усложнить процедуру принятия авральных решений, отчасти благодаря напряженной работе в прокуренных комнатушках над «комплексом мер» за авторством Пата МакФаддена и Джона Круддаса, а позднее — их преемников. Впрочем, решающим фактором был следующий: даже потеряв голоса непосредственно на конференции, мы могли показать, что пользуемся поддержкой подавляющего большинства лейбористов по всей стране, а голоса потеряли исключительно по вине профсоюзных баронов. А еще мы учредили в Кабинете новую должность партийного председателя, что помогло запломбировать «щель».

Когда-то одним из основных элементов вооружения британского премьера считалось право определять дату выборов. Теперь мы движемся к фиксированным парламентским срокам; увы — эффективность этого инструмента не оправдала надежд. В декабре 1999 года мы, вдохновленные подсчетом голосов, обсуждали перспективу проведения ранних выборов. К счастью, вовремя одумались. Если уж на то пошло, ранние выборы — плохое решение, за исключением тех случаев, когда присутствует патриотический настрой — под него многое проходит. Если же устроить выборы исключительно на благо партии, есть риск поплатиться за жадность до голосов.

Премьер-министры по возможности устраивают выборы в четвертый год правления. Промедление подобно ловушке, ведь чем ближе конец премьерского срока, тем меньше у премьера маневренность. Еще пагубнее привязывать выборы к каким-то специфическим датам..Премьер-министры склонны считать осень самым неподходящим временем для выборов — мол, осенью у людей настроение подавленное. Весна для этой цели предпочтительнее, причем лучше дождаться мая — чем теплее погода, тем позитивнее электорат. Впрочем, тянуть до июля никак нельзя — в июле в Средней Англии праздники. Вдобавок надо помнить о местных выборах и выборах в Европейский парламент, для которых имеются фиксированные даты. Премьер, дождавшийся конца этих выборов, возвращается на родину в прескверном расположении духа; премьер, вздумавший проскочить перед выборами в Европарламент, столкнется с недовольством своих консультантов на местах (от которых он сильно зависит, ибо они-то и проводят агитационную кампанию). А недовольство это будет вызвано невниманием к премьерским выборам в свете уже упомянутых выборов. Ни один из приведенных аргументов не является решающим, но вместе они заставляют премьер-министров устраивать местные выборы в конце весны на четвертый год правления.

Разумеется, на выбор даты могут влиять внешние обстоятельства, как случилось в 2001 году из-за ящура. Хейг тогда призвал нас перенести выборы на февраль. Чарльз Мур, редактор «Дейли телеграф», звонил в Букингемский дворец — выяснял, обладает ли Ее величество прерогативой отказать в просьбе об общих выборах. Гордон выступал против отсрочки, да и сам Тони наставлял нас: сопротивляйтесь всякой попытке отложить выборы, надо провести их в середине марта. А если отложим — где гарантии, что в июне будет лучше? Однако в конце марта он решил, что альтернативы нет, и предпочел потянуть до июня. Алистер с Гордоном были вне себя, хотя Тони всего-навсего смирился с неизбежным. А вот интересно, как бы мы одновременно боролись с ящуром и проводили предвыборную кампанию? По признанию Тони, спешка и напористость казались ему глубоко ошибочными.

Трехнедельные кампании сами по себе весьма утомляют и едва ли меняют предпочтения избирателей — особенно в наши дни, когда весь запас кислорода уходит на теледебаты. В кампании 2001 года акцент был на Джона Прескотта. Я как раз сидел в штабе, и тут по телефону сообщили, что Прескотт ударил демонстранта и теперь прячется в уэльском городке Рил, в частном доме, который взят в осаду журналистами. Звонила его помощница Джоан Хаммел. Прескотт, по ее словам, был очень расстроен, даже потрясен и сожалел о содеянном. Я предложил план спасения Прескотта. А тут канал «Скай» начал показывать хронику с места происшествия, чем поверг в шок всю команду из лондонского района Миллбанк. Тони не волновался, пока новости не посмотрел. Алистер, Энджи и Салли считали, что Прескотт должен извиниться. Я особой проблемы не видел. В конце концов, кому-то надо вносить разнообразие в выборные будни. Тони совершенно правильно рассудил: хватит уже обсасывать инцидент, ибо «Прескотт — он и в Африке Прескотт». Что тут возразить? Я и не возражал.

Во время кампаний львиная доля моего времени уходила на написание речей для Тони — который знай их отбраковывал. Этот прием он позаимствовал у своего старого наставника, Дерри Ирвина; Ирвин не утруждался чтением черновиков в расчете, что новый вариант в любом случае будет лучше предыдущего. В марте 2001 года Тони отверг мою речь о внешней политике, а я отказался ее переписывать. В отчаянии Тони обратился к Дерри. Два дня спустя, перед самым выступлением, Дерри вручил ему плод своего труда — черновик на сто тысяч слов. Меня немало позабавила сцена в отеле — с помощью ножниц и клея Тони пытался сваять из этого черновика нечто удобоваримое.

Выборы выигрывает не тот лидер, у которого самая грамотная программа, а тот, который в предыдущие четыре года думал о людях. Политикам подчас кажется, что народ легко одурачить; они очень ошибаются насчет интеллектуальных способностей электората. Ибо на выборах люди в массе своей отдают предпочтение правильному кандидату. Макиавелли пишет, что за столетнюю практику выборов консулов и трибунов в Римской республике римляне лишь четыре раза раскаивались в своем решении. Кроме того, «известно, что, когда дело идет о магистрате, народ делает куда лучший выбор, нежели правитель»[141]. В глазах Макиавелли для правителя существуют две серьезные угрозы — народное презрение и народная ненависть. «Государь, как отчасти сказано выше, должен следить затем, чтобы не случилось ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных. Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не представят для него никакой опасности»[142]. Макиавелли полагает, что «из всех способов предотвратить заговор самый верный — не быть ненавистным народу»[143]; далее он рассказывает о судьбе римского императора Коммода, который «возбудил презрение войска тем, что унижал свое императорское достоинство, сходясь с гладиаторами на арене, и совершал много других мерзостей, недостойных императорского величия. Ненавидимый одними и презираемый другими, он был убит вследствие заговора среди его приближенных»[144]. Если голосующие признаются в жалости к премьер-министру, значит, положение его плачевное. Жалкий премьер вряд ли будет избран. Макиавелли справедливо отмечает, что лидеру следует «твердо блюсти свое достоинство и величие, каковые должны присутствовать в каждом его поступке»[145].

Как избегать ненависти, Макиавелли показывает на примере Рамиро де Орко, человека «резкого и крутого», которого Чезаре Борджиа поставил управлять завоеванной Романьей. Мессеру Рамиро вменялось в обязанность восстановить в Романье порядок. Поскольку де Орко преуспел в жестоком подавлении смуты, Борджиа предпринял следующее: понимая, что «минувшие строгости все-таки настроили против него народ, он решил обелить себя и расположить к себе подданных, показав им, что если и были жестокости, то в них повинен не он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезене по его приказу положили разрубленное пополам тело мессера Рамиро де Орко рядом с колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно удовлетворила и ошеломила народ»[146]. В современной политике такой опыт вряд ли пригодится, однако премьерам все же следует легче жертвовать своими министрами, давать им расхлебывать кашу. В конце концов, это одна из министерских обязанностей. Как говорит Макиавелли, «мудрому государю надлежит принять меры к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность в государе и в государстве — только тогда он сможет положиться на их верность»[147].

Завершается Макиавеллиевская глава о ненависти, любви и страхе следующим пассажем: «Возвращаясь к спору о том, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному усмотрению, а боятся по усмотрению государей, поэтому мудрому правителю лучше рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого; важно лишь ни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных, как о том сказано выше»[148]. Напоследок замечу: с точки зрения лидера, суть политики главным образом в этом и состоит. Однако избегание презрения и ненависти, а также уважение граждан еще не гарантируют успешной ежедневной работы. Премьер должен просчитывать каждый шаг. Иными словами, ему нужна стратегия.

Глава седьмая. «Размышления о стратегии, тактике, новых приемах и дисциплине».

Как важно быть стратегом

Для премьер-министра путь наименьшего сопротивления — регулярно заглядывать в ящик с надписью «Входящие» и разбираться с каждой бумагой в порядке очереди. На вопрос, чего государственный деятель должен более всего страшиться, Гарольд Макмиллан отвечал: «Событий, юноша, событий»; фраза стала чем-то вроде афоризма. Действительно, событий с избытком хватает, чтобы занять все время премьер-министра; многие события представляют собой кризисы, требующие повышенного внимания. Однако если премьер не хочет, чтобы его управление страной свелось к реагированию на события, ему следует научиться отделять неотложные дела от важных; первые можно переложить на плечи помощников, а самому заняться теми, что будут иметь долгосрочные последствия.

Чтобы запомниться, премьер должен предпринимать упреждающие действия, а не просто реагировать, из чего следует обязательное наличие у премьера четкого представления, куда он хочет завести страну, а также виртуальной карты маршрута. Макиавелли советует: «Человеку разумному надлежит избирать пути, проложенные величайшими людьми, и подражать наидостойнейшим, чтобы если не сравниться с ними в доблести, то хотя бы исполниться ее духа. Надо уподобиться опытным стрелкам, которые, если видят, что мишень слишком удалена, берут гораздо выше, но не для того, чтобы стрела пошла вверх, а для того, чтобы, зная силу лука, с помощью прицела, попасть в отдаленную цель»[149].

Таким образом, лидеру необходимо разработать полный, подробный план, определить цель и повыше поднять лук. Макиавелли цитирует македонского царя Филиппа и отдельных римских правителей, чтобы показать важность наличия стратегии, очевидную уже в античные времена: «Римляне поступили так, как надлежит поступать всем мудрым правителям, то есть думали не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем и старались всеми силами предотвратить возможные беды, что нетрудно сделать, если вовремя принять необходимые меры, но если дожидаться, пока беда грянет, то никакие меры не помогут, ибо недуг станет неизлечим. Здесь происходит то же самое, что с чахоткой: врачи говорят, что вначале эту болезнь трудно распознать, но легко излечить; если же она запущена, то ее легко распознать, но излечить трудно»[150]. Мудрый лидер в хорошие времена готовится к временам плохим, которых ни одно правительство не минует: «Ибо каждое правительство, будь оно хоть республиканского типа, хоть монархического, должно уметь провидеть, какие беды могут на него обрушиться и на каких людей ему тогда придется полагаться, и в обращении с этими людьми должно действовать таким образом, словно беда уже на пороге»[151]. Великий правитель — всегда стратег, а не только тактик.

Совет, впрочем, не подразумевает в правителях непреклонности. Нет; правителю надо быть готовым меняться по мере изменения обстоятельств. Ведь если правитель запутается в силках собственной стратегии, смерть (во всяком случае, смерть политическая) неизбежна. Макиавелли уверен: «Стоит времени и обстоятельствам перемениться, как процветанию [государя] приходит конец, ибо он не переменил своего образа действий... государь... гибнет, а если бы его характер менялся в лад со временем и обстоятельствами, благополучие его было бы постоянно»[152].

Существуют простые, проверенные приемы, позволяющие лидеру охватить взором все аспекты сразу, подумать как следует и разработать долгоиграющий план; если эти приемы игнорировать, получится правление по принципу «день да ночь — сутки прочь». Премьер-министр — он всегда нарасхват; его время расписано по минутам — но, если соблюдать это расписание, когда же думать? У Джона Мэйджора был невероятно плотный график; Мэйджор с девяти утра до восьми вечера света белого не видел, не имел ни единого «окна» между совещаниями, официальными обедами и вечерними приемами. Мы, заняв Номер 10, заявили: никаких «дополнительных» встреч, за исключением совершенно необходимых. Кроме того, дали понять МИДу, что иностранные гости, прибывающие в Британию в расчете на встречу с премьером, — не приветствуются. Лидеры иностранных государств периодически пугали МИД: дескать, отменим визит, если не гарантируете встречу с премьер-министром. Мы неизменно отвечали: пожалуйста, отменяйте, это ваше право. Разумеется, такими методами друзей быстро не завоюешь (ключевое слово — «быстро»). Зато, применяя эти методы последовательно, можно приучить к ним иностранных лидеров. Барак Обама, например, в первый год своего правления тоже этот метод практиковал — и работало! По крайней мере в графике оставались просветы для решения срочных внутренних проблем.

Тони не делал секрета из своего желания иметь время на анализ ситуации в целом — и устраивал нам пропесочку, если мы слишком загромождали его график. От нас требовалось высвободить ему один-два часа в середине дня — и мы неизменно высвобождали, разве только что-нибудь экстраординарное случалось. В отличие от президента премьер-министр является главой правительства и должен рулить им каждый день. Обеспечение «окон» в графике порой ставит секретаря в неловкое положение, ибо приходится отвечать решительным отказом на требования о дополнительных встречах по поводу специфических политических проблем и кризисов. Чтобы облегчить секретарскую жизнь, мы вносили в график фальшивые встречи. Тони не всегда преуспевал в расшифровке и, бывало, просил отменить несуществующие мероприятия.

Время, которое мы с таким трудом ему высвобождали, он нередко тратил на тренажерный зал, на разговоры о футболе или треп с помощниками — и все же так было лучше, чем если бы Тони вовсе остался без времени на раздумья. Мы регулярно организовывали совещания по разработке стратегии, с голосованием и ценными мыслями товарищей по партии, однако мозг Тони устроен таким образом, что стратегии он генерирует в процессе бесконечных, «круговых», по выражению Алистера Кэмпбелла, дискуссий. Более практические умы такая «тягомотина» бесила. Но таков уж Тони — мысль формируется у него во время озвучивания, под многочисленные «а что если» и «допустим». Обыкновенно мы заседали в «логове»; Тони жевал свой ленч или пил чай кружку за кружкой, слушал наши рассуждения, а сам думал. В результате, к концу выходных или праздников, на свет являлась конкретная стратегия, изложенная на энном количестве листов бумаги; этакая инструкция, по которой мы дальше и действовали. Инструкцию размножали и раздавали ключевым членам команды, а также аутсайдерам вроде Филипа Гоулда и Питера Мандельсона; впрочем, инструкция лишь знаменовала начало нового раунда по прежнему вопросу.

Конференции и другие основные плановые мероприятия нередко наводили нас на важные решения и выражения, тянущие на термины. Питер Мандельсон называл их «прищепками» для развешивания «идеек». Разумеется, предложения «со стороны» нужно принимать с оглядкой. В 2004 году консультант подбросил нам фразу «общество равных возможностей» в качестве этакого резюме к речи на конференции. Фраза нарядная, спору нет; хорошо, что я догадался ее погуглить. Выяснилось, что она давно в ходу, и среди «юзеров» такие персонажи, как Джон Кеннеди, Рональд Рейган и Джордж Буш-младший. Пришлось от нее отказаться. Зато мы взяли на вооружение немало других звучных фраз, начиная с «демократии групп влияния», фигурировавшей в основной речи в Сингапуре (1996), продолжая «молодой страной» и «битвой против сил консерватизма». В целом нарядным фразам у нас был уготован очень недолгий срок — каждая жила ровно до появления следующей; таким образом, дальше заглавия той или иной речи их влияние не шло. Алистер обычно бросал фразу журналистам — тон задавал.

«Силы консерватизма» наглядно показывают, почему не следует прельщаться эффектной фразой, тщательно ее не обдумав. Звучит отлично, принимается на ура — но стратегию подразумевает в корне неправильную. Тони позиционировал себя как лидер «единой нации», строил «общий шатер»; сторонники консерваторов содействовали наравне со сторонниками лейбористов и либералов. Употребив слово «консерватизм» в уничижительном смысле, мы отмели этот источник поддержки. И разумеется, совершенно неприемлемо в погоне за красивой фразой устанавливать жесткие сроки — как сделали мы, назвав 1999 год «Годом свершений». Раскаяние наступило в 2000 году. Пошли разговоры на тему «поспешишь — людей насмешишь», появилось словосочетание «постэйфорический период» — который заодно оказался еще и очень длинным и очень неприятным.

Каждому лидеру необходимы смелые стратегии или размашистые замыслы как оправдание народного выбора. Ибо многочисленные разрозненные политические инициативы только запутывают людей. Символом правления Маргарет Тэтчер, конечно же, стала продажа муниципального жилья. Гордон Браун ежедневно выдавал целый шквал микроинициатив по стратегии — которые, увы, не производили никакого впечатления на электорат. Тони ставил себе две глобальные цели — модернизировать партию и добиться максимальной справедливости в стране; все время у власти (более десяти лет) ушло на разработку схемы проведения этих целей в жизнь. Порой Тони промахивался с формой — например, в приснопамятном обращении к членам Женской общественной организации Британии намеревался поднять тему «сочетания хороших манер с повседневной одеждой», но, слава Богу, не поднял.

Он хотел преобразовать Британию так, чтобы она не только шла в ногу с калейдоскопически быстрыми мировыми переменами, но и обгоняла их; консерваторы, напротив, стояли за текущее положение дел. Перед каждой конференцией Тони требовал список технических новинок, дабы ссылаться на них в речи. Ежегодно, в сентябре, мы снаряжали «за новинками» специального сотрудника. Восхищение Тони техническим прогрессом напоминало о тружениках науки XIX века, возвысивших викторианскую Британию. В то же время Тони хотел гарантий, что, преобразовывая страну, мы способствуем росту социальной справедливости, а не наоборот. Конкретнее всего эта мысль прозвучала на конференции в 1999 году — Тони говорил тогда о «равноценности». Вот вам и классический «третий путь» — между Сциллой консерватизма и Харибдой «старого лейборизма». Консерваторы выступали за равные возможности, под коими разумели необходимость соперничества каждого со всеми, причем на той базе, что наличествует в данный момент. Справедливость тут и не ночевала — понятие «равные возможности» со всей очевидностью защищает старые привилегии. Ясно ведь: состоятельные члены общества уж позаботятся, чтобы детки унаследовали привилегированное положение посредством частного образования, частного здравоохранения и прочих благ, которые можно купить за деньги. «Старые лейбористы» зациклились на исходном равенстве, которое в принципе недостижимо; а будь даже оно достижимо — не позволяло бы людям пожинать справедливые плоды своих способностей и усилий. Мы же искали золотую середину, тип государственного устройства, который давал бы людям истинные равные возможности — а не мнимые, раз и навсегда указывающие человеку место на социальной лестнице в соответствии с происхождением.

В результате Тони дошел до попыток реабилитировать понятие «меритократия», столь успешно высмеянное еще в 1958 году Майклом Янгом в антиутопии «Возвышение меритократии». Янг, лейборист-интеллектуал и один из авторов манифеста лейбористов 1945 года[153], доказывал, что в мире, построенном на принципе «каждому по способностям», отдельные члены общества будут иметь не только куда больший достаток, чем остальные, но и законное обоснование такого неравенства — дескать, нам лучше живется, потому что мы сами лучше. С этой точки зрения люди должны получать поровну, а не по заслугам и затраченным усилиям. Таким образом, благодаря антиутопии Майкла Янга термин «меритократия» стал действовать на целые поколения «левых», как красная тряпка на быка, и придал новый вектор дебатам о политической стратегии — таковая больше не сводилась к достижению максимальной социальной мобильности, то есть свободы передвижения вверх-вниз по социальной лестнице.

Мы попытались оспорить эту позицию, в результате чего я столкнулся с бурей аргументов Брюса Грокотга, моего друга и убежденного «левого». По его мнению, нашей целью должно было стать исходное равенство, а не «истинно равные возможности». Грокотг не одобрял лиц, отмежевывающихся от родного рабочего класса путем поступления в университеты, откуда прямая дорога на следующую ступеньку — в средний класс. Считал, каждый должен держаться своих. Мне же такой подход представлялся сугубо консервативным (со строчной буквы «к») — ведь и консерваторы ратуют за «сохранение позиций»: рабочим нет ходу в средний класс, среднему классу — выше. Только у консервативной партии резоны свои собственные. Мне казалось, прогрессивно мыслящий человек должен хотеть социальной мобильности, радоваться, когда ближний преуспевает благодаря своим талантам и труду, когда социальное положение и достаток семьи не ставят ему палок в колеса.

Из-за того что Тони ставил на меритократию, наши приоритеты стали существенно отличаться от приоритетов Гордона Брауна. Гордон относится к убежденным перераспределителям. Он проводил мысль, что равенство эффективнее всего достигается посредством налогового кодекса; приоритетом для себя выбрал внедрение и разветвление налоговых льгот. Изначально идея была хорошая: уничтожить этакую глыбу, перегородившую народную тропу, что ведет от пособий к работе. Налоговые льготы, впрочем, гораздо эффективнее в Штатах, ибо там система отличается от нашей — она такова, что под конец года не нужно высчитывать, сколько налогоплательщик отдаст государству и сколько ему вернут. По мере того как налоговые льготы простирали свои щупальца в области, все менее доступные пониманию, их вредоизмещение увеличивалось, а пользы как-то было не видно. Тони делал акцент на здравоохранение и образование, хотел обеспечивать людей из государственных средств, чтобы те, кто не может платить за учебу или мед обслуживание, не оказались «вторым сортом». Противоречия между подходом Тони и подходом Гордона мешали нам на протяжении всего срока у власти. Они так и не были разрешены; я уже упоминал, что принятие годового бюджета каждый раз оборачивалось поединком — Гордон хотел пустить средства на налоговые льготы, Тони — на медобслуживание и образование.

Едва начав работать с Тони, еще в оппозиции, я обнаружил странную вещь: мы всегда действовали вслепую; в лучшем случае — приоткрыв один глаз. Никакой системы; ни намека на визуализацию последствий; спонтанные реакции; открытия вместо запланированных результатов. Мы внедрили медийный мониторинг; возник эффект представления, будто мы в курсе ближайших мировых событий. Попав в правительство, мы уже могли день за днем, на полгода вперед сопоставлять внешние события и политические заявления. Таким образом, мы нашли способ держать правительство «в кулаке», предотвращать соперничество департаментов (которые практикуют одновременную выдачу политических заявлений); согласитесь, что значение этого способа трудно переоценить. Министрам отныне дозволялось брать основную инициативу, лишь если она была запланирована на конкретную дату. За соблюдением сего железного правила следил тихий, скромный государственный служащий из Номера 10; ему тогда чуть перевалило за пятьдесят. Этот человек неожиданно стал страхом и ужасом всего Уайтхолла. Никто не осмеливался даже запланировать заявление без его согласия; имя его произносили с придыханием.

Благодаря новому методу Номер 10 и министерства стали продумывать, каких конкретно результатов они ждут от того или иного политического заявления, как намерены к нему готовиться и как соотносят его с действиями коллег. Все сотрудники Номера 10 теперь ежемесячно собирались в секретариате Кабинета — взглянуть на полугодовой расклад и на долгосрочное расписание для Тони и попытаться их сопоставить. Мы практиковали много разных подходов, чтобы зафиксировать последовательность событий — начиная с выбора темы недели вроде «образования» или «преступности» и заканчивая ежедневной переменой ключевых общественных услуг в течение недели, так что за «здравоохранением» следовал «транспорт», а за «транспортом» — «образование» и т.д. Ни одна из стратагем эффективностью не отличалась, зато благодаря системе наложения одного расклада на другой (на нашем сленге она называется «решеткой») мы научились четко формулировать долгосрочные цели, вместо того чтобы вступать в рукопашную с каждым конкретным событием. У нас, конечно, был готов план на первые сто дней работы в правительстве; план, но не полный список продуманных целей. Естественно, поначалу то и дело возникала путаница, особенно по вечерам накануне важных событий вроде выступления на конференции. Впрочем, мы твердо решили добавить эффективности нашим стратегиям, и с этой целью опробовали энное количество организационных структур. Для начала мы перевели плодовитого на идеи Джеффа Малгана и еще пару человек в Политический отдел, созданный для разработки кризисных политических стратегий; толку вышло мало, Джефф и его коллеги часто отвлекались на сиюминутные политические проблемы — лишь потому, что заседали в Политическом отделе. Тогда мы учредили Стратегический отдел, причем разместился он не в Номере 10, а в Арке Адмиралтейства, то есть в нескольких сотнях ярдов от Даунинг-стрит. Нас преследовали призраки Кабинета политического анализа, задуманного премьером-консерватором Тедом Хитом как правительственный «мозговой трест». Сей орган принес известную пользу и вскормил достойных питомцев; увы — всякий раз, когда дело касалось деликатных вопросов, имела место утечка, заставлявшая правительство густо краснеть, и в начале восьмидесятых Маргарет Тэтчер закрыла «мозговой трест». Мы боялись, как бы формированием Стратегического отдела самим себя не высечь.

Поиски верного способа обращения со стратегиями являются общей проблемой всех мировых правительств. Например, американский Государственный департамент политического планирования — один из самых старых подобных органов в мире. Он учрежден после Второй Мировой войны, первым его главой был Джордж Кеннан, автор «длинной телеграммы» из Москвы[154], определившей принципы политики сдерживания; Запад следовал ей в течение всей «холодной войны». За время своего существования Госдепартамент политического планирования колебался между статусом этаких башен из слоновой кости, никакого касательства не имеющих до госсекретаря, и контор по разработке сиюминутных решений — так было при Деннисе Россе, которого тогдашний госсекретарь США Джим Бейкер использовал для переговоров на Ближнем Востоке.

Эту проблему нам в конце концов удалось решить — мы освободили Стратегический отдел от опеки Номера 10, однако следили, чтобы его планы определялись главой премьерского Политического отдела, иными словами, чтобы он работал лишь над теми проектами, которые имеют прямое касательство до премьер-министра. Отдел перестал быть пугалом для министерств, ибо последние поняли: Стратегический отдел занимается только сиюминутными проблемами, крупные же проблемы, в соответствии со специализацией, остаются министерствам. Отдел был укомплектован командами специалистов, вырванными из министерств, равно как и экспертами-аутсайдерами. Каждой командой руководил младший министр.

Кстати, именно сиюминутные проблемы, вроде разработки политики в отношении наркотических средств или электроэнергии, правительство решать и не любит, а все потому, что очень сложно бывает определить, какое именно Министерство должно проблемой заниматься — все от нее открещиваются. Мы пытались назначать координаторов, спускать ответственность «сверху», из секретариата Парламента; увы: система постоянно заклинивала. Например, в случае с наркотиками ни Министерство здравоохранения, ни Министерство внутренних дел не желали выделить средства на лечение наркозависимых граждан и борьбу с наркоманией. Спущенный сверху координатор ничего не мог поделать. Зато дыры залатывал Стратегический отдел; так, в случае с электроэнергией он выдал долгоиграющую и очень действенную стратегию — предложил вернуться к атомной энергии и одновременно разрабатывать возобновляемые источники энергии, чтобы Британия получила возможность сократить использование газов, вызывающих парниковый эффект, без унылой перспективы жить в потемках. Для ядра правительства крайне важно мыслить стратегически, иначе придется решать проблемы по мере появления — вместо того чтобы обмозговывать их заранее.

Большинство современных мировых правительств приходят к власти со стодневным планом. Однако редко у какого правительства написан «второй акт» (в шекспировском смысле). В промежутке между майскими выборами и летними каникулами (которые начинаются в августе) правительство торопится исполнить все пункты своего плана — а потом, естественно, выдыхается. Естественно — потому что никто не подумал, а что же будет в сентябре. Вернувшись с каникул, премьер обнаруживает, что планы кончились. Для таких-то ситуаций и нужен специальный орган — сочинять второй акт, пока правительство играет акт первый.

За радикальным же стратегическим планированием следует обращаться к отдельным персонам, а не к коллективному разуму. Джон Бирт годами терпел насмешки, но это был ум выдающийся. На просьбу заняться проблемой он всегда начинал с четырех аристотелевских принципов — и демонстрировал подход, кардинально отличный от стандартного. Впрочем, Бирт действительно упирал больше на новые процессы, чем на новые стратегии. Мы еще шутили: мол, попросите у Бирта решение политической проблемы и получите «органограмму» вместо новой стратегии. В тех редких случаях, когда Бирт предлагал стратегию, последняя непременно оказывалась радикальной. Например, в случае с наркотиками Бирт предложил тюремный срок за хранение героина. Освобождать такого заключенного можно лишь после того, как он докажет, что прошел курс лечения и полностью избавился от наркозависимости. Учитывая высокий процент рецидивов у героинистов, наши тюрьмы быстро переполнились бы. Предложение Бирта было нами отметено; зато и в тривиальности его никто бы не обвинил. Увы: с людьми общаться Бирт не умел; вероятно, всех госсекретарей он гладил против шерсти — иначе почему они столь категорически отвергали его идеи, даже и весьма ценные?

Тони иногда сетовал: дескать, все идеи генерируются не в министерствах, а в Номере 10. В определенном смысле мы сами были виноваты — зачем хапнули себе столько полномочий? С другой стороны, неспособность министерств оригинально мыслить поистине удивляет. И не поймешь, что министерства делают хуже — стратегию разрабатывают или в сроки ее исполнения укладываются. Отчасти в ситуации повинна Маргарет Тэтчер, за время своего правления успешно выхолостившая министерства на предмет самостоятельности. Мы поощряли министров формировать у себя в департаментах собственные миниатюрные стратегические отделы; даже если объемы стратегического мышления оказывались несущественными, такие отделы по крайней мере стимулировали креативность министров.

Жалоба Тони на безынициативность министерств также отражает разногласия между ним и старшими госчиновниками. Наши «мандарины» отнюдь не считали новое законодательство необходимым. По их мнению, Тони только портил систему своими растущими требованиями, особенно в отношении борьбы с преступностью. Тони приводил встречный аргумент: новое законодательство — это некий сигнал изменить систему, поэтому без него — никуда. От указов, которые из министерств чуть ли не клещами вытаскиваешь, да новых критериев прогресса толку не будет. Макиавелли в данном случае полностью на стороне Тони Блэра: «В законе нет потребности до тех пор, пока дела у правителя неплохо идут и без оного; однако, когда сей благостный ход прерывается, возникает острая нужда в законе»[155].

Находясь у власти, мы сконцентрировали усилия на реформе социальной сферы; на них были направлены наши стратегии. Из-за нехватки средств и отчасти из-за опасения нажить недругов внутри партии начали мы весьма робко, но вскоре сделали вложения в эту сферу и попытались зафиксировать перемены правительственным указом. Ожидаемых улучшений не последовало; от дальнейших инициатив нас удержали вместе оппозиция и собственные заднескамеечники. В мае 2003 года Тони решил набрать обороты на пути к реформе. По его выражению, он «и так уже слишком долго ехал, держась за ручной тормоз»; теперь он дозрел до радикальных действий. Мы стали рассматривать возможность упразднения местных органов управления образованием, возможность предоставления школам независимости, а также создания чартерных школ с привлечением родителей учеников. Кроме того, мы планировали задействовать частный сектор в Государственной службе здравоохранения. Я был в восторге. С 1999 года я в письменной форме надоедал Тони, а потом и Политическому отделу — взывал применить более радикальный подход, зачастую становился мишенью для насмешек. Радикальный подход, по моему разумению, предполагал соперничество и создавал смешанный рынок инвестиций — из частных резервов, из благотворительных фондов и из госсектора. Вместо того чтобы позволять врачам бесконечно удлинять листы ожидания, вынуждая пациентов, желающих получить качественное лечение, обращаться к «частникам», мы создали целую сеть частных «фабрик» по замене тазобедренных и коленных суставов. Таким образом, чуть ли не за одну ночь были уничтожены почти все листы ожидания. Мы внесли изменения в договоры лиц, занимающихся врачебной практикой, — их гонорары выросли, но им приходилось больше работать на Государственную службу здравоохранения.

Разумеется, врачи неоднозначно отреагировали на наши нововведения. Макиавелли на эту тему пишет:

«А надо знать, что нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняется отчасти страхом перед противником, на чьей стороне — законы, отчасти недоверчивостью людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено продолжительным опытом. Когда приверженцы старого видят возможность действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового обороняются вяло, почему, опираясь на них, подвергаешь себя опасности»[156].

Именно с этой проблемой мы и столкнулись. В 2000 году предложили новую схему учительских зарплат — пусть самые артистичные учителя и получают больше. Однако главы учебных заведений не были готовы делить учителей на артистичных и неартистичных; в их понимании повысить зарплаты следовало всем без исключения. Медики тоже сопротивлялись реформам — дескать, их дело — назначать лечение, а не в политические распри лезть. Вывод: собрался реформировать государственный сектор — будь готов иметь дело со сложившимися, давно закрепленными правами адресата реформы; не ссорься с адресатом — бесконечные лобовые атаки никому не на пользу. Мы сильно осложнили себе жизнь, взвалив на сотрудников новые бюрократические требования, обременив их обязанностью заполнять бесконечные бланки; но не меньшие трудности представляет справедливое распределение государственных денежных средств по реформированным секторам без определенной формы отчетности и определенного метода оценки результатов. Будущим реформаторам большого размаха, чьи замыслы априори вызывают недовольство адресатов реформ, хочу посоветовать макиавеллиевский подход, а именно: проводить популярные реформы и одновременно гнуть свое в плане радикальных и непопулярных мер.

Такие перемены по плечу только сильному лидеру. Макиавелли отмечает: «Чтобы основательнее разобраться в этом деле, надо начать с того, самодостаточны ли такие преобразователи или они зависят от поддержки со стороны; иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашивать или могут применить силу. В первом случае они обречены, во втором, то есть если они могут применить силу, им редко грозит неудача»[157]. Макиавелли сомневается в величии известных реформаторов по сравнению с такими сильными лидерами, как Моисей, Кир, Тезей и Ромул, которым удалось задуманное, даже несмотря на вялую поддержку народа или отсутствие таковой. Тэтчер и Блэр были достаточно сильны, чтобы провести радикальные реформы. Мэйджор и Браун — слишком слабы.

По мнению Макиавелли, «... ничто так не прославляет государя, как введение новых законов и установлений. Когда они прочно утверждены и отмечены величием, государю воздадут за них почестями и славой»[158]. Тони Блэр особого почитания за свои реформы не снискал, ибо польза их будет видна только со временем, а в ближайшие годы никак не проявится. Требуется изрядный срок, чтобы «заработали» новшества в сфере здравоохранения и образования. Например, установка «Прежде всего — учить» привела большое количество одаренных выпускников вузов в государственные школы; но до той поры, когда эти молодые преподаватели станут директорами школ или главами департаментов, должно минуть еще несколько десятилетий. Вот когда минут — мы наконец почувствуем в полной мере все преимущества реформы, увеличившей количество учителей в стране. Столь же кумулятивен эффект массированного вложения средств в здравоохранение. Теперь наши расходы в этой сфере сопоставимы с расходами европейских стран. Наш принцип подъема зарплат врачам означает, что в будущем квалификация их возрастет на порядок; опять же до этого будущего надо еще дожить. А ведь как легко вылетает из памяти скверное качество социальных услуг, что мы имели в восьмидесятые и девяностые годы. У нас больше не бывает зимних кризисов здравоохранения, которые стабильно случались с 1979 по 1997 год; листы ожидания за какие-то три года укоротились с восемнадцати месяцев до восемнадцати недель; профессия школьного учителя в списке самых популярных для начала карьеры передвинулась со второго места с конца на второе место с начала. В долгосрочной перспективе усиленные вложения в социальную сферу и внедрение соревновательного момента в сочетании со смешанной экономикой обеспечат потребителям выбор. Пользуясь этим выбором, люди сами, без участия правительства, внесут улучшения в здравоохранение и образование, что сделает британское общество более справедливым. Помню, в 2006 году Гордон на заседании Кабинета вещал: дескать, к людям надо относиться как к гражданам, а не как к потребителям. Звучало хорошо; за столом согласно кивали. По большому счету Гордон был прав, однако, если речь идет об изменениях в здравоохранении и образовании, куда эффективнее поставить человека именно в положение потребителя, который, если недоволен обслуживанием, просто разворачивается и уходит туда, где лучше.

Реформы, как обычно, дались с боем. Гордон старался их задушить, да и многие наши заднескамеечники выступали категорически против. Джон Прескотт вообще с подозрением относился к самой идее использования частного сектора в государственных нуждах и предоставления народу выбора; он и в Кабинете так высказывался. Консерваторы тоже были против почти всех нововведений, но Тони стоял на своем, заплатил за это «свое» изрядную политическую цену и провел-таки реформы. Некоторые из них мы, правда, вынуждены были смягчить, другие — отложить. В идеальном мире долгоиграющие реформы проводятся на двухпартийной основе, при поддержке всех основных партий — особенно если дело касается пенсий и долгосрочной медицинской помощи, ибо в этих сферах наличие системы, меняющейся от правительства к правительству, приводит к пагубным последствиям. Теперь, похоже, мы дожили до периода политического единомыслия, по крайней мере по отдельным реформам Тони. Возникла новая форма «батскеллизма», этакий лейбористско-консервативный консенсус — второй после благостного перемирия двух партий в сороковые—пятидесятые годы. Термин представляет собой сочетание двух фамилий — консерватора Ричарда Батлера и лейбориста-центриста Хью Гейтскелла[159]. В наши дни обе ведущие политические партии снова поддерживают реформы Блэра, причем консерваторы обещали даже пойти дальше, чем Тони, — это вместо угроз «сделать как было» в образовании и здравоохранении. Если бы это перемирие продлилось еще лет десять, воцарился бы период стабильности, благотворный для социальной сферы; тогда-то социальная сфера претерпела бы заметные изменения к лучшему.

Конечно, в отдельных случаях стратегия оборачивается неожиданной и неприятной стороной. Джон Прескотт, например, долго носился с идеей региональной деволюции в Англии, которая должна была уравновесить в этом плане Шотландию и Уэльс. Помню, когда я только начал работать с Тони, я обсуждал с Джоном его деятельность в правительстве; так, Джон притащил мне целую кипу статей, написанных им по этой теме в семидесятые и восьмидесятые годы. Попав же в правительство, он взялся проталкивать идею, даром что ни в регионах, ни по месту работы Джона интереса к деволюции никто не проявлял. В 2004 году Тони сдался и позволил Джону провести референдум на Северо-Востоке — казалось, в этом регионе будет какой-никакой энтузиазм. Джон Доблестный проводил кампанию практически в одиночку, причем несколько месяцев.

В ноябре, ближе к концу кампании, в Кабинет явился Джон Пристыженный и сообщил, что им применялись новейшие технологии склонения населения Северо-Восточного региона к идее деволюции, но, увы, все пошло не так. Он, Джон, лично записал сообщение, с тем чтобы оно звучало в телефонных трубках граждан: «Здравствуйте, вас беспокоит Джон Прескотт. Этим звонком я прошу вас на референдуме, который состоится на будущей неделе, проголосовать “за”». Предполагалось, что телефонные звонки будут раздаваться в домах во время файв-о-клок’а, по три подряд. Технология известна под названием «массированная агитация». Увы: из-за ошибки в программе тысячи заспанных жителей Северо-Восточного региона хватали телефонную трубку в половине пятого, ровно в пять и в половине шестого утра лишь для того, чтобы услышать голос Джона Прескотта, призывающий их голосовать за деволюцию. У Прескотта и так было мало шансов провести свою идею, а ошибочно установленное время и вовсе свело их к нулю.

За десять лет у власти мы таки научились управляться с планами радикальных реформ. В 1997 году мы начали с реформирования социальной сферы — но, словно на риф, напоролись на противодействие отдельно взятого лица. Еще будучи в оппозиции, Тони сделал широкий жест — пригласил радикально настроенного Фрэнка Филда на пост теневого министра соцобеспечения, когда же дошло до дела, одумался — слишком уж рискованный это был бы шаг с точки зрения политики. В итоге министром соцобеспечения стала Гарриет Харман, а Фрэнк стал ее заместителем. Тандем не сложился, Гарриет с Фрэнком постоянно ругались. Вдобавок Гарриет чуть что звонила Тони и жаловалась на Фрэнка; жалобы были растянутые во времени. В декабре 1997 года я доверил дневнику следующий эпизод: минут десять послушав нытье Гарриет, Тони вручил трубку Питеру Мандельсону, случившемуся в «логове», а сам вышел. Гарриет продолжала излияния, не подозревая, что слушает ее Питер, а не Тони.

Главной нашей проблемой был, конечно, Гордон Браун, считавший социальную сферу своей вотчиной. Когда Тони объявил, что намерен возглавить комиссию по этому вопросу, Гордон не замедлил сформировать свою собственную комиссию, а Тони сказал, что его, Тони, комиссия не уполномочена заниматься вопросами, которыми занимается Гордонова комиссия. Когда же Гордон соизволил стать членом комиссии Тони, Эд Болле, пришедший вместе с ним, на совещаниях без конца шептал что-то Гордону в ухо, чем доводил Тони до белого каления. Ближе к концу нашего срока в правительстве мы додумались до оптимального способа проведения реформы социальной сферы. Задействовали аутсайдеров — Адаира Тернера и Дэвида Фрейда; выдавали целые серии пятилетних планов. Но даже тогда «как по маслу» не получалось. Если, например, в январе 2004 года Тони расписывал для министров пятилетний план, Гордон уже на следующий день разражался собственными умозаключениями на эту тему. Но и при таком положении дел мы сами себе обеспечивали недурные шансы на успех за счет того, что разрабатывали планы в стратегическом контексте, основывали их на тщательном анализе проблемы и рассматривали с позиций обывателя.

Однако к середине 2005 года Тони стал слабеть как лидер, и госчиновники занялись поисками замены. По выражению Макиавелли, Тони уже не относился к «вооруженным пророкам». Ушло политическое влияние, позволявшее противостоять оппозиции и проводить реформы. В 2007 году Джон Хаттон даже сказал нам по секрету, что его непременный секретарь советовал ему не писать Белой книги[160] по социальной реформе — вдруг это Гордону не понравится? Мудрый премьер учится на своих ошибках и проводит реформы в начале срока, пока еще силен политически, выдает их как пятилетние планы, чтобы максимально увеличить шансы на успех.

Увы: даже мудрейшие лидеры испытывают затруднения, когда из нескольких взаимоисключающих приоритетных задач надо выбрать самую важную. В этой связи приходит на ум старый совет политику: «Раз вилка на дороге попалась — подними ее». Впрочем, даже самому одаренному премьеру и даже за десятилетний срок не дано заметно продвинуться за линию «широкого фронта». Придется выбирать конкретные сферы приложения стратегий, а именно те, где предпочтительнее радикальные перемены, — и над ними работать, забыв про остальные. Провести эффективные реформы более чем в двух-трех сферах за премьерский срок просто невозможно.

Ваш покорный слуга внес посильную лепту в каталог броских блэровских фраз — предложил таковую для выступления на конференции 1995 года. В тот год я ездил в Вашингтон навестить старую знакомую, Мэри Макглори, журналистку либеральной «Вашингтон пост». Мэри спросила, каковы будут наши три приоритетные сферы приложения усилий, если мы придем к власти. Секунду подумав, я ответил: «Образование, образование и образование»; намеренно обыграл любимую риэлторскую мантру — дескать, качество недвижимости определяют три фактора — местонахождение, местонахождение и местонахождение. Мне казалось, за короткий срок у власти мы сумеем фундаментальным образом изменить лишь несколько сфер, из которых главная — и, пожалуй, именно та, что сделает Британию «равнее»[161], — это образование. Когда Тони в своей речи повторил мое троекратное «образование», аудитория взорвалась аплодисментами — отчасти потому, что среди делегатов было много учителей, но главным образом потому, что все понимали — именно на образование нужно сделать основной упор. Удачная фраза в речи обязательно найдет отклик; вытягивать из аудитории овацию какому-нибудь сомнительному предложению бесполезно. Дело сдвинется, только если публика станет кивать и говорить: «Вот это правильно». Что касается моей фразы, она стала настолько популярной, что нам даже удалось вставить ее в русскую радийную мыльную оперу, где Тони, находясь в Москве с визитом, появился в качестве приглашенной звезды.

Когда бы я ни взялся говорить Тони о необходимости расставить приоритеты, он отвечал одно: уважающий себя премьер-министр должен уметь делать сразу несколько дел. Тони считал, что не имеет права игнорировать реформы в сфере здравоохранения, транспорта, социального обеспечения или даже сельского хозяйства. Конечно, ответ звучал очень грамотно. Разве может премьер прямо сказать, что такая-то и такая-то сфера общественной жизни его не интересует? Однако мудрый лидер, желающий оставить по себе добрую память, должен в частном порядке, тайно, сузить широкий спектр сфер, нуждающихся в реформах, до двух-трех и этим-то избранным сферам уделять максимум внимания. Остальными делами пусть занимаются министерства. По моему мнению, для Британии эти три сферы — все равно образование, образование и образование.

Премьер-министры редко находят время на размышления о всевозможных «измах» — они слишком заняты управлением страной. Госпожа Тэтчер умудрилась утвердить «тэтчеризм» главным образом благодаря длительности своего премьерского срока, позволившей подвести под явление интеллектуальную базу, каковую базу обеспечил ей Милтон Фридман, с сороковых годов XX века шлифовавший свои идеи в Чикагской школе экономики. Мы при построении базы обходились без равноценной интеллектуальной закваски; в значительной степени мы сами, на ходу, сочиняли себе философию.

Нас очень удивляли масштабы мирового интереса к нашим делам. «Третий путь», ныне почти забытый, считался тогда самым прогрессивным в мире. Герхард Шрёдер, новоявленный федеральный канцлер ФРГ, хотел с нами сотрудничать. Во время предвыборной кампании в Германии мы с Дэвидом Милибандом отправились в Ганновер на встречу с Франком-Вальтером Штайнмайером и остальными членами шрёдеровской команды; заодно заехали в Штутгарт пообщаться с Бодо Хомбахом, одним из шредеровских ключевых политических консультантов. Через несколько дней после победы Шрёдера я вновь увиделся с Бодо, уже обосновавшимся в Бонне, в здании администрации Канцлера. Бодо выставил бутылку превосходного местного красного вина, по его выражению, «либерализованную из Гельмутова погребка»; я предложил набросать совместный проект реформирования социал-демократической модели. Увы, результат сею труда — «манифест Хомбаха — Мандельсона»[162] — немало способствовал политическому краху Шрёдера внутри социал-демократической партии Германии и вынудил его отказаться от дальнейшего прямого политического сотрудничества с нами. Впрочем, Шрёдер продолжал действовать как верный член интернационального кружка сторонников «третьего пути»; удивительно, сколько идей, изложенных в манифесте, были затем внедрены Шрёдером — канцлером Германии. На сегодня «третий путь» себя исчерпал, но дайте срок — новое поколение прогрессивных политиков опять возьмет его на вооружение, пусть и под другим названием. Ибо проблемы никуда не делись, и левоцентристским партиям придется искать решения в том же самом политическом пространстве.

Понятие «блэризм» появилось, едва Тони покинул пост премьер-министра — и отчасти по контрасту с тем, что последовало за его уходом. Брэнд Тони — сочетание экономической стабильности с радикальным реформированием социальной сферы и сильной внешней политикой — пожалуй, временно вышел из моды, но от этого не потерял статуса грамотной политической философии. Интерес к нему, несомненно, еще возродится. Ибо Тони сместил центр тяжести британской политики; сместил так, что качание продолжается до сих пор. Никому не дано перечеркнуть либеральные экономические реформы Маргарет Тэтчер; точно так же никому не дано перечеркнуть реформы Тони Блэра в социальной сфере. В настоящий момент правительство Блэра поминают больше в связи с политическими технологиями, чем в связи с политической стратегией. Однако к тому времени как о периоде правления Тони станут писать в учебниках истории, ситуация изменится с точностью до наоборот — ведь истина в том, что мы преуспели именно в стратегии, а вот технологии-то как раз повинны в нашем поражении.

Глава восьмая. «Клевета столь же вредоносна для республики, насколько полезны публичные обвинения»

Политгехнологи и медиамагнаты

Макиавелли не приходилось иметь дела с британской прессой или круглосуточными новостными телеканалами, однако он прекрасно представлял себе всю важность такого понятия, как имидж. Уже в XVI веке он советовал правителю учиться прикрывать «лисью натуру», быть «изрядным обманщиком и лицемером»[163].

«Государю, — пишет Макиавелли, — нет необходимости обладать всеми названными добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими»[164]. И распространяет мысль:«...государь должен бдительно следить за тем, чтобы с языка его не сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто видит его и слышит, он предстает как само милосердие, верность, прямодушие, человечность и благочестие... Ибо люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками — немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство»[165].

Совет на сто процентов справедлив и для современных лидеров. Люди видят лишь то, что находится у них прямо перед глазами; редкий представитель электората способен заглянуть глубже. Суждения о лидере прямо вытекают из увиденного. И в США, и в Британии я выслушал немало советов, как грамотно смотреть предвыборные теледебаты, но лучший из всех — смотреть их с выключенным звуком. Будущий победитель — тот, у кого глаза не бегают и кто стоит спокойно, а не жестикулирует и не дергается — а вовсе не тот, за кем первенство в споре. Вот и причина, почему политики столько внимания уделяют искусству себя подать, особенно же — подать средствам массовой информации, которые подобны зеркалам; от того, как СМИ «преломят» образ политика, зависит восприятие его электоратом.

За восемнадцать лет в оппозиции лейбористы получили весьма горький опыт, проистекавший из общения с прессой. И усвоили урок: без профессионального подхода к имиджу на выборах не победить. Надо было найти способ состязаться с тори, традиционно пользующимися поддержкой таблоидов. Изображение головы Нила Киннока внутри электрической лампочки, которое появилось на первой полосе «Сан» в канун выборов 1992 года, стало своеобразным символом проблемы[166]. Не в том дело, что «выборы выиграла “Сан”»[167], а в том, что новые лейбористы уяснили — в дальнейшем надо избегать подобных рисков. Перед выборами 1997 года мы тщательно продумали, как одержать верх над тори, за которыми стоят СМИ, и как в дальнейшем перетащить СМИ на свою сторону.

Главной нашей целью был Руперт Мёрдок; Тони из кожи лез, чтобы добиться его расположения. Корреспондент «Санди таймс» в Вашингтоне сообщил мне, что американский экономист и колумнист Ирвин Стелцер является доверенным лицом Мёрдока и для начала надо выйти на него. Тони оперативно подружился с Ирвином (дружба длилась весь его премьерский срок), и Ирвин помог Тони завоевать симпатии Мёрдока. В 1995 году Тони стал основным докладчиком на ежегодном саммите «Ньюс корпорейшн», имевшем место на острове Хайман (Австралия, Большой Барьерный Риф); мы себя не помнили от восторга. Мёрдок известен склонностью поддерживать потенциальных победителей; опросы общественного мнения для него тайной не были — поэтому в течение 1995 и 1996 годов целый ряд заголовков в его изданиях явно указывал на симпатии «владельца газет» к новым лейбористам. В течение всего срока у власти — и потом тоже — Тони прилагал очень много усилий для поддержания отношений с Мёрдоком. И усилия эти окупились сторицей.

Впрочем, на Мёрдоке Тони не остановился. Он постоянно предпринимал вылазки в самое сердце вражеского лагеря. Например, окучивал не только виконта Ротемера, владельца «Дейли мейл», и одаренного редактора этого же издания, Дэвида Инглиша, но и журналистов вроде Саймона Хеффера и Пола Джонсона, которые традиционно поддерживали консерваторов. Почти все помощники Тони считали, что такое окучивание «попахивает» и не приносит плодов, я же видел в нем смысл. Пусть Тони и не перекрестил этих персонажей в новую веру — но благодаря толике лести и внимания их выпады против Тони окрашивала не столь черная злоба, какая была характерна для выпадов против его предшественников.

Порой окучивание врага заходит слишком далеко. Гордон Браун, убежденный, что именно эта тактика лежала в основе успеха Тони, был одержим идеей завоевать расположение Мёрдока и «Мейл». Вероятно, думал, что благополучное прохождение «мёрдоковского тестирования» равносильно победе на предварительных выборах, которые ему надо было непременно выиграть, чтобы стать лидером лейбористов; в самых смелых мечтаниях Гордон обретал поддержку Мёрдока в досрочном «задвижении» Тони. Для получения этой поддержки Гордон даже приучил себя ходить в шкуре евроскептика. Тактика возымела обратный эффект в 2009 году, когда явился представитель нового поколения Мёрдоков. Джеймсу Мёрдоку, младшему сыну Руперта Мёрдока, куда ближе был молодой Дэвид Кэмерон, чем старый брюзга с Даунинг-стрит. Вдобавок Джеймс надеялся, что победа тори обеспечит более широкие возможности каналу «Скай ТВ». Заголовки снова стали намекать на прискорбные симпатии к тори. Гордон взялся за Пола Дакра, преемника главного редактора «Мейл» Дэвида Инглиша; тратил на него уйму времени, даже провел уик-энд в одном из его поместий. У Гордона с Полом Дакром действительно было много общего — например, проповедование аскетизма и пагубная склонность к пронафталиненному морализаторству; взаимоотношения сложились, поддержка издания «Мейл» в битве против Тони была обеспечена. Увы, в долгосрочной перспективе Гордону это не помогло. Да, он стал премьером; но, едва начались трудности, «Мейл» его пробросила. А не надо было опускаться до поисков поддержки у столь недостойных союзников.

Тони сделал карьеру в лейбористской партии за счет благоприятных комментариев СМИ о своей персоне; став премьер-министром, он продолжал регулярно встречаться с журналистами. Когда бы у нас ни возникли трудности, мы приглашали на ленч того или иного издателя вместе с ведущими сотрудниками, затем следующего и так далее; со всеми вели непринужденные беседы в уютной столовой Номера 10, в ходе которых выясняли свой рейтинг по мнению соответствующего издания.

Впрочем, тесные контакты политического лидера и журналистов желательны далеко не всегда. Тони, например, был склонен вступать в таковые прямо в самолете, иными словами, направлялся не руки мыть, а навстречу ожиданиям журналистов. Последние считали, что интервью включено в стоимость авиабилета. Хорошего от таких «выходов» ждать не стоило. Например, в 2006 году, прилетев в Австралию, Тони здорово опростоволосился — заявил австралийским журналистам, что ошибкой было бы считать, будто он покидает премьерский пост, чем свел к нулю эффект превосходной речи для австралийского парламента. На следующий день, в самолете, журналисты прицепились к этой реплике, и Тони сказал, что определился насчет даты ухода, но раскрывать эту дату не намерен. Заявление вызвало целый шквал домыслов; впрочем, домыслы, те или иные, вызывал каждый поход Тони в самолетный хвост, к команде журналистов; по крайней мере каждый поход на моей памяти. Первый раз он так поступил, когда летел в Штаты, еще в 1995 году. Безусловной ошибкой было отвечать на журналистские вопросы, не проверив для начала истинности журналистских заявлений. Так, в 2003 году, в Москве, сопровождающая пресса сообщила о смерти Маргарет Тэтчер и потребовала от Тони прокомментировать сие прискорбное событие. Я быстро связался со своим братом, тот — с одним из помощников Тэтчер. Вскоре брат сообщил, что, по личным наблюдениям этого помощника, сделанным несколько минут назад, госпожа Тэтчер нынче немного вялая, но определенно не мертвая.

Тони звонил журналистам лично только в крайних случаях, когда требовалось не дать ходу однозначно убийственному репортажу. К таким случаям относилась, например, критика Гордоном правительственных обещаний относительно политического убежища и реформы социальной сферы (Гордон назвал их недостаточно радикальными). Тони пришлось звонить Энди Марру, политическому обозревателю Би-би-си, как раз перед вечерними новостями, чтобы расставить точки над i. Гордон, напротив, все время доставал журналистов звонками — то бурно выражал недовольство статьей о себе, то пытался заказать таковую. А ведь постоянное мельтешение перед СМИ заставляет последние презирать мельтешащегося — с точки зрения Макиавелли, хуже и быть ничего не может. Макиавелли советует государю «следить за тем, чтобы не свершилось ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных»[168]. Мудрый премьер старается держать дистанцию со средствами массовой информации, интервью направо и налево не дает, так что каждое становится целым событием.

Тони, напуганный обращением СМИ с лейбористской партией в течение десятилетия, предшествовавшего его премьерству, в свою команду партийного лидера первым делом пригласил блистательного Алистера Кэмпбелла, таблоидного бога. Алистер понимал язык и тип мышления журналистов, пишущих для таблоидов. Любой эпизод мигом оказывался на его мысленном «развороте», а уж под каким соусом журналисты захотят этот эпизод подать, Алистер знал раньше их самих. Он взял на себя миссию — расположить прессу к Тони лично и к новым лейбористам в целом.

Алистеру также удалось призвать к некоему подобию дисциплины как традиционно буйных лейбористов-министров, так и журналистов; для этого потребовался изрядный волевой акт, который позднее был беззлобно спародирован в сериале «Гуща событий»[169]. Алистер научил лейбористов защищаться. Прежде партия отличалась чрезмерной пассивностью и замедленной реакцией на яростные выпады. Слишком часто лейбористы подставляли левую щеку. А ведь грязь имеет тенденцию прилипать, даже если поливают ею незаслуженно. При Алистере мы стали отвечать ударом на удар.

Мы учредили Опроверженческий отдел, сотрудники которого, подобно коршунам, бросались на каждую ложную историю о лейбористах и не оставляли на ней живого места. Пригодился печальный опыт Джона Керри, вовремя не среагировавшего на выпад против себя, который затеяла организация «ветераны катеров за правду»[170]. Промедление явилось одной из причин неудачи на президентских выборах 2004 года. Политикам кажется, что люди не поверят в клевету; так же казалось и Джону Керри, который, в отличие от Джорджа Буша, был истинным героем войны во Вьетнаме. В этом-то и заключалась новая хитроумная тактика политического советника Буша, Карла Роува, — направить вектор атаки не на слабости соперника, а на его заслуги. Именно такие атаки надо отражать сразу, с максимальной твердостью — иначе клевета налипнет и присохнет, сколь бы нелепой ни была. Почему политики и газетчики прибегают к подобной тактике? Потому, что она работает.

Заодно с Номером 10 мы унаследовали и выдохшуюся, бесполезную команду, призванную отвечать на удары прессы. Команда состояла из госчиновников; подвергаясь постоянным атакам, они словно окаменели в раз и навсегда усвоенной оборонительной позиции. Один из этих «защитников» постоянно предлагал заученный способ уничтожения той или иной лживой истории. При Джоне Мэйджоре в ходу была притянутая за уши «крикетная» метафора — дескать, дополнительные очки «защитников» не интересуют, им бы только воротца сохранить. Мы, как новое и популярное правительство, нуждались в упреждающей стратегии; нам надо было не просто реагировать на газетные статьи, но создавать их самим. Для этого требовался политический пресс-секретарь, который представлял бы интересы лейбористов так же хорошо, как и интересы правительства. У Джона Мэйджора были представители для прессы из госчиновников; когда бы журналисты ни задали вопрос о политике, они отвечали, что не уполномочены говорить о таких вещах, а спросить следует пресс-секретаря партии. А поскольку практически все вопросы, касающиеся деятельности Номера 10, могут рассматриваться одновременно в политическом и в правительственном аспектах, интервью неизменно заходило в тупик. На сем госчиновники и выезжали. Такого чиновника вдобавок очень легко втянуть в политику, как случилось с Бернардом Ингхамом, пресс-секретарем Маргарет Тэтчер. Поэтому-то мудрый премьер-министр выбирает на эту должность человека, разбирающегося в обеих сферах — и такого, который уйдет с Даунинг-стрит вместе со своим боссом.

Алистера Кэмпбелла незаслуженно обвиняли в политизации правительственной пресс-службы. На самом деле он способствовал росту профессионализма чиновников и модернизации этой сферы. Когда мы только начали работу на Даунинг-стрит, пресс-служба находилась в весьма плачевном положении; зато оставляли мы ее буквально расцветшей. Обратная сторона политических пресс-брифингов является сферой приложения усилий министерских советников и, конечно, самих министров. Именно советники по особым вопросам, всякие Дэмьены Макбрайды, Чарли Уиланы и Эды Боллсы, а вовсе не представители министерств, профессионально мочат репутации на страницах газет. Меня всегда удивляло, как этим убийцам удается убедить прессу замалчивать их деятельность, вне зависимости от количества обвинительных электронных и обычных посланий. А все просто: политические обозреватели от них зависят, ибо «кормятся» из их неоскудевающих рук и не имеют желания рисковать источником пикантных историй, раскрывая способы их получения.

Мудрый премьер всячески старается взять этот процесс под контроль. Ибо подобные действия пагубнее, чем что бы то ни было, сказываются на моральных качествах министров, вынужденных без конца прикидывать, кто именно под них копает, почему копает и как бы этому копателю достойно ответить. Единственный способ решить проблему — уничтожить разногласия между политиками, использующими своих советников для ведения подпольной войны.

В 2000 году Мо Моулем заподозрила вашего покорного слугу в такой деятельности и не преминула дать это понять. А все потому, что в прессе замелькали статьи о перспективах ее вступления в борьбу за пост мэра Лондона вместо Фрэнка Добсона. Мо даже советовалась с Тони — стоит или не стоит ей пытаться. Полагаю, она сочла газетные статьи попытками добавить ей политического веса. Однако вслед за «поддерживающими» статьями появилась статья неприятная — «Нью стейтсмен» написал, что, по мнению Номера 10, опухоль мозга уже начала свое пагубное воздействие на умственные способности Мо. Она ошибочно решила, что сплетню распустил я. И вот «Дейли мейл» назвала меня «отравителем с Даунинг-стрит», науськавшим прессу на Мо Моулем и на Фрэнка Добсона. Пошли перепечатки в других газетах. Я пригрозил судебным иском, одна газета согласилась извиниться и пожертвовать на благотворительность, но редакторы «Мейл», конечно, и бровью не повели. Я пытался убедить Мо в своей непричастности к сплетням; подчеркнул, что вообще не общаюсь с прессой. Мо требовала в знак примирения пропустить по стаканчику на террасе Палаты общин, на виду у политических обозревателей и членов Парламента. От мысли, что все станут на меня пялиться, мурашки бегали, однако делать было нечего — я согласился.

В правительстве не обходится без утечек информации. Некая газета применила самые некрасивые методы, чтобы навязать секретариату Кабинета некую молодую женщину в качестве временной сотрудницы. Другие утечки информации имели далеко идущие политические цели. Некий персонаж умудрился собрать изрядное количество засекреченных документов, касающихся расследования лорда Батлера и войны в Ираке, а затем по одному обнародовал эти документы во время выборов 2005 года, имея цель нанести максимально возможный вред лейбористской партии. Фактически в канун выборов Четвертый канал изложил содержание письма генерального прокурора Британии Питера Голдсмита, занимавшего пост советника правительства по правовым вопросам[171]. Репортаж застал нас в штаб-квартире на Виктория-стрит; чтобы решить, как реагировать, нам требовался полный текст письма. Дом Питера Голдсмита на улице королевы Анны был на тот момент взят в осаду журналистами — мы не могли отправить за письмом человека, которого знают в лицо, и отправили курьера. В прямом репортаже мы видели, как наша девушка проскользнула мимо телекамер и незаметно пробралась в дом. Вскоре злополучное письмо было доставлено.

За десять лет у власти мы инициировали немало расследований утечек информации; обычно такие расследования проводились бывшими сотрудниками секретных подразделений, но результативными бывали редко. В нескольких случаях, когда дело доходило до идентификации злоумышленника, последний оказывался министром. Мы прекращали расследование, чтобы не ставить себя в глупое положение. Утечки сильно осложняют отношения с иностранными государствами. Одно время в прессе с завидной регулярностью появлялись записи разговоров Тони и Джорджа Буша-младшего. Буш даже пошутил на видеоконференции —дескать, велите, мистер Блэр, своему личному секретарю стенографировать, чтобы, когда утечка произойдет, недоразумений не было. Союзники, убедившиеся в неспособности премьера хранить тайну, не склонны и делиться с ним конфиденциальной информацией. Тут важно не сделать идеей-фикс поиски лица, ответственного за утечки; важно и дальше доверять своей команде. Конечно, трудно руководить правительством, когда все вокруг только и делают, что сливают информацию, но куда деструктивнее отгораживаться ширмой подозрений и тем замораживать всю систему.

Мы постоянно предпринимали попытки «открыть» правительство, снять с него многолетнюю коросту секретности, однако не встретили понимания; большая часть наших шагов лишь осложнила нам жизнь.

Сразу после выборов 1997 года, посредством онлайновых брифингов из Номера 10, имевших место дважды в день, мы вывели на свет парламентское лобби, столько времени пребывавшее в квазимасонском подполье. Позднее мы стали приглашать на эти брифинги других журналистов, в том числе специальных и иностранных корреспондентов. Делали мы это отчасти чтобы заставить корреспондентов, входящих в состав лобби, отказаться от наиболее наивных вопросов плюс развеять отдельные мифы о самом лобби; в этом мы не преуспели. Мы даже приняли решение транслировать брифинги по телевидению, чтобы люди каждый день видели представителя правительства (как в Штатах и многих других странах). Гордон, конечно, поднял шум, а заодно с ним — и другие министры Кабинета, не желавшие делиться лаврами с не-членами Парламента. Основанием для протестов служило предположение, что телетрансляции приведут к еще большей «премьеризации», к тому, что представители Номера 10 станут говорить от лица всего правительства. В итоге мы отказались от этой идеи.

Наше самое важное новшество, которое вдобавок не так-то просто было «завернуть», — это, конечно, ежемесячная пресс-конференция премьер-министра. Такие конференции мы практиковали с 2002 года. У премьера появлялась возможность напрямую общаться с людьми; люди видели и слышали его «живьем». К первому такому выходу Тони не успел подготовиться; как это часто с ним бывало, экспромт оказался вполне удачным. Порой политикам вредит именно тщательная подготовка. Тони же силен в самоиронии и остротах, которые так любит пресса. Поначалу журналистам нравилось «светиться» на этих пресс-конференциях. Однако вскоре они стали понимать, что «завалить» Тони им не удается, как не удавалось членам Парламента, и потеряли интерес к конференциям. Трансляции в вечерних новостях прекратились.

Пресс-конференции с лидерами иностранных государств — та еще головная боль, ибо отличаются непредсказуемостью. Мы по возможности старались от них увиливать. Если же увильнуть не удавалось — обычно приходилось извиняться за британскую прессу, склонную задавать вопросы, касающиеся внутренних дел, и вовсе не обращать внимания на иностранного гостя. Правда, в редких случаях мы извинялись за чрезмерное внимание к иностранному гостю. Так, в ноябре 2006 года Британию посетил президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. Его визит совпал с демонстрацией в Соединенном Королевстве фильма «Борат»[172], якобы о Казахстане, а на самом деле снятого в Румынии. Нам пришлось репетировать с Назарбаевым ответ на неминуемый вопрос. Надо сказать, что Нурсултан Назарбаев отлично справился, заявив: «В моей стране есть пословица: любая новость — хорошая новость». Из Джорджа Буша актер был посредственный, но даже он показал недурные результаты на пресс-конференции с Тони в Вашингтоне в 2002 году. Позднее мы узнали, что он обращался за советами к Биллу Клинтону.

Наконец, мы приняли Закон о свободе информации. Теперь это действие представляется ошибочным, и не потому, что молчание — золото, но потому, что процесс принятия политических решений, равно как и процесс производства колбасы, не принято выставлять напоказ. Закон о свободе информации был задуман с целью обеспечить людям доступ к информации и сделать работу правительства более прозрачной. К сожалению, количество запросов от населения оказалось в разы ниже, чем количество запросов от журналистов, собиравших информацию для шантажа. Они стремились раскрыть списки приглашенных на званые обеды, списки адресатов рождественских открыток и участников вечеринок и тому подобные тривиальные факты, кое для кого могущие повлечь проблемы. Истинных масштабов бедствие достигло, когда Бюро по защите информации предприняло попытку сделать доступными широкой публике заодно и советы министрам, что противоречит всем правилам.

Ни госчиновник, ни консультант в жизни не даст министру полезный, хотя и неприятный совет, зная, что совет этот скоро станет достоянием общественности. В 2005 году Бюро решило обнародовать совет генпрокурора по Ираку. Мы тогда не возражали, тем более что суть и так уже ни для кого не была секретом, однако подобный акт стал бы прецедентом — с этих пор всякий конфиденциальный совет официальному лицу предназначался бы к обнародованию. Бюро пригрозило, в случае нашего сопротивления, опубликовать убийственные комментарии о правительстве и о том, как оно распорядилось этой информацией. В конце концов мы решили защитить принцип и пострадать, но наше решение только вдохновило Бюро на дальнейший шантаж. Проблема заключалась в том, что глава Бюро по защите информации является, из-за ошибки, вкравшейся еще на стадии формирования этого органа, одновременно и судьей, который решает, что обнародовать, а что нет, и адвокатом, выступающим за расширение пределов информации, подлежащей раскрытию. И в тех случаях, когда глава Бюро исполняет роль судьи, он, естественно, всегда ратует за расширение этих пределов.

Устав требовал увеличить штат Номера 10 и вообще всего правительства, чтобы качественнее фильтровать информационные запросы, собирать документы и принимать решения в соответствии с правилами, регулирующими, какую информацию можно раскрывать, а какую нельзя. В 2004 году на Даунинг-стрит из-за этого чуть было вся работа не застопорилась. Раздутие штатов плохо само по себе, однако что по-настоящему пагубно, так это сокращение объема конфиденциальных «бумажных» документов из страха, что позднее потребуется их обнародовать. Таким образом, итогом становится никакая не открытость или прозрачность, а неэффективность работы правительства. В Германии все готовые официальные документы, согласно закону о свободе информации, должны передаваться в Бундестаг. В результате ни один документ из ведомства Канцлера не достигает стадии завершенности, но остается в виде черновика, с тем чтобы его нельзя было отправить в Бундестаг. Еще более яркий пример — Соединенные Штаты. Ни один чиновник из Белого дома не доверит компьютеру сколько-нибудь важную информацию, ибо любой жесткий диск может быть прочитан. Американские чиновники пользуются для записей желтыми стикерами, позднее уничтожаемыми. Мудрый премьер всегда найдет способ «завернуть» пункты Закона о свободе информации, чреватые сомнительными последствиями, и измыслит иные способы дать народу представление о работе правительства. Жаль, что премьеры очень боятся прослыть, посредством СМИ, душителями свободы информации, а значит, ни сомнительных пунктов не «заворачивают», ни новых способов не измышляют.

Наряду с попытками сделать правительство более открытым мы предпринимали попытки (в итоге увенчавшиеся успехом) изменить подход правительства к СМИ. Нашими усилиями отношения со СМИ стали ориентированными на будущее.

В современном политическом мире правительство нуждается в упреждающей медиастратегии. Правительство должно выходить из тени, объяснять, что оно делает и зачем, то есть думать на несколько шагов вперед. На базе пресс-бюро Номера 10 мы создали Отдел стратегических коммуникаций, вменив ему в обязанность постоянные размышления о будущем. Сотрудники Отдела должны были решать, когда и в какой форме делать политические заявления; они имели полномочия содействовать телеканалам в подготовке передач о таких вещах, как, например, новая реформа образования. В таких случаях предпочтительнее формат фильма, а не новостного репортажа, ибо последний подразумевает известную степень напряженности. В фильме же можно показать энное количество специалистов, комментирующих реформу.

Отдел стратегических коммуникаций отвечал также за новые формы средств массовой информации, в том числе интернет, и за корреспонденцию. У правительства огромные возможности взаимодействовать с народом посредством электронной и обычной почты. Однако когда мы обосновались в Номере 10, ситуация была следующая: львиная доля писем на имя премьер-министра перенаправлялась в министерства и не получала ответа. Не успели мы обустроиться, как на имя Тони пришло послание с поздравлениями и подписью «Твой любящий папа». Тони этого письма и в руках не подержал, зато Лео Блэр, его отец, через месяц получил ответ с благодарностью за то, что взял на себя труд написать письмо, и с заверением, что его мнение непременно будет учтено. Начиналось письмо обращением «Уважаемый мистер Любящий Папа», подпись в конце не отличалась читабельностью. Мы попытались извлечь уроки из опыта американского политика-демократа Говарда Дина, использовавшего интернет для участия в выборах на пост президента США. Наша команда придумала размещать на вебсайте петиции, что вызвало изрядный энтузиазм. Когда же один умник разместил призыв выступить против подорожного налога, брауниты не замедлили обозвать идиотом сотрудника Номера 10, придумавшего электронные петиции. Тем не менее вебсайт очень успешно функционировал как источник информации о работе правительства. Мы начинали с кратких новостных обзоров; в минуту слабости Тони согласился на регулярной основе записывать и размещать на сайте ролики, которые привлекли бы к нему больше внимания; система напоминала президентские радиовыпуски в США. Ох и ошибся же Тони. Регулярная основа чего бы то ни было неприемлема, если только не сулит огромной и немедленной выгоды. В остальных случаях она оборачивается тяжким бременем. Начав что-то делать на регулярной основе, прекратить можно, только имея очень уважительную причину.

Политикам без конца приходится объяснять свои действия, повторять одно и то же. От этих повторений начинает тошнить прежде, чем у народа появляется первая возможность услышать сообщение. Иногда политикам кажется, что в СМИ против них заговор и ни одна фраза в народ не пройдет. В середине первого срока у Билла Клинтона появилось чувство, что отныне он ни одно свое высказывание не сможет протолкнуть сквозь густую сетку национального вещания. Помощники Клинтона придумали, как ему обращаться к людям — через менее враждебно настроенные местные телеканалы. Возле старого административного здания в Вашингтоне была оборудована спутниковая станция, откуда Клинтон одно за другим давал десять коротких интервью региональным телестанциям — от Небраски до Техаса. Мы пробовали аналогичную стратегию для обхода циничных британских СМИ. Тони регулярно ездил по регионам, причем репортажи о нем в местных теленовостях и газетах неизменно носили куда более позитивную окраску, чем аналогичные продукты национальных СМИ. Как известно, у местных СМИ индекс проникновения в умы гораздо выше, то есть люди склонны скорее верить им, нежели СМИ национальным; однако политики, рассчитывающие выиграть битву национального масштаба только посредством местных СМИ, просто обманывают себя. Нужно завоевать доверие и одних, и других. В моей голове, например, долго не укладывался диапазон методов, которыми СМИ не гнушаются, чтобы получить «материал». В ноябре 2000 года я с удивлением прочел некоторые свои записки прямо на первой полосе «Санди таймс» — в отсканированном виде. Жанр — мемуары премьерского помощника, содержание — ряд весьма секретных вопросов, которые мы обсуждали с Тони. Записки я легкомысленно оставил дома, а наша помощница по хозяйству их выбросила. Выйдя из дому в среду утром, я увидел, что мешки с мусором, вынесенные мной накануне незадолго до полуночи, разворошены и вся улица загажена. Пары мешков недоставало. Видимо, некий следопыт из тех, что перетряхивают чужой сор в поисках секретных документов, похитил наши мешки, накопал заметки и продал их «Санди таймс». Полагаю, следопыт заломил изрядную цену, ведь нашей дочке тогда был годик и мешки трещали от использованных подгузников. К счастью для меня, сотрудники «Санди таймс» не сумели расшифровать мой корявый почерк, все их догадки оказались абсолютно неверны. Хоть они и поместили записки на первой полосе, им пришлось показывать их графологу. По заключению последнего, ваш покорный слуга — человек «скользкий и скрытный». Увы, некоторые упомянутые мной люди кое-что разобрали; так, Крис Смит выговаривал мне за упоминание о нашей с ним беседе, в которой он, член Парламента от Ислингтона, предложил перенести стадион «Арсенал» с севера Лондона в комплекс «Купол Тысячелетия».

В другой раз я был потрясен журналистской двуличностью. В 2004 году я ехал на велосипеде из Номера 10 домой и вдруг заметил Бориса Джонсона, с которым имел шапочное знакомство. Джонсон, тоже на велосипеде, остановился на светофоре на Молле. Я приблизился к Джонсону, чтобы перекинуться словечком. Он стал расспрашивать о ссорах Тони и Гордона — о них тогда много писали в прессе. Я отшучивался; в частности, сказал, что их отношения — это шекспировская трагедия и очень сомнительно, чтобы Гордон когда-либо стал премьером. Джонсон принялся разглагольствовать о шотландцах и Макбете. Расставшись с Джонсоном, я тотчас забыл о разговоре и вспомнил лишь через несколько дней, когда в Мидлендсе ждал самолета, чтобы лететь в Дублин. Мне позвонили из пресс-службы Номера 10 и сообщили, что Борис Джонсон пересказал наш разговор одному своему коллеге из «Спектейтора», и вот, извольте радоваться — разговор появился в печати. Кстати, надо знать Бориса Джонсона; будучи в своем репертуаре, он приписал мне заодно и свои фразы — например, параллель между Гордоном и Макбетом. Вообще-то о разговоре с Джонсоном я упомянул одному сотруднику Гордонова кабинета; этот сотрудник сравнивал Гордона с трагическим героем Аристотеля, талантливым, одаренным человеком, которому постоянно мешают неискоренимые изъяны характера; дескать, в Гордоне сочетаются чрезмерная амбициозность Макбета, нерешительность Гамлета и склонность к скоропалительным выводам короля Лира; гремучая получается смесь. Гордон тогда просто взбесился; впрочем, моя неосмотрительность дала ему дополнительную розгу для битья Тони.

Наши отношения с прессой в качестве правящей партии начались очень неплохо. Мы стали этаким глотком свежего воздуха; в первое время нам даже удавалось удивлять. Вдобавок мы снабжали журналистов новым «материалом» — после надоевших историй о консерваторах. Политтехнологии работали на полную мощность. В 1998 году Питер Мандельсон сделал умный ход — сообщил журналистам, что Джон Прескотт добился уступок на внутриправительственных переговорах о признании профсоюзов; положительная оценка прессы помогла убедить Джона пойти на эвентуальный компромисс. Однако очень скоро отношения со СМИ испортились. В частности, порче много способствовало списание королевской яхты «Британия»[173]. В сентябре 1997 года Гордон поднял вопрос о дальнейшей судьбе этого судна. Тони умолял до принятия окончательного решения не сообщать, что яхта будет законсервирована. Однако уже через два часа нам названивали из «Индипендент», задавали вопросы, а там и статья появилась. Гордон, правда, ничего не сообщал Министерству обороны, а Джордж Робертсон публично отрицал наличие такого решения. Правительство в результате выглядело весьма непривлекательно.

Особенно раздражали бесконечные вариации на тему «личный авиалайнер Блэра». Мы, сколько были у власти, пытались разобраться со сравнительно несерьезной проблемой — что делать, когда допотопные «VC10» будут наконец изъяты из Королевского воздушного флота? У нас бы тогда не стало «своих» самолетов; на чем бы Ее величество и министры летали с официальными визитами? На саммитах Евросоюза мы были единственным государством, не имевшим правительственного самолета, а ведь таковыми располагали даже Ирландия, Латвия и Люксембург. Нам же приходилось арендовать чартерные личные самолеты, причем по завышенной цене. Стоит ли говорить, что в подобных средствах передвижения не предусмотрено ни специальных средств связи, ни соответствующего уровня безопасности? Всякий раз, когда мы поднимали тему покупки или лизинга самолета для правительства, Казначейство сообщало об этом СМИ, которые разражались репортажами о том, как Тони «присматривает» себе личный «авиа-Блайнер» с душевой кабиной и золоченой джакузи. Понятно, что мы сразу снимали «самолетный вопрос». В конце концов мы попросили Питера Гершона, выдающегося бизнесмена, главу Управления по правительственной коммерции, провести независимое исследование и выдать оптимальное решение. Когда Гершон рекомендовал взять в лизинг несколько самолетов и вертолетов, с тем чтоб сэкономить правительственные деньги, в прессе поднялся очередной ураган домыслов об «авиа-Блайнере»; мы отказались от этой затеи. Однажды мне пришлось выкручиваться из щекотливого положения. Стоял я рядом с королем Абдуллой в королевском терминале Эр-Рияда, а Тони как раз всходил на борт самолета, чтобы лететь в Сингапур лоббировать Олимпийские игры 2005 года. Британская компания «Бритиш Аэроспейс» незадолго до этого продала ВВС Саудовской Аравии истребителей типа «Тайфун» на пять миллиардов фунтов стерлингов. Его величество король Абдулла поинтересовался, почему это на киле самолета господина премьер-министра Великобритании красуется изображение швейцарского флага. Я понял, что думать надо быстро, очень быстро. Не мог же я сказать королю Саудовской Аравии, что самолет не наш, особенно в свете продажи «Тайфунов». Я сказал, что швейцарский флаг помещен на киль из соображений безопасности. Кажется, король удовлетворился ответом.

Увы: скоро отношения с прессой безнадежно испортились. Отчасти в том была наша вина — слишком уж хорошо мы затвердили уроки, извлеченные из положения оппозиционеров. Усвоив, что всякая негативно окрашенная история должна иметь опровержение, мы стали не в меру агрессивными; мы оспаривали все статьи до единой. Перебарщивали с репортажами, способствующими росту популярности; так, в 2000 году Алистер Кэмпбелл предположил, что Тони, произнося речь в немецком Тюбингене, имел в виду уполномочить полицию хватать хулиганов на ночных улицах и тащить их прямиком к банкоматам, дабы они сразу платили штраф за свое поведение. Еще мы пытались стравливать разные издания, например, давали материал эксклюзивно газете «Сан», тем самым наживая себе врага в лице газеты «Миррор». Таким образом, мы угодили в ловушку собственной приверженности максиме Джеймса Карвилла «Скорость убивает», которая, наряду с более известной максимой «Это экономика, болван!» появилась в Литтл-Рок во время предвыборной кампании Билла Клинтона. Нам казалось, надо немедленно реагировать на каждый репортаж. В январе 2001 года подсадка на скорость повлекла второе удаление Питера Мандельсона из правительства. Мандельсон на словах обелил одного из братьев Хиндуйя[174]. Совершенно загипнотизированные прессой, мы считали себя обязанными ответить на все журналистские вопросы до 11 утра, иначе истечем кровью. Поэтому мы сгоряча, не подумавши, уволили Питера Мандельсона; нет чтобы подождать результатов полного расследования всей аферы!

Нас погубил именно благоприобретенный профессионализм. Ибо если политтехнология и политтехнолог стали историей, значит, битва проиграна. Невозможно сообщить свой посыл, когда он, правильно понятый, сыграет против тебя.

Конечно, ярче всего процесс отлучения новых лейбористов от медийной благодати иллюстрирует война Алистера Кэмпбелла с Би-би-си и его последующее удаление из Номера 10. Алистер перестал получать удовольствие от работы задолго до ужасного обвинения, сделанного журналистом Би-би-си Эндрю Гиллиганом[175]. Обижался он всегда лучше, чем защищался и защищал; ему не нравилось, что правительство окаменело в оборонительной позиции. Мы все глубоко возмущались пристрастной, с нашей точки зрения, подачей новостей о войнах в Косово и Ираке, практикуемой на Би-би-си; но Алистер в отличие от нас принимал все слишком близко к сердцу. Его возмущение не находило выхода. Касательно Гиллигана я сказал Алистеру, что нам необходимо подыскать лесенку, с которой Би-би-си могла бы спуститься самостоятельно, а не забивать ее до смерти; Алистер же был согласен только на нокаут. Тони сам пытался добраться до Би-би-си, через советника по стратегии Джона Бирта передал примиренческое письмо Гэвину Дэвису, стороннику лейбористов, женатому на Сью Най. Гэвин не ответил. Тогда Тони смягчил выражения в Алистеровом письме на Би-би-си, в частности, вычеркнул требование к Би-би-си принести извинения. Алистер счел, что таким беззубым письмом мы косвенно соглашаемся с обвинениями. Ответ пришел от главы отдела новостей, Ричарда Самбрука; ни об извинениях, ни о «косметических поправках» там не было и речи. Алистер в то время находился на Уимблдонском турнире; в шесть сорок пять он позвонил мне, стал спрашивать, идти или не идти ему в семь на Четвертый новостной канал опровергать обвинения. Я советовал не ходить; дескать, вспылишь, оскандалишься. Алистер не послушался. Результатом стала трагедия, которой мы могли бы избежать, Алистера же очень не хватало в Номере 10, по крайней мере мне.

Нельзя, однако, всю вину в прекращении дружеских отношений со СМИ сваливать на нас. У СМИ, похоже, развилось нечто вроде синдрома недержания внимания — слишком уж быстро они теряют интерес к чему бы то ни было. Приходится придавать ускорение циклам новостей. «Звездам» они создают репутации, возносят им хвалу, а затем выбрасывают на помойку — и все не за несколько лет, а за несколько месяцев. То же самое происходит с политиками. Журналисты хотят двигаться дальше, им постоянно нужен новый материал. Мы читаем и слышим не репортажи о свершившихся событиях, а прогнозы событий. Доходит до абсурда: корреспондент Би-би-си в теленовостях заслоняет собой Тони, произносящего речь, и излагает свое о ней мнение, так и не дав зрителям услышать хотя бы пару фраз из самой речи. Ошибка была наша — мы загодя выкладывали содержание речей прессе, так что речь на момент произнесения уже не считалась новостью; впрочем, когда мы прекратили эту практику, пресса вовсе перестала размениваться на наши речи. Комментарий и репортаж, во время óно вещи сугубо различные, теперь слились в одно целое. В ответ на активное применение правительством политтехнологий журналисты также начали вносить «дополнения» в свои репортажи.

Борьба между изданиями за сокращающуюся аудиторию и спрос на двадцатичетырехчасовые новостные репортажи повлекли неуклонное снижение качества; СМИ норовят шокировать потребителя, считают шок эффективным способом привлечь внимание. Цель — потрясти, а не показать ситуацию с разных сторон; сделать «горячо», а не пролить свет. Интервью устраиваются не для того, чтобы выслушать аргументы политика, а для того, чтобы у пронырливого журналиста появилась возможность показать себя. Он и показывает, просто лезет из кожи вон — забрасывает политика вопросами, перебивает. Такая «новая журналистика» преследует единственную цель — подловить политика на ошибке и, взяв эту ошибку за основу, состряпать пикантный заголовок. Неудивительно, что политики не желают рисковать и стараются вообще не связываться с прессой. Если же приходится — применяют максимально расплывчатые, туманные формулировки или пользуются клише в своих ответах — что неминуемо отвращает от них народ.

Поражает журналистская безответственность. Случалось, мы спрашивали журналистов, зачем они запустили тот или иной репортаж — он ведь ничего общего не имеет с правдой. И знаете, что нам отвечали? Это отличная история, вот что! Мы гнули свое: отличная, да — но лживая. Ну и что, что лживая, бодро возражали журналисты; зато как цепляет! Некоторые воскресные газеты наглядно демонстрируют журналистский подход под названием «новости как развлечение». Понедельничный выпуск этой же самой газеты никогда не развивает тему — конечно, потому, что воскресная статья была не чем иным, как вымыслом, от первой до последней буквы.

Пол Дакр однажды публично подтвердил нехватку ответственности; в частности, он сказал, что его, как главного редактора крупного периодического издания, ежедневно призывают к ответу читатели, от решения которых — покупать или не покупать газету — зависит для него столь многое. Конечно, мистер Дакр лукавил. Подобные заявления логичнее применять к политикам — вот кому действительно бросают вызов, вот кто не должен давать избирателям повод усомниться в своей правдивости. Дакр несет ответственность до тех пор, пока газета коммерчески успешна, а сам Дакр — востребован ее владельцем. Никто (и уж точно не Комиссия по жалобам на прессу[176], которую издания финансируют, а сам мистер Дакр возглавляет) не потребует от него проверки публикаций на предмет соответствия истине.

Таким образом, повинны обе стороны, и комбинация получается катастрофическая — правительство, алчущее благосклонности прессы, и нечистоплотные, склонные к истерии СМИ. В результате — коллапс политического диалога и рост общественного скептицизма. Люди чувствуют себя бессильными что-либо изменить, ибо поставлены в положение зрителей хитроумной и порой нечестной игры, которую ведут пресса и политики.

Все правительства имеют проблемы с Би-би-си; как правило, проблемы эти Би-би-си только на руку. Что касается нашей — она выходила из ряда вон. Мы хотели, чтобы совет директоров Би-би-си возглавлял консерватор и чтобы генеральным директором тоже был консерватор — тогда бы ни тот ни другой не ощущали нужды ударяться в крайности, чтобы доказать собственную независимость от правительства. Председатель совета директоров Би-би-си консерватор Кристофер Блэнд, унаследованный нами от предыдущего правительства, в июне 1999 года настоял на том, чтобы генеральным директором назначить сторонника лейбористов Грега Дайка. Тони понимал, что этот выбор повлечет проблемы, однако уступил. В 2001 году ситуация повторилась — в разгар выборной кампании Гэвин Дэвис был выдвинут на пост председателя совета директоров. Тони думал «завернуть» его кандидатуру, однако в оппозиции Гэвин весьма успешно писал для нас речи на экономические темы и проявил себя как хороший советник — не хотелось показаться неблагодарными. Таким образом, против нашего желания, должности председателя совета директоров и генерального директора Би-би-си достались двум лейбористам. Когда Эндрю Гиллиган разразился убийственной статьей, оба решили: если отступят, объявят статью не соответствующей действительности, это будет выглядеть как реверанс их же политической партии.

Насколько важно занять правильную позицию по отношению к медиамагнатам, мы поняли еще прежде, чем стали правящей партией. Медиамагнаты не ограничивают себя в атаках на политиков, однако у них имеется неписаный закон — не нападать друг на друга. «Мейл» этот закон нарушила тем, что упорно называла владельца издания «Экспресс ньюспейперс» Ричарда Десмонда порнографом[177]. Десмонд не остался в долгу — терпел-терпел, да и выдал серию статей о личной жизни Джонатана Ротемера, владельца «Мейл». В апреле 2004-го, обедая с Тони и Шери, Джонатан и его жена Клаудия пожаловались на некрасивое поведение «Экспресс». Когда Клаудия сказала: «В голове не укладывается, как они могли такое напечатать», Шери, по признанию Тони, буквально потеряла дар речи. А придя в себя, мягко спросила: «А вы в курсе, что ваша газета обо мне писала?» Ротемеры только засмеялись. «Стоит ли переживать из-за милого пустячка?» — вот какова была их реакция. Я вообще замечал, что «милые пустячки» журналистами зачастую рассматриваются в совершенно ином свете, если имеют непосредственное отношение к ним самим.

В вопросах, касающихся Европы, нам следовало смелее выступать против Мёрдока и других владельцев периодических изданий. Тони в 1999 году надеялся, что мёрдоковские деловые интересы в Европе (я имею в виду попытки Мёрдока купить принадлежащую Берлускони «Медиасет») изменят и мёрдоковский настрой. А вышло так, что Мёрдок в Италию инвестировать не стал, а в Германию его Шрёдер не пустил — потому и настрой не поменялся. Жалкая кучка британских проевропейских изданий не только не помогала — она вредила. Вместо того чтобы поддержать правительство в кровавой битве с евроскептиками, эти издания только и делали, что критиковали правительство за недостаточно проевропейскую политику — не оставляя общественного пространства для внятного диалога на эту тему с британским народом.

Дискуссию о способах возрождения отношений с прессой мы начали в 2002 году; мы даже решили «поставить» Комиссию по жалобам на прессу на законную основу и ввести право ответа на возражения, существующее в других странах. В 2003 году я возложил на сотрудника Отдела стратегий Эда Ричардса обязанность создать очередную королевскую комиссию по установлению сроков давности на право собственности и неприкосновенности частной жизни. За последующие три года мы обсудили тему вдоль и поперек, но Тони все никак не мог выбрать подходящий момент для огласки — отчасти потому, что последнее слово всегда за прессой; именно пресса сообщит о его речи, именно от прессы зависят акценты. В 2006 году Тони сказал мне, что намерен внести «неожиданный законопроект» в Королевскую речь, но так и не внес. В 2007 году он наконец высказался о средствах массовой информации — увы, слишком поздно. Его рейтинг стремился вниз, за оставшееся премьерское время он никакие меры принять не мог, а Гордон, заигрывавший с прессой, не имел намерения соглашаться ни на какой шаг, способный прессу огорчить. Возможная реакция прессы на его речь не давала Тони покоя — и не зря; как нетрудно догадаться, пресса сноровисто вычленила из речи одну злосчастную фразу (про «свирепых хищников»[178]) и всю речь преподнесла как пустую — то есть выступила в своем репертуаре. Серьезное обсуждение проблемы ни журналистам, ни владельцам изданий было не нужно, а поскольку последнее слово в таких вещах всегда за ними, то и реформы никакой не получилось, и ни один политик не решился вновь поднять тему.

Премьерам следует прилагать все усилия, чтобы до истечения «медового месяца» их отношения с прессой обрели новую основу. Сомнительно, впрочем, что они станут этим заниматься; в любом случае проблему обещают разрешить новые технологии. По мере сокращения тиражей печатных изданий и роста роли Интернета в предоставлении широкого выбора новостных тем и комментариев сходство телевидения и прессы будет увеличиваться, что постепенно сведет на нет потребность в двух различных системах регулирования. Либо принятая Офисом коммуникаций установка на беспристрастность распространится на прессу, либо эта установка ослабит хватку на телевидении. А может, понадобится новая схема — и для прессы, и для телевидения. Тогда у Пола Дакра пропадет желание отвечать за свои слова перед публикой, которая покупает газеты, ибо читательская аудитория «Мейл» исчезнет сама собой. Вражда между печатными изданиями усугубится, политикам еще сложнее будет напрямую обращаться к народу.

В Британии отношения между СМИ и политиками давно стали битвой за власть. Журналисты «мочат» репутации политиков, потому что сами делаются от этого сильнее. Как пишет Макиавелли, клевета «крайне эффективна, когда направлена на влиятельных граждан, которые мешают планам государя, ибо, угождая вкусам черни и поддерживая в ней дурное мнение о таких людях, государь может заручиться ее преданностью»[179]. Макиавелли продолжает мысль: «Чтобы пустить сплетню, не нужны факты... Зато и обвинений быть не может, ибо для них-то требуются доказательства их истинности. Обвинения выдвигаются перед магистратом, перед народом, в судах; клевета орудует на площадях и под сводами галерей»[180]. Клевета вызывает ненависть, «из коей родится раздор; из раздора — интриги, из интриг — крах»[181]. Яд клеветы может разрушить целое государство, и Макиавелли показывает такое разрушение — излагает историю мессера Джованни Гвиччардини, который командовал флорентийской армией, осаждавшей соседнюю Лукку. Когда осада была снята, во Флоренции распространились слухи, будто жители Лукки подкупили мессера Гвиччардини. Он впал в отчаяние; всячески старался опровергнуть слухи, но не преуспел в этом. Последовало законное возмущение его друзей, охватившее большую часть знатных флорентийцев, особенно тех, кого не устраивали порядки во Флоренции. Дело достигло таких масштабов, что в результате пала целая республика. «Будь во Флоренции закон против клеветников, — пишет Макиавелли, — не случалось бы такого количества скандалов»[182]. Он пишет и о том, как решить проблему — «презирая клевету в свободных городах и других формах общества и уделяя внимание всем коллегиям, способствующим выяснению истины»[183]. В Британии политики и журналисты никак не придут к консенсусу относительно таких «коллегий», уполномоченных снимать налет клеветы, от которого сам человек отмыться не может; хорошо, что есть судьи и есть общее право. Похоже, недалек тот день, когда справедливость наконец восторжествует.

Однако вернемся к лейбористам. Наша главная ошибка состояла в том, что мы слишком серьезно воспринимали СМИ. Конечно, игнорировать их нельзя; конечно, политические битвы ведутся именно в СМИ; а все-таки они не так важны, как политики зачастую думают. Взять хотя бы следующий голый факт: примерно треть читателей «Мейл» голосует за лейбористов, какой бы грязью «Мейл» лейбористов ни поливала. В людях, что ни говорите, силен врожденный здравый смысл.

Политическим лидерам, если уж на то пошло, вообще не следует читать газет. Джон Мэйджор, отличавшийся тонкокожестью, не мог удержаться — читал все, даже самые неприятные для себя статьи. Во время визитов в Вашингтон он тащил к себе в спальню в британском посольстве все газеты, включая «желтые», — травил душу. На Даунинг-стрит лично выскакивал за каждым номером «Ивнинг стэндард». И ужасно страдал от напечатанного. А вот Маргарет Тэтчер и Тони Блэр никогда ни газет не читали, ни новостей по телевизору не смотрели. Тони требовал выключить телевизор, если показывали интервью с ним. Для Тэтчер обзоры прессы готовил Бернард Ингхам. У Тони в холле служебной квартиры обычно лежали газеты, но он по утрам лишь бегло просматривал первые полосы. Накануне парламентских запросов и других важных дебатов мы обращали внимание Тони на ту или иную важную статью; тогда он ее прочитывал. Таким образом, научившись держать дистанцию и нарастив себе толстую кожу, Тони избежал помешательства на СМИ, даром что те не жалели яду на него самого и его семью.

Но даже и при таком положении дел в июне 2001 года я записал в дневнике, что опасность чрезмерного внимания к СМИ и зацикленности на речах и появлениях на публике для нас сохраняется. В 2005 году появилась новая запись: Тони слишком озабочен встречами с представителями СМИ. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли замечает: «По моему разумению, крайне важно в этом деле ставить свершенное выше сказанного. Когда придешь к сему решению, будет легко примирить слова и поступки». Итак, подытожим: мудрый премьер газет не читает, а с журналистами общается редко — держит дистанцию. И главное: не следует уделять мыслям о прессе столько же времени, сколько мыслям о политике.

Глава девятая. «Значение официальных обвинений для сохранения свободы в республике»

Скандалы, расследования и полиция

С точки зрения Макиавелли, избежать падения государства из-за клеветы можно лишь при наличии общепринятой системы предъявления официальных обвинений людям, замешанным в неблаговидных делах. Вот что он советует:

«Нет более полезных и необходимых полномочий для тех, кому вверена свобода государства, нежели полномочие выдвигать обвинения против лиц, свершивших нечто, ставящее под угрозу свободу государства, причем выдвигать прежде, чем это сделает отдельный человек, или магистратура, или суд. В двух аспектах такие учреждения особенно важны при республиканском строе. Первый аспект состоит в том, что из страха преследования граждане не станут злоумышлять против государства, а если и попытаются что-либо предпринять — тотчас подвергнутся наказанию, независимо от их положения в обществе. Второй аспект состоит в том, что таковая система предоставляет выход агрессии, которая часто копится в городах, направленная против конкретных граждан, и выход найдет все равно, только не облагороженный законом; тогда агрессия эта может обернуться катастрофой для республики в целом. Таким образом, ничто не способствует укреплению и усилению республики лучше, чем сказанная система, ибо предоставляет безопасное, законное русло для выхода дурных настроений граждан»[184].

Макиавелли приводит в пример Гнея (Гая) Марция Кориолана, враждебного к плебсу и не желавшего допустить влияния плебса в Риме; когда в городе начался голод, Кориолан решил, что настало время наказать плебеев — отнять у них влияние[185]. По выходе из Сената плебеи хотели подвергнуть Кориолана расчленению, но трибуны заставили его держать ответ в суде, так что все было законно. Если бы Кориолана умертвила возбужденная толпа, «возник бы повод к междоусобице, которая повлекла бы страхи, каковые страхи вылились бы в оборонительные действия, а те — в борьбу партий. Город разделился бы на клики, пошли бы раздоры — словом, падение Рима было бы неминуемо»[186].

Правило применимо и к нашей государственной системе. Не подлежит сомнению тот факт, что закон един для всех и для каждого, не исключая и власть имущих. Никто не должен освобождать от судебного преследования (в настоящее время таким освобождением пользуется президент Франции); этот основной закон необходим для сохранения свобод. Скандалы и голословные утверждения, в том числе беспочвенные обвинения, есть фундамент нашей политики. Нужна система проверки обоснованности обвинений; отчасти — чтобы отводить в правильное русло эмоциональный перегрев и таким образом избегать печального жребия итальянских городов-государств, который описывает Макиавелли. Однако система должна быть общепринятая, ибо, если результаты расследования неудовлетворительны, или следователи чувствуют давление толпы и «приходят» к угодным толпе заключениям, или имеют место подтасовки — значит, система не выполняет своей функции предохранительного клапана. Кончиться все может крахом самой системы; правда, в долгосрочной перспективе.

Скандалов, связанных с лейбористами (как мнимых, так и настоящих), хватало, чтобы проверить нашу систему в действии. Проверка показала, что система не работает. Клеветники распространяют сплетни, о чем я писал в предыдущей главе, система же расследований, как недавно выяснилось, не устраивает ни обвинителей, ни обвиняемых. Я сам давал свидетельские показания по шести разным делам, так что имею право называться профессиональным свидетелем. В первый раз нам пришлось «отстреливаться» еще до того, как мы пришли к власти. Пресса устроила атаку на кабинет лидера оппозиции — хотела знать, как он финансируется. Учредив этот кабинет, мы учредили и так называемый темный фонд (между прочим, посоветовавшись с юристами). Темный — потому, что Тони и его команда не могли узнать, кто является инвесторами, а инвесторы, в свою очередь, не могли рассчитывать на привилегии, проистекающие из их капиталовложений. Был сформирован комитет, куда вошли Мерлин Риз, Бренда Дин и Маргарет Джей; они должны были наблюдать за фондом, держась «на почтительном расстоянии». Однако «Санди таймс» умудрилась взломать банковский счет фонда. Пронырливый журналист позвонил в банк, по телефону убедил неопытного клерка, что он — «из фонда», и клерк выложил подробности об инвесторах. Сотрудники банка поняли свою ошибку, принялись звонить по этому номеру; номер оказался принадлежащим служебному помещению, которое газетчики использовали для самых своих некрасивых частных расследований. «Санди таймс» опубликовала список инвесторов. Темный фонд, таким образом, «посветлел».

В подобных обстоятельствах самый лучший ответ — полная прозрачность. Темные фонды, как показывает практика, не годятся для современной политики, ибо никто не верит в их «непроницаемость», и тут никакие меры безопасности не помогают. Даже прозрачность — и та не удовлетворяет критиков; когда мы представляли фонды как партийные, пресса немедленно начинала развивать предположения на тему, что всякий, кто инвестирует в партию, преследует некую цель. До сих пор ни одна страна не сумела разработать угодную критикам систему; сомневаюсь, что это вообще возможно.

Первый наш полноценный конфликт в правительстве связан с делом Берни Экклстоуна. Разразился он сразу после рождения нашей с Сарой старшей дочери; пришлось бежать на работу всем семейством. Сара и младенец были у Шери Блэр, на втором этаже, а счастливый отец на первом этаже напрягал мозг на предмет достойной реакции. Таким образом, мой отпуск по уходу за новорожденным ребенком длился всего полтора дня. В деле Берни Экклстоуна главным нашим грехом была наша наивность. Берни Экклстоун, импресарио «Формулы-1», долгое время инвестировал в консервативную партию. Уильям Хейг даже писал к Тони — просил рыцарское звание для Экклстоуна. В ходе выборов 1997 года Экклстоун вложил в лейбористов один миллион фунтов стерлингов; мы надеялись, он станет нашим донором, как был донором консерваторов. Едва мы оказались в правительстве, Экклстоун явился в Номер 10, чтобы поговорить с премьером о «Формуле-1» и некоторых делах, с ней связанных. Первая степень важности среди этих дел принадлежала ожидающемуся запрету ЕС на рекламу табака, каковая реклама является основным источником финансирования гонок. Экклстоун предупредил Тони: дескать, запрет на рекламу табака, буде случится в ближайшее время, может вытеснить «Формулу-1» из Европы. Тони вполне убедился, что столь популярный в Британии спорт находится под угрозой, и попросил нас связаться с Министерством здравоохранения и поискать возможностей отсрочки запрета. Что мы и сделали.

Вроде ничего предосудительного; однако мы не подумали, как наши действия будут выглядеть в подаче СМИ. О встрече с Экклстоуном стало известно прессе — а что удивляться, если отдельные сотрудники Министерства здравоохранения были против отсрочки запрета? Мы же совершили ошибку — сочли это дело очень некрасивым и в надежде, что все до единой детали не всплывут, запирались до последнего. Сначала мы не раскрывали суммы инвестиции и открещивались от собственных расчетов, что Экклстоун в будущем станет нашим инвестором. Влияло на нас и нежелание Экклстоуна обнародовать эти факты. Первый вопрос был: следует ли вернуть деньги? Дерри Ирвин и Гордон Браун сочли, что не следует. Питер Мандельсон и Робин Батлер придерживались противоположного мнения. Наряду с вопросами англо-французского саммита Тони обсуждал с Гордоном и вопрос возврата денег. Решили так: пусть генеральный секретарь лейбористской партии в письменной форме задаст этот вопрос Патрику Ниллу, председателю Комитета по стандартам публичной сферы. Мы надеялись, что деньги возвращать не придется. Письмо было написано и отправлено; к нашему удивлению, Нилл посоветовал вернуть деньги.

История получилась затяжная; помню, в дневнике я привел следующее сравнение: «Будто ждешь удара в челюсть и не можешь ни уклониться, ни дать сдачи». Конечно, наши неполные ответы отнюдь не устраивали прессу; стратегия выдачи информации в час по чайной ложке наводила на мысль, что мы пытаемся скрыть нечто, тянущее на крупный скандал. Защита наша состояла в том, что Уильям Хейг по очевидным причинам не хотел поднимать дело с инвестициями на парламентских сессиях; и все-таки ущерб был велик. Нам удалось выкрутиться, лишь обнародовав все подробности; Тони еще выдал тогда журналисту Джону Хамфрису свое знаменитое: «Я — парень честный и прямой».

Урок мы усвоили: все факты рано или поздно выходят наружу. Сознаваться в собственной глупости — неприятно; до последнего надеешься, что спасет дозированная выдача подробностей. На самом деле такой путь приводит к обратным результатам. Окружающие подозревают вас в куда более тяжких грехах. Гораздо продуктивнее избрать стратегию полной прозрачности, сразу изложить дело в деталях. Скандал с Экклстоуном тянулся всего две недели — но, будучи нашим первым скандалом у власти, казался бесконечным.

Ваш покорный слуга вдобавок впервые ощущал, что огонь направлен конкретно на него. Позвонил мой отец, выразил мнение, что происходящее — это мой личный Уэстленд (мой брат в свое время оказался среди фигурантов скандала с вертолетами компании «Уэстленд» и также пережил пару пренеприятных недель). «Индепендент» напечатала статью, в которой называла меня фанатом «Формулы-1». Пришлось писать в редакцию и объяснять, что я «феррари» от «фиата» не отличу.

Все дело казалось нам чем-то вроде лейкопластыря, который от пальцев не отодрать. Тони буквально сон потерял. С дальновидностью, для меня самого неожиданной, я предрек неминуемое окончание этой истории и неминуемые в будущем куда более серьезные скандалы. Робин Батлер высказался Тони, что истинная проблема — в его, Тони, чрезмерной зависимости от политических консультантов вроде вашего покорного слуги. Сам Робин отговаривал Тони от встречи с Экклстоуном, хотя и не знал, что Экклстоун является спонсором. Впрочем, Робин был совершенно прав: в подобных обстоятельствах вина ложится на главу администрации.

Порой скандалы — это результат «косяков», не поддающихся логическому объяснению. В пример можно привести скандал, связанный с письмом премьер-министру Румынии с просьбой о поддержке в приобретении сталелитейного предприятия[187] (2002). Для меня не было секретом, что Лакшми Миттал — донор лейбористской партии; учитывая случай с Экклстоуном, я убедил бы Тони не отправлять это письмо, если бы знал о предложении. Однако младший личный секретарь по внешней политике, служащий в Номере 10, насчет донорства Миттала был не в курсе. Не знал о нем и наш посол в Бухаресте. Оба решили, что со стороны премьер-министра письмо будет уместным, тем более что Министерство торговли и промышленности тоже написало. Факт написания и отправки письма вскрылся, и мы просто не сумели убедить людей, что такая ситуация возможна на Даунинг-стрит — в одной части здания пишут письмо, а в другой об этом ни сном ни духом. В итоге еще две недели нас поливали грязью; в умах британских граждан мы запечатлелись в соответствующем виде. Потом выяснилось, что отмыться куда как трудно. Снова в глазах общественности ваш покорный слуга играл «роль без слов»; все были убеждены, что злополучное письмо мной одобрено, что я наверняка обсуждал дело с нашим послом в Бухаресте, Ричардом Ральфом, которого знаю по посольству в Вашингтоне (мы действительно за десять лет до описываемых событий работали вместе, но с тех пор не общались). Программа «Новости в час дня» посредством искусной компоновки высказываний бывшего посла Великобритании в США Робина Ренвика попыталась убедить аудиторию в том, что я подменил пресловутое письмо. Я же ничего такого не делал.

Так уж исторически сложилось, что финансовые скандалы выпадают на долю лейбористов, в то время как консерваторам достаются скандалы сексуальные. Поначалу казалось, что и мы не отступим от традиционной канвы, однако вскоре выяснилось, что в плане секса мы не отстаем от верхушки консервативной партии. В десять утра 27 октября 1998 года мне позвонил Джек Стро, тогдашний министр внутренних дел, и сообщил новость, от которой у меня дыханье сперло, а именно: заместитель уполномоченного Лондонской полиции только что по телефону утверждал, будто бы Рон Дэвис, госсекретарь по делам Уэльса, обратился в полицейский участок на юге Лондона с заявлением о том, что его ограбил чернокожий «мальчик по вызову». На самом деле все оказалось гораздо сложнее. Через несколько минут Джек перезвонил, уже имея на линии этого самого заместителя уполномоченного. По словам зама, Рон Дэвис курсировал по Клэпхем-коммон, где «снял мальчика», с ним отправился к себе домой, чтобы заняться сексом, а «мальчик» оказался вором и с бог весть откуда взявшимися подельниками ограбил Рона. Я потребовал подробностей сего эксцентричного случая; зам заверил, что говорит правду (потом всплыли некоторые несостыковки). Я отыскал Тони (он позировал для печатного издания в официальной гостиной), изложил новость, получил задание вызвать Рона в «логово». Рона я поймал по мобильнику. Он примчался на Даунинг-стрит прямо из полицейского участка. Вообще-то Рон отличается изворотливостью, но тут он был совершенно подавлен, и в его объяснения верилось с трудом. В «логове» он отказался сесть, ходил кругами и говорил. Задавал вопросы, желая выяснить, что именно полиция нам поведала. Отрицал факт гомосексуального полового акта; в то же время его версия событий не выдерживала никакой критики. Тони все спрашивал, почему Рон отпустил служебную машину и вступил в разговор со злополучным растафарианцем, который, по утверждениям Рона, пригласил его отведать карри и выпить пива. С каждым словом история делалась все неправдоподобнее. Рон усиленно запутывал следы.

Ясно было одно — Рон не сможет и дальше оставаться на своем посту. Мы сместили Рона; Алистеру поручили написать заявление об отставке и дать интервью телевидению. Немало труда потребовалось, чтобы измыслить уважительную причину отставки; на раскрытие истинной причины Рон, конечно, не согласился. Сразу после интервью мы спровадили его в Лонглит, на одну из загородных баз отдыха компании «Сентр парке». Сотруднице пресс-службы Хилари Коффман вменили в обязанность защищать Рона от журналистов. Рон пытался удержать позиции лидера партии Уэльса, но к уик-энду понял, что и с ними придется распрощаться.

Трудно объяснить, почему одним министрам скандалы рушат карьеру, а другим не рушат, даже если имеют сходство со скандалом Рона Дэвиса. Буквально через несколько недель после его дела разразился скандал с Ником Брауном. Некий бывший следователь продал таблоиду «Ньюс ов зе уолд» историю о Нике Брауне и мальчиках по вызову из «S&M». Выбор следователя показался Тони несколько странным; как бы то ни было, Ник остался в должности, а Рон за «секундное сумасшествие» поплатился карьерой. Возможно, Ник выстоял отчасти потому, что, вняв совету Алистера, сотрудничал с «Ньюс ов зе уолд» в написании статьи.

Сага под названием «Шеригейт»[188] (2002), касающаяся покупки двух квартир в Бристоле, излагалась уже много раз, причем людьми куда более сведущими, чем ваш автор. Посему не стану ее пересказывать. Впрочем, она интересна как пример патологии, присущей подобным историям. Для меня все началось в ноябрьскую субботу, в два часа дня. Раздался звонок из пресс-службы. Я был с детьми в магазине игрушек в Хелмсли, что в Северном Йоркшире. Газета «Мэйл он санди» прямо по телефону выдвинула двадцать обвинений в адрес Номера 10. Ответы требовались к пяти вечера. Счет субботним дням, начатым с детьми на детских площадках Западного Лондона и безнадежно испорченным такими вот звонками, давно мною не ведется. Скажу только, что всякий раз, когда в субботу после обеда звонит мой мобильник, внутри у меня все обрывается. Такой звонок означает очередную «ловушку-22». Газетчики требуют детальных ответов на все вопросы; на подготовку — считанные часы. Не дашь ответов — история появится в прессе под видом правдивой. Какая разница, что события происходили много лет назад; какая разница, что документы находятся за двести миль, что за несколько часов не докопаться до правды? Велико искушение отрицать абсолютно все — тогда «материал» либо не пойдет в номер, либо пойдет с пометкой о вашем несогласии. Есть одно «но»: такая статья непременно еще аукнется. В ваших ответах обязательно обнаружатся фактические расхождения, не все подробности будут вами охвачены. Это неминуемо, а журналисты найдут к чему прицепиться. Уж лучше стерпеть боль обвинения; прежде чем отвечать журналистам, собрать информацию, а собравши, не утаивать. Как правило, «самое жареное» — это не столько история как таковая, сколько реакция на нее политика и обвинение во введении прессы в заблуждение.

Не устаю дивиться, насколько трудно выяснить истину. Воспоминания сильно разнятся, газетные статьи состоят из намеков, память шутит шутки. В декабре 1997 года мы с Джереми Хейвудом были отправлены в Казначейство. Требовалось задать Джеффри Робинсону, секретарю Казначейства, несколько вопросов касательно его офшорного фонда, свежеобнаруженного СМИ. Сам Джеффри только что вернулся из Польши, где выступала его жена — оперная певица. Переговоры длились не один час; Джеффри то и дело выбегал из комнаты, мы общались в основном с его адвокатом и бухгалтером, и в итоге вернулись в Номер 10, можно сказать, несолоно хлебавши. Сами-то мы считали, Джеффри ничего плохого не сделал; но слишком многие вопросы остались без ответов, что дало журналистам возможность еще не одну неделю спекулировать на этой теме. Джеффри пригрозил им иском по делу о клевете, и в результате статьи о нем опять обосновались на первых полосах. Позднее интервьюировать Джеффри был назначен секретарь Кабинета Ричард Уилсон, но преуспел немногим больше нашего. Как видите, даже внешнего сходства заявлений с фактами добиться достаточно трудно.

По опыту знаю: если скандал случился, надо сразу обрубать концы. Виновник приносится в жертву безо всякого снисхождения. Ни в коем случае нельзя оставлять на правительственном теле гангренозный орган — резать его, резать и еще раз резать. Так, Джо Мур была добросовестным работником, верным членом партии — но, увы, допустила серьезную оплошность, а именно недооценила ситуацию, по ее собственным словам. В общем, 11 сентября она отправила в пресс-офис министерства электронное письмо, в котором утверждала, что нынче хороший день для похорон плохих новостей[189]. Лишь несколько недель спустя, когда текст просочился в прессу, мы поняли всю фатальность промаха. Тони решил не увольнять Джо, ограничиться выговором и заставить ее публично извиниться. Это была ошибка. Жестокая подковерная борьба специальных консультантов с госчиновниками, та самая, в ходе которой пресса узнала об электронном письме, продолжилась и в начале следующего года принесла очередной плод. Тогда-то и пришлось уволить сразу и Джо Мур, и нашего спикера Мартина Сиксмита, бывшего журналиста. Двойная отставка далась тяжело, поскольку Сиксмит передумал уходить. В итоге дело о «хорошем дне» стоило нам заодно и потери непременного секретаря Ричарда Моттрема и министра Стива Байерса. Стив даже в Парламенте выступал в свою защиту; впрочем, было ясно, что ему не выжить. Справедливости ради надо сказать, то была достойная отставка; перефразируя известную характеристику современниками низложения Иакова I, я записал в дневнике: «Он простился с местом достойней, чем служил»[190]. Таким образом, мы подвергли правительство скандалу длиною в шесть месяцев; скандалу, которого можно было избежать, если бы Джо уволилась в октябре — каким бы несправедливым ни выглядело это увольнение. По словам Макиавелли, «обиды нужно наносить разом: чем меньше их распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше»[191].

В политике издание спецдиректив или подача исков о клевете с целью разделаться с убийственным репортажем практически всегда имеет обратный эффект. Майкл Леви в июне 2000 года выдал такую директиву — хотел обезглавить статью о своих налоговых махинациях, которая вот-вот должна была появиться в «Санди таймс». Суд же «завернул» бумагу Майкла на том основании, что Майкл — персона публичная; таким образом, вместо того чтобы замять дело, угрожающая директива раздула его до масштабов главной новости.

Через несколько лет генпрокурор Питер Голдсмит оказался на грани аналогичной ошибки. Ему сообщили, что газета «Обзервер» намерена со слов «источника» обнародовать Голдсмитово официальное письмо об Ираке. Питер начал искать поводы для судебного приказа о запрете. Поведал мне о своей беде; я попросил Дэвида Хилла проверить информацию. Дэвид выяснил, что «Обзервер» располагает лишь парой-тройкой комментариев отставного старшего офицера. Посоветовал Питеру изменить мнение относительно Иракской кампании. Питер в последний момент отозвал приказ о запрете — иначе эпизод превратился бы в громкое дело.

Правило применимо и к искам по делу о клевете. Как бы тошно вам ни было от статей о вашей персоне, предъявление подобного иска почти всегда является грубой ошибкой. Например, когда на канале ITV обсасывалось «дело о займах за пэрство» (последний наш год у власти), когда меня обвиняли в отправке Майклу Леви злополучного электронного письма насчет «“п” и “р”» (пэрство и рыцарство); когда говорили о секретной системе электронных сообщений в Номере 10, ваш покорный слуга чувствовал себя прескверно. Оба предположения — насчет письма Леви и насчет секретной электронки — были неверны. Мы обратились в полицию с просьбой принять меры, т.е. выгородить нас; полиция бездействовала.

Дело настигло меня по пути в Давос на ежегодный Всемирный экономический форум, где Тони выступал с речью. Я здорово сглупил — согласился на консультацию запредельно дорогого королевского адвоката. Каковой адвокат заключил, что вариантов нет (даже учитывая, что история полностью лживая и совершенно убийственная), а все потому, что разбирательство в Палате лордов как бы уполномочивает ITV сообщить, что все делалось в общественных интересах. Посоветовал провести пресс-конференцию, вместо того чтобы возбуждать иск о клевете. К счастью, на этой ноте я отказался от дальнейших услуг сего достойного мужа. Полученные услуги потянули на 3000 фунтов; можно сказать, легко отделался. Вывод: какой бы ядовитой ни была клевета, политик не должен возбуждать судебный иск — лучше подумать, как опровергнуть обвинения делом, а не словом. Ибо иск о клевете только подливает масла в огонь — скандал затягивается на неопределенное время. Конечно, хорошо бы иметь юридическое право на отпор; увы — чего в нашем законодательстве нет, того нет.

Одно из самых неприятных качеств британской прессы — это тенденция терять голову от запаха крови. Едва учуяв «раненого» политика, журналисты сбиваются в стаю и преследуют беднягу, пока не повалят на землю и не прикончат — или пока политик не извернется и посредством кульбита не уйдет от погони. Лидеру иногда нужно позволять обвиняемым политикам защищаться в Парламенте; процедура сродни гладиаторским боям — выживший получает свободу, в данном случае — от клеветы. Такие парламентские мероприятия имеют порой эффект катарсиса; если политик в итоге не сломлен, то по крайней мере в истории поставлена точка. Стив Байерс «на гладиаторской арене» не выстоял, зато через несколько лет после него это удалось Тэссе Джоуэлл.

Скандал с предполагаемой взяткой ее мужу, Дэвиду Миллсу, от Сильвио Берлускони закручивался подобно торнадо. Тэсса просто не успела вовремя собрать данные. Она боялась, как бы Тони не выбросил ее за борт; отправила ко мне «посольство» в лице стойких лейбористов Маргарет Макдоны и Вахида Алли, чтобы просили сохранить ее политическую карьеру. К счастью, мне удалось убедить обоих, что мы не намерены приносить Тэссу в жертву. В самый разгар скандала я постарался ободрить Тэссу; говорил, что СМИ, как всегда, пошумят да и перестанут. Если держать себя в руках, говорил я, выйдете сухой из воды. Тэсса в итоге изложила все данные и ответила на все вопросы о взятке ее мужу и о его столкновениях с Департаментом внутреннего контроля. СМИ почуяли, что добыча ускользает; желание схватить ее только окрепло. Тэсса позвонила мне, задала вопрос: я точно уверен, что ее муж не сделал ничего противозаконного? Мне удалось дать максимально обтекаемый ответ. Тэсса явно начала изводить этим вопросом себя. Через несколько дней позвонил Алистер, сказал, что Тэсса и Дэвид находятся у него дома и что они решили расстаться. Мне было жаль Тэссу, жаль ее семью; однако я понимал, почему она приняла именно такое решение. СМИ же тотчас стали утверждать, что развод в данном случае — проявление бессердечия и попытка сохранить политическую карьеру. Ясно одно: в результате скандала Тэсса увидела своего мужа в новом свете. Последним испытанием стало ее появление в Палате общин. Случилось это 4 марта. Тэсса пришла отвечать на вопросы. И победила — освободилась от налета клеветы и осталась в политике.

Будучи у руля, приятно наблюдать скандалы в оппозиции. Помню, Уильям Хейг немало позабавил нас, ратуя за пэрство для Майкла Эшкрофта — при его-то полосатой биографии! Мы не вмешивались — оставили это дело на совести Комиссии по политическим почестям, пускай разбирается под руководством пэра от либеральных демократов. Действительно, зачем провоцировать разногласия между партиями? Часть корреспонденции относительно пэрства стала достоянием прессы, и тогда Уильям Хейг потребовал от нас расследования — кто допустил утечку. Мой ответ был — мы рады сотрудничать при условии, что консерваторов тоже можно будет опрашивать (было ясно, что «корабль» прохудился с их стороны). Эшкрофт их тревожил; когда в газетах написали, что один из кандидатов от консерваторов скорее всего получит отказ, главный «кнут» тори в панике позвонил мне. Я убедил его, что под «кандидатом» СМИ разумеют не Эшкрофта, а владельца газеты «Телеграф» Конрада Блэка, которому обещано пэрство. «Кнут» заметно успокоился. Мы ничего не имели против блэковского пэрства; правда, непонятно было, как оно возможно — Блэк был гражданином Канады, по существующим законам канадцам даже рыцарского звания не полагается.

Эпизод дорос до размеров саги. Канадский премьер Жан Кретьен, терпевший нападки принадлежащих Блэку канадских газет, наложил вето на его пэрство. Секретарь Кабинета подчеркнул, что королеве не должно получать противоречащие друг другу советы двух ее премьеров, когда один выступает за пэрство некой персоны, а другой — против. Конрад звонил мне каждые несколько недель — сообщал последние новости о борьбе. Так и слышу его раскатистое: «Джонатан, вас беспокоит величайший идеалист всех времен и народов». В конце концов, ради пэрства Блэк отрекся от канадского гражданства. Для премьера, впрочем, мало удовольствия в страданиях оппозиционной партии от журналистских нападок. Грязные истории редко когда дают одной партии преимущество перед другой. Они только усиливают уверенность народа в том, что все политики одним миром мазаны.

Премьер, оказавшийся под гнетом скандала, причем такого, который и не думает утихать, часто прибегает к независимому расследованию. Вроде простой способ ослабить давление и сэкономить время; однако надо помнить, что расследования практически никогда не улаживают дел.

В июле 2003 года я вместе с сыновьями отдыхал в Вирджинии, на побережье. Помню, рано утром я поехал в город купить круассанов; там-то меня и застало известие о самоубийстве Дэвида Келли. Это был шок; меня даже затошнило. Я немедленно позвонил Алистеру в Лондон и Тони в Корею. Тони решил, что выбора у него нет — придется устраивать расследование. Я возражал; я поучаствовал в достаточном количестве расследований и зарекся от них на будущее. В качестве главы расследования лорд-канцлер порекомендовал Брайана Хаттона, бывшего верховного судью Северной Ирландии. Хаттон рьяно взялся за дело — слушания начались уже в августе.

Мой отпуск продолжался, но сотрудницы Номера 10 Кэтрин Риммер и Клэр Саммер, ответственные за сбор подготовительных материалов, прямо в Корнуолл, в съемный коттедж, прислали мне увесистую коробку документов. Я с ужасом обнаружил в ней всю свою электронную переписку. В электронных письмах я всегда отличался чудовищной неосмотрительностью; по важности приравнивал их к телефонным разговорам, а правильнее было бы приравнять к официальным документам, для подготовки которых требуется помощь юриста. Ибо известно: что написано пером, того не вырубишь топором. Прочитанные на свежую голову, письма производят впечатление, весьма отличное от того, что производили в день сочинения, в запале. Мне только ленивый не советовал вовсе отказаться от такого блага цивилизации, как электронная почта. Отказаться, ха! Хорош глава администрации учреждения вроде Номера 10, не имеющий электронного адреса! Порой нужно проинструктировать несколько десятков человек; попробуйте сделать это по телефону — до второго пришествия провозитесь. Спешка не позволяет внимательно прочесть каждое электронное сообщение, а ведь погрешности неизбежны.

Итак, я вывалил на кухонный стол целую кипу распечаток и принялся выискивать компромат. К счастью, во всех письмах оказались мои вполне разумные комментарии. Вскоре они были опубликованы. Из них следовало, что я с самого начала был против войны в Ираке, по великодушному заключению (и к явному облегчению) моей бывшей жены. Я поехал в Лондон давать показания. Позвонил мой брат, сказал, что давно знает Хаттона. Хаттон, оказывается, ненавидит две вещи — длинные волосы и бороды. Однако ни сбривать свою «отпускную» бороду, ни стричься в угоду судье я не собирался — будь он хоть трижды верховным. Я очень нервничал и по этой причине допустил ошибку. На вопрос следователя, кто сообщил Алистеру, что Ричард Сэмбрук с Би-би-си назвал Дэвида Келли «источником» для статьи Эндрю Гиллигана, я ляпнул: «Том Болдуин из “Таймс”». В комнате повисла напряженная пауза; я понял, что неумышленно нарушил неписаный кодекс чести, запрещающий выдавать «источники».

В дневнике я зафиксировал восхищение острым умом судьи, а также его способностью посредством пары-тройки вопросов докопаться до сути дела. Пресса, напротив, день за днем печатала то, что хотела услышать о процессе, с целью доказать, что Би-би-си была права, а власть имущие заблуждались (то же самое произошло в 2010 году с последним иракским расследованием — реальные свидетельские показания тогда не имели ничего общего с заявлениями прессы). Хаттон, очевидно, полагал, что на него возложены обязанности судьи — выслушивать показания и с беспристрастностью делать выводы. Его отчет являл собой образчик документа этой категории, демонстрировал абсолютную прозрачность всего дела. Истолкование же этого отчета отдельными лицами отнюдь не делает им чести. СМИ, всю дорогу превозносившие Хаттона за бесстрашие, пришли в ярость, когда хаттоновские выводы оказались отличными от их ожиданий. Стали писать, что своим отчетом Хаттон обеляет правительство. Я отслеживал репортажи и не обнаружил в них ни единой попытки оспорить собранные Хаттоном факты или выдвинутые им аргументы. Оспаривался только главный вывод. Хаттона, конечно, такая несправедливость очень раздражала.

Еще до хаттоновского отчета Майкл Говард поднял шум: дескать, тори имели доступ к отчету прежде, чем он был зачитан в Парламенте. Он вполне резонно хотел выиграть время между парламентскими запросами и премьерским заключением об отчете, чтобы успеть прочесть его и как-то отреагировать. Мы согласились. Говард потребовал, чтобы вместо теневого министра иностранных дел Майкла Энкрама вместе с ним отчет читал его помощник, молодой член Парламента Дэвид Кэмерон. Однако Говард не уловил истинного настроения Палаты — и начал яростную атаку на Тони с требованием отставки. Учитывая, что отчет оправдывал Тони, атака производила впечатление весьма неоднозначное; в очередной раз был достигнут эффект объединения наших парламентских «войск».

Урок, который надо извлечь из этой истории: независимо от того, насколько хороший отзыв о работе получает премьер, расследование не должно оправдывать премьера перед прессой, а значит, и перед народом.

Когда Тони понял, что придется дать согласие на очередное иракское расследование, на сей раз касающееся разведданных, мы решили было одобрить кандидатуру начальника штаба обороны в отставке Питера Инга в качестве руководителя. Вызвали его в Номер 10, поговорили.

Питер выразил готовность участвовать в расследовании, но не хотел возглавлять следственную комиссию. Я предложил Робина Батлера, который в это время проводил отпуск в Мексике. На краю вулканического кратера, где Робин был застигнут нашим звонком, связь оставляла желать лучшего; впрочем, едва уловив суть, Робин согласился. Слушания были закрытые; вопросы о природе и использовании информации — сугубо по существу. В очередной раз я обнаружил странную вещь: стоит мне оказаться на месте свидетеля, как на события прошлых лет наваливается груз более поздних событий. Чтобы не повторять без конца инфантильное «Забыл», пришлось перечитывать соответствующие документы. С самого начала все поняли: поскольку правительство и не подумало собрать достоверную информацию по Ираку (главное обвинение), расследование спровоцирует немало процессуальных рекомендаций, ведь опубликованное досье Объединенного разведывательного комитета отнюдь не дословно повторяет данные из первоначального отчета этого Комитета; не шла речь о дословности и на «диванных совещаниях», которые Робин, совсем недолго пробывший секретарем Кабинета, очень не жаловал.

Явившись к Тони в «логово» с отчетом, Робин сказал, что работа над оным «доставила ему удовольствие». Зато результат этой работы не доставил удовольствия нам. Сам отчет был ударом по политическому статусу Тони; теперь Гордон Браун мог предпринять очередную попытку низложения правителя. Говард снова неправильно истолковал бессловесную реакцию, чем дал Тони возможность повторить его неопровержимые доводы в поддержку Иракской войны на страницах газеты «Ист-Кент ньюс». Говард был повержен.

Итак, мудрый премьер-министр непременно извлечет из батлеровского отчета следующий урок: после случившегося с Хаттоном атаки прессы способны запугать всякого эксперта, нанимаемого проводить независимое расследование; эксперт станет прогибаться под прессу и уж постарается найти компромат на премьера, чтобы не рисковать собственной репутацией. Действительно, кому хочется прослыть политическим отбеливателем? Урок второй: хотя расследования иногда позволяют премьеру выиграть время, они едва ли способны оправдать действия правительства или решить проблему, вне зависимости от того, каковы факты.

Еще одна причина для премьера устроить расследование — это желание добавить себе популярности в народе, желающем узнать некие факты об истинных причинах той или иной трагедии. Среди пострадавших растет тенденция не верить очевидному. Религия уже не имеет прежнего влияния на людские умы, утешения родным и близким погибших давно не приносит. Семьи жертв склонны искать сложносочиненные причины трагедии — так им легче справляться с горем; отсюда их мысли о тайных заговорах и тому подобном. В случайной смерти близких люди ищут некий подтекст; для этого им и нужно расследование. Но как правило, никаких тайных заговоров не обнаруживается — к вящему разочарованию семей погибших.

В первые годы у власти мы согласились расследовать причины коровьего бешенства и ящура, дело серийного убийцы доктора Гарольда Шипмана[192] и ряд железнодорожных аварий. Ни одно из расследований не пролило ни капли света. В 1998 году мы взялись за дело о Кровавом воскресенье в Северной Ирландии[193]. Мо Моулем, ирландское правительство и Джерри Адамс с Мартином Макгиннесом утверждали, что таковое необходимо для убеждения националистов и республиканцев в том, что новое правительство Великобритании отличается объективностью и беспристрастностью. Мы уступили — в чем раскаялись почти сразу. Причем мое раскаяние углубилось, когда Мартин Макгиннес шепнул, что понятия не имеет, зачем британцы расстреливали ирландцев, и что надо не расследовать, а просто попросить прощения. В данном случае немало помогли окончательный детальный отчет и продуманный ответ Дэвида Кэмерона; правда, затраты исчислялись двумястами миллионами фунтов и двенадцатью годами.

Мы также взялись расследовать смерти уроженцев Северной Ирландии Розмари Нельсон, Роберта Хэммилла и Билли Райта, даром что ожидать пролития света от этих действий явно не стоило. Зато мы не дали втянуть себя в расследование убийства североирландского юриста Патрика Финукана. В октябре 2004 года у меня состоялась памятная встреча с почтенной вдовой и другими членами семьи. Они хотели расследования; я устроил им аудиенцию с Тони. Было понятно, что дело темное; впрочем, не приходилось и сомневаться, что службы госбезопасности не имеют к нему отношения. От расследования требовалось только подтвердить эти факты. Однако служба госбезопасности заявила, что расследование, проводимое по существующим правилам, подвергнет опасности жизни бывших и действующих агентов; вот мы и отказались что-либо предпринимать. Зато мы (впервые с 1920 года) изменили законодательство в части, касающейся расследований; новое законодательство предполагало более гибкий подход. К сожалению, семья Финукана не была готова к расследованию на этих принципах; в итоге оно так и не состоялось.

Премьер-министры порой очертя голову бросаются расследовать, а потом долго пожинают горькие плоды. Ибо расследование редко выявляет новые обстоятельства дела и практически никогда не удовлетворяет ни одну из сторон. Можно, конечно, выиграть время, но готовый отчет вновь явит миру все чудовищные подробности, считавшиеся благополучно похороненными; вдобавок непременно останутся белые пятна, и найдутся желающие раскрасить их по своему вкусу. Таким образом, мудрый премьер семь раз отмерит, прежде чем затевать расследование, ибо способность последнего дать простое решение скользкой политической проблемы — сугубо кажущаяся.

В британской политике всегда прослеживалась тенденция подражать политике американской (с отставанием на пару лет); похоже, мы и сейчас подражаем, иначе как объяснить столь масштабное вовлечение полиции и прокуроров? Мой личный первый опыт связан с расследованием, которое проводила полиция Северного Уэльса. В январе 2006 года я немало удивился, получив от сего официального органа письмо, сообщавшее, что имеется ряд жалоб на книгу бывшего пресс-атташе Номера 10 Ланса Прайса, в каковой книге приведены пренебрежительные высказывания Тони в адрес валлийского народа. Розыгрыш, подумал я сначала; увы — все было серьезно. В секретариате Кабинета предложили нанять для консультаций королевского адвоката. На встречу со мной приехал из Северного Уэльса уполномоченный сотрудник полиции. По его словам, глава службы уголовного преследования уже дал понять, что преследования как такового не будет, однако начальник территориального управления полиции все же хочет вплотную заняться этим делом. «Такой уж он человек — мой босс», — объяснил визитер. Я указал моему гостю на тот факт, что он является англичанином, в то время как я — валлиец, по крайней мере по происхождению; следовательно, если кому и чувствовать себя оскорбленным, так это мне. На том дело и кончилось.

Большую часть 2006 года я потратил на расследования. Сначала полиция Уэльса, активно привлекая вашего покорного слугу, занималась делом Тэссы Джоуэлл. Не успели разобраться с Тэссой, как пошел процесс о займах за пэрство. Для меня он начался со звонка Дэнниса Стивенсона, главы Комиссии Палаты лордов по назначениям. Сей орган номинирует на пэрство независимых членов Палаты лордов и проверяет «на пригодность» партийных «представительных пэров», тех, чьи кандидатуры выдвинуты лидерами обеих партий на голосование в Палате лордов. Итак, Стивенсон сообщил, что Комиссия намерена отклонить кандидатуры трех номинантов от лейбористов и одного — от консерваторов. Я тогда счел дело очередной досадной мелочью, с которой придется повозиться; я понятия не имел, что «возня» подразумевает сношения с полицией и растянется на целый год.

Пожалуй, «займы за пэрство» не вышли бы из категории привычной политической грызни, если бы почетный казначей от лейбористов Джек Дроуми не потребовал расследования. Тут вызывают интерес сопутствующие обстоятельства. Дело о займах за пэрство развернулось в период максимальной политической уязвимости Тони (он со скрипом продвигал реформу образования). 15 марта к Тони явился Гордон и потребовал публикации своего пенсионного законопроекта, каковая публикация должна была раздавить реформы Адаира Тернера. Вдобавок надвигалось принятие бюджета. После Тони признавался, что это была самая кошмарная его ссора с Гордоном. В случае отказа опубликовать пенсионный законопроект Гордон грозил привлечь Национальный исполнительный комитет к расследованию дела о займах за пэрство. Тони отвечал, что на шантаж не поведется, и обозвал Гордона «политическим мафиози».

Гордон пулей вылетел из кабинета, а спустя несколько часов Джек Дроуми, муж Гарриет Харман, сделал публичное заявление: дескать, от него «утаивали» информацию, касающуюся займов; дескать, надо провести расследование. Накануне Гарриет оставила министерскую должность, сохранив право следить за соблюдением правил финансирования партии. Гарриет намеревалась бороться за пост заместителя партийного лидера и надеялась на Гордонову поддержку. Неудивительно, что в свете такого заявления казначея лейбористов полиция решила начать расследование.

Уже назавтра Джон Прескотт сообщил Тони, что Джек Дроуми признался: сделать заявление об «утаивании» ему велел Номер 11. Джон добавил, что Гордон и его склонял к призывам о расследовании, но он, Джон, благородно отказался. Тони Вудли, лидер профсоюза работников транспорта и общего профиля и босс Джека Дроуми, позвонил Тони, извинился и заметил, что еще ни разу в жизни не был так зол и обескуражен. На следующий день Тони с честью выдержал пресс-конференцию; взял на себя ответственность за все дело о займах, заявив, что с самого начала владел информацией. В этом мы отнюдь не были уверены, однако Тони рассудил так: лучше сознаться в том, чего не совершал, нежели умолчать о том, что может оказаться правдой. Помню, он все спрашивал с горечью: «Как думаете, Джонатан, мы выпутаемся?»

Не без труда нам удалось убедить лиц, делавших инвестиции в лейбористскую партию, открыть свои имена; консерваторы, кстати, отказались оглашать аналогичный список. Гордон снова явился к Тони. Обвинил премьера в полном непонимании сказанного во время предыдущей встречи. Он, Гордон, оказывается, просто пытался помочь. Тони осведомился, помнит ли Гордон примененный к нему эпитет «политический мафиози». Нет, заверил Гордон, ничего такого Тони не говорил. Поразительная способность называть черное белым, не правда ли?

24 марта мне позвонил сотрудник лондонской полиции Джон Йатс. Он, дескать, только что отправил электронное письмо с инструкцией — предупредить работников Номера 10, чтобы не уничтожали документы — ни бумажные, ни электронные. Заверил, что не имеет намерения пугать меня. Я спросил, личный это звонок или официальный. Личный, ответил Йатс; разумеется, практически сразу звонок стал достоянием общественности — о нем напечатали воскресные газеты. Я спросил, долгое ли будет расследование; и глазом моргнуть не успеете, как оно закончится, заверил Йатс. В итоге расследование растянулось на год.

В этот период нас больше всего напрягал неиссякаемый поток статей и репортажей. В некоторых обнаруживалась доля правды; большинство представляли собой законченные фальсификации. Алистер Кэмпбелл настоятельно советовал отбиваться, выдвигать собственные обвинения против полиции; однако последовать этим советам означало рискнуть устоявшимися отношениями между полицией и правительством. Иными словами, руки у нас были связаны. Вот только один пример: в ноябре «Таймс» измыслила «убийственное электронное письмо» за авторством вашего покорного слуги, в каковом письме присутствовала фраза: «Майкл Леви сильно огорчится»; письмо это якобы повлияло на решение Номера 10. По мнению «Таймс», меня следовало подвергнуть официальному допросу, с записью показаний. Никакого письма я не писал, и на допрос меня не вызывали. Сделать мы ничего не могли, а яд, сочившийся капля за каплей, в тот последний год у власти почти добил Тони как политика. Йатс со своей стороны явно понял, что его нагло использовали. Согласно заявлению газеты «Мэйл», Йатса «переехала политтехнологическая машина новых лейбористов».

Для меня втягивание в подобный скандал заключало известную долю иронии. Дело в том, что мой дядя написал полную биографию Монди Грегори, негодяя и мошенника, из-за которого, собственно, в двадцатые годы и был издан официальный запрет на торговлю титулами[194]. Я зашел к букинисту, купил дядюшкину книгу — и по прочтении увидел все дело в перспективе. В ходе кампании весь огонь периодически сосредоточивался на мне; тогда друзья и родственники принимались названивать и выражать сочувствие — будто я в отделение интенсивной терапии угодил.

Полиция проявляла своеобразное дружелюбие. Например, Майкла Леви предупредили о неминуемом аресте накануне оного; заодно позвонили Тони и мне. Я как раз ужинал в Палате лордов; за первой переменой жаловался Марку Томпсону, гендиректору Би-би-си, на излишне детальное освещение действий полиции. А во время десерта чувствовал себя идиотом, ибо узнал, что случится завтра, но не мог об этом упомянуть. В результате арест Майкла оказался длительнее, чем ожидалось. Здание, соседнее с полицейским участком, где допрашивали Майкла, внезапно загорелось; пришлось всех эвакуировать. Джерри Адамс позвонил мне выразить сочувствие по поводу допросов. В шутку осведомился, не пытались ли мы с Тони, подобно заключенным ирландским республиканцам[195], добиться особого политического статуса; предложил интересную меру — непризнание суда.

Арест Рут Тернер, которая на тот момент заменила Салли Морган в должности главы советника по политическим вопросам, оказался событием куда более драматическим. Во-первых, Рут никто не предупредил. В шесть утра четверо полицейских плотного телосложения практически вломились к ней домой и в прямом смысле задержали. Позднее прибыла женщина — сотрудница полиции, что дало Рут возможность принять душ и одеться. Рут отвезли в участок; там она провела целый день. Вечером, когда ее собирались отпустить, информация об аресте просочилась в СМИ. К счастью, в ближайшем переулке стояла наша служебная машина; нам удалось умыкнуть Рут прежде, чем набежали репортеры.

Полиция усвоила театральный стиль поведения — например, вваливалась на Даунинг-стрит посреди уик-энда и изымала компьютеры, чтобы при помощи специальных программ выудить из них данные. Сначала они искали документы с аббревиатурой «ML» (под «ML» разумея Майкла Леви). «Умная» программа выдала всю переписку Номера 10 за последнюю декаду, ибо восприняла «ml» как часть компьютерного кода «html». Тогда «m» и «l» разделили пробелом; результаты поиска по-прежнему исчислялись тысячами. На сей раз программа решила, что ищут миллилитры, и взялась выдавать кулинарные и прочие рецепты, которые сотрудники Номера 10 бог знает для чего хранили на жестких дисках.

В какой-то момент следствие занялось Гордоном — полиция решила допросить всех членов Кабинета. Гордон затрепыхался, ибо лично рекомендовал в пэры донора лейбористской партии Ронни Коэна, и его имя значилось в списке. В конце концов полиция удовольствовалась тем, что стала писать членам Кабинета, а не таскать их по допросам, чем побудила Гордона к иезуитскому заявлению: я, дескать, никогда никаких «письменных рекомендаций» не давал.

Меня допрашивали трижды. В январе 2007 года пресса разразилась очередной историей о моем допросе. Помню, выхожу я из дому и в четырехприводной «БМВ» обнаруживаю весьма профессионального фотографа. Этот миляга позволил мне позировать чуть в сторонке, чтобы номер моего дома не попал в кадр. А вот репортеры на Даунинг-стрит не такие душки — норовят щелкнуть вас, когда вы на велосипеде и с пропуском в зубах приближаетесь к Номеру 10. Готовясь к третьему допросу, я написал в дневнике, что ощущения — будто мне предстоит участвовать в шоу «Мастермайнд» со специальной темой — «Электронная переписка Рут Тернер начиная с 2005 года». Допрос продолжался четыре с половиной часа, имел место в «логове» Тони. Все это время полицейские подсовывали мне документы, читать которые надо было в секретариате. Экземпляр, дескать, единственный, не обессудьте. Поэтому мы с моими адвокатами читали по очереди. В самом разгаре действа заглянул личный секретарь Олли Роббинс, сообщил, что процесс мирного урегулирования в Северной Ирландии под угрозой, вследствие чего нельзя ли меня отпустить на минутку. Полицейские любезно согласились, я вышел, сделал несколько звонков, урегулировал кризис между Ианом Пейсли и Джерри Адамсом — и вернулся на допрос.

Истинная причина полного фиаско заключалась в том, что полиция слишком далеко зашла — отступление без «потери лица» уже не представлялось возможным. По мере углубления ямы крепло желание полиции найти нечто неопровержимое. К несчастью для них, в темной комнате не было никакой черной кошки. В конце концов Королевская прокурорская служба и независимые юристы, уполномоченные перепроверить дело, избавили полицию от этой беды — велели прекратить следствие. Случилось это как раз перед нашим поражением на выборах. Лица никто не потерял, но мы потратили уйму времени и эмоциональной энергии на полицейские разбирательства, вместо того чтобы в последний наш год у власти озаботиться вопросами политики и стратегии.

В 2006 году кривая конфликтов пошла на спад, и я предложил целый пакет реформ. В частности, советовал не давать премьеру распределять награды и почести; списки кандидатов отправлять от секретаря Кабинета прямиком к королеве. Также речь шла о государственном финансировании партий (на котором я начал настаивать еще после скандала с Экклстоуном); о реформировании Палаты лордов, чтобы по крайней мере новые «представительные пэры» избирались голосованием, а не партийными лидерами. Я говорил о назначении независимого комиссионера по рассмотрению жалоб на правительство; комиссионера, уполномоченного вести расследования и по фактам отчитываться перед премьером, с тем чтобы последний решал, уволить того или иного министра или оставить в должности; наконец, я внушал мысль о формировании законной Комиссии по жалобам на прессу. Провести эти реформы у нас не было возможности; правда, мы успели отказаться от права премьер-министра предлагать наградные списки. Проблема обнаружена еще Макиавелли и заявлена в названии данной главы — это необходимость иметь некий согласованный аппарат для расследования обвинений. Полиция таким аппаратом не является, для политических дел не годится; надо по возможности держать ее от политики подальше. Разумеется, закон един для всех; если преступление совершено, преступники должны быть выявлены и соответствующим образом наказаны, независимо от их статуса. Однако полиция, с тех пор как поучаствовала в расследовании дела о займах за пэрство, привлекалась к расследованию целого ряда других дел, по большей части тривиальных и сугубо политических. К этим делам относится и драматический эпизод с полицейским вторжением в кабинет спикера оппозиции. Учитывая свободу действий полицейских, ситуацию может исправить только волевой комиссар лондонской полиции, понимающий, насколько глупы подобные действия; комиссар, стало быть, — или новое законодательство.

С другой стороны, не хотелось бы сворачивать на американский путь, где кишмя кишат политически мотивированные независимые прокуроры. Чету Клинтон, например, целых семь лет терзали по «делу Уайтуотер». Расследование не обнаружило ни единого факта нарушения закона — зато обошлось в целое состояние, не говоря уже о том, что мешало Биллу Клинтону исполнять президентские обязанности. Похоже, все современные американские президенты второй срок проводят в суде: Рейган привлекался по делу «Иран-контрас», Клинтон — по делам Уайтуотер и Моники Левински, Буш — из-за выдачи имени агента разведки. Так быть не должно. Честность политика измеряется у избирательной урны — количеством поданных за него голосов. Мы не вправе отрывать политиков от работы, за которую они деньги получают; не вправе втягивать их в судебные процессы по пустячным делам.

Пожалуй, самый оптимальный «механизм» был предложен мною в 2006 году. Я говорю об учреждении должности независимого комиссионера, уполномоченного расследовать правомерность всех обвинений против министров и обязанного отчитываться перед премьером. Такой чиновник, по моей мысли, занимался бы лишь теми делами, что поручит ему премьер, зато его отчеты подлежали бы обнародованию. За премьером оставалось бы право принимать меры в соответствии с результатами расследования. Неразумно отвлекать правительство на такие мелочи, как министерские увольнения, — это задача премьера.

Когда мне было семнадцать, я работал помощником садовника в Британском посольстве в Вашингтоне и жил у брата, в Джорджтауне. Брат служил личным секретарем посла. Шел 1973 год; каждый вечер корреспондентом журнала «Таймс» в Белый дом доставлялись распечатки стенограмм по делу «Уотергейт». Процесс захватил меня; я прочитывал все, даже «непечатное пропущено» в скобках. Что я вынес из того периода? Что в политике глупо, да и бесполезно, пытаться что-либо скрыть. В самом начале расследования по делу о займах за пэрство я постарался до всех участников донести простую мысль: нужно всеми способами избегать «дымовых завес». По иронии судьбы, на завершающей стадии расследования полиция попыталась обвинить нас в создании «задымления». Полицию сбила с толку инструкция «В&О» («Вопросы и ответы»), составленная, когда скандал только разгорался, с целью собрать все факты и обеспечить участников ответами на предполагаемые вопросы прессы. На «В&О» зиждется работа политика; я немало удивился, когда для полиции это стало открытием. Еще больше я удивился, когда полиция прислала нам по факсу письмо, к которому по ошибке присовокупила свою собственную инструкцию «В&О» относительно текущего расследования; иными словами, формат этот широко использовался полицейскими. Вывод: мудрый правитель во время любого скандала не допустит ничего, могущего позднее быть истолкованным как создание «дымовой завесы»; все подозрительные действия тотчас пресекаются.

Второй урок, извлеченный нами из скандала с займами за пэрство (а также из большинства предыдущих правительственных кризисов), — это необходимость реформировать систему партийного финансирования. Партийные лидеры не любят сами добывать деньги. По их мнению, это занятие недостойное и отнимающее много времени. К тому же добыча средств ставит правителя в двусмысленное положение. А с помощью Майкла Леви, поднаторевшего в сборе средств на благотворительность, нам удалось вывести лейбористскую партию из полной зависимости от профсоюзов — мы привлекли к финансовой поддержке частных лиц и внесли изменения в закон (отныне от партий требовалось обнародование фамилий спонсоров). Однако такая новая прозрачность проблемы не решила. Наоборот — усугубила. Теперь СМИ знали всех спонсоров поименно и могли поднимать вопросы об их мотивах. В результате количество скандалов, вместо того чтобы сократиться, увеличилось. С 1997 года и по сей день я уверен: единственный выход — государственное финансирование; оно даст возможность политикам не компрометировать себя выпрашиванием денег. Однако такая мера остается непопулярной. Налогоплательщики не хотят финансировать еще и политиков — что вполне понятно. Кстати, о принципах речь не идет — государство и так финансирует всевозможные действия политических партий. Дополнительные вложения были бы минимальны, с учетом отсутствия в Британии дорогостоящей политической телерекламы. Разумеется, даже и государственное финансирование не возымеет эффекта серебряной пули. В странах, где оно сосуществует с правом партий изыскивать дополнительные средства, скандалы тоже случаются. Так, в подобном скандале был замешан канцлер Германии Гельмут Коль.

Единственное средство — лояльность партий друг к другу, этакое межпартийное взаимопонимание. У нас был шанс его достигнуть в последние годы правления; увы — мы этот шанс упустили. Тони несколько раз встречался с Дэвидом Кэмероном для обсуждения межпартийной сделки. Кэмерону хватило политического чутья, чтобы понять: такая сделка поможет ему в долгосрочной перспективе, ведь тори столь же уязвимы перед «спонсорскими» скандалами, сколь и лейбористы. Вдобавок не оставалось сомнений, что тори по части изыскивания средств перещеголяют нас, лейбористов, уже непопулярных во время третьего срока. К сожалению, мы допустили ошибку — на одну из встреч с Дэвидом Кэмероном пригласили председателя лейбористской партии Иана Маккартни, и он взял инициативу в свои руки. То есть стал выдвигать требования в неумеренных количествах, чем заставил Кэмерона усомниться в нашей серьезности.

Сделка сорвалась. Мы попросили Хайдена Филлипса, заслуженного отставного госчиновника, возглавить независимый комитет. Хайден подготовил компромиссный проект, защищавший основные интересы обеих сторон, а заодно и право лейбористов на профсоюзные инвестиции. На сей раз все испортил Гордон — пустил слух, будто Тони эта сделка нужна, чтобы обелить себя, будто он действует в ущерб партии, особенно же — в ущерб тесной связи лейбористов с профсоюзами. Гордон предложил безболезненную альтернативу — в одностороннем порядке узаконить потребности партии. Правда, не объяснил, как провести такой проект через Палату лордов, среди которых лейбористы в явном меньшинстве. Так наша инициатива и заглохла.

Мудрый премьер будет до последнего биться за двустороннее соглашение касательно реформы партийного финансирования. Проблему, конечно, в полной мере не решить, однако реформа способна в будущем уменьшить вероятность «спонсорских» скандалов в правительстве — да и в политической среде вообще.

Британская политика мало коррумпирована, по крайней мере на национальном уровне, особенно в сравнении с другими странами Запада. Политиками у нас становятся не из корыстных соображений, а из желания служить народу, ну или в крайнем случае — из желания прославиться. Впрочем, из репортажей СМИ подобный вывод не сделаешь. Опасность в следующем: если пресса будет без конца повторять, что многие или почти все политики коррумпированы, она, пресса, рано или поздно обнаружит, что создала новую реальность. Ни один честный человек не захочет заниматься политикой; люди бесчестные, наоборот, в политику валом повалят.

По опыту знаю: редкий политический скандал в Штатах и Соединенном Королевстве имеет в основе настоящее преступление. Особенно это относится к Британии: наши скандалы — почти всегда результат ошибок, а никаких не заговоров. На самом деле правительство — механизм слишком сложный и неповоротливый для какого бы то ни было злодейства. Все поползновения на таковое заканчиваются плохо для самого правительства. Макиавелли справедливо отмечает: «...трудностям, с которыми сопряжен всякий заговор, нет числа. Как показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко»[196]. Однако необходим аппарат для расследования обвинений; аппарат, удовлетворяющий как обвинителя, так и обвиняемого и расставляющий все точки над «і», чтобы народ видел, где имел место злой умысел, а где — досадный промах.

Глава десятая. «О том, как восстановить единство разобщенного города»

Европа

В последней главе «Государя» Макиавелли с нехарактерной для себя горячностью говорит об объединении Италии. Призывает Лоренцо Медичи исполнить свое предназначение — заняться этим самым объединением.

Итак, нельзя упустить этот случай: пусть после стольких лет ожидания Италия увидит наконец своего избавителя. Не могу выразить словами, с какой любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери закрылись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья зависть преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей? Каждый ощущает, как смердит господство варваров. Так пусть же ваш славный дом примет на себя этот долг с тем мужеством и той надеждой, с какой вершатся правые дела»[197].

Призыв с тем же успехом можно было бы адресовать премьер-министру Великобритании, при условии, что под «долгом» понимается объединение Европы, а не Италии. Будучи у власти, Тони Блэр свершил «правое дело» наполовину — вернул Британии ведущую роль в Европе; однако не преуспел в попытках научить британцев любить Европу.

В 1997 году, когда Тони пришел к власти, Британия находилась в изоляции: вроде географически — европейская страна; по сути — нет. Мы погрязли в «говяжьей войне»; правительство выглядело нелепо, ни одной из своих целей не достигло. Иными словами, Британия фактически не имела ни силы, ни влияния. Другим европейским лидерам приход лейбористов к власти казался шансом вновь начать интеграцию Британии в Европу. Маргарет Тэтчер пользовалась уважением — но не симпатией. Джон Мэйджор — наоборот. А тут появился лидер, внушающий одновременно и симпатию, и уважение.

Тэтчер в начале политической карьеры выражала проевропейские взгляды, а заканчивала как убежденный евроскептик; в ее евроскептицизме не осталось сомнений после знаменитой речи в бельгийском городе Брюгге в 1988 году (к слову, среди авторов речи значился мой брат). С Гельмутом Колем Тэтчер не находила общего языка, а ведь Коль в то время был в Европе ключевой фигурой. Они встречались в Зальцбурге, где госпожа Тэтчер любила проводить свой короткий летний отпуск. Гельмут Коль быстро устал от ее общества и прервал встречу досрочно — сослался на необходимость присутствия на другой важной встрече. Таким образом, у Тэтчер получилось «окно» в графике, и она пошла прогуляться по улицам. Вообразите, какой шок она испытала, свернув за очередной угол и обнаружив Коля на террасе кафе. Канцлер Германии был поглощен уничтожением торта с кремом. Так у двух лидеров отношения и не восстановились. Поскольку Тони позиционировал себя проевропейцем, начало его отношений с Гельмутом Колем было более обнадеживающим; мы ездили к Колю в Бонн, еще будучи в оппозиции. Помню, мы выстроились, чтобы поздороваться с Колем; когда до меня дошла очередь, канцлер тепло пожал мне руку и сказал, что рад «вместо плохого Пауэлла видеть Пауэлла хорошего». Во время встречи с Тони Коль говорил сорок пять минут, не меняя интонации и даже не теряя дыхания и уж подавно не давая Тони рта раскрыть — что у Коля служит признаком искренней симпатии.

Итак, Британия вновь заняла лидирующую позицию. В мае 1997 года Тони был приглашен на первый свой саммит в Нордвик; у нас появилась возможность отнестись к Амстердамскому договору (его обсуждение как раз проходило финальные стадии) более конструктивно, чем правительство Мэйджора, скованное протестами евроскептиков. На Амстердамском саммите, который не заставил себя долго ждать, нам с Алистером внезапно выпал случай наглядно продемонстрировать, как Британия возвращает себе лидирующую роль в Европе. Дело в том, что голландцы предоставили всем лидерам — участникам саммита — велосипеды, чтобы съездить перекусить во время перерыва. Мы ухватили один из лучших велосипедов и подсунули его Тони, едва он вышел из конференц-центра. Благодаря нашей расторопности Тони оказался во главе процессии лидеров европейских государств, катящих через канал обедать, а пресса получила отличный кадр. Гельмут Коль на велосипед не сел — пошел пешком; Мартти Ахтисаари, президент Финляндии, мужчина крупный, взгромоздился на велосипед при помощи двух помощников. Конечно, у нас не все сразу получалось. На одном из первых саммитов европейские журналисты задали Тони два каверзных вопроса. Румынский журналист спросил, известно ли Тони имя румынского премьера; Тони ответил «Разумеется», но имя назвать не сумел. Мальтийский журналист поинтересовался нашей позицией относительно Мальты и Европы; Тони выдал «Наша позиция остается прежней». Этой фразой принято прикрывать незнание правильного ответа. Тони понятия не имел, какова наша позиция и есть ли она вообще.

Наша ключевая цель была — вернуть Британии лидирующую роль в Европе, чтобы влиять на направление, которое изберет Евросоюз. В 1997 году, когда Борис Ельцин предложил Шираку и Колю объединиться, Тони напрягся, даром что такое объединение ни к чему не вело; ничуть не меньше нас напрягло восстановление российско-французско-немецкого альянса в период войны в Ираке, только уже с Путиным вместо Ельцина и Шрёдером вместо Коля. В обоих случаях цель России — отколоть Европу от Соединенных Штатов — не вызывала сомнений. Мы же хотели сохранить отношения с США и вдобавок избегнуть «двухскоростной Европы», из которой Соединенное Королевство исключено. Лучшим способом застраховаться нам казалось собственное внедрение во франко-германское партнерство без разрушения оного. Мы не замахивались на копирование бюрократической структуры Елисейского договора, со встречами французского и немецкого кабинета; мы лишь хотели участвовать в принятии ключевых решений.

Пока у власти стоял Гельмут Коль, наши шансы вклиниться в эксклюзивное двухстороннее партнерство были невысоки; Герхарда Шрёдера мы начали обрабатывать еще до того, как он был избран канцлером. Наши усилия не пропали даром. Первым государством, которое Шрёдер посетил в качестве канцлера, стало Соединенное Королевство — Шрёдер приехал к нам сразу после посещения Франции[198]; речь даже шла о том, чтобы сначала ехать в Лондон. Я проявил известную опрометчивость, в январе 1999 года записав в дневнике: мол, оглядываясь назад, изменение позиции Германии к Соединенному Королевству при Шрёдере можно назвать историческим. На поверку оказалось не совсем так; впрочем, поначалу Шрёдер был куда больше Гельмута Коля склонен рассматривать Соединенное Королевство как надежную опору. Даже в 2002 году мы все еще тесно сотрудничали со Шрёдером. Я убедил Тони поздравить Шрёдера по телефону со второй победой на выборах; звонок окупился сторицей.

Тони оказался единственным, кто позвонил Шрёдеру; Шрёдер выразился в том смысле, что не забудет такого проявления дружеских чувств. На следующий день он позвонил сам и пообещал отобедать назавтра на Даунинг-стрит. Этим обедом Шрёдер отомстил Шираку, который поддерживал шрёдеровского оппонента от консерваторов.

Франко-германские отношения всегда зиждились на сделках. В вопросах поддержки друг друга то Франция, то Германия поступаются собственными незначительными интересами в пользу партнера. Етава администрации канцлера звонит в Елисейский дворец и излагает условия очередной сделки; стороны быстренько приходят к соглашению. В знак собственной готовности поставить англогерманские отношения на ту же платформу Шрёдер и нам предложил сделку. Тони тогда очень беспокоил законопроект Евросоюза, касающийся права следования, а именно — получения автором произведения искусства процентов с перепродажи своего творения. В этом законопроекте Тони усматривал угрозу аукционным домам Соединенного Королевства. Беспокойство Тони дошло до такой степени, что он пригрозил прибегнуть к «люксембургскому компромиссу»[199], изобретенному Шарлем де Голлем с целью дать французам возможность защищать основные национальные интересы. Шрёдер знал, сколь важен для Тони вопрос о праве следования, и предложил содействие в обмен на поддержку своей директивы об отслуживших автомобилях, каковая директива угрожала немецкому автопрому. Мы согласились на сделку; впрочем, британские чиновники не сумели выработать тип мышления, позволяющий совершать подобные сделки на регулярной основе, а значит, и продвигаться к ЕС. Возможно, сделка представлялась слишком в духе Макиавелли; так или иначе, нам не удалось скопировать модель франко-германских отношений. Мы упирали на построение коалиций с менее влиятельными членами ЕС «по кирпичику» — отчасти потому, что не могли жертвовать «мелочами» ради более крупных целей. По справедливому замечанию Макиавелли, мудрость «в том и состоит... чтобы, взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть за благо»[200]; просто мы так и не научились торговать политическими вопросами.

Несколько лет мы старательно «чертили треугольник» англо-франко-германской официальной встречи; это удалось лишь после событий 11 сентября. Ширак собрал нас во время саммита в бельгийском Генте, в 2001 году; собрал в какой-то тесной, душной комнатушке. Звуковым фоном был синхронный перевод, сильно мешавший сосредоточиться; впрочем, договорились до совместного европейского вторжения в Афганистан. Через три недели мы попытались повторить встречу в Лондоне — однако все сразу пошло наперекосяк. По пути из Пакистана Тони остановился в Генуе, чтобы встретиться с Берлускони. Не успели мы сесть за обеденный стол, как Берлускони с чувством объявил визит Тони достойным ответом участникам Гентского саммита, куда его, Берлускони, не позвали. Неудивительно, что после этих слов Тони уже не мог заставить себя поведать Берлускони о наших планах на следующий уик-энд; пришлось выслушать монолог о зловонном дыхании отдельных итальянских послов и инструкцию по содержанию молодой жены.

Вернувшись в Лондон, мы объявили, что 4 ноября состоится «обед для троих». Тут-то ад и разверзся. Первым позвонил Берлускони с настоятельным требованием включить его в список приглашенных. Тони согласился. Затем позвонил премьер Испании Азнар и принялся убеждать, что его присутствие необходимо. Тони уступил. За Азнаром Испанским позвонил Ги Верхофстадт, бельгийский премьер, и добился приглашения на том основании, что является членом Европарламента; заодно с Верхофстадтом навязался Хавьер Солана — как верховный представитель по вопросам внешней политики ЕС. Наконец, за считанные часы до мероприятия, премьер Нидерландов Вим Кок сообщил, что тоже прибудет. Он опоздал, еда кончилась, и ему пришлось довольствоваться вегетарианскими блюдами. Шрёдер с Шираком не усмотрели ничего забавного ни в факте вторжения, ни в нашей неспособности его предотвратить; европейские лидеры, вовсе не попавшие на обед, злились еще больше.

Из-за этого недоразумения идею европейской Директории[201] пришлось подвергнуть глубокой заморозке на следующие два года; впрочем, в сентябре 2003 года немцы созвали в Берлине трехсторонний саммит. Вместе с французами они хотели использовать его для восстановления наших постиракских отношений и обсуждения надвигающейся Межправительственной конференции, где планировалось распределять высшие должности Евросоюза. Встреча прошла гладко, однако на Межправительственной конференции мы не сумели достигнуть соглашения ни по одному из ключевых вопросов. Последняя попытка сойтись с Шираком и Шрёдером была предпринята в 2004 году. Обоим Тони заранее послал проект политической программы для Европы (аналогичные проекты он всегда отсылал Бушу перед встречами) — хотел уберечь коллег от затяжного переговорного процесса. Однако на самой встрече стало ясно: ни Ширак, ни Шрёдер проекта не читали и обсуждать высокие посты в Евросоюзе при своих министрах иностранных дел не хотели. Вообще европейские президенты и канцлеры не близки со своими министрами иностранных дел. В некоторых случаях объясняется это тем, что они — члены коалиционного правительства и принадлежат к разным партиям. Или же президент — фигура слишком масштабная, чтобы размениваться на министра иностранных дел. В 2004 году Берлускони опять проигнорировали, по поводу чего он крайне огорчился. Он напоминал брошенного влюбленного, был мрачнее тучи, глядел исподлобья. Тони опять пришлось его утешать. На сем эксперимент и кончился. Очередная встреча «троих сильных» могла спровоцировать недовольство остальных государств — членов ЕС, а ни Ангела Меркель, ни Николя Саркози рисковать не желали. Правда, Саркози предложил Тони и Гордону пообедать с ним и с Меркель — но уже в июне 2007 года, перед самым уходом Тони с премьерского поста. Гордон сначала принял приглашение, а затем, вероятно под влиянием своих консультантов, предостерегавших от «засвечивания» в обществе Тони, отказался.

А ведь Евросоюзу в его нынешнем виде Директория необходима — иначе можно забыть об эффективной работе. Двадцать семь лидеров и их министров иностранных дел вокруг одного стола — многовато для ведения сфокусированной дискуссии. Если каждому предоставить слово, весь день с говорильней провозишься. Нет, нужна этакая рулевая группа; возможно, помимо Соединенного Королевства, Франции и Германии, в нее стоит включить Испанию, Италию и Польшу. Правда, понадобятся недюжинные лидерские способности и известная степень удачи, чтобы примирить остальных с нелестной мыслью: их удел — молча соглашаться с решениями рулевых.

В европейской политике многое зависит от взаимоотношений лидеров. Например, личная неприязнь между Шрёдером и Шираком была нам на руку, по крайней мере на первых порах. В декабре 2000 года Шрёдер по телефону возмущался поведением Ширака, который только что у него гостил. Шрёдер хотел нового альянса с Британией; предлагал перед конференцией лейбористской партии организовать встречу обоих Кабинетов в Лондоне для обсуждения экономической реформы; правда, ничего из этого не вышло.

Увы, отношения Тони со Шрёдером постепенно испортились. Отчасти виной было наше легкомыслие. Тони имел привычку просить о соединении с тем или иным лидером, когда же требуемый лидер оказывался на линии, — Тони продолжал свое занятие, далеко не всегда неотложное. Лидер в это время висел на телефоне. В декабре 2003 года Шрёдер слишком часто и подолгу висел у Тони на проводе, постепенно сатанея, ибо получалось так, что Тони вытаскивал его с совещания Кабинета министров. В один прекрасный день терпение Шрёдера лопнуло — он бросил трубку. В июне 2005 года, в разгаре выборной кампании в Германии, мы совершили еще более тяжкий грех. Тони, приехав в Берлин, встретился сначала с Ангелой Меркель, кандидатом от оппозиции, вдобавок затянул встречу настолько, что опоздал к Шрёдеру. Шрёдер стоял на красном ковре у входа в здание Администрации канцлера, на виду у журналистов — ждал, когда Тони соизволит явить свою персону. Конечно, Шрёдер успел взбелениться. По признанию его переводчика, Шрёдер высказался в том смысле, что Тони — не новичок, опаздывает намеренно, иными словами, обращается со Шрёдером как с отработанным материалом и вообще разве можно так коллегу унижать. Вскоре он отомстил — на пресс-конференции, посвященной скидке для Британии на взнос в евроказну, рта не раскрыл в помощь Тони. А уж неприятие войны в Ираке, которое Шрёдер сделал частью предвыборной программы, нанесло последний удар по отношениям с Тони. Шрёдер, таким образом, снова оказался в связке с Шираком и Путиным; тройка «Россия — Германия — Франция» воскресла.

Тони предпринимал немало попыток завоевать дружбу Ширака; увы, старик всегда относился к нему с подозрением. Однажды, на англо-французском саммите, посвященном вопросам «сосуществования» — это было как раз перед президентскими выборами во Франции, — нам пришлось проявлять чудеса изворотливости, чтобы организовывать встречи с Шираком и с его премьером, социалистом Лионелем Жоспеном, претендовавшим на президентское кресло. Один француз должен был покинуть Номер 10, прежде чем туда войдет другой француз; Шираку, помнится, пришлось ждать, что, конечно, ему отнюдь не понравилось. Позднее я узнал, что Жоспен обижался — Шираку показали малыша Лео, а ему, Жоспену, этот знак доверия не был явлен. За обедом Ширак уселся справа от Тони, а Жоспен — слева. Я сидел рядом с Жоспеном — и наблюдал, как оба француза из кожи вон лезут, чтобы привлечь внимание Тони. У Ширака получалось гораздо лучше — он говорил без интонационных пауз, так что Тони просто не мог повернуться налево. Бедняге Жоспену оставалось беседовать со мной; ни я, ни он ничего не могли поделать. Мы случайно узнали, что нынче — день рождения Ширака (ему исполнялось шестьдесят девять лет), и заказали торт со свечами. Ширак не слишком обрадовался. Причина его кислой мины выяснилась позднее. Его возраст, оказывается, стал притчей во языцех во время предвыборной кампании; вероятно, в нашем торте президент Франции усмотрел намек — дескать, пора бы и на покой.

Тони выучил французский язык, когда студентом работал в парижском баре, и по праву гордился своими знаниями. Однако в 1998 году его пригласили произнести речь на Французской ассамблее. Вот это был экзамен так экзамен! Мы наняли для Тони двух преподавателей, чтобы освежить его французский. Еще на входе в здание Ассамблеи Тони сохранял видимое спокойствие; занервничал он во время встречи со спикером Лораном Фабиусом; занервничал до такой степени, что перестал вникать в происходящее — и скрывать данный факт. В Палату Тони шел точно на гильотину. Одинокий путь его лежал длинным сумрачным коридором, сквозь строй драгун в традиционной военной форме; барабанная дробь, ими выбиваемая, звучала как похоронный марш. С речью Тони справился. Выдал без запинки, на хорошем французском. Начал с пары шуток (явно не принятых в стенах Ассамблеи). Правые решили использовать речь для прояснения своей позиции. Всякий раз, когда с уст Тони срывалось словосочетание «новые лейбористы», правые громко аплодировали, а социалисты хмурились. Всякий раз, когда Тони хоть чуть «клонился влево», социалисты принимались хлопать, а правые поджимали губы. Впрочем, по частотности аплодисментов лидировали правые.

Отношения Тони с Жоспеном недалеко ушли от отношений с Шираком. В 1999 году, будучи премьером, Жоспен пообещал отменить во Франции запрет на ввоз британской говядины — а в ноябре внезапно перестал отвечать на наши звонки. Как выяснилось, Жоспен боялся Мартины Обри, дочери Жака Делора[202], и министра здравоохранения — противника снятия эмбарго. В итоге мы своего добились — но Жоспен нам не содействовал. В попытках подружиться с Жоспеном Тони даже приглашал его в Седжфилдскую резиденцию — честь, которой не всякий удостаивается. После ленча в пабе «Пегая корова», на крыльце тримдонского дома Тони, состоялась пресс-конференция. Тони решил говорить по-французски — и напрасно. На сей раз блеснуть не получилось. В частности, Тони полагал, что на вопрос о формате дальнейшего сотрудничества с Жоспеном выдает нечто вроде «надеюсь работать с ним в разных направлениях». К концу фразы недоумение Жоспена плавно перешло в приступ смеха. После Тони поинтересовался, в чем дело, — и услышал, что на самом деле выдал: «Желаю Лионеля Жоспена в разных позах».

Ширак обладал удивительной способностью обходить острые углы политической корректности. В 2005 году мы встречались с ним в Елисейском дворце с целью определить новую европолитику, удовлетворяющую Британию и Францию и способную продвинуть наши страны — подобно тому как прежде договаривались о защите Европы на Сан-Мало. Ширак прочел целую лекцию по демографии, подчеркнул, что Европе необходимо сохранять долю иммигрантов на прежнем уровне. Франция, дескать, свою лепту вносит, а вот Германия с Италией ожиданий не оправдывают. Помощники Ширака, сидевшие подле него за столом, изрядно смутились, когда мы начали говорить об общей репродуктивной политике для Европы — дескать, она столь же важна, сколь и общая сельскохозяйственная политика. На саммите в Швеции обсуждалась скользкая тема — дислокация европейских агентств. Ширак обернулся к шведскому премьеру Горану Перссону и предложил завести в Швеции европейское агентство красивых женщин. Тут Ширака разве что Берлускони переплюнул — когда заявил, что располагать в Финляндии европейское агентство по продуктам питания нельзя, ибо у финнов еда никудышная, а самое место такому агентству — Болонья, где колбасу мортаделлу производят. Никто не сообщил Берлускони полное название учреждения — «Агентство по безопасности продуктов питания».

Немало натерпелся Тони во время визитов к Берлускони на Сардинию. Было это в период, отмеченный для Берлускони ношением банданы. До виллы Тони сопровождал, наяривая на гитаре, личный трубадур синьора Сильвио. Встречи с Берлускони памятны в том числе и однообразным меню. На вилле неизменно подавали зелено-красно-белую пасту, затем цыпленка с красными и зелеными овощами, а на десерт — красно-бело-зеленое мороженое. Также запомнились расистские шуточки хозяина. Особенно Берлускони любил шутку про президента по имени Ху и премьера по имени Вэнь; в интерпретации его переводчика имена звучали как «Кто» и «Когда»[203]. Впрочем, сколь бы эксцентричной фигурой Берлускони ни казался британцам, а был он человеком слова. Раз сказал, что поможет в том или ином деле, значит, точно поможет. Мудрый премьер, таким образом, всегда готов проглотить обиду, лишь бы заручиться поддержкой в Евросоюзе.

Когда Ширак и Шрёдер ушли с политической арены, у Тони появился шанс построить дружеские отношения с Ангелой Меркель и Николя Саркози. Увы, к тому времени он потерял политический вес — не то мы добились бы куда больших успехов в формировании трехстороннего альянса.

С Меркель мы начали работать еще до ее избрания канцлером, имея цель не допустить Ги Верхофстадта до поста президента Еврокомиссии. Впервые Тони лично встретился с Меркель 13 июня 2005 года; она произвела впечатление чрезвычайно прямого человека. Встреча проходила в новом Британском посольстве в Берлине; Меркель начала с фразы: «У меня следующие проблемы: никакой харизмы; женский пол; неумение общаться...» Несмотря на самокритичность, Меркель была уверена в собственной победе. Заявила, что, будучи избрана, примет нашу сторону в вопросах реформы общей сельскохозяйственной политики и дерегулирования.

Осенью, перед самыми выборами, Тони отправил меня на встречу с Меркель; моя задача была дать последние рекомендации. Я сильно опоздал (спасибо «Бритиш Эйрвейз»), однако Меркель проявила удивительное понимание и перенесла остальные свои встречи, чтобы выкроить время для меня. Я выразил сомнение в успешности ее радикальной внутренней реформы, учитывая вероятность коалиции с социал-демократами Германии, и предложил, с целью продемонстрировать наличие политической энергичности, сконцентрировать внимание на Европе; Европа, дескать, представляет собой обширное поле деятельности. Меркель могла бы стать настоящим реформатором Европы, продолжал я; на декабрьском саммите нам надо вместе работать над реформой бюджета и европейской социальной модели. Меркель указала на наличие пределов своим полномочиям. В частности, ее беспокоили региональные фонды для Восточной Германии; но в целом идея демонстрации всей Европе собственной политической энергичности пришлась Меркель по вкусу. Ей, оказывается, звонил Верхофстадт, просил выступить против британцев и в качестве канцлера первым делом посетить с официальным визитом Брюссель; по словам Меркель, оба предложения немало ее позабавили; она намерена ехать сначала в Париж, а потом в Лондон.

С преемником Ширака Тони легче нашел общий язык. Во время двусторонней встречи 2005 года Ширак просил Тони отказать Николя Саркози, жаждавшему пообщаться (он как раз собирался в Лондон). Насчет формы отказа Ширак не заморачивался — предложил отделаться фразой: «У меня на это время уже назначена важная встреча». Саркози, когда узнал об этих кознях, здорово разозлился и по телефону обвинил Тони в трусости. Ширак — он прессовать любит (что давно не секрет); ему трудно противостоять. Саркози спросил, нельзя ли встретиться где-нибудь в другом месте, не на Даунинг-стрит; мы решили, что вполне подойдет старое здание Лондонского муниципалитета, ныне отель; и чтоб никакой прессы. Саркози явил бездну дружелюбия; поделился планами на новые отношения с Британией. Когда стали прощаться — настоял на том, чтоб проводить Тони до холла. В каковом холле, на выходе из лифта, нас встретила французская пресса. Мы не слишком удивились. Тони покритиковали — дескать, не стоило так рисковать из-за Саркози; действительно, в результате Сеголен Руайяль, соперница Саркози от социалистов, исключила Лондон из своего предвыборного турне. Однако Тони твердо придерживался мнения, что нельзя быть «немножко беременной». Раз уж сотрудничаешь с очередным лидером, иди до конца, не перекладывай яйца из общей корзины. Ему импонировала неугомонность Саркози. Задержись Тони в премьерском кресле — стал бы отличным посредником между Саркози и Меркель, отношения которых нельзя назвать ровными.

Нынче британский премьер не может рассматривать европейскую политику как внешнюю; он рассматривает европейскую политику как самую что ни на есть внутреннюю, вследствие чего МИДу в ночных кошмарах снится похищение Европы из сферы его, МИДа, компетенции. Робин Кук, будучи министром иностранных дел, в мае 1998 года сетовал: дескать, Питер Мандельсон (тогда — министр без портфеля) пытается превратить Кабинет министров в Министерство Европы. Я убеждал Робина в обратном; Питер не дремал. Напряжение росло. Преемник Робина, Джек Стро, в 2004 году хотел провести референдум по европейской конституции от лица МИДа. Тони сказал «нет»; разве что референдум будет от лица Кабинета министров. Джеку это не понравилось; впрочем, кампания все равно не состоялась. Учитывая, что огромная доля европейского бизнеса напрямую связана с внутренними делами, оставлять Европу в ведомстве МИДа — полный анахронизм. Мудрый премьер непременно переведет Европу в ведомство Кабинета министров — во главе с министром по делам Европы с соответствующими полномочиями.

В Европе политическими стратегиями и политической активностью занимаются главным образом консультанты по европейским делам, состоящие при президентах и премьерах стран — членов ЕС. Стало быть, и британскому премьеру нужен такой человек на Даунинг-стрит. Ибо сами премьеры узнают о европейских делах из докладов на саммитах, числом четыре в год, каковые саммиты нынче принято проводить в Брюсселе, в Богом забытом дворце Юстус Липсиус, и заканчивать никак не раньше трех-четырех часов утра. Заседание кажется европейским лидерам неплодотворным, если не затягивается далеко за полночь.

Саммиты крайне нервируют, особенно когда временно занимаешь кресло президента Европы, ибо это кресло подразумевает ответственность за приведение остальных лидеров к консенсусу. Тони впервые председательствовал на саммите, когда избирали первого президента Европейского Центробанка в связи с введением общеевропейской валюты. Было это в 1998 году. Едва Тони прибыл в Брюссель, как поступила информация: консенсус уже есть — между Шираком и Колем. Эти двое решили, что президентом Банка будет голландец Вим Дуйзенберг — но лишь половину срока. По истечении четырех лет его место займет Жан-Клод Трише, глава Центробанка Франции. Тони для начала решил поговорить с Колем; Ширака просили подождать в смежной комнате. Однако Ширак вскоре устал от ожидания и вломился к Тони и Колю. Тони уломал его выйти, и вместе с немецким канцлером и Вимом Коком попытался установить условия, по заверению Кока, способные удовлетворить Дуйзенберга. Затем последовал ленч, задавший тон всему саммиту. Было оглашено имя президента Центробанка. Тони извинился, встал из-за стола — пошел порадовать Дуйзенберга по телефону. Кто же знал, что ленч окажется одним из самых продолжительных в истории?

Я вышел вместе с Тони. Мы миновали коридор, открыли дверь пустого конференц-зала, где ждал наш посланник в ЕС Стивен Уолл, уже с Дуйзенбергом на мобильнике. Тони взял телефон и выдал новость. Помолчал. Заметно сник. По длине ответа я понял: Дуйзенберг недоволен. На лице Тони запечатлелся ужас. Последовали убеждения с его стороны. Затем Тони нажал «отбой». Оказывается, Дуйзенберга не поставили в известность о сделке; он против. Считает, что, согласившись на уход посреди срока, сам себя сделает козлом отпущения, причем с первого дня. Тони был в отчаянии. Мы быстро переговорили с Колем, затем — с Шираком. Дуйзенберг должен согласиться, твердил Ширак. Призвали Вима Кока. Не так-то оно просто, разочаровал Кок.

Мы уговорили Дуйзенберга прибыть в конференц-центр, а Кока — поговорить с ним; Дуйзенберг продолжал упираться. В конце концов Дуйзенберг согласился — правда, пришлось пойти на все его условия. Уступить его заставило появление разъяренного Ганса Титмейера, президента Бундесбанка Германии. Титмейер стал убеждать Дуйзенберга отклонить наше предложение. По нашей просьбе Коль попытался урезонить Титмейера — тот пригрозил отставкой. Коль оказался перед перспективой бунта, с вождем в лице собственного министра финансов Тео Вайгеля; вдобавок ему светила острая критика немецких СМИ, в частности заявления, будто договор по евро изначально с червоточиной; от таких отзывов и до конституционного суда недалеко. Поэтому Коль удалился на час, а по возвращении возобновил дискуссию. На самом деле это было начало конца Гельмута Коля как канцлера Германии. Он «сдулся» буквально в течение дня — словно шарик, проткнутый булавкой. Ширак упорно грозил наложить вето на всю сделку, требовал поискать нового, третьего кандидата; правда, в конце концов сдался. К полуночи мы достигли взаимопонимания, Дуйзенберг явил себя главам правительств и сообщил о своем намерении уйти в отставку году этак на пятом. Прочие лидеры успели осатанеть — еще бы, ведь им пришлось целых двенадцать часов провести в полном неведении. Таким образом, сделка удалась благодаря дару убеждения, которым обладал Тони; никакого «спасибо» он, конечно, не дождался, ибо весь процесс предстал как полная неразбериха. Что на самом деле произошло, так это дезинтеграция Гельмута Коля, даром что тогда это заметили только члены Совета.

Вывод? Вот он: нельзя верить в завершенность сделки, пока об этой завершенности не заявят все участники. В 1998 году мы старались связаться со всеми лидерами еще за несколько недель до саммита, но французы и немцы сказали нам не усердствовать, раз сами мы к еврозоне не присоединяемся. За десять дней до саммита они же заявили, что между собой обо всем договорились и надо теперь только всучить решение голландцам. Это не удалось; по крайней мере Дуйзенберг не клюнул, Гельмут же Коль не сподобился сообщить своим коллегам, что пошел на уступки французской стороне. Французы взялись набивать цену и вообще вели себя непредсказуемо, в результате чего выгодные условия ушли, как песок сквозь пальцы, и последнее слово осталось за Дуйзенбергом.

Франко-германский альянс является двигателем Евросоюза (конечно, когда складывается); если уж лидеры двух стран решили сделать нечто, чинить им препятствия бесполезно. Во всяком случае, такое создается впечатление. А вот Тони попробовал — и получилось. Было это в 2004 году на саммите, посвященном выборам нового президента Еврокомиссии. Ширак и Шрёдер весь 2003 год активно склоняли Тони, да и всю Европу, к кандидатуре Ги Верхофстадта. Сам Ги звонил Тони, просил о поддержке. Каково же было его удивление, когда Тони ответил: нет, мы уже поддерживаем другого кандидата, португальца Антонио Виторино. Тони говорил с Ангелой Меркель, которая тогда была лидером германской оппозиции и главой Европейской народной партии. Меркель утверждала, что не намерена допускать Верхофстадта на этот пост. День спустя позвонил премьер-министр Дании, либерал Андерс Фог Расмуссен, с аналогичной просьбой — перекрыть дорогу Верхофстадту. Нашими усилиями постепенно складывалось несогласное меньшинство государств второго эшелона; все вместе мы противостояли французам и немцам. Наличие столь сплоченной оппозиции заставило Шрёдера позвонить Тони и спросить, не устроит ли его кандидатура Жан-Клода Юнкера, премьер-министра Люксембурга, раз Верхофстадт не нравится. Мы занервничали. Вспомнился Джон Мэйджор, не давший ходу бельгийскому премьеру, толковому человеку, но, увы, федералу, и оставшийся с люксембуржцем Жаком Сантером в качестве президента Еврокомиссии, тоже федералом, но уже не столь толковым.

В июне мы прибыли в Брюссель на саммит; обстановка накалялась. Властолюбие Шрёдера достигло апогея. Они с Шираком решили проталкивать своего кандидата, несмотря на оппозицию. За обедом Жозе Мануэл Баррозу и Костас Симитис, португальский и греческий премьеры, поддержали Тони, когда он вслух стал порицать настойчивость Ширака и Шрёдера. После обеда мы собрали лидеров-правоцентристов в кабинете Берлускони. Среди них были лидеры Эстонии, Мальты, Испании, Португалии, Словакии, Австрии и Греции. Ни дать ни взять тайный сход сектантов. Надо чем-то крыть, решили мы; огляделись в поисках потенциального кандидата. Пожалуй, подошел бы австрийский канцлер Шюссель — если бы французы не прокляли его за коалицию с неонацистом Йоргом Хайдером. Так что мы остановились на Баррозу; он-то и стал кандидатом от анти-франко-германского блока. Наши опасения, как бы Шрёдер с Шираком не задвинули Баррозу и не потребовали назвать третьего кандидата, не подтвердились. Шрёдер и Ширак, оказывается, думали, что мы коварно пропихнем Криса Паттена. Да и вообще успели выдохнуться. Короче, Шрёдер и Ширак сдались. Король оказался голый. Ни германский, ни французский лидер с тех пор так и не смогли восстановить свой европейский политический вес.

Высший пилотаж — будучи в кресле председателя, достигнуть консенсуса и в то же время защитить какой-нибудь на тот момент животрепещущий интерес своей страны. Именно это требовалось от Тони в 2005 году. На берлинском саммите 1999 года, когда Тони и Гордон работали вместе, мы отстояли британскую скидку на взнос в евроказну. Шрёдеру это не понравилось, но он счел себя обязанным Тони, потому и позволил не менять цифру. В 2005 году все было иначе. Имело место расширение ЕС, и новые члены полагали, что Великобритания должна платить, раз уж она так ратует за вступление в Евросоюз стран Центральной и Восточной Европы. Ширак же со Шрёдером, в свете отрицательных результатов референдума по Европейской конституции во Франции, а также поражения социал-демократов на выборах в крупнейшей земле Германии, Северный Рейн-Вестфалия, хотели обсуждать совсем другие вопросы. Уменьшение пресловутой скидки на взнос в евроказну обоим представлялось идеальным поводом для крестового похода против Британии; под этим знаменем Ширак и Шрёдер рассчитывали объединить остальных членов ЕС.

Тони подозревал, что Гордон, который отказывался от рассмотрения любых компромиссов, намерен каждую уступку Тони по скидке на взнос обернуть против него — вот только в Лондон вернемся. Положение было достаточно сложное.

Первую половину 2005 года в ЕС председательствовали люксембуржцы; совместно с французами и немцами они состряпали бюджетное соглашение, под которым подписались остальные страны — члены ЕС. Британия оказалась в изоляции. По крайней мере в одном все сходились — британцам надо отказаться от скидки. Юнкер просил Тони встретиться с ним в Люксембурге — жаждал поставить нас перед fait accompli[204]. Казначейство упорно отмалчивалось; мы немало потрудились, чтобы узнать, чем Британии аукнется предложение Люксембурга. В отчаянии мы похитили эксперта Казначейства, находившегося в Брюсселе с миссией; этот человек отправился с нами в Люксембург с целью объяснить истинный смысл предложения. Как же он был счастлив, когда мы его наконец отпустили. Не беда, что он оказался в Париже без денег и паспорта. Просил бедняга только об одном — не выдавать Казначейству, что он с нами ехал, а то карьере конец.

На саммите Юнкер всячески склонял нас к принятию его предложения. Однако нам повезло: Юнкер ошибся в подсчетах и поспешил с урезанием скидки на британский взнос в евроказну, чем дал нам возможность с легкостью сказать «нет», ибо в таком виде предложение было поистине неприемлемо. Джек Стро, поднаторевший в ведении протоколов, и здесь не оплошал — все сказанное на закрытом заседании было им зафиксировано на бумаге. Каждые двадцать минут записи контрабандой доставлял нам охранник Джека; мы соответственно информировали европейские СМИ о ходе дискуссии — куда как завидное положение по сравнению с другими европейскими правительствами. Мы просто не давали им перехватить инициативу в освещении этого события.

К роли председателя саммита Тони начал приноравливаться в июне; поставил себе цель от начала и до конца контролировать процесс. Уповать на следующий саммит с Тони во главе не приходилось — к тому времени против нас успели бы объединиться все желающие. Гордон отказался предоставить финансовую модель Казначейства для бюджета (что изрядно усложнило нам жизнь), а в ноябре и вовсе пригрозил обнародовать требование пятимиллиардного урезания расходов на сельское хозяйство — чтобы мы уж наверняка не достигли консенсуса. Даже без компьютера мы поняли: чтобы сохранить свою скидку на взнос и свести дебет с кредитом, придется отозвать средства из стран Центральной и Восточной Европы, как это ни неприятно, учитывая, сколько времени мы им помогали. Мы начали со стран Балтии, разумеется, вызвав их недовольство; нас, впрочем, оно не остановило. На очереди стоял Будапешт, где назначила встречу Вышеградская четверка (премьеры Польши, Чехии, Словакии и Венгрии). Местом встречи было дивное здание Венгерского Парламента, построенное в неоготическом стиле. Я ждал под дверью конференц-зала, читал британскую прессу. Тогда-то, в первый и единственный на моей памяти раз, «Дейли мейл» посодействовала защите британских национальных интересов. Я недоумевал над статьей о переговорах Тони насчет скидки (статья пугала заголовком «ПРЕДАТЕЛЬСТВО»), и тут за моим плечом возникла ассистентка премьер-министра Венгрии. Она размножила статью и отнесла на заседание. Остальные премьеры наконец уразумели, чего добивается Тони, и согласились помогать.

К декабрю, непосредственно к саммиту, сложилось впечатление, что до консенсуса рукой подать. Переговоры мы начали с французов и немцев; появилось ощущение дежавю — точь-в-точь саммит 1998 года, когда со скрипом продвигали Дуйзенберга. Теперь, в 2005 году, Ширак заявил о принципиальной позиции Франции: Британия, дескать, как миленькая выплатит все сто процентов. Не важно, чего именно, не важно когда — главное, сто процентов. Меркель проявила практичность и готовность содействовать. Насчет поляков мы только одно знали — теперь, когда у власти близнецы Качиньские, поляки совершенно непредсказуемы. Однако вести переговоры с их молчаливым премьером Казимежем Марцинкевичем оказалось практически невозможно. Марцинкевич говорил загадками, притом очень тихо; вдобавок с лица его не сходила легкая улыбка, этакий намек — дескать, все сказанное надо воспринимать в ироническом ключе. Когда мы озвучивали очередную сумму, Марцинкевич поднимал тему «солидарности». Мне происходящее напоминало пресс-конференцию футболиста Эрика Кантоны — Кантона нес откровенную чушь про чаек, которые летят за трейлером, а впечатление было, что он выдает умнейшие вещи, просто аудитория до них не доросла. Объяснений поведения Марцинкевича существует два — либо посредством хитроумной тактики он провоцировал нас называть все более крупные суммы, либо у него ехала крыша. Точно определить причину мы не сумели — и окрестили Марцинкевича первым постмодернистским премьер-министром.

В конце концов, переговорив со всеми лидерами, мы решили, что имеем около тринадцати миллиардов евро для удовлетворения всех разнообразных требований, и занялись их распределением. Не успели мы озвучить суммы, предназначенные голландцам, финнам, полякам и прочим, как явились наши чиновники, крайне смущенные, и сказали, что ошиблись в подсчетах. Выходило, что мы размахнулись отдать лишние два с четвертью миллиарда евро. Вот было положение так положение! Возобновлять переговоры нельзя — ни одна страна не согласится на сумму меньше только что названной. Некий чиновник предложил взять деньги из неприкосновенных запасов ЕС; Баррозу воспротивился — мол, без согласия Европарламента это неприемлемо. Наконец чиновники догадались сократить дефляторы в бюджетной модели; дебет вновь сошелся с кредитом. Пока чиновники думали эту мысль, мы наблюдали переговоры между Шираком и Меркель. Еще до начала саммита Ширак объявил, что переведет французские рестораны на нулевую ставку НДС. Он всячески давил на Меркель, добивался ее согласия, чтобы завершить бюджетные прения. Меркель являла чудеса корректности и улыбчивости, но осталась непреклонна. «Теперь я погиб, — сказал Ширак, — мне светит общая забастовка владельцев и работников ресторанов».

Мы вернулись за стол переговоров, и к часу ночи бюджет был готов. Тони просил Ширака и Меркель выступить первыми, чтобы остальным труднее было вносить опасные для бюджета возражения. Мы знали: Верхофстадт непременно отомстит — попытается блокировать сделку; однако к тому времени, как до него дошла очередь, было высказано слишком много аргументов «за». Правда, пока выступали другие лидеры, Верхофстадт позволял себе выкрики с места. И все же полного консенсуса мы еще не достигли. Польский премьер хотел последнего штриха. Тони отправил меня к Ангеле Меркель, сидевшей от него довольно далеко; от меня требовалось попросить денег, обещанных землям Восточной Германии, для ублажения поляков. Меркель согласилась, сама подошла к Марцинкевичу и сама озвучила предложение. Таким образом, была поставлена последняя точка над «Ь. Служащие хотели было нести шампанское; я предвосхитил этот жест. Мне казалось, бюджет, принятый с таким скрипом, обмывать не следует.

По словам Джека Стро, сторонник Гордона Дуглас Александер во время саммита ходил за ним, за Джеком, по пятам, записывал все сомнительные Джековы высказывания и отправлял Гордону. Дуглас сказал Джеку, что исход саммита был бы иным, если бы переговоры вел Гордон. Уж Гордон-то уступок не делал бы. Джон Кунлифф, старший чиновник Казначейства, держал Гордона в курсе хода переговоров. Когда переговоры близились к завершению, Гордон потребовал передать мобильник Тони. Джон остановился на пороге переговорной, стал размахивать мобильником, однако Тони намеренно игнорировал его манипуляции. Переговоры продолжались. На следующий день Гордон заявил СМИ, что он лично недоволен результатами саммита. По возвращении в Лондон Тони поинтересовался, что бы на его месте стал делать Гордон. Настаивал бы на куда меньшем бюджете, с потолком в один процент от расходов ЕС, отвечал Гордон. На вопрос, кто бы поддержал эту позицию, Гордон сказал «Министерство финансов Германии». Тогда Тони напомнил, что канцлер Германии сама предложила более высокий предельный уровень, иными словами, от поддержки Министерства финансов толку было бы негусто.

Мудрый премьер всегда осознает, насколько важно в ЕС достичь таких соглашений, чтобы каждый из лидеров чувствовал себя победителем или по крайней мере мог, вернувшись на родину, внятно объяснить причины своих уступок. Правители, в понимании Макиавелли дальновидные, из всех своих деяний афишируют те, что и без того должны были свершить. Премьер-министру приходится снова и снова вести переговоры с другими европейскими лидерами; понятно, что ему нужно расположение этих лидеров в течение всего премьерского срока. Гордон применял тактику бульдозера; на одних отдельно взятых переговорах она могла и сработать. Собственно, так случилось на переговорах о Подоходном налоге (том самом, который был изобретен, чтобы избавить гражданина от налогов, если вклад делается не у него на родине). В остальных случаях тактика бульдозера обошлась нам слишком дорого. Едва мы пришли к власти, на нас посыпались жалобы европейских лидеров: мистер-де Браун груб, напорист, норовит «построить» министров финансов ЕС. Антонио Гутеррес, бывший премьер Португалии, в 2000 году жаловался Тони: дескать, не пойму, почему Гордону мало просто победить — нет, ему надо еще унизить проигравшую сторону. Гордон очень кичился своим успехом — вот и стал применять бульдозерную тактику в дальнейших переговорах. Да еще Тони называл «нулевым переговорщиком». «Будь ты тверд, как я, ты бы им сказал: ничего не получите, и они бы тогда и крохам радовались» — вот какие заявления он себе позволял. Его победа в деле о подоходном налоге вызвала недовольство всей Европы. А чего и ожидать? Известно: встал в позу на одних переговорах — будь готов расплачиваться на переговорах следующих.

Гордон хотел сопровождать Тони на последний его саммит, в июне 2007 года; я счел это неуместным. На саммите мы столкнулись с французским бульдозером нового поколения в лице Саркози. В январе Саркози говорил Тони, что темой летнего саммита намерен сделать европейскую мини-конституцию, чтобы «не висела», и просил Тони помочь уломать Ангелу Меркель. Июньский саммит был посвящен ратификации нового договора. В последнюю минуту Саркози попытался пропихнуть приложение к договору, касающееся ограничения роли соревнования, — счел такую вставку демонстрацией того факта, что англо-саксонская модель себя не оправдала. Питер Сазерленд, бывший комиссионер, позвонил нам и предупредил о замыслах Саркози. Немцы объявили, что согласны на приложение, ибо оно куда лучше предложенной Саркози альтернативы — поставить перед Европейским Центробанком задачу экономического роста наряду с обеспечением валютной стабильности. Мы высказались против. Саркози собрал нас в своем кабинете, Тони усадил напротив себя, а Найджела Шейнуолда и вашего покорного слугу — рядом, по другую сторону стола. Вместо того чтобы обращаться к Тони, Саркози повернулся к нам — и выдал все, что о нас думает. Я, мол, вам помогал с договором, все ваши поправки принял, а вы в одной «уловочке» посодействовать не хотите; не по-товарищески это. В отличие от Ширака, который в гневе был страшен, гнев Саркози как-то не воспринимался всерьез; мы приняли поправку, когда юристы — члены комиссии заверили нас, что погоды она не сделает. Что отнюдь не помешало Саркози по возвращении во Францию трубить о своей победе на каждом углу.

Британский премьер находится в весьма невыгодном положении по сравнению с лидерами других европейских стран. Во время заседаний Европейского совета руки у него связаны, и связывает их не кто иной, как британская пресса. Каждый саммит пресса преподносит так, словно на нем решается судьба державы в целом и премьер-министра в частности; дает понять, что придется оставить премьерское кресло в случае провала по конкретному пункту. Не успеет премьер прибыть на саммит, как британская пресса возвещает изоляцию Британии. Любой результат саммита, кроме полного триумфа, расценивается как унижение страны. Хуже того: британские журналисты посещают все пресс-конференции, а не только те, в которых участвует британский премьер, а потом противопоставляют заявления французов, немцев и даже бельгийцев о достигнутых соглашениях с заявлениями нашего премьера. Больше ни один политический лидер не страдает от подобного неверия в собственные слова о национальных достижениях. Неудивительно: в других странах журналисты, как и положено патриотам, ходят только на пресс-конференции своего лидера и точно передают сказанное лидером от лица нации.

Несмотря на сие прискорбное положение вещей, мы преуспели в восстановлении лидирующей роли Британии в Европе — но, увы, не сумели заставить британцев полюбить Европу. Наша первая ошибка стала и основной, и связана она с евро. Началось все в октябре 1997 года. Гордон позвонил Тони и объявил, что намерен в пыль разнести публикации о якобы существующих между ним, Гордоном, и Тони разногласиях относительно Экономического и валютного союза (ЭВС). С Гордоном уже побеседовал корреспондент «Таймс»; Гордон использовал интервью для стабилизации ситуации. Тони же в тот момент был занят чем-то другим и лишь рассеянно посоветовал Гордону изложить все Алистеру. Я присутствовал при этом разговоре и поспешил предупредить Алистера — мол, остановите Гордона от дальнейших заявлений прессе. Однако Алистер, сам испытывая двойственные чувства к Европе, позвонил корреспонденту «Таймс» Филипу Вебстеру. Сказал, что сейчас проклюнется Гордон с согласованным заявлением по ЭВС. Намерение было — отложить вступление в ЭВС до 1998, максимум — до 1999 года. Однако Чарли Уилан успел от имени Гордона заявить «Таймс», что Британия не вступит в ЭВС при нынешнем Парламенте. Когда мы узнали об этом, что-либо предпринимать было уже поздно. Тони не скрывал гнева на Гордона и Чарли, поклялся изменить их стиль работы. Следующие полмесяца Чарли со страху трясся, как желе. Затем в течение нескольких дней решалось, какова будет официальная позиция правительства. Мне пришлось координировать телефонные переговоры между Тони, заседавшим среди глав Содружества в шотландском Глениглсе, и Гордоном, оставшимся в Лондоне, а еще — навещать Сару в больнице, ибо именно тогда родилась наша старшая дочь. Поскольку Гордон с Чарли уже нас предали, с вступлением в ЭВС мы ничего не могли поделать до следующих выборов. Вообще правителя часто обходят при принятии важных решений — правителю остается пожинать их плоды.

К «делу о статье с участием Гордона» Тони вернулся перед выборами 2001 года. Мы подумывали о референдуме по евро осенью 2002-го или летом 2003 года, однако сомневались, что он возможен при курсе немецкой марки 2,80 по отношению к фунту — слишком высоки были бы тогда наши затраты. Надеялись на изменение валютного курса. Гордон же, как выяснилось, вынашивал иные планы. Узнав, что Джон Керр, непременный секретарь МИДа, ввернул в Королевскую речь пассаж о евро, Гордон рассвирепел и приказал пассаж изъять. В евро он видел политический рычаг; в июне сказал Тони, что согласится на вступление в ЭВС лишь в обмен на уход Тони с лидерского поста.

В период с 2002 по 2003 год мы подверглись целой серии технических проверок по всем пяти тестам, призванным определить необходимость вступления в зону евро. Тестировали нас эксперты из Казначейства, причем с дотошностью лаборантов. Отношение к делу было удручающе серьезное; впрочем, решение Гордона со всей очевидностью имело политические мотивы. 25 июня, когда Тони собрался в аэропорт, чтобы лететь в Канаду, Гордон вручил ему текст речи, которую намеревался выдать нынче же вечером. Я убедил Тони позвонить Гордону уже из машины и предложить поправки; но, как всегда, значение имела не сама речь, а ее подача прессе. Гордон велел Эду Воллсу сообщить Энди Марру, политическому обозревателю Би-би-си, что Британия не пройдет пять тестов и поэтому не присоединится к Еврозоне.

Несмотря на неудачу, Тони не терял надежды вступить в зону евро. Он пытался склонить Гуса О’Доннелла перейти из Казначейства в Номер 10, потом решил, что лучше его не трогать — тогда можно будет отслеживать методы экономического тестирования, проводимого чиновниками Казначейства. В ноябре 2001 года Тони полагал, что Гус выдает желаемое за действительное, иными словами, старается показать, что мы прошли тесты, однако к октябрю 2002-го Гус озвучил следующую мысль: либо мы смиряемся с отказом во вступлении в еврозону, либо меняем канцлера.

На заключительном семинаре, в марте 2003 года, когда позиция Тони была, как никогда, шаткой, Гордон заявил, что четыре теста пройдены, а пятый, «Обменный курс», — нет. Свое решение Гордон хотел обнародовать на принятии бюджета. Тони согласился при условии, что Гордон заявит о нашем намерении на следующий год снова подвергнуться тестированию, однако Гордону казалось надежнее исключить какие бы то ни было обязательства, по крайней мере до выборов. Снова Казначейство попыталось создать ситуацию «свершившегося факта», сообщив Энди Марру, что Британия не вступит в еврозону. У Тони остался последний аргумент. Мы знали, что Кабинет в большинстве своем за евро; Тони решил попытать счастья именно там. Гордон гнул свое: дескать, такие вопросы обсуждаются исключительно экономическим подкомитетом, который он, Гордон, возглавляет. Последовала впечатляющая сцена: Гордон обвинил Тони в «нравственной коррумпированности», но все-таки согласился, что вопрос о евро надо обсудить в двустороннем порядке с членами Кабинета. Казначейство заранее снабдило министров восемнадцатью объемистыми, неудобоваримыми докладами по евро. Дискуссии начались для нас за здравие, подавляющее большинство министров — членов Кабинета — было на нашей стороне, даром что Дэвид Бланкетт, один из наших естественных союзников, высказывался против.

В итоге валютный курс остался прежним, и мы отказались от плана. Джереми Хейвуд изловчился внести некоторые исправления в статьи о пресловутых пяти тестах, таким образом дав понять общественности, что мысль о евро не совсем нами оставлена, Тони же несколько изменил форму Гордонова заявления. Впрочем, битву мы все равно проиграли. Наш консультант по европейским делам, Стивен Уолл, в отчаянии повторял: «Почему мы не противостояли натиску Гордона?» Гордон тем временем нанес последний удар — отказался в официальном заявлении намекнуть на возможность проведения референдума на будущий год, даром что Тони не терял надежды на общий референдум — по европейской конституции и по евро. Теперь об этом можно было забыть до конца премьерского срока. Конечно, в свете нынешнего экономического кризиса многие радуются, что мы не перешли на евро, однако наша верность родной валюте будет слабым утешением, когда разразится кризис английского фунта.

Чтобы добиться успеха с евро, надо было заниматься его внедрением с первых дней у власти. Мы же осенью 1997 года позволили сбить себя с курса. А уж когда мы согласились отложить решение вопроса до конца выборов 2001 года и вдобавок уполномочили Казначейство проводить экономическое тестирование, стало ясно, что успеха нам не добиться. Макиавелли справедливо отмечает: «Нельзя попустительствовать беспорядку ради того, чтобы избежать войны, ибо войны не избежать, а преимущество в войне утратишь»[205].

При нашей внутренней политике не приходилось сомневаться, что европейская конституция станет нашим ночным кошмаром. Конечно, Европа нуждалась в подгонке своих институтов под увеличившиеся размеры Евросоюза. Однако любая дискуссия о деталях этого процесса изначально предполагала неодобрение британской общественности. Мы не унывали; нашими усилиями Жискар д’Эстен, бывший президент Франции и глава специального Конвента по проекту европейской конституции, стал с пониманием относиться к британским проблемам. В феврале 2002 года мы пригласили Жискара на обед к Тони домой, на Даунинг-стрит, 11. Специально для этого обеда правительственный спецфонд выделил лучшие вина из собственных погребов. Каковые вина возымели ожидаемое действие. Разомлевший после обеда, Жискар похвалил наш кларет и «Шато д’Икем» и посетовал: дескать, в Елисейском дворце своего погребка не держат. Каждый новый президент и вино свое тащит.

Сначала мы хотели обставить внедрение европейской конституции как рядовой договор, но Джек Стро передал мне для Тони личное письмо с предложением провести референдум. Было это 1 апреля 2004 года. Я оставил письмо на столе; через несколько часов, к моему ужасу, оно исчезло. Первая мысль была — письмо похитил кто-нибудь из браунитов и теперь о нем узнает пресса. Поистине я на тот момент страдал паранойей. Взял у Джека новый экземпляр, вручил Тони. Постепенно Тони убеждался: референдум необходим, иначе из-за европейской конституции мы выборы 2005 года проиграем. А ввиду референдума даже евроскептики поддержат лейбористов, уверенные, что всегда смогут проголосовать против конституции.

Вообще-то референдумы — не идеальный способ решать сложные проблемы. Чаще референдум выявляет степень непопулярности правительства, чем степень популярности очередного запланированного нововведения. Если бы нам пришлось проводить референдум по евро или по европейской конституции, вопрос следовало бы формулировать иначе, а именно: оставаться Великобритании в ЕС или выходить из него. Плебисцит только на основные вопросы и отвечает.

В ходе переговоров нам удалось выдвинуть мысль о необходимости внести в конституционное соглашение пункт о президенте Совета. Мы преследовали цель укрепить Евросоюз на внутриправительственном уровне за счет уровня наднационального. По учению федералистов, Комиссия суть ядро нового европейского правительства, а Совет — предтеча сената; отсюда у стран вроде Британии или Франции уверенность, будто в Комиссии служат госчиновники от Евросоюза, а Совет — он само правительство и есть; не зря же он представляет демократические чаяния европейцев. Мы хотели, чтобы лидер Совета назначался на пятилетний срок, чтобы у него было преимущество в определении планов Евросоюза и полномочия контролировать амбиции Комиссии. Куда как лучше, по сравнению с нынешней президентской текучкой, когда лидеры сменяются каждые полгода. Я несколько лет талдычил о необходимости иметь президента Совета, и в декабре 2001 года Тони наконец проникся этой идеей. Правда, большинство федеральных правительств упирались на протяжении всего переговорного процесса. Для немцев, например, должность президента Совета противоречит евротеологии, а более слабые страны просто сочли нашу инициативу ловким ходом в пользу сильных членов ЕС, которые смогут посредством президента Совета управлять ими к своей выгоде.

Тони ясно дал понять, что не стремится ни к одной из высших должностей в ЕС, чтобы потом, после референдума (если референдум вообще состоится), никто не говорил о его личной заинтересованности в результатах такового. Правда, Тони довольно долго тешился вполне реальной перспективой получить должность в ЕС; ничего не имел против кресла председателя Еврокомиссии. Вопрос о том, чтобы избрать Тони председателем Совета, первым публично поднял Саркози. Случилось это во время его встречи с Тони в январе 2007 года; Саркози обещал похлопотать, и действительно хлопотал, но, увы, ничего не добился.

Политика континентальной Европы существенно отличается от британской политики. Тони неоднократно поддерживал на выборах коллег-социалистов из европейских стран, однако методы ведения этих выборных кампаний никогда не совпадали с методами, привычными для британцев. Например, в мае 1998 года Тони ездил в Вену, чтобы поддержать Виктора Клима. Австрийские СМИ проявили к визиту большой интерес, но сама по себе кампания свелась к сдержанной и прямой дискуссии в маленьком венском кафе. Что за контраст с нашими пикировками или американским пафосным надувательством! Позднее Тони выступал за Вима Кока, голландского премьера от лейбористов. Снова мы ожидали напряженной предвыборной гонки, а Тони всего-навсего произнес коротенькую речь в роттердамском закрытом клубе. Вообще в континентальной Европе к оратору требования куда ниже, чем в Британии; по этой причине британским политикам нелегко всерьез воспринимать своих континентальных коллег. Консервативная Европейская народная партия, а также Партия европейских социалистов кажутся нам не стоящими внимания, однако для многих европейских лидеров они — важные союзники, когда речь идет о той или иной сделке.

У британских лидеров в Европарламенте имеются, так сказать, естественные преимущества. Воспитанные по «вестминстерской системе», британцы отлично ведут дебаты и не лезут за словом в карман. Степенные континентальные европейцы так не умеют. Разница между британским и европейским парламентским стилем сравнима с разницей между рэгби и американским футболом. Рэгби требует мгновенной реакции; американский футбол дает игроку время на размышления и изобилует спланированными эпизодами. Выступление Тони в 2005 году с президентской речью в Европарламенте проходило в атмосфере враждебности. Британия тогда была в опале, во-первых, из-за вето на сделку по бюджету, предпринятую при европрезиденстве Люксембурга (Юнкер, этот поднадоевший Парламенту фаворит, как раз толкнул успешную речь). Второй причиной была скидка Британии на взносы в евроказну и упрямство Тони. Европарламентарии сидели надутые; напряжение возросло, когда Тони открыл рот. Секунду казалось даже, что сейчас нашего премьера будут освистывать. Однако Тони выдал речь в стиле, принятом в Палате общин, то есть укомплектованную самоиронией и поименным упоминанием лидеров парламентских групп, — и сумел расположить к себе аудиторию. Он остался в зале до конца дебатов, делал пометки, а затем снова встал и принялся цитировать только что прозвучавшие речи, дозированно льстить и отвечать на вопросы. Европарламентариям это понравилось. Вывод: британские премьеры должны полнее пользоваться преимуществом, которое дает им «вестминстерский опыт».

Еврофилы нередко критиковали Тони за недостаточность усилий по популяризации Европы. Они были несправедливы. Действительно, в Британии евроскептицизм широко распространен — зато неглубок. Британцев можно заставить полюбить Европу, вот только одной официальной директивы для этого мало. Профсоюзный лидер Дэвид Тримбл в своей речи по поводу получения Нобелевской премии назвал Северную Ирландию «холодным домом» для католиков; домом с толстыми стенами и надежной кровлей, но с неприветливыми хозяевами. То же можно сказать о Европе для британцев. Отчасти виною — наша историческая обособленность, отчасти — тот факт, что мы до сих пор оглядываемся на остальной мир, а лучше бы обозрели ближний план — континентальную Европу. Британский евроскептицизм во многом обусловлен нашим восприятием Европы как некоего стихийного бедствия, в то время как следовало бы считать ее явлением, поддающимся контролю с нашей стороны. Британцы чувствуют себя беспомощными; им кажется, что Европой правят французы и немцы. А вот если бы Британия побыла лидером Евросоюза достаточно долгое время, если бы сумела избавить британцев от впечатления «холодного дома», которое производит на них Европа, мы бы, пожалуй, чувствовали себя увереннее — как французы и немцы.

Мы начали было межпартийное проевропейское движение; толку из этого не вышло. В 1998 году Майкл Хезелтайн, Кен Кларк и Пэдди Эшдаун вместе с целым рядом ведущих бизнесменов запустили программу «Британия в Европе». Проевропейски настроенные консерваторы пытались обвинить Тони и Гордона в провале программы — дескать, недостаточно смелости явлено; но они сами тогда уже относились к вымирающим видам и политического прикрытия обеспечить не сумели. Надежда постепенно таяла. В 2003 году Кен Кларк сказал Тони, что, по мнению его сторонников, он стал бы лидером консерваторов, если бы оставил свои проевропейские взгляды; Кен не был к этому готов. Хезелтайн не снижал активности — например, в 2004 году защищал европейскую конституцию, между тем как Кен Кларк и его сторонники красноречиво отмалчивались. Я убедил Тони позвонить Кену. Тони позвонил — и Кен перечислил ему целый ряд уважительных причин, на любой вкус. Истинной же причиной мы сочли остатки лояльности к Майклу Говарду, с которым Кен учился в университете.

К чему мы не были готовы, так это к необходимости выбирать между Европой и США. По традиции, британский премьер должен пойти по одному из двух путей; Эдвард Хит был проевропейцем и антиамериканцем; Маргарет Тэтчер — наоборот. На самом деле ситуация давно является источником головной боли для британских премьеров. Тони как-то назвал Британию этаким мостом между Европой и Америкой; метафору не высмеивал только ленивый, а зря — она достаточно ярко характеризует положение британских лидеров. Мы хотели использовать свои отношения с Европой и Штатами для укрепления отношений между Европой и Штатами. В сентябре 2002 года Шрёдер попросил помочь ему с Бушем — и соответствующая попытка была нами предпринята. Аналогичным образом Ангела Меркель после победы на выборах в 2005 году ждала от нас содействия своим усилиям восстановить американо-германские отношения. Тони убедил Буша встретиться с Ангелой. Меркель предложила Бушу регулярно устраивать с ней видеоконференции вроде тех, что Буш устраивал с Тони. Правда, Буш не внял. И наоборот, мы пытались добиться от Буша шагов в сторону урегулирования отношений с европейцами после вторжения в Ирак. В сороковых годах XX века лорд Исмей определил цель НАТО следующим образом: «Держать русских подальше, американцев — поближе, а немцев — пониже». После войны в Ираке Генри Киссинджер перефразировал знаменитое высказывание лорда Исмея: «Французов наказать, немцев проигнорировать, русских перестрелять». То был его совет Бушу. Мы сочли такой подход ошибочным и уговорили Буша первым протянуть Европе руку; правда, убедиться в пользе нашего совета Буш так и не смог, ибо популярность его упала ниже плинтуса, никто в Европе не хотел с ним дружить.

С мостом все в порядке, пока два берега, им соединяемые, не начнут отдаляться. Латать дыры — занятие неприятное и неблагодарное; мы это поняли в ходе Иракской войны. К идее разделения Европы на Новую и Старую мы отношения не имели; зато это разделение показало, до какой степени жителям стран Центральной и Восточной Европы надоели французы и немцы. Впрочем, разделение на Новую и Старую Европу, равно как и разделение по принципу «Франция, Германия и Россия — против остальных» — ошибочно. Макиавелли на эту тему замечает: «Сомневаюсь, чтобы расколы когда-либо кончались добром; более того, если подойдет неприятель, поражение неминуемо»[206].

Соглашаясь выбирать между Штатами и Европой, британский премьер-министр делает ужасную ошибку. Британия рулит во многом потому, что знает, на какой рычаг и в какой момент нужно нажать; мы лидируем в Европе; в то же время к нам прислушиваются в США. Отказ от отношений с одной из сторон, а то и с обеими, обернется для Британии катастрофой. Стало быть, наша миссия — восстановить единство города, который подвергся расколу.

Глава одиннадцатая. «Верный друг и непримиримый враг»

Война и мир

Макиавелли убежден в следующем:

«Государя уважают также, когда он открыто заявляет себя врагом или другом, то есть когда он без колебаний выступает за одного против другого — это всегда лучше, чем стоять в стороне. Ибо когда двое сильных правителей вступают в схватку, то они могут быть таковы, что возможный победитель либо опасен для тебя, либо нет. В обоих случаях выгоднее открыто и решительно вступить в войну. Ибо в первом случае, не вступив в войну, ты станешь добычей победителя, к радости и удовлетворению побежденного, сам же ни у кого не сможешь получить защиты; победитель отвергнет союзника, бросившего его в несчастье, а побежденный не захочет принять к себе того, кто не пожелал с оружием в руках разделить его участь»[207].

Именно этим принципом Тони Блэр руководствовался в построении отношений как с правительством Клинтона, так и с правительством Буша. Именно поэтому британские СМИ прицепили ему кличку «пудель Буша». Подобно Макиавелли, Тони не видел веских причин занимать двойственную позицию, освоенную Гарольдом Уилсоном или, к примеру, Тедом Хитом, бывшими у власти одновременно с успешными американскими правительствами. Имеет смысл дистанцироваться от действий американской администрации, если не считаешь эти действия правильными; имеет смысл и обнародовать свое искреннее «за». Не имеют смысла только метания между двух огней. По мнению Тони, Британии следовало делать ставку на Соединенные Штаты, ибо Штаты являются сверхдержавой, от них зависит безопасность во всем мире. Вот Тони и стремился «обнять их крепче»[208]. По Макиавелли, попытка услужить и нашим и вашим всегда оборачивается презрением и тех, и других. Нелогично быть членом Европейского Союза, но стоять в стороне и жаловаться на отсутствие политического веса. Так же и в отношениях с президентом США. Хочешь, чтобы он к тебе прислушивался, — убеди его в своей преданности. Когда Тони пришел к власти, он и не думал воевать; однако при нем Британия участвовала в пяти войнах. Такого ни при одном британском премьере в обозримом прошлом не бывало. Поэтому полезно проследить причины феномена.

Свежеизбранный премьер, как правило, не имеет намерения тратить время на внешнюю политику. Его цель — решить животрепещущие внутренние проблемы; именно они привели его в политику и в премьерское кресло. И однако все премьеры, подобно всем президентам США, как-то незаметно втягиваются во внешнюю политику, причем обычно — уже на первом сроке. Более того — постепенно они увлекаются внешней политикой, а политика внутренняя отходит на второй план. Неудивительно: ведь внешние проблемы, как бы ни были сложны, все-таки поддаются решению сравнительно быстро. Это вам не систему соцобеспечения реформировать и не с бюджетным дефицитом бороться. Дипломатические связи развиваются изрядными скачками — социальная реформа еле ползет, как какой-нибудь ледник. Вдобавок внешняя политика оставляет место для маневра при принятии решений — чего не скажешь о политике внутренней, по крайней мере о большей части ее областей.

Тони, пока не стал премьером, не слишком много путешествовал и маловато знал о происходящем в других странах. На считанных официальных встречах с иностранными лидерами, что имели место в нашу бытность в оппозиции, мы в подробности не углублялись; один раз Тони даже изрядно опростоволосился, заявив российскому премьеру Черномырдину, что «жаждет посетить его дивную страну». Однако, едва заняв премьерское кресло, Тони стал проявлять интерес к другим странам и формулировать собственные цели в их отношении. Почти сразу, в июне 1997 года, он был приглашен на саммит Большой семерки в Денвере[209]. Мы арендовали для этой цели «конкорд» у «Бритиш эйрвейз»; пресса, конечно, летела с нами. Прочие лидеры радушно встретили Тони, внимательно выслушали все, что он имел сообщить. К микрофону он вышел под одобрительный гул. В перерыве мы с Тони и Алистером вздумали размяться в ближайшем парке. То был период переговоров относительно передачи Гонконга под юрисдикцию КНР; Тони вдруг, без вступления, заявил, что Британия — страна слишком маленькая для ведущей роли в современном мире, а значит, нечего территориями разбрасываться. Ни пяди больше! Мы с Алистером так и прыснули и сразу окрестили подход политикой «более обширной Британии». На самом деле Тони просто выразил желание вернуть Британии политический вес. Дуглас Херд и другие члены предыдущего правительства неоднократно говорили, что Британия «выступает не в своей весовой категории, а в более тяжелой», даром что мы «стояли с краю» в Европе и практически не влияли на администрацию Клинтона. Не в последнюю очередь причиной были попытки консерваторов поддержать усилия Буша в выборной кампании 1992 года посредством дискредитации Клинтона, в частности, припомнили шалости Клинтона во время учебы в Оксфорде. Когда премьерское кресло занял Тони, мы вновь стали котироваться в Европе и в Штатах.

Внешняя политика в обязательном порядке делится на «открытую» и «закрытую». По одну сторону «разделительной полосы» находятся интернационалисты, полагающие, что их страна должна участвовать во всех мировых процессах, распахивать двери свободной торговле и иммигрантам и совать нос в дела других стран. По другую сторону — поборники протекционизма, изоляционизма и нативизма. Фундаментальный раскол усугубляется «боковыми трещинами» — например, расколом между поборниками реальной политики и идеалистами. Киссинджер, без сомнения, является ангелом-хранителем поборников реальной политики, уверенных, что национальные интересы лучше всего защищать посредством заключения союзов даже с теми странами, режимы которых не одобряешь; национальные ценности тут ни при чем. Вторая группа, идеалисты, наоборот, готова сражаться за национальные ценности. Во время войны в Испании против режима Франко добровольцы вступали в Интернациональную бригаду, ведомые именно этим чувством.

Тони определенно принадлежал к лагерю интернационалистов и идеалистов. В первые два года у власти он окончательно определился со взглядами и полностью осветил их в Чикагской речи в апреле 1999 года.

Основной посыл Чикагской речи был следующий: нельзя и дальше игнорировать события в других странах. В наших же интересах — вмешиваться, едва заметив, что тот или иной правитель угнетает свой народ. Да мы просто обязаны это делать! В 1648 году Вестфальский мир положил конец Тридцатилетней войне между католиками и протестантами, которые в ходе навязывания друг другу своих убеждений опустошили континентальную Европу.

В итоге европейские правители смирились с необходимостью толерантного отношения к происходящему на чужой территории и отказались от поиска предлогов для вмешательства в чужие дела. Консенсуса хватило на три с половиной столетия; он также пригодился для оправдания невмешательства Запада в ход «холодной войны» и нашего провала с помощью венграм в восстании 1956-го или чехам — в Пражскую весну 1968 года.

Однако «холодная война» позади; теперь игнорировать действия, которые отдельные правители производят со своими подданными, нет никакого резона — еще и потому, что действия эти могут аукнуться и нам. Мы сквозь пальцы смотрели на этническую чистку, устроенную Милошевичем в Боснии; чистка вылилась в волну беженцев и всплеск преступности в Европе. Мы не вмешивались, когда талибы орудовали в Афганистане, что повлекло превращение страны в стартовую площадку для террористов. Предшествовавшее нам консервативное правительство заодно с остальными членами мирового сообщества покрыло себя вечным позором, никак не отреагировав на геноцид в Руанде и этнические чистки в Боснии.

Я просил Лоуренса Фридмена, профессора, военного эксперта лондонского Королевского колледжа, написать несколько пассажей для Чикагской речи Тони. Фридмен выдал пять ключевых пунктов для определения необходимости силового вмешательства. Практически в первозданном виде эта пятерка попала в окончательный вариант речи. Вот эти пункты: 1. Мы точно уверены, что ситуация именно такова, какой кажется? 2. Мы точно исчерпали все до одной дипломатические меры? 3. Способны ли мы провести военные операции, соразмерные конфликту? 4. Готовы ли мы к продолжению конфликта? 5. Затрагивает ли конфликт наши собственные национальные интересы? На мой взгляд, эта пятерка и до сих пор актуальна. Западному обществу сравнительно легко принять принципы интервенционизма. Проблемы начинаются, когда надо определиться относительно времени и места его применения. Формирование Совета Безопасности ООН сделало невозможным достижение консенсуса с диктаторами по поводу военной активности. В случае с Косово, как и в случае с Ираком, с самого начала было ясно, что против военного вмешательства найдется минимум один аргумент. В Чикагской речи Тони упирал на необходимость реформировать ООН, с тем чтобы она стала гибче в вопросах интервенции. Генеральный секретарь позднее набросал план, на много лет вперед определяющий ситуации, в которых можно воспользоваться правом на вмешательство; в 2004 году появились более детальные предложения. Впрочем, ни одно не было принято государствами — членами ООН. Постоянные члены Совета Безопасности (Постоянная Пятерка) не желали отказываться от своих уже имеющихся прав, в особенности — от права накладывать вето. В результате ООН до сих пор не может осадить ни один диктаторский режим — от Бирмы до Зимбабве.

Во время Чикагской речи я сидел рядом с убеленным сединами американским бизнесменом. Еще прежде чем Тони заговорил, мой сосед поинтересовался, будет ли речь нести политическую нагрузку. Ответом на мое «непременно» стал скептический взгляд. В конце речи американец вскочил на ноги, бешено захлопал и закричал: «В президенты баллотируйся! В президенты!» Что интересно, протесты последовали из американских академических кругов, точнее, из Стэнфордского университета; оппонент полагал, что ошибочно проливать американскую кровь и тратить американские деньги за океаном, да еще ради каких-то там идеалов. Вскоре выяснилось имя оппонента — Кондолиза Райс; правда, события 11 сентября изменили ее точку зрения. После теракта администрация Буша, прежде склонная к изоляционизму, восприняла новую доктрину «упреждающий удар», по которой сама себе позволяла военные действия с целью предотвращения терактов, с принятием соответствующего решения в одностороннем порядке.

Подходы неоконсерваторов и либеральных интервенционистов частично совпали в случаях с Афганистаном и Ираком, даром что точки отсчета у нас с ними разные. Мы, либеральные интервенционисты, считаем, что нехороших правителей, убивающих своих подданных и представляющих угрозу для соседних государств, следует ликвидировать, во-первых, потому, что они поступают неправильно и международное сообщество просто обязано положить конец их бесчинствам, а во-вторых, потому, что продолжительное попустительство в конце концов повредит нам самим. А неоконсерваторы верят, что в случае нужды сработает новая доктрина силовой защиты американских интересов и ценностей, сиречь упреждающие военные действия, решение начать которые принимается в одностороннем порядке.

Лично для меня черту в данном вопросе подвел разговор с главой администрации иракского премьер-министра, состоявшийся в 2006 году в Багдаде. Мой собеседник, шиит, рассказывал о своем селении на юге страны, приглашал в гости. Заметил, что не понимает, почему западные газеты пишут, будто бы до вторжения жизнь простых иракцев была лучше. При Саддаме людей «исчезали», подвергали пыткам, цензура свирепствовала; короче, все жили в постоянном страхе. Так по какому праву западная пресса заявляет, что Ирак не надо было освобождать? Конечно, нельзя игнорировать страшную цену вторжения в Ирак в 2003 году; конечно, погибло много людей — но либеральные интервенционисты всегда руководствуются стремлением положить конец нарушению прав человека и террору.

Чикагскую речь Тони произнес в контексте Косовского конфликта, однако Косово было не первым нашим военным опытом — Косову предшествовал Ирак, столкновение с которым началось после того, как Саддам Хусейн выдворил спецкомиссию ООН по надзору за ликвидацией оружия массового поражения.

10 ноября 1998 года в кабинете Тони раздался телефонный звонок. Звонил Билл Клинтон, хотел назвать дату начала бомбежек Ирака. Наша «горячая линия», по обыкновению, барахлила; пришлось перезванивать с другого телефона. Четыре дня спустя поступил звонок от Сэнди Бергера, консультанта по национальной безопасности. Сэнди сообщил, что, хотя «Боинги В-52» уже взлетели, атака отменена. От Саддама получено письмо, намекающее на возможность возвращения в Ирак спецкомиссии ООН. Отмена атаки, когда самолеты уже в воздухе, не относится к числу самых удачных решений, ибо существенно затрудняет возобновление атаки. На следующий день я был свидетелем телефонного разговора Тони с президентом Клинтоном, вице-президентом Гором, министром обороны Биллом Коэном и Сэнди Бергером; Тони возражал всем четверым. Получилось настоящее трансатлантическое совещание Национального совета безопасности. В середине декабря Сэнди опять позвонил — сказать, что атака возобновлена. Она началась вечером 16 декабря; я узнал о ней из радионовостей, когда ехал в аэропорт Белфаста после переговоров по урегулированию ситуации в Северной Ирландии. СМИ критически отзывались о бомбежках — неэффективные, мол; жизнь в Багдаде идет своим чередом. Учитывая, что мы метили в военные объекты, критика показалась мне несколько неуместной.

Дискуссия с Клинтоном на тему «что делать с неповиновением Саддама» началась в январе. Мы боялись, как бы из-за конфликта от нас не отвернулись французы и немцы; я предвидел, что нас еще и пуделями обзовут. По мнению циников, Клинтон вообще начал военную операцию с целью отвлечь внимание от скандала с Левинеки. Ширак заявил, что не потерпит вторжения на иракскую землю, в каком бы виде оно ни произошло. Тони же почел за лучшее держать сторону администрации США, намеренной вынудить Саддама к возвращению в Ирак спецкомиссии, даром что Совет Безопасности ООН соответствующих резолюций не давал. Бомбежки, впрочем, ожидаемого эффекта не возымели; пришлось вернуться к проблеме позднее.

Решение по Косову далось легче, хотя и тут мы не получили резолюции Совета Безопасности ООН на силовое вмешательство. Просто нельзя было допустить, чтобы Милошевич и дальше безнаказанно проводил этнические чистки в Боснии. Сначала мы применяли только авиацию. И у нас были проблемы — наши бомбардировщики не приспособлены для операций в условиях облачности, наши крылатые ракеты застревали в горах, вместо того чтобы поражать цель. Глава Совета обороны Чарльз Гатри бушевал: как же, его предшественники, давно отставники, взялись публично его критиковать. Уж он-то, Гатри, выйдя в отставку, ни за что не превратится в «штабную крысу». Налеты в чистом виде неплохи; один вопрос возникает: что делать, когда все видимые цели поразишь? Ибо цели неминуемо смещаются к линии фронта, и бомбы рано или поздно начинают поражать гражданские объекты. Как говорил Тони в тот период, жертвы оказываются по другую сторону. Впрочем, как ни выразись, а удерживать территорию посредством одних воздушных атак не получится, тем более что «другая сторона» может эти атаки «пересидеть», что, собственно, Саддам и сделал.

На встрече в Белом доме в апреле 1999 года Тони предложил ввести в Косово наземные войска. Клинтон дал Сэнди Бергеру возможность высказаться «против»; все аргументы выслушал. Однако от атак авиации толку не было, это все видели. А уж когда НАТО по ошибке разбомбил колонну албанских беженцев и Китайское посольство, ситуация стала для нас просто опасной из-за общественного осуждения кампании в целом. Тони полагал, что мы в некотором смысле зависли над пропастью, и сук, нас удерживающий, может в любую секунду быть срублен. В Белом доме обнаружились разногласия. Хилари Клинтон, госсекретарь Мадлен Олбрайт и председатель

Объединенного комитета начальников штабов генерал Шелтон выступали за введение войск, а Берген и Совет национальной безопасности — против. Этих последних терзал призрак Вьетнамской войны, а заодно и сомалийского фиаско, увековеченного в «Падении “Черного ястреба”»[210].

Проигнорировав тяжкий исторический опыт, Клинтон принял смелое решение — ввести войска 24 мая 1999 года; нам казалось, к зиме кампания будет завершена — времени более чем достаточно. Ширак заявил, что для ведения операции потребуется 500 000 солдат; еще нас предупреждали о выносливости и стойкости сербов. Обычная картина: перед вооруженным вторжением вам трубят о том, что армия противника, будь то Республиканская гвардия Ирака или Сербская армия, сплошь состоит из великанов в десять футов ростом, но вскоре выясняется, что противник бегает лучше, чем воюет. Правда, этого не скажешь о персонажах вроде талибов. Тони к тому времени успел посетить лагерь беженцев в Македонии, где имел разговор со стариком-косоваром. Старик поведал, что сербские солдаты, придя в его селение, отделили женщин от мужчин. Молодые женщины были увезены и изнасилованы; молодые мужчины также были увезены, и больше их никто не видел. Сам он был избит до разрыва селезенки. Вместе с женой косовар тайно пересек македонскую границу и вот торчит здесь, в лагере беженцев. Этот разговор укрепил Тони в мысли продолжать военные действия в Косово. Вскоре после его визита Гаагский трибунал назвал Милошевича военным преступником. Вроде повод для ликования; однако возникла обычная в таких случаях проблема — лидер, получивший официальное обвинение, как правило, намерен биться до последнего. Такому сделку не предложишь, не убедишь купить свободу в обмен на капитуляцию. Результатом может стать конфликт — затяжной, кровавый и постоянно усугубляющийся. В случае с Милошевичем, к счастью, обошлось без такого конфликта — сербы сами свергли своего правителя, падение которого все равно было неизбежно.

В «тумане войны» я впервые заблудился, когда по Си-эн-эн передали, что Милошевич наконец капитулирует. Было это в конце мая. Для прояснения ситуации я позвонил в МИД, где мне, вполне в духе сериала «Да, господин министр», объявили, что, поскольку я контактирую с Си-эн-эн, то мне и известно побольше, чем МИДу. Уже после капитуляции Милошевича имела место другая драма. 12 июня Джон Соере, тогда — личный секретарь по внешней политике, ворвался на совещание в секретариат Кабинета и выпалил: русские направляются из Боснии в косовский аэропорт Приштина, а командующий объединенными силами НАТО Уэсли Кларк только что по телефону сказал, что шесть российских военных самолетов требуют у Венгрии воздушного коридора. Непонятно было, кто именно из Москвы это затеял. Клинтон стал звонить Ельцину — тот продемонстрировал весьма слабую связь с реальной действительностью, в частности, предложил встретиться с Клинтоном на подводной лодке. Чарльз Гатри и министр обороны Джордж Робертсон явились из Минобороны в Номер 10 и сообщили, что Уэс Кларк приказал генералу Майку Джексону, командовавшему британской группировкой в Приштине, захватить аэропорт и в случае необходимости открыть огонь по российским войскам. Майк, впрочем, не желал развязывать Третью мировую войну — он пригрозил отставкой. Выяснилось, что российские самолеты еще не взлетали, а российские войска по дороге из Боснии остановились в Белграде. Оказывается, русские просто хотели заявить о своем влиянии и способности к быстрому реагированию. Когда они добрались наконец до Приштины, мы не стали предпринимать никаких действий.

Макиавелли отнюдь не утверждает, будто армию не следует использовать, он только считает, что прибегать к ее помощи надо как к последнему средству, когда прочие — исчерпаны. Войны — скверная штука при любом раскладе, но иногда (очень редко) лучше вступить в войну, чем мириться с ситуацией. Именно руководствуясь этим соображением, Британия по сей день содержит армию, подготовленную к настоящим боям. Армия нужна нам не для того, чтобы вести войну самим — это нам не под силу, — но потому, что мы полагаем важной свою способность участвовать в войнах на стороне наших союзников, когда под удар поставлены наши интересы. В XIX главе «Государя» Макиавелли пишет: «С внешней опасностью можно справиться при помощи хорошего войска и хороших союзников; причем тот, кто имеет хорошее войско, найдет и хороших союзников». Вот почему мы так далеко зашли в защите оборонного бюджета, подвергавшегося постоянному урезанию со стороны Гордона Брауна. Жаль, что так и не смогли добиться его роста в соответствии с потребностями Министерства обороны и, уж конечно, не приблизили оборонный бюджет к бюджету Департамента международного развития.

Решение вступить в войну всегда тяжело для политика. Военные — другое дело; этих хлебом не корми — дай куда-нибудь вторгнуться. В случае с Ираком, в 2002 году, глава генштаба утверждал, будто дивизии жаждут наземных боевых действий, а если свести их роль в войне к вспомогательным действиям с моря и воздуха (в то время как американцы и остальные участники пройдут маршем по иракской земле), боевой дух, несомненно, потерпит непоправимый ущерб. Поэтому армия с таким энтузиазмом приняла план захвата Ирака с территории Турции, откуда ближе до Тикрита, родного города Саддама, — хотя Басра представлялась более легкой добычей. Позднее, в Афганской войне, именно военные чины требовали захватить Гильменд после потери Кабула, даром что Тони и тогдашний министр обороны Джон Рейд в один голос высказывались против. И все же такие решения должны приниматься политиками, а не военными; политики и ответственность за них несут.

Чего мы совсем не ожидали, так это выпада генерала Данната (2006) против экспансии британских войск в Ирак. Мы с Тони тогда вели сложные переговоры в Северной Ирландии, в колледже Сент-Эндрюс. А тут Даннат заявляет корреспонденту «Дейли мейл», что британское присутствие в Ираке только усугубило ситуацию, что надо поскорее вывести войска. Тогда-то мы и почувствовали свою полнейшую беспомощность. Дес Браун, преемник Джона Рейда на посту министра обороны, в это время летел в Шотландию. Глава генштаба был в Австралии — и вне зоны доступа. Заместитель главы генштаба читал лекцию — его нельзя было беспокоить. Сам же Даннат не отвечал на наши звонки. Сначала мы хотели его уволить, но быстро сообразили, что эта мера моментально превратит Данната в мученика. Его комментарии, конечно, не помогли нашим войскам в Басре. Лидеры группировки Муктады ас-Садра ликовали — по их мнению, Даннат публично признал эффективность их усилий. Они намеревались удвоить атаки на британские войска. А на нас посыпались выражения недовольства — от генсекретаря НАТО, от американцев, от австралийцев и от прочих участников военной операции в Ираке. Правда, отдельные отзывы в военном чате отличались благожелательностью; но в основном главы генштабов не скрывали негодования в адрес Данната. После переговоров мы организовали для Тони перекус с сандвичами в кабинете Джока Стиррупа в Министерстве обороны. Даннат настоял на встрече с Тони; через несколько минут я окончательно убедился — эта должность не для него. Тони дал понять всем присутствующим, что в обязанности политиков не входит формирование и поддержка на плаву первоклассной армии, если боевые генералы во всеуслышание ругают свою почетную миссию. Впрочем, политикам всегда легче печься о солдатских жизнях, чем генералам. Боюсь только, Тони по сравнению с Даннатом, свято убежденным в своей правоте, выглядел слабаком.

В свете нежданного выпада, предпринятого Даннатом, каждый политический лидер должен бы семь раз отмерить, прежде чем ввязаться в военные действия; конечно, это возможно лишь при наличии отсрочки таковых примерно на год. Наши вооруженные силы больше не способны к регулярным вторжениям на чужие территории, да и преимущества свои растеряли. Мы постепенно начинаем походить на Германию и другие страны континентальной Европы, которые, во избежание греха, не задействуют свои армии в боевых операциях. Усугубление этого сходства неизбежно; однако мы должны прийти к нему в полном сознании, а не ждать, пока нас ткнут в него носом. Очередной шаг к потере контроля над судьбами державы; шаг куда более широкий, нежели частичная передача суверенитета в руки НАТО или ЕС. Мы уже потеряли способность вести основные военные операции. Мы больше не можем формировать отборные дивизии вроде тех, что Британия в 1982 году отправляла на Фолклендские острова. Один генерал, участник вторжения в Сьерра-Леоне 2000 года, озвучил вашему покорному слуге мнение, будто нынешней Британии такая операция не по плечу.

Британские СМИ, похоже, полагают, будто для премьер-министра война — вроде увлекательной прогулки. Как же они далеки от истины. Решение послать британских солдат в бой — пожалуй, одно из самых тяжких для политиков высшего эшелона; оно в прямом смысле тошноту вызывает. Премьер нередко просыпается среди ночи, в холодном поту, и в сотый раз думает, а правильно ли он поступил. Самое скверное, что в таких случаях не с кем разделить ответственность. Нельзя положиться ни на министров, ни на советников; решение о вводе войск целиком зависит от премьера. Перед косовскими событиями Тони говорил с Маргарет Тэтчер по телефону, а несколько дней спустя попросил меня организовать ее визит на

Даунинг-стрит с целью обсудить необходимость вторжения. Госпожа Тэтчер в свое время была в аналогичной ситуации. Я провел ее к Тони, и, пока вел, она заметила: нервная у вас, Джонатан, работа. Тэтчер посоветовала Тони не впутывать комитет.

Больше всего премьер-министр страшится ночных звонков, касающихся военных операций. Помню, как меня вырвал из сна один такой звонок. Мне сообщили о крушении вертолета марки «Чинук» в первый день войны в Ираке. Жертвами стали восемь британских морских пехотинцев и четыре американских солдата. Телефонистка сказала, что на линии — военный офицер, и я сразу напрягся. Хорошего ждать явно не приходилось. Звонивший кратко, без эмоций изложил факты, чем поверг меня в шок. Проснулась Сара, увидела мое перекошенное лицо и закричала: «Господи, что еще стряслось?!» Я быстро передал новость премьеру.

Впрочем, иногда война необходима. После событий 11 сентября стало ясно, что требуются военные действия; нас одно останавливало — до сих пор мы не связывались ни с Афганистаном в целом, ни с талибами в частности. На следующий день после теракта я вышел из Уайтхолла и направился на Трафальгарскую площадь, к книжному магазину сети «Уотерстоун», где скупил всю литературу о движении «Талибан». На тот момент лучшей была книга Ахмеда Рашида «Талибан: история афганских военных диктаторов». Вернувшись на работу, я засел за это произведение и прочел от корки до корки. Тони с Алистером заняли очередь на чтение. Мне казалось, разумно будет послать талибам ультиматум; дать им возможность избежать интервенции при условии, что они развяжутся с АльКаидой. Если же не захотят развязаться — пусть пеняют на себя; у нас появится полное право их разгромить. От ультиматума всегда двойная выгода. Во-первых, он позволяет противной стороне подчиниться, практически не потеряв лица; так было с Саддамом в середине марта 2003 года; Саддам тогда пошел на особые условия Ганса Бликса, чем заслужил выведение войск из страны. Во-вторых, ультиматум обеспечивает casus belli[211]. Однако если противная сторона отказывается выполнить ваши условия, вы должны быть готовы к безотлагательным действиям. Главное в случае с предъявлением ультиматума — соответствие ваших намерений вашим угрозам. Угрожаете — умейте отвечать за свои слова; не худо бы еще и средствами для приведения угроз в исполнение располагать. Макиавелли по этому поводу замечает: «Угрожать кровопролитьем крайне опасно, в то время как само по себе кровопролитье опасности не сулит, ибо мертвые не мстят»[212].

В 2007 году мы пытались обеспечить возвращение британских морских пехотинцев, захваченных в плен Республиканской гвардией Ирана. Тони тогда хотел отказаться от переговоров и применить прямую угрозу Ирану. После того как иранцы показали пленных по телевидению, Тони заявил, что у нас сорок восемь часов на «дозревание». Я спросил, что он разумеет под «дозреванием»; какие действия в данном конкретном случае стоят за словами «а не то...»? Мы столкнулись с типичной для западного государства проблемой: никто не поверил, что мы действительно нападем на Иран, поэтому угроза в большей степени подорвала наш авторитет, нежели напугала иранцев. В конце концов морских пехотинцев удалось вызволить при помощи тонкой дипломатии. Нашим посредником был Али Лариджани, прежде ведший переговоры по ядерной программе. По мнению Лариджани, нам следовало заявить о своем миролюбии — тогда, его усилиями, на грядущей пресс-конференции Махмуд Ахмадинежад сделает то, что нам нужно. Мы, дескать, должны прослушать всю конференцию, до последней фразы, и только потом реагировать. А Маргарет Беккет, как нарочно, выступила с агрессивным заявлением; к счастью. Тони своей речью сгладил впечатление. Комедию, которую ломал Ахмадинежад, я смотрел очень внимательно — и все равно чуть не проворонил пресловутую последнюю фразу, как раз и выражавшую согласие отпустить пленных. Тони проводил совещание в саду. Я вышел к нему с доброй вестью. Наши морские пехотинцы вернулись домой — а вопрос, как вести себя с Ираном, актуален и по сей день.

Джордж Буш одобрил идею Тони насчет ультиматума талибам уже через четыре дня после того, как она была ему изложена; увы — идея не понравилась самим талибам. Сначала говорили, будто лидер талибов мулла Омар чуть ли не готов сдать Усаму бен Ладена; слухи не подтвердились. В ответ на наше распоряжение разработать план интервенции глава генштаба Майк Бойс заявил, что на таковую понадобится 250 000 человек личного состава. Этого мы не ожидали. Вместо ввода войск Бойс предложил задействовать авианосцы, подводные лодки с баллистическими ракетами и морскую пехоту — чем немало меня озадачил, учитывая, что Афганистан не имеет выхода к морю. Потом я вспомнил, что Майк Бойс — адмирал. Талибы были изгнаны из Кабула силами Северного альянса при участии американских особых подразделений и поддержке с воздуха. В ноябре мы наконец предприняли попытку забросить войска на авиабазу Баграм близ Кабула; мы до такой степени не афишировали своих намерений, что американские военные в большинстве своем понятия не имели о нашем приближении. Наземные силы полагали, что мы порисоваться вздумали и скоро уйдем. Северный альянс со своей стороны возражал против занятия американцами базы без разрешения и требовал скорейшего их ухода. Нам пришлось поторапливаться, чтобы обеспечить американцам нахождение на базе.

По мнению Тони, для успеха военных операций в Афганистане нам требовалась поддержка мультинационального альянса, и в поисках таковой почти сразу после 11 сентября мы предприняли поездки в ведущие страны. Первым на очереди был Берлин. Шрёдер заявил, что уж как-нибудь убережет своих соотечественников от участия в захвате Афганистана. Тогда мы отправились в Нью-Йорк. После посещения заупокойной службы по жертвам теракта мы угодили на Манхэттене в огромнейшую пробку; стало ясно, что к президенту в Вашингтон мы опоздаем на несколько часов. В самолете я взял на себя неприятную обязанность — сообщить Кристоферу Мейеру, британскому послу, что на обед в Белый дом ему идти уже не надо. Кристофер был не из тех, кто легко отменяет боевую готовность, — он не замедлил пригрозить отставкой.

Мы подумывали лететь в Вашингтон на вертолете с авиабазы Эндрюс, однако в итоге предпочли передвижение кортежем, что оказалось неправдоподобно быстро. Кстати, если надо наиболее наглядно продемонстрировать разницу в национальных особенностях, лучше всего делать это на примере эскорта мотоциклистов. Американские мотоциклисты сидят на своих «харлеях» как влитые, держатся солидно; а вкупе с обычными мотоциклистами, каковых на американских шоссе куда больше, чем в других странах, создают впечатление несокрушимой силы. Французы в сопровождение почетному гостю дают всего двух мотоциклистов — зато это ребята крайне независимые, мчат на бешеной скорости по встречной полосе, вместо руля используют внутренние мышцы бедер, а в руках держат небольшие деревянные жезлы. Время от времени они этими жезлами буквально «сворачивают» машины с вашего пути. Немцы выстраиваются четкой буквой «V» посреди автобана, перед машиной с гостем; едут в соответствии с дорожными знаками и сигналами светофора. Британские копы-мотоциклисты специализируются на работе в команде, применяют метод эстафеты. Один из них мчится впереди до очередного светофора, где останавливается и ждет, пока проедет машина высокого гостя. Разумеется, в своей стране стараешься втянуть голову в воротник, вжаться в сиденье, чтобы не быть узнанным. Ибо каждый человек, узнавший тебя в лицо, означает потерянный голос на выборах.

В Белом доме Буш только радовался отсрочке нашей встречи. Сообщил, что уже отрепетировал послеобеденную речь для Конгресса и готов ее выдать. Тони сказал Бушу, что из самолета звонил президенту Ирана Мохаммаду Хатами, пытался заручиться его поддержкой. Буш ответствовал вопросом: «Какой смысл разговаривать с террористами?» — при том, что звонок был произведен по распоряжению ЦРУ. После ужина Буш с Тони удалились на частную половину Белого дома, а затем поехали в Конгресс. Что интересно: Буш, даром что производил впечатление расслабившегося человека, с блеском толкнул блестящую речь. Члены обеих партий аплодировали стоя.

Сразу после партийной конференции, которая имела место тремя неделями позже, мы отправились в Москву, ибо и на нее возлагали изрядные надежды. Путин держался напряженно, повторял, что предупреждал Запад об угрозе со стороны исламских экстремистов. Посетовал на то, что его не пригласили на заседание лидеров ведущих стран, а также на недостаточно уважительное обращение с ним американцев. Поехали к Путину на дачу, сыграли партию в снукер, позвонили Бушу. Путин согласился поддержать операцию в Афганистане и в последнюю минуту предпринял попытку уломать Тони на визит в Таджикистан с ним вместе, раз мы все равно в Пакистан собрались. По словам Путина, Таджикистан — идеальная база для начала афганской операции; впрочем, мы знали о переговорах американцев с узбекским руководством о предоставлении базы, целью же Путина было показать, чья рука правит обоими «станами», и не допустить их альянса с американцами. Мы отклонили предложение.

В Исламабад мы летели на старом «VC-10»; кстати, то был его последний путь, потом машину списали. Так вот: «VC-10» не мог подняться на достаточную высоту, чтобы пролететь над горой Каракорум, и мы обозревали ее сбоку. По мере приближения к Пакистану команда проявляла все больше нервозности. Снижаться надо было по спирали, чтобы не подстрелил какой-нибудь «Стингер»; когда мы наконец сели, команда разразилась довольно неуместными аплодисментами (обычно аплодируют пассажиры). Аэропорт был окружен военными; солдаты охраняли все дороги в президентский дворец. В кабинете Мушаррафа от солдат было яблоку негде упасть; что характерно, солдаты щеголяли старинной формой, в частности тюрбанами с плюмажами. Тони и Мушарраф проследовали в кабинет для разговора с глазу на глаз; в это время телохранители распахнули дверь и стали внимательно следить за прислугой, накрывавшей на стол к чаю. Я спросил помощника Мушаррафа, что бы это значило; он назвал меру необходимой — дескать, во дворце полно желающих свести счеты с президентом. Мушарраф охарактеризовал муллу Омара как человека не от мира сего, который думает о загробной жизни, жизнь нынешнюю в грош не ставит. В общем, Мушарраф обещал нам поддержку.

По возвращении в Лондон мы застали коллег за обсуждением необходимости постройки бункера на Даунинг-стрит, 10. Я высказался против. В конце концов, ответственность ляжет на американцев, не на нас. Конечно, для премьера велико искушение стать кабинетным главнокомандующим, когда военная кампания только-только развязана, но зато на него и все неудачи валят. Политическим лидерам следует семь раз отмерить, прежде чем принять стратегический план, и ни в коем случае не брать на себя разработку тактических военных планов, как бы соблазнительно это ни было. Тактические военные планы должны разрабатываться боевыми генералами. Майк Бойс в результате планирования на полгода вперед сократил личный состав, требуемый для афганской кампании, до сорока тысяч человек.

Наконец в нашем «туре военной поддержки» дошла очередь до Сирии, Саудовской Аравии и Израиля. Президент Ассад, совсем недавно наследовавший своему отцу, проявил изрядное дружелюбие. Его жена воспитывалась в Британии, а тесть возглавлял ячейку консервативной партии в Эктоне. У него с Тони состоялся продолжительный и доверительный разговор, в то время как мы спорили с министром иностранных дел, человеком старой, советской закалки. Затем Ассад повел Тони и всех нас через базар, к мечети, некогда бывшей церковью Святого Павла. В машине, полагая, что его не слышит никто, кроме Тони, Ассад разоткровенничался о трудностях проведения реформ в Сирии. Однако часом позже в зал, где должна была состояться пресс-конференция, вместе с Тони входил уже другой человек. Ассада словно подменили. Я перехватил тревожный взгляд Тони, когда Ассад пустился критиковать Израиль и превозносить террористические группировки. Британской прессе это понравилось — еще бы, полный конфуз для премьер-министра. Впрочем, Ассад ничего не имел против войны в Афганистане; войну поддержала и Саудовская Аравия. Таким образом, мы преуспели в создании настоящего мирового альянса.

Возможно, циники сочтут «тур поддержки», предпринятый Тони, попыткой показать «товар лицом»; пусть так. Главное, что значение его огромно. Перед тем как ввязаться в военную кампанию вроде афганской, просто необходимо создать обширную международную коалицию, а зачем? Затем, чтобы не остаться один на один с непредвиденными обстоятельствами, которые, уж будьте покойны, обязательно нарисуются в самом скором времени. Лидеры других стран сами помощь не предложат — придется лично обращаться к ним с этой просьбой. От каждого лидера требуются действия на благо своей страны. Допустим, лидер проникся сочувствием к соседям, пострадавшим в трагедии 11 сентября, однако сочувствие — это еще не готовность нести политические и финансовые потери в чужой войне. Мы пытались убедить Джорджа Буша создать аналогичную коалицию, прежде чем развязывать войну в Ираке, и сами предпринимали те же усилия. Было ясно, что вторжение в Ирак повлечет последствия самые нежелательные, что США и Соединенное Королевство будут в два лица расхлебывать кашу. Увы, во второй раз американцы не уразумели всей важности наличия коалиции, да и мы не смогли заручиться поддержкой целого ряда сильных и влиятельных государств, ибо ситуация с Ираком оставляла многие вопросы без ответов. Мудрый правитель всегда подсуетится сформировать альянс из многочисленных участников прежде, чем развязывать военную кампанию — особенно когда таковая априори не подпадает под определение «блиц-криг».

Военные кампании в Афганистане и Ираке подняли новую проблему — как подать затяжную и непопулярную войну. Войны «мелкомасштабные», вроде вторжения в Сьерра-Леоне, а также войны быстрорезультативные, вроде Косовской, популярны, ибо не успевают надоесть народу; впрочем, не надо забывать, сколько журналистов критиковали ту же Косовскую войну. Однако Запад, похоже, потерял аппетит к войнам, изначально не обещающим быстрой (или полной) победы. Отчасти это связано с синдромом недержания внимания, настоящим бичом западного общества, порожденным двадцатичетырехчасовыми новостными каналами и культом «звезд». Народу теперь подавай немедленный результат. Регулярное созерцание возвращения на родину цинковых гробов очень огорчает электорат, а неспособность политического лидера внятно объяснить, почему стоило затевать ту или иную военную операцию и тем более жертвовать жизнями соотечественников, или хотя бы достаточно четко обрисовать контуры предполагаемой «победы» крайне затрудняет электорату визуализацию успешного завершения, а также смысл всей операции.

Не исключено, что лидеры Аль-Каиды и талибов правы — западное общество, будучи постдекадентским, потеряло вкус к войнам, а значит, надо только выждать — и мы сами сдадимся. Допустим; однако мудрый правитель ни за что не позволит врагам увериться в непогрешимости собственной интуиции, ибо такая уверенность для нас обернется катастрофой. По выражению Исайи Берлина, Макиавелли полагал, что «государства, потерявшие вкус к власти, обречены на упадок и скорее всего будут разрушены более энергичными и лучше вооруженными соседями».

Война в Персидском заливе в начале девяностых явилась первой масштабной кампанией США после Вьетнама; по убеждению Колина Пауэлла, самолюбие которого все еще кровоточило от опыта, полученного во Вьетнаме (где он воевал в младшем офицерском чине), американцам следовало сразу предпринять решительнейшие действия, чтобы раз и навсегда подавить сопротивление. Вьетнамский опыт также уберег Пауэлла от соблазна продолжать операцию в Багдаде, имевшую целью уничтожение Саддама. В результате американцы и их союзники бросили на произвол судьбы шиитов и так называемых «озерных» арабов, восставших против Саддама уже в разгаре войны; и над теми и над другими была учинена жестокая расправа. Разумеется, учиться на вьетнамском опыте необходимо, чтобы вновь не угодить в трясину затяжной и бессмысленной военной кампании; но нельзя и развязывать войну с единственной мыслью — о путях выхода из нее. Поэтому-то мы так и разволновались, когда министр обороны Дональд Рамсфельд после вторжения в Афганистан высказался: мы, дескать, не собираемся создавать «новую нацию». Наши опасения полностью подтвердились: Рамсфельда и неоконсерваторов на самом деле интересовала исключительно охота на Усаму бен Ладена. Мы-то думали, наша общая задача — хотя бы во второй раз уберечь Афганистан от статуса несостоявшегося государства, наладить жизнь афганского народа и застраховаться от атак, планируемых на афганской земле.

Если, после Ирака и Афганистана, Штатам светит очередной длительный период изоляционизма, то Британия и подобные ей государства первыми понесут от этого потери. Больше ни одно государство не может соперничать с США ни мощью, ни техническими преимуществами. Китай и Индия, со своим растущим потенциалом, конечно, в своих регионах до некоторой степени заполняют вакуум, оставленный Штатами; но Европе-то придется иметь дело с ближайшими соседями, в том числе с Восточной Европой, странами бывшего СССР и Северной Африки. И такое соседство требует от нас укрепления обороны и развития боеспособности ЕС до уровня, никогда прежде не виданного.

Если перевернуть сентенцию Карла фон Клаузевица с ног на голову, дипломатия предстанет не чем иным, как продолжением войны бескровными методами[213]; и действительно, мы, будучи у власти, львиную долю времени потратили не на ведение войн, а на попытки их предотвратить. В конфликтах в Индии и Пакистане, в Африке и особенно на Ближнем Востоке мы применяли (не всегда успешно) метод бесконечных переговоров, оправдавший себя в Северной Ирландии.

Нельзя сказать, что израильтяне всегда принимали предлагаемую нами помощь. Во время первых визитов в Иерусалим оба, Робин Кук и Джек Стро, подвергались процедуре, традиционно применяемой израильским главой администрации к британским министрам иностранных дел. Глава администрации во время прогулки высокого гостя по городу устраивает этакую «подставу», иными словами, вгоняет министра в краску, с тем чтоб в другой раз министр всячески избегал ситуаций, могущих вызвать чувство стыда. С главами правительства израильтяне, конечно, деликатнее обходятся; впрочем, Ариэль Шарон не упускал случая продемонстрировать Тони собственное покровительственное снисхождение. Когда бы Тони ни прилетел в Иерусалим, Шарон встречал его фразой: «Как мило с вашей стороны посетить нас и потратить время на наши проблемы, при том что у вас дома и своих проблем хватает». Тони продолжал упорные попытки заставить «старый бульдозер» действовать в наших интересах; мы до сих пор не поймем, влияли хоть как-то на Израиль или не влияли. Во всяком случае, сейчас, похоже, имеет место ситуация, когда израильские лидеры не могут приехать в Лондон без опасения быть привлеченными к суду. Однажды Джек Стро поделился следующим соображением: а не записать ли Шарона сотрудником Израильского посольства, а то, не дай Бог, арестуют его прямо во время визита.

На лидеров стран Ближневосточного региона мы влияли главным образом через американцев, а не напрямую, как в случае с израильтянами или палестинцами. Не добившись толку с Клинтоном и видя, что Кэмп-Дэвидские соглашения не работают, Тони предпринял несколько попыток убедить Буша в том, что участие в мирном урегулировании на Ближнем Востоке — его, Буша, почти миссия. Ох и трудно же это было. По мнению Буша, Клинтон на Ближнем Востоке потерял и время, и политический капитал, и повторять Клинтонову ошибку Буш не собирался. Вдобавок не верил ни в чистоту помыслов Арафата, ни в его намерение довести начатое до конца и потому решил выждать, пока Арафата уберут со сцены, и только потом браться за дело всерьез. Пожалуй, Арафата Буш действительно раскусил, ведь Арафат известен как вечный переговорщик. С другой стороны, это был харизматичный правитель; он мог предать и свой народ, и арабов в целом, если бы захотел. К слову, так же отзывались об Иане Пейсли в связи с его действиями в Северной Ирландии. У Арафата сия способность была обусловлена биографией, но отчасти, как в случае с Пейсли, и тем обстоятельством, что согласия на сделку от него не ожидали. После смерти Арафата ситуация усугубилась. Раскол на палестинской половине означал, что лидеры ФАТХа консенсуса не достигнут — из страха быть обойденными организацией ХАМАС. Палестинское правительство ослабело до потери остатков уверенности в том, что сумеет заключить мирный договор — ведь он неизбежно повлек бы какой-никакой компромисс. В 2006 году организация ХАMAC выиграла выборы в Палестине; мы попытались убедить американцев в необходимости более мягкого подхода, который позволил бы нам действовать не только посредством кнута, но и посредством пряника и работать с коалиционным правительством ФАТХа и ХАМАСа. К сожалению, американцы не вняли.

Буш, даром что никогда не мог уразуметь, почему Тони так носится с урегулированием конфликта на Ближнем Востоке, обещал помочь нам, потому что мы поддержали его в ситуации с Ираком. Мы всячески умасливали Буша, чтобы открыл нам свой план до, а не после введения войск, и добились-таки обнародования соглашения между двумя странами. 26 марта 2003 года Буш сообщил Тони, что намерен устроить Ближнему Востоку хорошую встряску, потратить свой политический капитал, оставшийся после вторжения в Ирак, на урегулирование конфликта. А план — слабоват, можно бы и на большее замахнуться. Новая Мадридская конференция[214] в самый раз была бы. Короче, Буш пообещал приостановить появление новых израильских поселений на западном берегу Иордана. Сразу после вторжения приехав на саммит, который мы назначили в североирландском городке Хиллсборо (единственном месте на Британских островах, где можно было не бояться многочисленной антивоенной демонстрации), Буш заявил о своем намерении присвоить ближневосточному конфликту первую степень важности. На пресс-конференции после заседания он обещал посвятить этой проблеме столько же времени и сил, сколько Тони посвятил достижению мира в Северной Ирландии. А в частном порядке выразил желание назначить на Ближнем Востоке специального представителя и провести в Лондоне конференцию, аналогичную Мадридской. Впрочем, специального представителя Буш так и не назначил, даром что мы без устали напоминали ему об этом обещании.

В США мои друзья-демократы называли меня наивным человеком — еще бы, поверил, будто Буш станет добиваться мира на Ближнем Востоке — ему это надо? Сам же я считал, что такое намерение у Буша было, только он его не смог осуществить.

По мере того как премьерский срок Тони подходил к концу, все настойчивее звучали наши прогнозы о важной роли, уготованной ему на Ближнем Востоке. Бушу идея нравилась; он даже задал риторический вопрос: сможет ли Тони вести прямой диалог с организацией ХАМАС — дескать, нам, американцам, это не удалось. Я заикнулся о том, что на Санкт-Петербургском саммите Большой восьмерки (2006) Тони мог бы выполнять обязанности Джоша Болтена, главы администрации Буша. После саммита телеканалы вовсю крутили сюжетец с пресловутым «Эй, Блэр!»; на самом деле обращение было частью разговора, в ходе которого Тони убеждал Буша в необходимости посетить регион по поводу войны в Ливане, начавшейся, когда мы были на саммите, и постараться установить мир. К сожалению, ничего из этого не вышло.

А с нейтральной полосой в Ливане Тони просто влип. На саммите Большой восьмерки он вслух прочел текст, предположительно могущий заслужить одобрение французов, русских и американцев. После этого Тони уже не хотел публично призывать к прекращению огня, и не потому, что его устраивало кровопролитие, а потому, что для него реальное завершение войны было актуальнее озвучивания популярных идей. Наше влияние на израильтян, даже если бы имело место, еще не означало завершения ливано-израильского конфликта. В итоге Тони подвергся жесткой критике в Британии и в одночасье потерял поддержку своей партии. Американцы же, не дав ему разрешения посетить регион, не дали заодно и возможности сыграть роль в скорейшем урегулировании конфликта.

Мудрый премьер всегда предпочитает практические миротворческие действия роли декларанта внешней политики; сложность в том, чтобы соблюсти баланс между необходимостью показать соотечественникам и всему миру наличие у себя нравственных принципов — и опасностью угодить в немилость к одной из сторон конфликта, каковая немилость проистекает из твоего публичного выступления.

Ближе к концу 2006 года Конди Райс вспомнила о возможной роли Тони на Ближнем Востоке. Позвонила мне, осведомилась, интересно ли это будет Тони по уходе из Номера 10, и если интересно, то как к этой идее отнесется новый премьер, Гордон Браун. Джон Олдердайс, спикер Ассамблеи Северной Ирландии, задал пророческий вопрос: способен ли Тони стать Джорджем Митчеллом Ближневосточного миротворческого процесса. Олдердайс, конечно, имел в виду роль Митчелла в мирных переговорах в Северной Ирландии (Митчелл председательствовал в международной комиссии) и, видимо, позабыл, что Митчелл при администрации Обамы уже взял на себя роль посланника на Ближнем Востоке. Потребовалось несколько месяцев переговоров, чтобы связать «ближневосточный квартет» обещанием сделать Тони посланником; это удалось за считанные дни до его ухода с премьерского поста.

Человеку неискушенному может показаться, будто разрешить конфликт вроде палестино-израильского — как делать нечего. Гордон, например, убеждал Тони, что вся проблема — в экономике; дескать, наладилось бы у палестинцев с экономикой, так и с политикой сразу бы нормализовалось. Гордон даже отправил Эда Боллса в Ближневосточный регион, чтоб «налаживал». Спору нет, Палестина нуждается в экономической поддержке, но проблемы такая поддержка не решит. Политические и оборонные аспекты никто не отменял, охотники же до безболезненных урегулирований просто закрывают глаза на действительно сложные вопросы.

В мире хватает правителей, в компании с которыми британскому премьеру абсолютно незачем светиться; к таковым относится, например, Роберт Мугабе. Прибыв на похороны Римского папы Иоанна Павла II (апрель 2005-го), Тони с ужасом обнаружил, что им с Шери отведены места в первом ряду, бок о бок с Мугабе. Дело в том, что по ватиканскому протоколу гостей рассаживают в алфавитном порядке по названиям стран, а Зимбабве (буква «Z») идет сразу за Соединенным Королевством (буква «U»). К счастью, Мугабе еще не явился, и Тони успел слинять в задний ряд, где и сидел, несмотря на все попытки распорядителей водворить его на «протокольное» место. В том же 2005 году мы прибыли в нью-йоркскую штаб-квартиру ООН, где нас поджидало очередное столкновение с Мугабе. Очередное — ибо только что Джек Стро был пойман объективами за пожатием мугабской руки — тут же, в приемной штаб-квартиры. Едва наша колонна с эскортом остановилась, как Тони увидел у двери бахрейнского премьера и устремился к нему здороваться. А за спиной премьера маячил Мугабе, и сотрудник посольства, приехавший с нами, его засек. Мы с Найджелом Шейнуолдом бросились заслонять Мугабе собой. Тони поговорил с бахрейнским премьером, развернулся, чтобы идти в здание, но мы с Найджелом увлекли его в противоположном направлении, в оба уха шепча: «Только не оглядывайтесь». Так Мугабе упустил вторую компрометирующую фотосессию.

Неразумно в течение долгого времени избегать контактов со странами-изгоями вроде Ливии. Будучи в правительстве, мы немало усилий потратили на возвращение паршивой овцы Каддафи в международный загон, причем действовали посредством переговоров, а не силовых мер. Сначала мы пытались влиять через принца Саудовской Аравии Бандара, который в 1998 году запустил неспешный процесс; в результате Ливия согласилась выплатить компенсацию семьям жертв теракта под Локерби и выдала подозреваемого в его организации, а также взялась расследовать убийство Ивоны Флетчер[215]. Наша заинтересованность в успехе подогревалась разведданными о планах Каддафи обзавестись оружием массового поражения. В последний раз переговоры имели место, когда разведка бросила Лоуренса Аравийского; теперь Каддафи согласился общаться сразу после вторжения в Ирак. Внезапный унизительный захват Саддама способствовал усвоению посыла фразы «или мы договариваемся, или...». Первое сообщение о захвате Саддама я услышал в воскресенье утром от британского полковника Центрального командования, по его словам уполномоченного передать информацию. Я позвонил Тони после его возвращения из церкви в Чекере, сообщил новость, а затем набросал коротенькое официальное заявление, с которым Тони должен был выступить, когда информация о захвате Саддама будет обнародована. Черновик отправил Дэвиду Хиллу. К моему ужасу, Хилл не замедлил выдать его прессе. Таким образом, мы заявили о захвате Саддама прежде, чем о нем узнал Вашингтон. Буш проявил понимание, не сделал проблемы из того факта, что британский премьер первым выступил по телевидению — задал, так сказать, тон.

Первый контакт Тони с Каддафи состоялся по телефону; Каддафи тогда сказал, что очень рад беседовать с «вождем угнетенных» — видимо, в его представлении это был самый удачный эпитет для премьер-министра от лейбористской партии. В Триполи мы прилетели в марте 2004 года, приземлились на старой американской авиабазе, загроможденной поломанными «МиГами»; впрочем, если бы не «МиГи», авиабаза выглядела бы точно так же, как, пожалуй, выглядела в 1969 году, когда ее покинули американцы. Ливийцы потащили нас в резиденцию, где во время американской бомбежки погибла приемная дочь Каддафи — даром что мы не скрывали своего нежелания туда идти. Следующим номером программы была пустыня, где обнаружилось энное количество весьма затрапезных шатров, а также грузовики на дороге местного значения. Кроме того, среди уставших от ожидания журналистов бродило двадцать белых верблюдов. Тони спросил у Каддафи, что здесь делают верблюды; Каддафи отвечал: «Понятия не имею, вообще-то их тут не бывает». Оказалось, журналисты хотели местного колорита, вот ливийцы и натащили в шатры этнических занавесей и килимов, ну и верблюдов пригнали откуда-то. Каддафи провел нас в шатер и велел личному секретарю принести схему, объясняющую суть Джамахирии, этой системы правления, принятой после революции. Схема была распялена перед нами на подставке. Она представляла собой круг с многочисленными трудными для восприятия деталями.

Визит в Ливию поставил точку в антитеррористическом турне. Начали мы с Северной Ирландии, где имели дело с заключительной стадией урегулирования, затем отправились в Мадрид на заупокойную службу по жертвам теракта Аль-Каиды на железной дороге, а закончили в Ливии, откуда в Северную Ирландию прибыло немало оружия; круг замкнулся.

Для современного премьера терроризм — вечная проблема. Взрывы в лондонском общественном транспорте 7 июля 2005 года совпали с нашим пребыванием на саммите Большой восьмерки в шотландском Глениглсе, испоганили триумф от победы на Олимпиаде. У Тони была встреча с президентом Китая Ху Цзиньтао. Я сидел рядом с его главным помощником, который переворачивал страницы президентской речи по мере того, как Ху ее выдавал. Вот уж поистине удивительная способность следить за выступлением босса, думал я; не иначе, помощник выучил речь слово в слово. И тут мне передали, что в лондонской подземке происходит что-то непредвиденное; через несколько минут поступило новое сообщение — о несчастном случае. Я вышел из переговорной, позвонил в Лондон. Стало ясно, что события более чем серьезные. Я вернулся, вызвал Тони; вместе мы направились наверх, в кабинеты, отведенные делегации Соединенного Королевства. Лондонская полиция отвечала невразумительно, зато позвонил Тим О’Тул, американец, глава Лондонского метрополитена. Он точно знал, что произошло; именно Тим выполнял роль соломинки, за которую мы держались, в то время как по темени били все новые ужасные подробности. Пространство заполнил густой туман войны. Прежде всего было неясно, кончились ли уже теракты; говорили, что будут новые взрывы, поэтому надо отменить все поезда подземки и автобусы. Я позвонил домой убедиться, что родные в порядке. Решено было, что Тони немедленно полетит в Лондон, но саммит продолжится под председательством Майкла Джея, главы дипслужбы. Остальные лидеры устроили объединенную пресс-конференцию и выразили солидарность с Британией. Французский посол попросился лететь с Тони, поскольку среди пострадавших предположительно были граждане Франции. Мы, конечно, позволили. Вылетели из Абердина в Нортхолт на самолете Королевских ВВС. На нашу просьбу дать чего-нибудь поесть были принесены черствые двухсуточные бутерброды. Несомненно, французский посол счел их намеренным проявлением пренебрежения, тем более что несколькими днями ранее Ширак нелестно отзывался о британской еде.

Итак, мы въехали в Лондон. Общественный транспорт не работал, толпы людей пешком добирались домой. Стояла зловещая тишина; пахло войной. Мы сразу направились в Правительственный центр кризисного реагирования, где нас ждали полиция, спецслужбы и министры. Наконец все открылось. Впрочем, Элиза Маннингем-Буллер, глава Службы безопасности, не пожелала говорить при таком скоплении народа. Пришлось везти ее в Номер 10, чтобы узнать все подробности. Больше всего нас потрясло, что преступники родились в Британии, а главное, были вполне обеспеченными людьми. Мы боялись и новых атак, и ответных действий британцев против мусульман-иммигрантов. К счастью, в наших соотечественниках перевесил здравый смысл, актов мести не последовало. Сначала говорили о пятом террористе; предположение не подтвердилось. Позвонил Майкл Говард, заверил, что не придаст делу политическую окраску, — и сразу же отправился на ТВ и потребовал расследования.

После Элиза объяснила всю глубину проблемы. Мы и понятия не имели, что террористическая сеть раскинулась столь широко и что нити тянутся в Пакистан. Элиза просила денег и людей для Службы безопасности; мы незамедлительно выделили и то и другое. С тех пор Служба безопасности раскрыла целый ряд заговоров, однако остается непроясненным вопрос, сколько из них грозили настоящей опасностью. Может, мы и перестраховались, может, зря бросили столько средств на борьбу с терроризмом — лучше бы связи укрепляли; только когда Служба безопасности в подобных обстоятельствах требует ресурсов, надо их дать. Выбора просто нет. Не обеспечишь Службу безопасности — будешь нести ответственность за все теракты.

Недели через две Тони угощал обедом австралийского премьера Джона Говарда. Они находились на втором этаже на Даунинг-стрит, в небольшой столовой. Мне по телефону сообщили о теракте в метро. Я переговорил с Энди Хэйменом, главой антитеррористического комитета; впрочем, Энди было известно очень мало, поэтому я позвонил Тиму О’Тулу, чья помощь оказалась столь же неоценимой, как и в случае с 7 июля. Тим снова предоставил поминутный отчет о событиях. Снова туман войны был непрогляден, снова оставалось тайной количество террористов, в том числе скрывшихся с места преступления. Я прервал обед с Говардом, и мы с Тони поехали в Правительственный центр кризисного реагирования.

Труднее всего премьеру принять решение при угрозе атаки. В 2003 году был раскрыт план расстрела самолета в Хитроу. Мы получили совет привлечь армию — распределить солдат по периметру аэропорта. Ставка была на то, что террористов смутит реальное присутствие военных и они не рискнут атаковать. Мы, конечно, знали — критика за использование армии неизбежна; мы знали также, что, если ничего не предпримем, а теракт состоится и погибнут люди, общественность нас просто в порошок сотрет. Одного только мы не знали (пока по телевизору не увидели) — что военные приедут в бронированных автомобилях. На наш вопрос, к чему такие меры, мы получили исчерпывающий ответ: не ваше дело, мы всегда так работаем. Короче, опасения подтвердились полностью — пресса осудила наше намерение запугать народ, да еще в контексте Афганской войны, а тори метнули свою порцию камней, даром что мы не скрывали от них секретную информацию.

Но самое скверное — это когда поступает угроза от террористов, а премьер решает ничего не предпринимать. В том же году мы получили информацию о готовящемся взрыве в лондонской подземке. Тони собрал сотрудников Центра кризисного реагирования, председательствовал лично. Просил совета. Полиция дать таковой отказалась — дескать, решение, закрывать или не закрывать метро, целиком и полностью на совести премьера. Тони решил не закрывать. В противном случае возникли бы серьезные проблемы с транспортом; вдобавок, если информация о теракте была правдивой, злоумышленники взорвали бы что-нибудь еще. Как ни крути, а мы, закрыв на день метро, позволили бы террористам добиться своей цели — вызвать панику. Тони распорядился усилить полицейское патрулирование станций метро, объявить боевую готовность. Смелое решение; решение, подразумевающее единоличную ответственность. Секретарь Кабинета предупреждал: берегитесь, в случае чего поддержки ждать будет неоткуда. Тони и без предупреждений понимал: если теракт состоится, он, Тони, очень дорого за свое решение заплатит. На выходе из Номера 10 Тони сказал мне, что его дочь завтра возвращается из Парижа, прибывает на вокзал Ватерлоо; я сообщил, что мой сын примерно в это же время уезжает с вокзала Виктория.

На следующий день вышел документ, имеющий историческое значение, — Ирландская республиканская армия отказывалась от дальнейшей вооруженной борьбы. Я записал в дневнике: «Итак, мы перевернули одну страницу летописи терроризма — чтобы читать другую». Бороться с терроризмом всегда трудно, каковы бы ни были цели злоумышленников. Один из методов — переговоры того же формата, что мы вели с ирландскими республиканцами. Новые террористические группировки, по сути, мало от них отличаются. Мудрый премьер должен быть готов к переговорам с талибами и Аль-Каидой, ибо единственная эффективная стратегия против бунтовщиков — та, что сочетает строгие меры безопасности (террористам надо показать невозможность их победы) и диалог, в ходе которого террористы поймут, что существуют политические, бескровные способы удовлетворить их недовольство.

Лидеру следует научиться правильно использовать такой ресурс, как разведка. От разведки бывает много пользы — если, конечно, пропускать информацию через сито собственной логики. Например, у нас в Номере 10 работали два советника; один был ярым сторонником введения евро в Британии, другой — столь же ярым противником этой меры. Я частенько тешился чисто гипотетической ситуацией — будто некое правительство завербовало советника номер 1 — и пребывает в уверенности, что Британия со дня на день перейдет на евро; или же завербован советник номер 2, и вербовщики полагают, что Британия никогда не введет у себя евро. Отсюда вывод: разведданные надо использовать для проверки собственных предположений, а не для создания картины мира, кардинально отличающейся от реальной. Стоит ли говорить, насколько важна осторожность в обращении с «сырой» информацией! До сих пор ни одна страна не изобрела соответствующей инструкции по применению. Мы всегда чрезвычайно гордились своим Объединенным комитетом спецслужб, имеющим доступ ко всем разведданным и выдающим на-гора гомогенизированный продукт, сформированный с учетом всех «с одной стороны» и всех «с другой стороны». Вот у американцев нет такой межминистерской системы доступа к информации, поэтому агентства вразнобой озвучивают свои соображения. Впрочем, и с Объединенным комитетом спецслужб не все так радужно. Он, видите ли, сводит данные к общему знаменателю, делает двойные ставки и никогда не указывает, в каком направлении действовать. Такой подход плохо влияет на качество «продукта»; в результате для политиков предпочтительнее «сырая» информация.

Между Номером 10 и МИДом всегда существовала институциональная напряженность, имеющая тенденцию усугубляться при сильном премьере, который много внимания уделяет внешней политике. Моя деятельность в МИДе совпала со службой моего брата у Маргарет Тэтчер; брат был советником по внешней политике. По утрам я присутствовал на совещании непременных секретарей. Каждый день определенное время бывало посвящено разбору очередного оскорбления со стороны Номера 10 в адрес МИДа; все присутствующие тогда оборачивались в мою сторону и буравили меня взглядами. Помню, Дуглас Херд, тогдашний министр иностранных дел, проводя со мной собеседование на должность помощника личного секретаря, вслух размышлял о «проблеме Пауэлла — Пауэлла» и в итоге принял мудрое решение — взять на это место кого-нибудь другого.

Аналогичные ситуации возникали с Робином Куком и Джеком Стро. Обоих возмущало, что Тони играет первую скрипку во внешней политике, а им не дает развернуться; обоим претило согласовывать решения с Номером 10. В наше время дипломатией занимаются кабинеты глав правительств; советник по внешней политике, премьер-министр и советник по национальной безопасности в Вашингтоне ведут бесконечный разговор. Аналогичная сеть советников действует и в континентальной Европе. Германский канцлер и французский президент также располагают советниками по внешней политике и по делам Европы; понятно, что им нужны братья по разуму в Британии. Вот зачем Номеру 10 старший советник по внешней политике, пользующийся доверием премьер-министра и способный строить отношения со всеми своими коллегами, занимающими аналогичные должности. Гордон Браун снял с Номера 10 функции автора внешней политики; мы потом пожинали горькие плоды этого эксперимента. В 2007 году мы подумывали учредить в Номере 10 должность советника по национальной безопасности, но пришли к выводу, что обязанности такового практически будут дублировать обязанности Дэвида Мэннинга и его преемника на посту посла Великобритании в США Найджела Шейнуолда; вот пускай следующее правительство и заморачивается. Должность мы так и не учредили.

Переговоры насчет назначений на должности международного масштаба — дело крайне деликатное. Очень трудно отказать иностранному политическому лидеру, когда он лично звонит и просит поддержать своего кандидата; с другой стороны, опасно связывать себя обещанием. Впрочем, ни обещание, ни отказ без последствий не пройдут. Гордон любил вмешиваться в игру, и каждое его вмешательство неизменно оборачивалось катастрофой. В марте 2002 года он потребовал от Тони позвонить Шрёдеру и сказать, что предложенный им на пост председателя МВФ Хорст Кёлер никуда не годится. Тони послушался, однако Шрёдер по телефону в сильных выражениях стал давить на него, сулить золотые горы и объяснять, что уже объявил о назначении, и теперь, если Тони не поддержит Кёлера, он, Шрёдер, потеряет лицо. Тони согласился, Гордон же, когда пронюхал об этом, предпринял попытку запретить пресс-бюро Номера 10 объявлять о нашей поддержке. В случае с Полом Вулфовицем, которого Буш в 2005 году хотел сделать главой Всемирного банка, Гордон применил тот же прием — потребовал от Тони наложить вето на кандидатуру Вулфовица. Мы не видели причин сопротивляться назначению; в конце концов, должность американская, Буш имеет право отдать ее, кому пожелает. Отклонив Вулфовица, мы бы только одно получили взамен — пожизненного заклятого врага. Был и такой американский кандидат, за которого мы бы руками и ногами голосовали, — Билл Клинтон. Буш немало удивил нас, в 2005 году предложив назначить Клинтона генеральным секретарем ООН. Генсек из Клинтона получился бы сильный (именно это качество от генсека и требуется), но, увы, по условиям конвенции ООН эту должность не может занимать гражданин одной из пяти стран — постоянных членов Совета Безопасности.

Основная проблема с ООН в ее нынешнем виде — тот факт, что членство в Совете Безопасности больше не отражает реального веса страны в мире. Конечно, никто из членов не уйдет ни за какие коврижки; столь же безнадежное дело — определять новых членов. Нигерия не пожелает видеть ЮАР представителем Африканского континента; Мексика не потерпит, если мы примем Бразилию, а ее обойдем. Что уж говорить о Китае в связи с возможностью вступления Индии! Таким образом, ООН мало того что теряет влияние, так еще и становится попросту неуместной. Уразумев собственную неспособность качественно изменить членов Совета Безопасности, мы попытались из Большой семерки сделать новый, репрезентативный, глобальный орган. Для начала оставили в ней только глав правительств и избавились от текучки министров иностранных дел и министров финансов. Кроме того, в 1998 году мы формально включили Россию, и Большая семерка стала Большой восьмеркой. Саммит состоялся в Уэстон-парке, впечатляющей усадьбе близ Бирмингема, месте уютном и уединенном. Особенно мне запомнилось почти паническое беспокойство сотрудников секретной службы США, когда они внезапно «потеряли» президента Клинтона. Клинтон всего-навсего гулял по парку в обществе Жана Кретьена, воздухом дышал. Я показал, в каком направлении удалился Клинтон, и доблестные ребята тотчас устремились за ним. В следующий раз, когда нам выпало председательствовать на саммите Большой восьмерки, мы наряду с главами ведущих стран мира пригласили глав Китая, Индии, ЮАР и Бразилии. Мексика разобиделась, подняла шум — пришлось и мексиканского лидера включить в список участников. По сути, участие в этом саммите равнозначно членству в Большой двадцатке, главном координаторе экономической политики, который готов забрать полномочия в сфере политических стратегий и внешней политики у Большой восьмерки и заодно — у Совета Безопасности ООН. Собственно, только членство в Большой двадцатке дает возможность принимать глобальные решения с далеко идущими последствиями.

Поскольку Россия потеряла статус сверхдержавы, включение ее в Большую восьмерку можно было бы счесть ошибкой, особенно если принять во внимание российскую экономику. Однако нам необходимо контролировать русских — значит, надо всячески выказывать им уважение. Русские очень обижаются, когда их не сажают за стол вместе с ведущими лидерами, поэтому мы из кожи вон лезли, чтобы им угодить. Тони рискнул поддержать Владимира Путина еще прежде, чем тот стал президентом. В декабре 1999 года мы решили, что Путин производит впечатление реформатора, и Тони отправился в Санкт-Петербург. Президентская выборная кампания была в разгаре. Тони, в отличие от других лидеров западных стран, сквозь пальцы смотрел на путинские действия в Чечне; защищал Путина перед западными журналистами на совместной пресс-конференции. Встреча с Путиным имела место в Петергофе, только что отреставрированном; на выезде из Санкт-Петербурга Путин указал Тони на обшарпанный многоквартирный дом, где прошло его детство. Во дворце нас обязали надеть специальные музейные шлепанцы, чтобы не попортить паркет. Родерика Лайна, нашего посла, угораздило в самом начале сессии взгромоздиться на бесценный стул XVІІ века. Стул сломался. Путин потребовал компенсации, причем за шутливым тоном скрывалось самое серьезное недовольство.

Путин немало впечатлил нас тем, что ни разу за все время встречи не заглянул в записи; у него их вообще не было. А ведь даже лидеры вроде Альберта Гора не полагались на собственную память и пользовались записями; по крайней мере при переходе от одной темы к другой. В тот вечер Путин повез нас в Кировский театр оперы и балета[216] на оперу о победе русских над Наполеоном в 1812 году[217]. Нам понравилось это ощущение — разделять триумф с русскими, сидя в царской ложе; особенно приятно было видеть попранный французский флаг. Так Путин стал другом Британии; правда, ненадолго. В разгар скандала со спорными бюллетенями[218] на американских президентских выборах Путин даже звонил нам — спрашивал, следует ли уже поздравлять Буша с победой. Мы посоветовали подождать.

Построение дружеских отношений усложнилось после того, как русские убили на нашей территории диссидента; особенно нам не понравилось, что они при этом поставили под удар жизни многих других людей. Когда обнаружилось, что несколько самолетов «Бритиш Эйрвейз», совершавших рейсы Лондон—Москва, заражены радиацией, команда одного из них оставила самолет в московском аэропорту. Два радиоактивных следа крест-накрест пересекали Лондон — один тянулся за незадачливой жертвой Александром Литвиненко, другой — за убийцей, вернувшимся в Москву. Мы рассматривали способы отмщения, — например, могли усложнить процесс получения британской визы; однако Тони отверг все наши планы, заявив, что достаточно «заморозить» отношения с Россией. Кстати, тогда нас не поддержали ни американцы, ни европейцы.

Вообще если надо построить долгосрочные теплые отношения с лидером другой страны, хорошо бы начать строительство, когда этот лидер особенно уязвим; именно так у Тони вышло с Биллом Клинтоном, замученным скандалом с Моникой Левински. Скандал набирал обороты; Тони велел мне передать Клинтону ободряющее письмо через его помощника Сидни Блюменталя. Блюменталь сообщил, что сотрудники Белого дома паникуют, но Клинтон очень благодарен за поддержку. 27 января 1998 года Тони позвонил Клинтону и услышал, что Клинтон не хочет обсуждать по телефону что бы то ни было. Еще бы — разве может президент рассчитывать на конфиденциальность разговора, когда вокруг толкутся десятки помощников? Зато Клинтон выразил надежду на откровенный разговор, если Тони приедет к нему в гости. Неделю спустя мы прилетели в Вашингтон. Это был первый официальный визит Тони как премьер-министра на арендованном «Конкорде». Мы приземлились на военной авиабазе «Эндрюс»; бушевала гроза, и запланированный салют из девятнадцати орудий пришлось отменить. Тони остановился в Блэр-хаус[219], официальной гостевой резиденции рядом с Белым домом; Клинтон в приветственной речи пошутил: дескать, отныне и вовеки под «Блэром» будут разуметь британского премьера. Клинтон и Тони отправились с визитом в школу Блэра[220], неподалеку от Вашингтона. Тони подготовил серьезную речь о пользе образования, но оставил попытки ее прочесть, едва вошел в спортзал, битком набитый учениками в футболках с его именем, притом настроенными весьма буйно. Всякий раз, когда с уст Клинтона срывалось слово «Блэр», зал разражался одобрительными выкриками. Встреча очень взбодрила Клинтона, который в последнее время только и думал, что о скандале с Левински.

Впрочем, главным событием явилась пресс-конференция, имевшая место на второй день пребывания Тони в гостях у Клинтона. Клинтон зашел за Тони; перед пресс-конференцией он ужасно нервничал. Его помощник Рэм Эмануэль шептал ему на ухо о новых подробностях в деле Левински. Тони принял осознанное решение — поддерживать Клинтона во всем и действительно на пресс-конференции стоял за него горой, даром что в Великобритании этого не одобряли. Зато благодарность Клинтона не знала границ. Так был заложен фундамент на удивление теплых отношений, растянувшихся на весь срок у власти и не прекратившихся и потом. Мудрый премьер-министр в подобных обстоятельствах всегда остается на стороне своего коллеги — иностранного лидера.

В 2001 году Тони сумел переключиться с Клинтона на Буша, а было это очень непросто. Тони делал ставку на дружеские отношения с американским президентом, не важно, близкий это по духу человек или не близкий. Во время прощального визита в Великобританию Клинтон остановился в Чекере; как раз в это время Альберт Гор наконец признал свое поражение. Тони помог Клинтону с соответствующей речью, а Клинтон рассказал Тони, что собой представляет Буш и как с ним себя вести. Тони и Клинтон вместе посетили прощальный прием в Уорикском университете. Джон Прескотт тоже пришел, поразился шумихе, вызванной визитом президента. У Прескотта было письмо, которое он хотел передать Клинтону, да боялся, как бы его спецслужбы не подстрелили. Посредником в передаче письма он выбрал меня. Правда, мне удалось подвести Прескотта к Клинтону для рукопожатия. После слезного прощания с американской делегацией, под позывные с президентского вертолета, Тони прошел в кабинет номинального главы университета — звонить Бушу, поздравлять с победой. Сказал, что он — хороший друг Билла Клинтона и останется таковым, хотя Клинтон покидает президентский пост. Буш выразил понимание ситуации, сообщил, что в противном случае Тони сильно упал бы в его, Буша, глазах. К счастью, Тони и Буш оба были в дружеских отношениях с Биллом Геммелом; Тони знал его по школе в Феттс, а Буш-старший имел с отцом Геммела общий нефтяной бизнес. Буш-младший школьником проводил каникулы в доме Геммела в Шотландии. Геммелу удалось заверить обоих, что они друг другу понравятся.

Тони отправил меня и Джона Соерса, тогдашнего личного секретаря по внешней политике, знакомиться с командой Буша перед инаугурацией. В кабинете все было не так, как мне помнилось по 1992 году, когда готовился к вступлению в должность Клинтон. При Клинтоне так и сновали молодые люди, жующие пиццу, — точно в студенческом общежитии. При Буше царила тишина и солидность, малейший шум заглушался толстенными коврами — ни дать ни взять офис крупной корпорации. Я встретился с Диком Чейни, человеком поразительно немногословным. Десять минут я, точно пулемет, передавал все, что мне было поручено передать; наконец выдохся и замолчал. Чейни некоторое время смотрел на меня и вдруг спросил: «Как поживает Чарльз?» Он помнил моего брата еще со времен Маргарет Тэтчер, а также по совместному бизнесу. И своим поведением, и своим вопросом Чейни красноречиво указал мне место. Куда больше мне нравился Джош Болтен, молодой, но уже бывший банкир, а тогда — заместитель главы администрации Буша. Впрочем, я упоминаю Болтена в связи с более серьезными достижениями. Позднее он стал главой бюджетно-распределительного управления, а там и сменил Энди Карда на посту главы президентской администрации.

Отношения между Тони и Бушем «зацементировались» в феврале 2001 года, во время визита Тони в президентскую загородную резиденцию Кэмп-Дэвид. Пресса делала акцент на слишком тесные брюки Тони и смаковала комментарий Буша о зубной пасте[221]. Писали также, что Тони всячески старается завоевать дружбу президента США. Бушу нравились политические лидеры, которым он мог доверять. Шрёдера, например, он не упускал возможности уколоть, ибо канцлер Германии обещал Штатам поддержку в Иракской войне, когда встречался с Бушем в Белом доме, а через несколько месяцев оказался на стороне противников войны. В Кэмп-Дэвиде Буш встретил нас тепло, по-семейному; вечером мы смотрели в частном кинозале фильм «Знакомство с родителями»; Конди Райс хорошо сделала, что заснула в самом начале и проснулась, только когда зажегся свет. Мы слышали о восхищении Буша Черчиллем, поэтому привезли ему дешевую копию бюста этого великого человека. Однако, оглядев бюстик повнимательнее, сочли его недостойным подарком для президента США. Нам удалось договориться о выдаче бюста Черчилля работы Джейкоба Эпстайна «напрокат»[222]; это-то произведение искусства и отправилось в Овальный зал, где пребывало до конца президентского срока Буша. Наша встреча закончилась как-то вдруг — на следующее утро, ни свет ни заря. В результате столь раннего подъема мы забыли в Кэмп-Дэвиде стилиста Шери, Андре, и «девушку из Садовой комнаты». Обнаружилось это только на авиабазе «Эндрюз»; пришлось посылать в Кэмп-Дэвид президентский вертолет. Бедняга Андре здорово перетрясся; думал, больше милой Англии никогда не увидит.

Буш обладал очень располагающим качеством — умел смеяться над собой и не обижался, когда над ним смеялись другие. Начиная с 2003 года мы регулярно, каждые две недели, проводили видеоконференции; Буш заседал во главе стола в оперативном штабе Белого дома, с Конди Райс и Энди Кардом по бокам. Дик Чейни появлялся вверху экрана, отдельной картинкой. Вид у него был весьма зловещий — возможно, тому способствовали наушники. Сами мы находились в подвале Номера 10 — там у нас был оборудован секретный зал для видеоконференций. Буш на видеоконференциях всегда демонстрировал оптимизм; не стала исключением и аховая ситуация с Иракской войной. В октябре 2006 года политические позиции Буша были хуже не представить, непопулярность достигла пика — а он не моргнув глазом заявил, что все идет по плану, что через две недели, на промежуточных выборах, республиканцам светит большинство голосов. Мы с Найджелом Шейнуолдом сочли заявление шуткой и не сумели сдержать смеха. К счастью, Тони понял, что Буш сам верит в собственные слова, и сохранил серьезное лицо. Таким образом, на наше хихиканье Буш не обиделся.

Существует два способа влиять на американцев. Первый способ я бы назвал французским; открыл его генерал де Голль. Смысл в том, чтобы проявлять максимальную несговорчивость в надежде, что американцы сами станут искать вашей дружбы и дорого заплатят за то, чтобы вернуть вас «на борт». Второй способ — сугубо британский. Мы традиционно стараемся быть как можно ближе к американцам в надежде, что нас не обойдут при решении важных вопросов.

Итак, мы уже давно применяем второй способ; однако это — палка о двух концах. Известно ведь: хочешь добиться влияния — действуй втихую. Этот урок мы усвоили в Косово. «Нью-Йорк тайме» назвала Тони мужественным за ввод войск и прошлась насчет нерешительности Клинтона. Клинтон, кипя от возмущения, позвонил Тони прямо из президентского самолета. Он-де знает, что происходит. Британцы-де позиционируют Тони как мачо от политики, а его, Клинтона, — как слабака. Надо это прекратить. На моей памяти Клинтон никогда так зол не был. Сэнди Бергер подлил масла в огонь: валяйте, мол, вторгайтесь в Косово, захватывайте его своими силами, без помощи американцев. Тони удалось убедить Клинтона, что мы к злополучной статье непричастны. Дружеские отношения были восстановлены, а мы вдобавок получили ценный урок — как не надо поступать с американцами. Всякому, кто хочет обрести влияние, следует делиться своими соображениями в частном порядке. Попробуйте только похвастать успехами или сообщить прессе о своей роли в той или иной операции — и, будьте покойны, подобное заявление перечеркнет все, чего вы добились. Отныне можете не рассчитывать на задушевность в отношениях с американцами. Британского премьера по рукам и ногам связывает тот факт, что он даже своему электорату не может поведать ни о спорах, в которых вышел победителем, ни о масштабах влияния — иначе его обвинят в полном отсутствии такового, да еще дрессированным пуделем обзовут. Именно это случилось с нами в связи с Афганской и Иракской войнами. Мы не афишировали своих советов, мы пошатнули позиции американцев, чуть ли не через труп Дика Чейни добившись отозвания проекта новой резолюции по Ираку. И что толку, раз нельзя было сообщить британцам об этих достижениях? Мудрый премьер-министр априори принимает такое положение вещей, не берет в голову эпитеты вроде «пудель Буша» — зато взамен имеет реальное влияние на политические решения единственной мировой сверхдержавы. Мудрый премьер-министр всегда поддержит своего коллегу-лидера в трудную минуту, ибо коллега это надолго запомнит; но не бросится вслед за коллегой-лидером в очередную операцию, пока не узнает, где там брод. Иначе придется отступать, а это ох как тяжело.

У Британии всегда есть выбор. Британия может, подобно Франции, практиковать декларативную внешнюю политику; когда говоришь то, что хочет услышать народ, очень легко заручаться поддержкой всего мира. Однако такой путь окончится потерей веса в Вашингтоне и резким сокращением возможностей изменить мир. Британия всегда исповедовала и до сих пор исповедует принцип «меньше слов — больше дела», ибо для мудрого премьера предпочтительнее оказывать реальное влияние на ход мировых событий, нежели «держать фасон». Британия сейчас в сложном положении — ее вот-вот могут исключить из мировой политической игры. Лишившись дружбы с заокеанской сверхдержавой и не обретя ведущей роли в Европе, мы вернемся к своему истинному удельному весу, каковой вес измеряется в населении и природных ресурсах; иными словами, сравняемся с Италией. Допустить подобное означает предать наследие нашей державы. Предотвратить скольжение вниз может только сильный лидер, способный, задействуя личные качества, строить крепкие отношения с другими государствами; способный завоевать доверие президента США, сделать Великобританию центральным игроком в ЕС наряду с Францией и Германией и не робеющий перед ролью лидера в мировых событиях. Страна, желающая процветания, должна уметь быть и верным другом, и непримиримым врагом.

Глава двенадцатая. «О самонадеянности пришедшего к власти в республике»

Высокомерие и уход с должности

«Те, кто правил Флоренцией с 1434 по 1494 год, утверждали, что форму правления следует менять каждые пять лет, ибо иначе самое правление станет невозможно», — пишет Макиавелли. В одних государствах, например в США, сроки правления оговорены конституцией, с тем чтобы правитель оставался у власти не более двух сроков подряд. Но даже в тех странах, где нет соответствующих официальных конституционных ограничений, действуют очень, по моему мнению, эффективные неофициальные ограничения. Лидер, желающий сам назначать сроки пребывания у власти, все-таки не может просидеть в премьерском или президентском кресле более десяти лет. Я уже говорил о недержании внимания электората; добавим сюда прессу, находящуюся в непрестанных поисках новых тем, ибо старые слишком быстро наскучивают аудитории; «срок годности» звезд делается все короче и короче; то же самое и по той же причине происходит с политиками.

Маргарет Тэтчер выдворили товарищи по партии, ибо она пересидела в премьерском кресле собственную популярность; Джима Каллагана, Джона Мэйджора и Гордона Брауна отправил в отставку электорат. Впрочем, лидеры, даже когда понимают, что пора уходить, непременно изыскивают причины задержаться на полгода, если не на год, с целью довести до конца то или иное дело. Они жестоко ошибаются, вычисляя продолжительность собственной желательности на посту главы государства — и в итоге их просто прогоняют. В отдельных случаях лидеры сразу озвучивают свое намерение просидеть не больше двух сроков; так поступил испанский премьер Хосе-Мария Аснар, впервые победив на выборах, — и сдержал обещание. В условиях современной демократии народ уже к концу второго срока испытывает непреодолимое желание поменять лидера. Следовательно, только разумно уйти самому, не дожидаясь, пока на дверь укажут избирательные бюллетени и коллеги по партии.

Тони хотел сам выбрать день ухода; но проблема в том, чтобы верно этот день вычислить. В начале марта 2003 года я сказал Алистеру Кэмпбеллу нечто вроде: «Мы приблизились к началу конца». Удивленный Алистер выразился в том смысле, что не понимает, каков он, этот конец. Я принялся объяснять: мол, я и сам толком не понимаю, только нутром чувствую. С тех пор призрак конца уже меня не отпускал. В июне 2002 года Тони объявил нам, что останется в должности до следующих выборов и, пожалуй, назовет дату ухода. Через месяц поделился: дескать, теперь, когда решено уйти до очередных выборов, ему, Тони, изрядно полегчало. Правда, Тони не знал, как подать такое заявление. Во время подготовки к голосованию в Палате общин по поводу Иракской войны ко мне постоянно заглядывал секретарь Кабинета Эндрю Тёрнбулл — требовал показать устав Лейбористской партии, пункт о выборе преемника на случай отставки лидера. Тёрнбулл хотел подготовить преемника, ибо ожидал потери голосов за Тони в Палате общин. В мае 2003 года перед Тони снова встал вопрос: быть или не быть его третьему премьерскому сроку? Гордон, услышав, что Тони может внезапно объявить о нежелании оставаться на третий срок, запаниковал, стал приводить аргументы вроде: «Но тогда ты потеряешь покровительство — и с чем останешься?» Гордон всерьез боялся, что неожиданное объявление об отставке, причем отсроченной, позволит врагам организовать кампанию за нового лидера в обход его, Гордона. Всякий раз, когда Тони заговаривал об уходе, я выдвигал железный аргумент «против», а именно: как только будет назван «день икс», на Тони станут смотреть как на отработанный материал. В один миг испарится все его влияние. Уверен, что мои слова, вкупе с другими соображениями, были причиной столь долгих колебаний Тони.

В 2004 году на Тони стали открыто давить с отставкой. Тони спросил мое мнение; я ответил, что сейчас уходить не следует, а надо высидеть в премьерском кресле десять лет, только ни в коем случае не делать попыток сравняться с Маргарет Тэтчер, которая продержалась двенадцать лет. У Тони, по его словам, было вот какое чувство: если на очередных выборах он заявит о намерении остаться на третий срок, ему и правда придется остаться; тянуть до последнего. Несколько недель спустя мы вернулись к разговору. Алистер советовал уходить; Питер Мандельсон — наоборот; ему так интуиция подсказывала. Мы, по мысли Питера, должны были явить новый фонтан энергии, а то выглядим, как сдутые шары. Я провел аналогию с правлением Маргарет Тэтчер — сказал, что у нас нынче 1986 год, каковой год был для Тэтчер не концом, а периодом, когда открывается второе дыхание. Значит, подытожил я, и для Тони это не конец. Впрочем, я бы не поручился, что у Тони остались силы для борьбы. Наоборот, его постигли колебания, на тот момент уже перешедшие в разряд хронических.

К концу мая Тони все же начал оказывать какое-никакое сопротивление. Девизом себе взял цитату из книги Гарольда Уилсона. В 1969 году Уилсона спросили, что он думает о заговорах против себя и предложениях уйти в отставку. Уилсон так ответил: «Мне известно, что имеет место быть. Я имею место быть». Нам с Салли Морган Тони сказал, что решил остаться после выборов. Это было в июне. Эндрю Тёрнбулл предъявил план переезда Тони из Номера 10 для ремонта последнего, каковой ремонт требовал 45 миллионов фунтов; действительно, Номер 10 пребывал в плачевном состоянии — например, электропроводка искрила. Мы отказались покинуть Номер 10 — нас, в частности, пугала символичность двух событий — сердечного расстройства, постигшего Тони год назад, и теперешнего исхода. Ремонт, решили мы, подождет до окончания выборной кампании.

После летних каникул 2004 года Тони заявил о своем решении остаться на третий срок, но не изыскивать поводов для срока четвертого. А затем потряс сообщением, что, обдумывая свою отставку, купил в лондонском районе Бэйсуотер особняк за 3,6 миллиона фунтов. Питер Мандельсон криминала в покупке не усмотрел, я же забеспокоился, как бы о сумме не проведали СМИ и не отпугнули ею большинство избирателей. После речи на сентябрьской конференции, в номере брайтонского отеля, Тони выдал Дэвиду Хиллу, Салли и мне еще одну убийственную новость — он ложится в больницу для очередной операции на сердце. Потом, может, и освободит премьерское кресло, обронил Тони; если поднадоел соотечественникам. Тут даже ваш покорный слуга задался вопросом: может, с Тони и правда восьми лет премьерства хватит? Мы решили сделать сразу три заявления — об особняке, об операции на сердце и о решении бороться за третий срок. Рассчитывали, что последнее из трех затмит первые два, каждое из которых намекает на возможную отставку. К моему удивлению, все три новости удалось сохранить в тайне до 30 сентября, то есть до самого их обнародования.

В тот день мы поделили министров — членов Кабинета; каждому из нас досталось энное их количество для обзвона и сообщения, что Тони ложится в больницу. Мне выпал браунит Алистер Дарлинг; на мои слова о сердце и больнице он сказал: «Значит, Блэр уйдет в середине следующего срока». «Нет, — возразил я. — Он на полный срок останется». «Люди подумают, он раньше уйдет», — гнул свое Дарлинг. «У нас никаких сомнений — Тони остается на весь третий срок и только потом передает полномочия своему преемнику», — спорил я. Дарлинг рассмеялся и заверил, что понял намек. Гордон в это время был в Вашингтоне, на совещании с министром финансов США. Мы ему позвонили, но он совещание не прервал, поэтому я передал ему новость через личного секретаря. Тот покинул переговорную, перезвонил в Лондон и сказал, что получена искаженная информация. Мы повторили сказанное, и до Гордона наконец дошло. Как же он рассвирепел. Через СМИ обвинил нас в устроении государственного переворота по-африкански, пока он, Гордон, за границей трудится. Занятно, что именно Гордон первым публично объявил о предстоящей Тони операции на сердце. Полковник Каддафи и премьер-министр Ирака Айяд Аллави прислали цветы, принц Чарльз — открытку с пожеланием скорейшего выздоровления и коробку сливочной помадки «Герцогиня Корнуольская» с подписью «от доктора Уэльса». Увы — помадка испортилась в результате сканирования службой безопасности Номера 10; как предметы подозрительные и коробка, и ее содержимое отправились в мусор. Правда, поскольку подпись была от руки, мне потом прислали останки. Интересовались, от кого бы это.

Выборы 2005 года стали истинным испытанием; проблем хватало и без воспаления позвоночного диска Тони. Гордон и Тони вместе вели кампанию, Гордон постоянно требовал назвать дату ухода и объявить его, Гордона, преемником. Алистер и Филип без конца совещались с Гордоновой командой. Мне Алистер в электронном письме предложил стать «вожаком Эда Боллса при новой власти». Шери настаивала, чтобы Тони сразу после выборов лег в больницу, сделал магнитно-резонансную томографию позвоночника, я же заметил: из больницы Тони выйдет политическим трупом. Обследование пришлось отложить до лучших времен. Мы начали терять контроль над партией. В Кабинете министров произошел раскол в связи с грядущим запретом на рекламу табака, Патрисия Хьюитт примкнула к врачам, Джон Рейд — к рабочим, курящим в клубах. Мы попытались приструнить одну и другого — они перешли к взаимным обвинениям. Казалось также, что мы потеряем голоса, издав закон о задержании подозреваемых в терроризме на девяносто дней без предъявления обвинения — вот был бы очередной показатель, что Тони утрачивает политическую силу. Тони заявил, что скорее согласится на поражение в борьбе, нежели отступит. Впрочем, ощущение fin de regime[223] и без того витало в воздухе.

Во время встречи с Гордоном в Чекере (декабрь 2005-го) Тони сказал, что в 2006 году не уйдет. Гордон принялся рисовать самые мрачные перспективы; грозил задействовать собственные средства. Тони вскочил с места, да еще словесно подтвердил: разговор окончен. Конечно, на самом деле о последней точке и речи не было. В марте 2006 года приезжаю я в Чекере и что вижу? Вся мебель из Большого зала вынесена. Первая мысль была — Тони тайно от меня решил уйти в отставку. Все оказалось безобиднее — Большой зал готовили к вечеринке по поводу восемнадцатилетия Кэтрин Блэр. Через несколько дней Гордон дал интервью газете «Сан»; пророчил Блэру судьбу Маргарет Тэтчер. Тони сделал вывод: цель Гордона — отравить ему существование, чтобы он, Тони, спал и видел, как бы скорее уйти. Впрочем, Тони не собирался доставлять Гордону такое удовольствие. На той же неделе Тони встретился с лейбористами — членами Парламента; те пригрозили протестом против проекта образовательной реформы и выразили желание, чтобы Тони на очередных выборах боролся за премьерское кресло — разумеется, они хотели сохранить собственные должности. Впрочем, продолжала протестующая группа, если Тони намерен уйти, пускай уходит немедленно.

В апреле 2006 года Джон Прескотт давал у себя в квартире, в здании Адмиралтейства, один из своих миротворческих обедов. Мы с Тони вышли из Номера 10 через сад, пересекли Площадь конной гвардии. Тони был настроен решительно. Джон предложил ему уйти в июле следующего года, однако Гордону эта дата казалась слишком отдаленной по времени. На следующий день Тони и Гордон начали местную выборную кампанию; пока ехали в машине, активно друг друга бойкотировали. Тони потом признался, что даже охранники от неловкости не знали, куда деваться. Все было настолько скверно, что Би-би-си наняла специалиста по языку жестов — комментировать обстановку вместо политического обозревателя. Тони специально обнял Гордона за плечи — пытался таким способом решить проблему. А через два дня наконец назначил отставку на июль 2007 года и решил в оставшиеся четырнадцать месяцев полностью игнорировать Гордона и заниматься важными для себя реформами.

Той же весной, после местных выборов, Гордон впервые предпринял попытку переворота. Мы знали — результаты будут плохие и потому позаботились, чтобы в поствыборных теле- и радиопередачах выступало как можно больше верных нам людей. Тони предпринял заграничное турне, я же остался в Лондоне — пресекать на корню любую инициативу мятежного Гордона. К счастью, результаты выборов оказались все же лучше ожидаемых; впрочем, применяемая Гордоном тактика ударов исподтишка и мгновенных отступлений делала свое черное дело. Гордон, в частности, дал интервью, в котором заявил, что понятия не имеет о дате ухода Тони; Тони, дескать, никаких дат с ним не обсуждал. Тони, желая ослабить давление, на своей обычной ежемесячной пресс-конференции дал понять, что уйдет в середине парламентского срока. Гордон явился к нему сразу после выступления и обронил кислое «наконец-то ты ответил на мой вопрос». Пресса сделала вывод, что Тони намерен уйти летом или осенью 2007 года; теперь мы надеялись спокойно доработать лишний год, без всяких уступок. Отступление казалось нам особым маневром, гарантирующим стратегический успех. Тони начал писать прощальную речь для конференции. На следующий день опрос общественного мнения задвинул нас на восемь пунктов назад. «Вот оно и началось», — заметил Тони. СМИ он надоел; СМИ жаждали новых персонажей и новых историй. Пожалуй, то же можно было сказать о народе.

Ободренный Гордон поучаствовал в передаче «Доброе утро», где с пафосом трижды отрекся от собственных обсуждений с Тони даты его ухода. Поистине, в трехкратном отрицании до петушиного крика было нечто библейское. Джон Денхам в «Ньюснайт» призвал начать выборы лидера партии. Положение для Тони создалось прескверное; он решил, что теперь не обязан официально называть Гордона своим преемником. Вероятно, думал Тони, Гордон дал лейбористам лицензию на «очередной розыгрыш». Мы решили практиковать стратегию Микобера[224], то есть выжидать в надежде, что «что-нибудь да подвернется». Впрочем, альтернативы у нас все равно не было. Сотрудники Номера 10 занервничали, некоторые даже собрались увольняться. Майкл Уиллс, сторонник Гордона, выступил на телевидении: лейбористы, мол, проиграют следующие выборы — если, конечно, Гордон немедленно не займет лидерскую позицию. Салли сообщила, что члены Парламента политически ослабели и смирились с перспективой иметь Гордона лидером партии; заодно они смирились и с перспективой проиграть очередные выборы. Они хотят только прекратить нынешнюю агонию; им плевать на результаты опросов общественного мнения, согласно которым консерваторы скорее обскачут лейбористов, возглавляемых Гордоном, нежели возглавляемых Тони.

В то время Джон Прескотт пребывал в скверном настроении из-за двух скандалов — по поводу невыплаты муниципального налога[225] и по поводу любовной связи с секретаршей. То и дело наш генеральный секретарь намекал, что Джон интересуется уставом лейбористов и со дня на день уйдет в отставку, не дожидаясь выборов лидера партии и заместителя лидера партии. В июле Тони собирался выступить с речью на конференции «Ньюс корпорэйшн» в Лос-Анджелесе; пронюхавший об этом Гордон захотел узнать тему выступления. Тони небрежно ответил: «Пожалуй, пройдусь насчет необходимости прыжка через поколение в нашей партии, чтоб ты лидером не стал». Гордон юмора не понял. Мы же сформулировали тему речи следующим образом: «Новые лейбористы — новое поколение». Еще до начала лета я записал в дневнике: «Ситуация мрачная, но не безнадежная».

Однако после летних каникул мрачные краски заметно сгустились. До сих пор Гордон применял тактику наскоков и поспешных отступлений; теперь он решился попытать счастья с переворотом. Мы же были уязвимы вследствие непопулярности в народе. Все точно по Макиавелли: «Государь может не опасаться заговоров, если пользуется благоволением народа, и, напротив, должен бояться всех и каждого, если народ питает к нему вражду и ненависть»[226].

31 августа Тони дал интервью газете «Таймс» — и немало удивился, когда уже в заголовке увидел намек на собственный отказ назвать дату ухода. Для Гордона это был сигнал мобилизовать войска, хотя Тони заверял его, что уйдет в будущем году и что конференция эта для него последняя. Салли и Алистер полагали, Тони может уйти в отставку прямо с конференции. Любая помощь ему была бы — как мертвому припарки. 4 сентября новый личный секретарь Тони, Кит Хилл, раздобыл письмо, циркулировавшее среди лейбористов — членов Парламента — с самой раздачи должностей 2001 года. Двое из подписавших письмо оказались бывшими блэритами, которым не дали должностей при последней перетасовке. Их имена — Шон Саймон и Крис Брайант. Третьим был Том Уотсон, младший министр из Минобороны. Все трое полагали, что их ожидание продвижения по службе сильно затянулось; теперь они получили предложения от будущего лидера. Как мудро отмечает Макиавелли, государь «теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию, ибо не может вознаградить их в той степени, в какой они ожидали, но не может и применить к ним крутые меры, будучи им обязан»[227]. Вот вам и уравнение — продвинутые по службе против обойденных, вернувшихся, чтобы преследовать нас. Были еще два аналогичных письма, связанных с распределением должностей в 1997 и 2005 годах. Я набрал номер Тома Уотсона, он перезвонил, и у нас состоялся весьма натянутый разговор. Я, в частности, спросил, не намерен ли Том уйти в отставку, раз он подписал письмо с требованием отставки премьер-министра. Том ответил отрицательно и уточнил — не намекаю ли я таким способом на желательность его ухода. Тогда я поинтересовался, как подобные письма сочетаются с должностью министра. Ответа у Тома не нашлось.

Тогдашний настрой Тони я бы назвал фаталистским: если, дескать, парламентские лейбористы его не хотят, он, Тони, уйдет. Зато его помощники явно намеревались бороться до конца. На следующий день Гордон пригрозил второй волной писем; мы в ответ сочинили встречное письмо от сторонников Тони от парламентской фракции лейбористской партии и отправили Дэвида Милибанда на телевидение, чтобы объявил об отставке Тони в июле будущего года. Мне позвонил Джош Болтен, теперь — глава администрации Буша, спросил, каким образом можно заменить Тони в должности без выборов. Я принялся объяснять механизмы нашей парламентской системы. 6 сентября Гордон явился к Тони; они проговорили целых два часа. Гордон выдвинул три условия: Тони должен официально назвать его своим преемником, до ухода Тони они будут рулить вместе и Тони вдобавок заткнет рты Алану Милбурну, Стиву Байерсу и всем остальным недовольным. Еще Гордон заверил, что сумеет заставить Тома Уотсона отказаться от своих требований, только Тони должен пойти Уотсону навстречу. Тони заявил о намерении уволить Уотсона. Сразу после разговора Гордон связался с Уотсоном и убедил его подать заявление об отставке, не дожидаясь увольнения. В то же время Гордон состряпал и отправил нам прямо-таки убийственное заявление об отставке — явно всю душу в него вложил. Заявление запустило программу политических самоубийств — младшие члены правительства стали один за другим увольняться. Гордон теперь входил в Номер 10 и выходил оттуда через боковую дверь, однако его все же успели сфотографировать — в окне автомобиля, со зловещей ухмылкой на лице. «Кнуты» вели переговоры с одним из парламентских секретарей, Ианом Райтом, относительно его намерения лечь в больницу. Райт говорил, что отставка не входит в его планы, но, имея квартиру в совместной собственности с Томом Уотсоном, он чувствует себя обязанным уйти. В лихорадке тех дней каждое событие приобретало двойной смысл. Например, Хилари Бенн, Алан Джонсон и Джек Стро прибыли на совещание в Номер 10. Все трое были сторонниками Тони, однако журналисты, наблюдавшие их прибытие на Даунинг-стрит, написали затем о «серых кардиналах», явившихся, чтобы потребовать отставки премьера. Вдобавок Гордон наконец перебрался на служебную квартиру — удачно момент подгадал, ничего не скажешь.

На следующий день Джон Прескотт включился в дебаты — потребовал согласовать дату ухода Тони с Национальным исполнительным комитетом и повременить с анонсированием этого события в «Сан». Тони пришлось вытерпеть целых десять минут криков и красноречивых жестов. Впрочем, он тогда уже был спокоен, как адепт дзен-буддизма. Гордон ему звонил, попал на меня; я отказался давать трубку Тони. Тони уже решил, чего хочет. Вместе с Аланом Джонсоном он отправился в Лондонскую академию, где, активно подтрунивая над собой, объявил дату отставки. Тони выдал информацию, которую собирался обнародовать на конференции только через несколько недель, — что конференция будет для него последней и что он уйдет в середине следующего года.

Условия сделки изменились буквально назавтра. Наши телефоны дымились от звонков членов лейбористской партии, недовольных обращением с Тони. Макиавелли справедливо отмечает: «Из всех способов предотвратить заговор самый верный — не быть ненавистным народу. Ведь заговорщик всегда рассчитывает на то, что убийством государя угодит народу; если же он знает, что возмутит народ, у него не хватит духу пойти на такое дело»[228].

Перво-наперво Гордон добился от Дугласа Хендерсона заявления о том, что партия не удовлетворена обещанием Тони; однако, подумав как следует, сообщил прессе о своей победе и о согласии Тони на все условия. Мы не замедлили опровергнуть последнее заявление. Гордон позвонил Тони и потребовал на конференции назвать его, Гордона, своим преемником. Тони на это заметил, что поддержка с его стороны должна быть добровольной и базироваться на заслугах Гордона. Также Гордон хотел, чтобы Тони осудил Чарльза Кларка, позволившего себе критику в адрес Гордона. Тони отказался. Алистер и Салли настаивали на соперничестве с Гордоном второго кандидата в лидеры лейбористов, я же опасался, как бы такой шаг не ускорил ухода Тони. Мало-помалу всплывали новые подробности Гордонова участия в заговоре. Сначала открылось, что Том Уотсон посещал Гордона в его доме в Шотландии как раз перед драматическими событиями. Гордон и Уотсон признали факт встречи; правда, весьма алогично утверждали, что разговор у них шел о маленьких детях. Затем поступила информация, что Гордонов спикер Иан Остин участвовал в совещании в Бирмингеме, каковое совещание проходило в «Балти-хаусе» — ресторане пакистанской кухни. Именно там члены Парламента состряпали письмо с требованием отставки Тони. Сторонники Тони жаждали крови Гордона; мы охладили их пыл.

Паче чаяния, переворот не принес Гордону пользы. Гордон не добился выполнения ни одного из своих условий; через несколько недель Тони все равно обнародовал бы дату отставки. Что касается недовольных бывших блэритов, примкнувших к заговорщикам, о таких, как они, Макиавелли пишет следующее: «Люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают против старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый правитель всегда оказывается хуже старого»[229].

Гордон пытался совершить переворот посредством «стратегии неотвратимости», иными словами, последовательно проводил мысль, что все равно победит и что соперников ему нет. Ник Браун с группой прихвостней шантажировал младших министров: если, мол, не подпишетесь как «блэриты за Брауна», после перетасовки вам должностей не видать как своих ушей. В личной беседе с Тони Гордон заявил, что никогда не требовал ни его ухода, ни даже назначения даты такового. У Гордона вообще было странное стремление подгонять реальность под свои заявления прессе — в то время как гораздо логичнее поступать наоборот. Непременный секретарь из Казначейства сообщил личному секретарю из Номера 10, что к осени, к моменту представления сметы бюджетных расходов, нас в правительстве уже не будет, а значит, Казначейству перед нами отчитываться не обязательно. Гордон требовал от Тони запретить прессе прохаживаться насчет его, Гордона, психических особенностей. Тони мягко заметил, что не в его власти лишить народ этого невинного развлечения. Впрочем, Гордон в итоге был отмщен — эпитет «человек с надломленной психикой», давным-давно брошенный в его адрес, до известной степени перечеркнула характеристика Тони как человека, «психологически не готового расстаться со статусом лидера» (так о Тони отозвалась «Мейл ов санди»).

Что касается самого Тони, он в период переворота руководствовался принципом «Que sera sera» («Что будет — то и будет»). Даже взял привычку при малейшем намеке на провокацию напевать одноименную песенку, столь популярную когда-то в исполнении Дорис Дэй. Кстати, это самая подходящая линия поведения для мудрого лидера в критических обстоятельствах. Лидер, желающий удержать власть, должен спокойно относиться к вероятности ее потери. У отдельных политиков имеется глубокий тыл, по выражению Дениса Хили; другим отступать некуда. Впервые Тони завел разговор о своих перспективах после ухода с премьерского поста еще в 2001 году. Он, между прочим, интересовался и другими сферами деятельности, а не только политикой — в отличие от Маргарет Тэтчер и Гордона Брауна, для которых на политике свет клином сошелся. Поэтому-то оба хотели властвовать до последнего вздоха. Такого лидера можно только в окно выбросить — сам ни за что не уйдет. Вообще политики, покидающие должность, делятся на две категории. Одни, вроде Теда Хита, сидят на приставной скамье в Палате общин, измышляя планы отмщенья преемнику, или же, как Тедди Рузвельт, норовят устроить раскол в своей партии. Но есть и другие — эти просто находят себе новое занятие. Наличествует даже некая цикличность по принципу «ушедший лидер — преемник». Так, репутация Джимми Картера значительно улучшилась после ухода с президентского поста, а репутация его преемника Рональда Рейгана в аналогичной ситуации буквально сдулась. Одни политики, насильственно лишенные кайфа власти (который сродни героиновой зависимости), скукоживаются и увядают. Другие — расцветают пышным цветом.

На своей последней конференции в Манчестере Тони продолжал проявлять безразличие. Я пошел послушать Гордонову речь. Гордон, по сути своей — «Убийца с электродрелью»[230], конечно, пытался эту суть скрыть; хотел сыграть на полутонах — и в итоге речь получилась какая-то выхолощенная. Зевоты избежать удалось благодаря журналисту, заявившему, будто слышал, как Шери Блэр только что отозвалась о Гордоне — Гордон, дескать, лжет, совсем он Тони не любит и нисколько им не восхищается, нельзя ему верить. Мы нашли ситуацию весьма забавной — чего не скажешь о Гордоне; пришлось все отрицать. В тот год спичрайтинг давался легче обычного; пока мы ждали своей очереди, Фил Коллинз пересказал мне старую шутку Леса Доусона — о парне, обнаружившем, что жена сбежала с соседом. Приятели выражают сочувствие, пострадавший кивает: да, мол, я буду очень по нему скучать. А ведь это для речи сгодится, подумали мы, и Дэвид Брэдшоу, теневой автор многих газетных статей Тони, взялся воплощать идею в жизнь. Вылились его усилия в очень смешную фразу, подкрепленную растиражированным высказыванием Шери: по крайней мере Тони может не опасаться — его жена с соседом не сбежит. Тони колебался, включать или не включать шутку в речь; я его уговорил. Он попросил Лиз Ллойд через Сью Най проверить, не возражает ли Гордон. Помощники Тони вернулись с категорическим «нет» Гордона. Было поздно — Тони уже подходил к кафедре. Фраза буквально уложила зал. Эд Милибанд потом жаловался Лиз: дескать, команда Блэра специально так подстроила, чтобы Блэр выглядел белым и пушистым, а Гордон — этаким злодеем.

В тот же вечер целые толпы юных сторонников Гордона заполонили отели, где вели себя «как новые хозяева». В три часа ночи группа из пятнадцати таких молодцов ввалилась в бар нашего отеля, затянула битловскую «Эй, Джуд» и потребовала нашего участия. Я вечером был на ужине у Леса Хинтона из «Ньюс интернешнл». Пришел чуть раньше назначенного, прочел список приглашенных. Хорошенькое дело — кроме меня, сплошные брауниты — Эд Болле, Иветт Купер, Эд Милибанд, Гарриэт Харман и Дуглас Александер. Эге, подумал я, а у «Ньюс интернешнл», видно, с политическими информаторами нынче напряженка. Недаром и разговор за столом отличался натянутостью.

В идеальном мире, пожалуй, Тони бы лучше было не разглашать намерения уйти в отставку. В мире, далеком от идеала, линия поведения Маргарет Тэтчер, то есть бесконечные обещания ухода, обернулись бы изгнанием Тони своими же товарищами по партии. На деле было так: едва Тони объявил «день икс», министры и госчиновники стали смотреть на Гордона как на будущего лидера, а власть Тони утекла подобно песку сквозь пальцы. Образно выражаясь, цветы повернули головки к другому источнику освещения. Мудрый премьер-министр обязательно постарается сделать так, чтобы его уход явился полной неожиданностью; это удалось Гарольду Уилсону. Впрочем, будь даже такой трюк возможен в современном мире, которым правит пресса, журналисты все равно мусолили бы «истинные причины». Никто нынче не верит, что лидер по собственной воле способен передать власть другому, — вот досужие умы и ищут следов заговора. Даже в случае с Тони истинная причина ухода как-то не укладывалась у людей в головах. Итальянский премьер Романо Проди считал заявление блефом и усматривал в нем хитроумный план остаться у власти. Другие политики также воображали всякие тайные мотивы. Каддафи позвонил и принялся выпытывать у Тони, почему он сдался. Выслушав объяснения, он скептически бросил: «То есть вы мне истинного мотива открыть не хотите».

На самом деле у Тони просто не было выбора. Все десять лет, что он провел в премьерском кресле, над плечом у него, тяжко дыша, нависал «наследник». Маргарет Тэтчер с такой проблемой не сталкивалась — у нее явного преемника не было с 1986 года, когда Майкл Хезелтайн подал в отставку. Если бы Гордон Браун не наступал Тони на пятки с 2001 года, Тони, глядишь, обставил бы свой уход покрасивее. Увы, не получилось. Мудрый премьер всегда позаботится, чтобы за кулисами дожидалось несколько потенциальных преемников.

В феврале 2007 года распространился слух, будто Дэвид Милибанд также намерен бороться за лидерство; мы стали опасаться новой Гордоновой атаки. Гордон явился к Тони, выдал, что с ним во главе партии лейбористы консерваторов на четыре пункта обогнали бы, не то что в нынешней ситуации, когда Тони засиделся в лидерах. Просчет был отчасти на нашей совести. Мы напали на Тони — дескать, зачем убеждал Дэвида участвовать в гонке; Тони со всей определенностью ответил, что ничего подобного не делал. Тони чувствовал: стоит только Дэвиду попытаться — и он победит. Но побуждать его считал неприемлемым.

В марте Тони стал подумывать о переносе «дня икс» на апрель, чтобы не дожидаться майской выборной кампании; однако этот шаг выглядел бы, пожалуй, реакцией на поражение лейбористов на выборах в Шотландии, а также на местных выборах. Тони, по его признанию, потерял боевой настрой; не смог бы даже отреагировать на публикацию Алистеровых дневников. Я советовал не пороть горячку с уходом и воображать себя баньяновским пилигримом[231]. У нас тут — марафон; главное — не упустить из виду финишную ленточку. Речь шла о необратимости ухода; Гордон пытался подать уход Тони как событие самое незначительное; он уже и вел себя по-хозяйски. Заявил, что от своей нынешней должности не откажется, пока премьером не станет, и с целью избежать соперничества предложил все внутрипартийные вопросы решать в узком кругу.

По Макиавелли, главный принцип лидера — всячески избегать презрения. Вот почему я изрядно напрягся, когда Лиз Ллойд сообщила, какое презрение оба Эда (Милибанд и Болле) выказывали Тони во время его встреч с Гордоном. Бои велись за место и время публичного признания Гордона преемником. Дуглас Александер, участвовавший в выборах в Шотландии, сказал Лиз, что Тони придется назвать Гордона преемником, если мы эти выборы выиграем; Тони, мол, «каждому из нас обязан». На десятую годовщину первой своей победы на выборах Тони дал интервью одному шотландскому телеканалу. Вот его слова: «По всей вероятности, следующим премьер-министром будет шотландец». Гордон не замедлил позвонить и упрекнуть Тони — почему, дескать, конкретно по имени его не назвал? Наконец, 11 мая, Тони смирился и начал обдумывать способы подачи кандидатуры Гордона. Особенно трудно давался подбор эпитетов. Не назвать ли Гордона «давним другом и партнером», спрашивал Тони вашего покорного слугу, каковой слуга в шутку заметил, что такой эпитет отливает голубизной. Тони хотелось говорить по памяти, а не по бумажке; увы — слишком длинные паузы наводили на мысль о его неискренности. Казалось, слова из Тони клещами вытаскивают.

Политический лидер, едва заметив на горизонте призрак отставки, должен трезво оценить свои возможности, иными словами, конкретизировать масштабы свершений, на которые будет способен до конца срока. Как правило, лидер сосредоточивает усилия на том, чтобы сделать свои реформы необратимыми — и связать руки преемнику. Тони, например, в последние два года у власти запустил целый ряд пятилетних планов для каждой из ключевых сфер внутренней политики; именно в эти два года были проведены самые удачные наши реформы. В частности, реформы социальной сферы и по сей день защищены от посягательств новых лидеров, а ведь Гордон Браун немало потрудился, чтобы минимизировать их эффект, даром что у власти пробыл всего ничего. Правительство консерваторов/либеральных демократов предпочло развивать реформы, начатые Тони, а не сворачивать их; так родился новый вариант «батскеллизма»; похоже, можно еще долго не волноваться за судьбы городских академий и реформы в сфере здравоохранения.

Премьер-министры крайне щепетильны в вопросах памяти, которую по себе оставят. Уже в 1998 году мы начали прикидывать, за какие конкретно свершения войдет в историю наш Тони. Я упирал на Северную Ирландию, конституционную реформу, а также приближение лейбористов от «краев» к «центру». Чем яснее виделась дата отставки, тем актуальнее становился вопрос с анналами истории. В блоге Бена Уэгг-Проссера[232] мелькнули фразы «круг почета» и «уход, когда публика только разлакомилась». Обе просочились из мемуаров Тони; то-то мы огребли издевок. На самом деле о своей роли в истории премьер-министры должны задумываться уже в первый день у власти, а не тянуть до дня последнего. В случае с Тони базовый элемент политического наследия как раз заметен всякому; это — изменение самой сути британской политики. Новые лейбористы ни разу не проиграли выборы; возрожденные под другим названием и в другом составе, но по-прежнему в виде прогрессивной центристской силы, новые лейбористы и дальше будут доминировать в британской политике.

Наш уход из Номера 10, в отличие от ухода Маргарет Тэтчер в 1990 году, не сопровождался оглушительным треском. Последний день Тони у руля изрядно растянулся; вдобавок мы встретили этот день во всеоружии. 21 июня состоялось наше последнее совещание в Кабинете министров. Дэвид Милибанд и Гордон, дирижируемые Джеком Стро, разразились панегириком. Звучало несколько вымученно. Тони подарили картину с видом загородной резиденции Чекере, когда же он поднялся и пошел к выходу, все присутствующие тоже поднялись и устроили овацию. Тони держался скромно, все боялся, что его новая должность — посланника на Ближнем Востоке — не будет вовремя оглашена (мы все еще уточняли последние детали с «ближневосточным квартетом»). Только 26 июня, во вторник, наши уполномоченные в Иерусалиме наконец согласовали область контроля и дату анонсирования новой должности. Последний день был отмечен особой эмоциональностью. Гордон наконец-то оставил попытки помешать Тони уйти в качестве члена Парламента; правда, Эд Болле продолжал высказываться против назначения Тони посланником на Ближнем Востоке — считал, эта должность помешает экономическому решению конфликта. Во время парламентского запроса Иан Пейсли любезно поблагодарил Тони за деятельность в Северной Ирландии и пожелал ему таких же успехов в решении ближневосточных проблем. Лейбористы-заднескамеечники аплодировали стоя; к ним присоединились консерваторы. Вместе с Тони я прошел через Порткуллис-хаус[233]; вслед неслись аплодисменты. Я шепнул: «По крайней мере мы сумели уйти на своих условиях». Кстати, до Тони такое никому из современных премьер-министров не удавалось. Десять лет мы, едва выпутавшись из очередного кошмарного кризиса, шутили: дескать, шериф у нас на хвосте; теперь наконец-то мы оторвались от преследования. На прощанье выпили по бокалу шампанского с сотрудниками Номера 10. До порога, который Тони ежедневно переступал в течение десяти лет, его снова сопровождали аплодисменты. Тони отправился в Букингемский дворец. Я собрал бумаги, попрощался со всеми — и выскользнул через боковую дверь. Мой путь лежал в Осло. Вступающего в должность Гордона я видел уже в аэропорту — по телевизору. Речь его у входа в Номер 10 приняли хорошо; увы, Гордон был лишен лидерской харизмы, и это чувствовалось. Вспомнился старина Макиавелли: «В периоды благополучия люди, одержимые завистью и жаждою власти, используют в своих целях людей способных и одаренных; они прибегают к мерам, по общему заблуждению считающимся правильными. Или же власть над ними получают люди, алчущие славы, а не общественного блага. Такие ошибки раскрываются много позже, когда уже начались необратимые дурные последствия». Теперь, сказал я себе, я только одно могу сделать — самоустраниться.

Рано или поздно каждого политического лидера постигает такой недуг, как высокомерие. Чаша сия не минует ни диктатора, ни демократа. Оказавшись между шестеренок правительственного механизма, лидер теряет связь с реальным миром. Тишина Номера 10 — совсем не то, что суета обычного кабинета управленца, пусть и занимающего высокую должность; тут, в Номере 10, лидер забывает о стрессах и нагрузках среднестатистического гражданина. Теперь его напрягают качественно новые обстоятельства. Без сопровождения личной охраны шагу не ступить — ни по парку прогуляться, ни в саду на скамейке посидеть, если эта скамейка просматривается с соседней крыши. Захотелось в театр или в кино — жди, пока погаснет свет, не то повторишь судьбу Авраама Линкольна. Британский премьер не роскошествует, в отличие от лидеров в Берлине, Париже или Вашингтоне, со стряпней и уборкой справляется своими силами. Правда, и официальный фотограф каждое премьерское действие не фиксирует. Но куда бы премьер ни отправился, кто-то его везет, кто-то открывает перед ним дверь и делает распоряжения. Премьер никогда не остается один. Потеря связи с реальностью, изоляция от людей и масштабы внимания к своей персоне порождают высокомерие, что совершенно неудивительно. Примером может служить практически любой правитель.

Взять Владимира Путина — при первой встрече он произвел впечатление скромного, без особых претензий человека. Однако с каждым новым визитом к нему на дачу Тони отмечал увеличение штата прислуги и все растушую роскошь обстановки. Ангела Меркель в 2006 году была на встрече российско-германского Кабинета в Сибири. По ее словам, Путин не желал признать, что министрам следует выказывать уважение, а не презрение. Ноги у путинского высокомерия росли, во-первых, из удачи с обретением власти, а во-вторых, из цен на нефть. Как мудро заметил некто, российская спесь зиждется на 60 долларах за баррель нефти, ибо столь высокая цена позволяет президенту не заморачиваться состоянием экономики и не приниматься за необходимые сложные реформы. Перед петербургским саммитом Большой восьмерки Тони решил заглянуть в офис Британского совета, как раз подвергшегося наезду российской службы безопасности и налоговой службы. Накануне городская прокуратура отменила постановление о прекращении дела, однако Тони не прервал визит. Во время саммита как такового британские журналисты задали Путину вопрос: что он скажет Тони Блэру, если тот поинтересуется, как в России обстоят дела с демократией. А Путин ответил: задам встречный вопрос — о Майкле Леви, только что арестованном в связи с делом о займах за пэрство. В частной беседе Тони и Меркель подвели Путина к теме демократии; он отвечал весьма сердито. Джордж Буш отмалчивался.

У Гарольда Уилсона была другая форма спеси. Однажды летел я из Дублина с Бернардом Донохью, и он меня до истерического смеха довел рассказом об Уилсоне «позднего розлива». Оказывается, Уилсон позвал Бернарда к себе в кабинет на втором этаже Номера 10; едва Бернард шагнул на порог, Уилсон приложил палец к губам, поманил гостя в глубь кабинета и снял со стены картину. За ней обнаружилась дырочка для гвоздя, на котором картина висела. Далее Уилсон повлек Бернарда в маленькую ванную, примыкавшую к кабинету, закрыл дверь и спросил: «Вы это видели?» «Что — это?» — не понял Бернард. «Там «жучок»», — пояснил Уилсон, убежденный, что служба безопасности всюду насовала прослушивающих устройств. На следующий день Уилсон нанял частную сыскную компанию — проверить кабинет на наличие «жучков».

Истинную опасность премьерской спеси я понял в 1989 году. Я был тогда младшим чиновником, работал на саммите Большой семерки в Париже, на каковой саммит пришлась двухсотая годовщина Французской декларации прав человека. Событие широко отмечалось в стране, а Маргарет Тэтчер позволила себе замечание: мол, Декларация на двести лет «моложе» британского Билля о правах 1689 года, да и по качеству сильно ему уступает. Французам это не понравилось. Мне отвели место в последней машине британского кортежа. Возле площади Согласия нас поджидала толпа возмущенных демонстрантов; они потрясали плакатами нелицеприятного содержания, грозили кулаками. Британское посольство находится на улице Фобур-Сент-Оноре, подъездная аллея делает круг. Выйдя из машины, я оказался рядом с госпожой Тэтчер и моим братом Чарльзом — они выбрались из бронированного посольского «роллс-ройса». Госпожа премьер-министр шепнула Чарльзу: «Не правда ли, что за милые люди — махали нам с таким воодушевлением?» Я тогда поклялся сам себе: если когда-нибудь стану советником премьера, в лепешку расшибусь, а спасу его от такого позора. Через несколько месяцев Тэтчер снова посетила британское посольство в Париже — там-то ей и сообщили о результатах голосования среди консерваторов — членов Парламента; голосования, на котором ей был подписан приговор.

Гены разрушения наличествуют в каждом политическом режиме; имя одному из самых опасных генов — спесь. Задача главы администрации — как можно дольше не давать этому гену проявиться, что достижимо, в частности, посредством постоянного подтрунивания над боссом. Впрочем, куда эффективнее — следить, чтобы премьер-министр подвергался максимальному количеству влияний извне. Я наблюдал за Маргарет Тэтчер — с каждым годом она сужала круг общения. С Тони было проще — из-за его детей. Согласитесь, с маленькими детьми трудно пыжиться от гордости за свою персону; даже льстивые тирады Иана Пейсли воспринимаются не так серьезно, когда слушаешь их по телефону, сидя на диване с детьми и при включенных «Симпсонах». Вдобавок почти весь премьерский срок в семье жила Гэйл, теща Тони. Как я говорил в главе четвертой, Гэйл, а еще Джеки, няня детей Блэров, частенько, не скупясь на яркие эпитеты, просвещали Тони относительно обывательского мнения о его политике. Кроме того, в Седжфилдской резиденции Тони регулярно общался со своим советником по выборным кампаниям Джоном Бертоном, человеком в высшей степени здравомыслящим и всегда готовым помочь.

Вспомним Сенеку; он советует правителям каждый день напоминать себе о собственной политической смертности. С первого дня править нужно так, будто этот день — последний. Лишь при такой линии поведения правитель, потерявший власть, избежит горечи по поводу дел, не свершенных в отпущенный ему срок.

Стоит ли говорить, что для современных политиков публичное раскаяние не легче, чем для каких-нибудь Бурбонов. Мы извинялись в том числе за бедствия, к которым были совершенно непричастны — начиная с Великого ирландского голода в XIX веке и бойни в Амристаре[234] и заканчивая тюремным заключением семьи Магуайр[235], оказавшимся судебной ошибкой. Мы горячо обсуждали, извиняться Тони или не извиняться за события, к которым наше правительство имеет отношение, — например, за «Купол Тысячелетия» или за повышение пенсий на ничтожные 75 пенсов (2000), и пришли к выводу, что извинения в этих случаях неприемлемы. Действительно, у какого лидера язык повернется сказать «простите» в условиях подвластной СМИ «упреждающей политики»? Любое извинение используется, чтобы обвинить правителя во всех ошибках, и ни в коем случае не воспринимается как проявление естественного человеческого сочувствия. До тех пор, пока в политике не практикуется цивилизованный диалог, лидеры не могут идти на риск публичного извинения, сколь бы глубоко ни было их раскаяние.

Великих политических лидеров можно по пальцам пересчитать; вдобавок никогда не скажешь заранее, достигнет ли величия такой-то кандидат в лидеры, — приходится ждать его вступления в должность. Вряд ли кто из оксфордских однокашников воспринимал Тони как потенциального премьер-министра; тем более — как потенциального выдающегося премьер-министра. Чтобы стать таковым, нужен весь набор амбиций и умений, описанный в настоящей книге, — тогда все получится. В заключительной главе «Государя» Макиавелли отмечает: «Где благоприятны условия, там трудности отступают, особенно если следовать примеру тех мужей, которые названы мною выше».

А еще лидерам нужна удача. Макиавелли употребляет слово «Судьба», более емкое, чем просто «везение». Считает, что в судьбе правителя благосклонность Судьбы имеет решающее значение: «...может быть, судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям»[236].

Подобно тому как Наполеон хотел командовать удачливыми генералами, так и мы хотим, чтобы у власти стояли удачливые лидеры; они нам просто необходимы.

Хотя к такому событию, как война, едва ли применим термин «везение», Маргарет Тэтчер все же повезло с Фолклендской войной. От Фолклендской войны электорат отталкивался, выбирая Тэтчер на второй срок, ибо сомнительно, чтобы свершения в области экономики вновь привели ее к власти. Что касается Тони Блэра, он крайне удачно передал руль Брауну, не дожидаясь, пока разразится глобальный экономический кризис. Впрочем, не все зависит от удачи. «Если государь всецело полагается на судьбу, он не может выстоять против ее ударов»[237], — пишет Макиавелли. Великий правитель должен обладать мужеством и интуицией, позволяющими ухватиться за всякий шанс, даруемый судьбой; таковы были Моисей, Кир, Тезей и Ромул. О них Макиавелли говорит: «Каждому из этих людей выпал счастливый случай, но только их выдающаяся доблесть позволила им раскрыть смысл случая, благодаря чему отечества их прославились и обрели счастье»[238].

Труды Макиавелли толкуют превратно. То же относится к деятельности Тони Блэра. Карикатуру, раз намалеванную, нелегко стереть; пожалуй, предпринимать попытки реабилитации Макиавелли следовало еще четыреста лет назад, а сейчас — поздновато. В случае с Тони хорошо бы выждать лет двадцать и только потом убеждать людей в необходимости переоценки его личности и его работы. С написанием истории правительства Блэра также надо повременить минимум десять лет. Практически все написанное на сегодняшний день представляет собой либо отрыжку СМИ, либо необработанное сырье для историков будущего. Добротный трактат на нашу тему, который рано или поздно увидит свет, без сомнения, явит Тони Блэра одним из самых выдающихся правителей в макиавеллиевском смысле; одним из тех, кому улыбалась Фортуна и у кого хватало мужества и ума извлечь пользу из ее благосклонности. Каковы бы ни были ошибки Тони, его следует считать одним из четырех, максимум — пяти величайших премьер-министров, которых подарило Британии последнее столетие.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Примечания

1

По этому лондонскому адресу традиционно работает и живет премьер-министр. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Ирландский политик-республиканец, председатель партии Шинн Фейн, сыгравший важную роль в решении конфликта в Северной Ирландии.

3

Справочник, карманная книга (лат.).

4

Gentillet Innocent (умер в 1595) в своем труде «Discours d’etat... contre Machiavel» (1576) отразил возмущение протестантов резней в Варфоломеевскую ночь. Это произведение дало протестантам возможность противостоять французской монархии по праву самозащиты. Пожалуй, ни один текст того времени во Франции не повредил так репутации Макиавелли. Выпады Жентильи были направлены главным образом против Екатерины Медичи, внучки человека, которому Макиавелли посвятил трактат «Государь».

5

Макиавелли Н., «Государь», гл. XV, «О том, за что людей, в особенности государей, восхваляют или порицают». Здесь и далее выдержки из «Государя» даны в переводе Г. Муравьевой.

6

Принцип т.н. кабинетского правления (установился в Британии в течение XVIII в.) заключается в том, что все министры и члены правительства составляют одну коллегию, солидарны в ответственности за главные меры политики и получают направление от главной в Парламенте партии.

7

«Государь», гл. XV, «О том, за что людей, в особенности государей, восхваляют или порицают».

8

«Государь», гл. XVII, «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх».

9

«Государь», гл. VIII, «О тех, кто приобретает власть злодеяниями».

10

Средний путь (лат.).

11

Бэджет, Уолтер (1826—1877) — британский экономист и политический философ, представитель манчестерской школы в политической экономии.

12

Словом «мандарин» автор проводит параллель с системой государственной чиновничьей службы Древнего Китая.

13

Государь», гл. VII, «О новых государствах, приобретаемых чужим оружием или милостью судьбы».

14

«Cool Britannia» (англ.) — имиджевая кампания лейбористов, а также период в культурной жизни Великобритании, характеризующийся подъемом патриотизма, интересом ко всему британскому. Рок-группа «Оазис», в числе прочих британских музыкантов, именно тогда обрела мировую известность. Само название «Cool Britannia» является звуковым обыгрыванием первой строчки патриотической песни «Rule, Britannia!» — «Правь, Британия».

15

В период, о котором идет речь (1994—1997), компания называлась «Andersen Consulting».

16

Главный «кнут» оппозиции, главный «кнут» правительства — в Великобритании общепринятые названия должностных лиц — парламентских организаторов каждой из партийных фракций. Их задача — следить за дисциплиной, в частности, за тем, чтобы министры посещали заседания.

17

Дж. Робертсон был десятым генеральным секретарем НАТО; Д. Дьюар — первым премьер-министром Шотландии.

18

«Государь», гл. VII, «О новых государствах, приобретаемых чужим оружием или милостью судьбы».

19

Имеется в виду компромиссное положение 1993 года «Не спрашивай, не говори», по которому гомосексуалисты и лесбиянки могли служить в армии США, если не афишировали свою сексуальную ориентацию. Армейскому руководству, в свою очередь, запрещалось задавать военнослужащим вопросы об их сексуальных предпочтениях. 20 сентября 2011 года в США вступил в силу закон, разрешающий сексуальным меньшинствам служить в армии, не скрывая своей ориентации.

20

Вергилий, «Энеида», перевод С.А. Ошерова. В трактате «Государь» цитата дана в гл. XVII, «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх».

21

«Государь», гл. XX, «О том, полезны ли крепости, и многое другое, что постоянно применяют государи».

22

Согласно замыслу Б. Обамы, каждый американец должен иметь медицинскую страховку (на момент принятия реформы без страховки оставалась шестая часть населения США). Для этой цели потребовались затраты в сумме 900 млрд долларов, что вызвало повышение налогов и массовые протесты.

23

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

24

Чекере — с 1921 года официальная загородная резиденция британского премьер-министра в Букингемшире.

25

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

26

Макдональд, Рамси (1866—1937) — один из лидеров и основателей лейбористской партии. В годы Великой депрессии (1931—1935) сформировал коалиционное правительство с консерваторами, отдав им большинство мест в Кабинете, за что был исключен из лейбористской партии.

27

«Государь», гл. XXV, «Какова власть судьбы над делами людей и как можно ей противостоять».

28

«Государь», гл. XXV, «Какова власть судьбы над делами людей и как можно ей противостоять».

29

Балморал — замок в Абердиншире, королевская резиденция в Шотландии.

30

В Париж за телом Дианы, вопреки воле королевы Елизаветы II, летал принц Чарльз.

31

По традиции над Букингемским дворцом поднимают королевский штандарт, но лишь тогда, когда монарх или монархиня находятся во дворце. Елизавета II в те дни находилась в своей шотландской резиденции Балморал. Королевский штандарт никогда не спускают наполовину, даже в случае смерти монарха, ведь его немедленно заменяет новый монарх. Юнион Джек, в конце концов поднятый и затем приспущенный над Букингемским дворцом, не вывешивался никогда, даже во время похорон У. Черчилля.

32

«Купол Тысячелетия» — выставочный комплекс в Лондоне. Был открыт для посещения с 1 января по 31 декабря 2000 года.

33

Речь идет о замене устаревающих ядерных ракет семейства «Trident» («Трезубец»).

34

Крупнейшая компания в сфере общественного питания и сопутствующих услуг.

35

«Государь», гл. VII, «О новых государствах, приобретаемых чужим оружием или милостью судьбы».

36

Там же.

37

Принцип этой системы — производить продукцию, только когда в ней нуждаются и в количестве меньшем, чем требуется. Система позволяет экономить на простоях оборудования и персонала, содержании складских помещений и т.п. Появилась в Японии в конце 70-х годов XX века. Также принята в США и Европе.

38

«Государь», гл. XXI, «Как надлежит поступать государю, чтобы его почитали».

39

Деловой квартал в восточной части Лондона.

40

«Государь», гл. XIV, «Как государь должен поступать касательно военного дела».

41

Пищевое бешенство — термин экологии, обозначающий состояние хищных животных при переизбытке пищи. Характеризуется излишним и очень быстрым поеданием пищи хищником. В этом состоянии хищник может нападать на все движущееся, в том числе на животных, которых обыкновенно не ест. Чаще всего термин применяют к акулам и пираньям.

42

«Государь», гл. XVIII, «О том, как государи должны держать слово».

43

«Государь», гл. XVIII, «О том, как государи должны держать слою».

44

Автор определения «убежденный политик» — М. Тэтчер. Ей принадлежит фраза: «Я не политик-соглашатель и не политик-прагматик. Я — убежденный политик».

45

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

46

Там же.

47

Там же.

48

«Государь», гл. XVIII, «О том, как государи должны держать слово».

49

Первый среди равных (лат.).

50

«Государь», гл. XV, «О том, за что людей, в особенности государей, восхваляют или порицают».

51

Там же.

52

Джим Хакер и сэр Хамфри — министр и непременный секретарь соответственно, главные герои сатирического телесериала «Да, господин министр!» (1980—1984).

53

«Государь», гл. X, «Как следует измерять силы всех государств».

54

Понятие относится к Древнему Китаю и означает засилье чиновников.

55

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

56

«Государь», гл. XXI, «Как надлежит поступать государю, чтобы его почитали».

57

В тот период — лидер консервативной партии Великобритании.

58

В 1997 году Прескотт публично обратился к подаренному ему крабу: «Питер, не хочешь ли возглавить исполнительную власть?», чем выразил крайнюю неприязнь к Питеру Мандельсону.

59

«Государь», гл. XXII, «О советниках государей».

60

«Государь», гл. XXII, «О советниках государей».

61

Автор намекает на фразу госчиновника (1-й сезон, 6-я серия): «Если слово «сомнительность» применительно к проекту означает потерю голосов, то «смелость» переводится как “провал на выборах”».

62

Все цитаты из «Государя», гл. IV, «Почему государство Дария, завоеванное Александром, не восстало против преемников Александра после его смерти».

63

Идеология одномыслия (фр.). Считается характерной чертой неолиберализма.

64

«Государь», гл. ХХІІІ, «Как избежать льстецов».

65

«Государь», гл. XXIII, «Как избежать льстецов».

66

Там же.

67

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

68

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

69

Сериал о жизни обитателей Белого дома. Сериал об обитателях Даунинг-стрит (режиссер — Джонатан Майерсон) называется «Номер 10».

70

Дживс Реджинальд — герой британского комедийного сериала «Дживс и Вустер» (1990—1993) по мотивам произведений П. Г. Вудхауса. Дживс (Стивен Фрай) — находчивый и обаятельный камердинер Берти Вустера (Хью Лори), глуповатого и трусоватого представителя золотой молодежи.

71

Скандал разгорелся, поскольку правительство не могло решить, кому передать ставшую убыточной компанию по производству вертолетов — европейцам или американцам. Хезелтайн был за спасительную сделку с европейскими компаниями, Тэтчер — за слияние с американской компанией «Сикорски».

72

Согласно репортажу корреспондента Би-би-си Эндрю Гиллигана, по настоянию правительства Блэра в доклад об иракском оружии массового поражения был включен пункт о том, что Ирак может применить это оружие в течение 45 минут. По мнению Гиллигана, правительство не считало информацию достоверной, однако использовало ее для оправдания военной кампании в Ираке.

73

Фраза зафиксирована в хронике Эдварда Грима, современника архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета (также известного как Фома Кентерберийский).

74

Мандельсон получил беспроцентный кредит на 373 000 фунтов от миллионера и члена Парламента от лейбористов Джеффри Робинсона на покупку дома в Нотгингхилле. Уже через десять месяцев Мандельсон был назначен министром по делам Северной Ирландии (вместо Мо Моулем).

75

Телесеть, владеющая тремя кабельными каналами, которые освещают правительственные дела.

76

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

77

Имеется в виду битва в заливе Абу-Кир 1—2 августа 1798 года — решающее сражение между флотом Англии (под командованием адмирала Горацио Нельсона) и Франции (под командованием адмирала Франсуа де Брюи), закончившееся победой англичан. Стихотворение «Casabianca» о капитанском сыне, без команды отца не желавшем покидать линкор «Ориент» и погибшем в огне, написано Фелицией Доротеей Хеманс. Будучи хрестоматийным в английских и американских школах в течение ста лет, оно постепенно утратило первоначальный посыл и сделалось основой для множества пародий.

78

«Государь», гл. XXIII, «Как избежать льстецов».

79

Егерь, друг и доверенное лицо королевы Виктории.

80

FOFEing — fob off for ever, буквально (англ.) — «постоянно отмахиваться».

81

Доклад был представлен Парламенту в 1854 году и содержал сокрушительную критику деятельности госслужбы.

82

Бернард Ингхам, род. в 1932 году, — пресс-секретарь М. Тэтчер в течение 11 лет. К концу ее правления был фактически министром информации Великобритании. Руководствовался в первую очередь интересами правительства и премьер-министра, а не общественности.

83

«Государь», гл. XXIII, «Как избежать льстецов».

84

«Государь», гл. XVII, «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх».

85

«Государь», гл. XXIII, «Как избежать льстецов».

86

«Государь», гл. XVI, «О щедрости и бережливости».

87

Там же.

88

Отжившая система (фр.).

89

Макиавелли Н., «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

90

Там же.

91

Макиавелли Н., «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

92

Макиавелли Н., «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

93

Образ действия (лат.).

94

Фрейд, Дэвид Энтони — британский журналист, бизнесмен, зам. госсекретаря по труду и пенсионному обеспечению. Правнук Зигмунда Фрейда.

95

Так традиционно (по цвету обложки) называется Заявление о состоянии финансов и доклад о бюджете, который публикует министр финансов (канцлер) в день представления бюджета. В этом документе приводятся основные положения бюджета, озвученные во время выступления канцлера в Палате общин.

96

Бретгонвудская система установлена одноименным соглашением в ходе конференции (с 1 по 22 июля 1944 года). Конференция положила начало Международному банку реконструкции и развития и Международному валютному фонду и сделала доллар США одним из видов мировых денег наряду с золотом.

97

В ранней юности Г. Браун получил травму, вследствие которой полностью ослеп на левый глаз. Зрение правого глаза также сильно ухудшилось.

98

Налог для лиц, чей доход превышает 150 000 фунтов стерлингов в год. Эти лица должны выплачивать в казну 50 пенсов с каждого фунта.

99

Имеется в виду фильм о глобальном потеплении «Неудобная правда», режиссер Дэвис Гуггенхайм, при участии А. Гора. Премьера состоялась 24 мая 2006 года.

100

Рыжий кот-разбойник, персонаж поэмы Т.С. Элиота «Популярная наука о кошках, написанная старым опоссумом». Макавити отличается тем, что всегда имеет алиби.

101

16 сентября 1992 года. В этот день произошло резкое удешевление фунта стерлингов.

102

Предполагалось, что этот налог будет выше для больше зарабатывающих выпускников вузов и позволит сохранить большую часть финансирования университетов в руках Казначейства.

103

Макиавелли Н. «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

104

Там же.

105

В начале января 2002 года умерла новорожденная дочь Брауна — Дженнифер Джейн.

106

Главный исполнительный орган лейбористской партии.

107

22 июня 1995 года Джон Мэйджор, в пику коллегам по партии, критиковавшим его, подал в отставку с поста лидера консерваторов, но уже 4 июля 1995 года был переизбран. «Негодяями» Мэйджор назвал министров-евроскептиков. Слово промелькнуло в частной беседе, содержание которой получило огласку.

108

Макиавелли Н., «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

109

В Британии лишь премьер-министр имеет право решать, кому из высших министров или чиновников Дорнивуд достанется во временное пользование. Прескотт занимал эту резиденцию до мая 2006 года.

110

То за это (лат.). В английском языке используется в значении «услуга за услугу».

111

Кеннет Роберт Ливингстон (род. в 1945) — левый лейборист, мэр Лондона с 2000 по 2008 год.

112

Ливингстон и Кили пытались (безуспешно) противостоять планам правительства о разделении лондонского метро между тремя независимыми компаниями и приватизации их. В июле 2001 года Кили был смещен с поста главы компании «Лондонский региональный транспорт».

113

Термин связан с именем Уильяма Уиндхема Гренвиля (1759— 1834), 19-го премьер-министра Великобритании. С целью создать сильное правительство он объединил ведущих политических деятелей из разных партий. С тех пор термин используется для обозначения административного органа, в котором работают представители более чем одной партии. Один из примеров — британское коалиционное правительство времен Второй мировой войны.

114

«Государь», гл. VIII, «О тех, кто приобретает власть злодеяниями».

115

«Государь», гл. VIII, «О тех, кто приобретает власть злодеяниями».

116

Там же.

117

Там же.

118

«Государь», гл. XVII, «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх».

119

Вероятно, имеется в виду критика Н. Кинноком Фолклендской войны (1982) и недовольство Тэтчер этой критикой.

120

«Государь», гл. XVII, «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх».

121

«Государь», гл. IX, «О гражданском единовластии».

122

«Государь», гл. IX, «О гражданском единовластии».

123

Макалпин Алистер с 1975 по 1990 год был казначеем консервативной партии Великобритании; с 1979 по 1983-й — заместителем председателя партии. Имеются в виду его книги «Слуга» (1992) и «Новый Макиавелли: ренессансная реалполитика для современных менеджеров» (1997).

124

Описанная социальная группа получила в политике название «рейгановские демократы». К таковым относятся белые труженики автозаводов северных штатов Америки, не имеющие высшего образования. Во время президентских выборов 1980 г. эти люди решили, что демократы, за которых они традиционно голосовали, намерены защищать интересы других социальных групп — бедняков, безработных, феминисток, афроамериканцев, латиносов и т.п.

125

Политический термин. После Второй мировой войны рабочие из лондонских трущоб (разрушенных бомбежками) с подачи правительства переместились в восточные и юго-восточные графства, в частности в Эссекс. Многие открыли свой бизнес, вследствие чего перестали рассматривать лейбористов как защитников своих интересов и проголосовали за консерваторов.

126

Именно в графстве Макомб Рейган получил больше всего голосов.

127

Выходец из рабочего класса, имеющий свой небольшой бизнес и по этой причине решивший, что отныне должен голосовать за тори, а не за лейбористов, как раньше, ибо лейбористы, в его понимании, намерены теснить его налогами.

128

Женщина-служащая, «белый воротничок», далекая от политики, озабоченная накопительством вещественных доказательств высокого качества собственной жизни. Термин часто употребляется в уничижительном смысле. Предполагается, что представительницы этой социальной группы «клюют» на ту партию, которая ловчее проводит предвыборную политику.

129

«Государь», гл. XX, «О том, полезны ли крепости, и многое другое, что постоянно применяют государи».

130

«Государь», гл. XXII, «О советниках государей».

131

Дэвид Бланкетт слеп от рождения.

132

Макиавелли Н., «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

133

Там же.

134

Имеется в виду перетасовка 1962 года, когда премьер-министр Гарольд Макмиллан, пытаясь восстановить доверие избирателей к консерваторам, разом отправил в отставку восемь членов своего кабинета, в т.ч. министра финансов Селвина Ллойда.

135

Название романа Джозефа Хеллера, в США стало нарицательным, обозначает абсурдную, безвыходную ситуацию. В романе упоминается правительственное постановление, согласно которому всякий, кто называет себя сумасшедшим с целью освободиться от военной обязанности, на самом деле не сумасшедший, т.к. подобное заявление явно говорит о здравомыслии.

136

DEFRA — Department of Environment, Food and Rural Affairs (англ.).

137

Имеется в виду роман «Карточный домик» и его главный герой Фрэнсис Уркхарт. Майкл Доббс — британский политик-консерватор и писатель, работал с Маргарет Тэтчер.

138

Имеется в виду закон, продлевающий срок задержания подозреваемых в терроризме без предъявления обвинения.

139

Norway — по-английски «Норвегия». Заднескамеечник, вероятно, хотел сказать «no one» (ни одна), но смешал эту фразу с «no way» (никоим образом).

140

Первый среди равных (лат.).

141

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

142

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

143

Там же.

144

Там же.

145

«Государь», гл. XXI, «Как надлежит поступать государю, чтобы его почитали».

146

«Государь», гл. VII, «О новых государствах, приобретаемых чужим оружием или милостью судьбы».

147

«Государь», гл. IX, «О гражданском единовластии».

148

«Государь», гл. XVII, «О жестокости и милосердии и о том, что лучше: внушать любовь или страх».

149

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

150

«Государь», гл. III, «О смешанных государствах».

151

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

152

«Государь», гл. XXV, «Какова власть судьбы над делами людей и как можно ей противостоять».

153

Имеется в виду предвыборная программа лейбористской партии «Взглянем в лицо будущему» (англ. «Let us face the future»).

154

Кеннан, Джордж Фрост (1904—2005) — американский дипломат, политолог и историк, идейный отец «политики сдерживания»; известен также как «архитектор «холодной войны». Работая в американском посольстве в Москве, 22 февраля 1946 г. отправил в Вашингтон т.н. «длинную телеграмму» (8000 слов), в которой обрисовал невозможность сотрудничества с СССР по причине «органического экспансионизма» советских руководителей.

155

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

156

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

157

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

158

«Государь», гл. XXVI, «Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров».

159

Оба политика последовательно занимали пост канцлера Казначейства (Гейтскелл — с 1950 по 1951, Батлер — с 1951 по 1955). Оба выступали за «смешанную экономику», мощную программу социального обеспечения и кейнсианскую систему контроля и регулирования спроса.

160

Официальное сообщение в письменном виде, поясняющее политику той или иной партии. Может использоваться для принятия решений на государственном уровне.

161

Авторская аллюзия на знаменитую фразу из притчи Дж. Оруэлла «Ферма животных»: «Все животные равны, но некоторые — равнее».

162

Документ больше известен как «манифест Блэра — Шрёдера».

163

«Государь», гл. XVIII, «О том, как государи должны держать слово».

164

«Государь», гл. XVIII, «О том, как государи должны держать слово».

165

Там же.

166

Фотомонтаж был снабжен надписью: «Если Киннок победит, пусть последний человек, покидающий Британию, погасит за собой свет». Впоследствии редактор «Сан» Кевин Маккензи получил за это выговор.

167

«It’s the Sun wot won it» (англ.). Заголовок появился в «Сан» 11 апреля 1992 г. как знак влияния прессы на исход выборов и с тех пор часто цитируется в Британии и США.

168

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

169

Продолжение сериалов «Да, господин министр» и «Да, господин премьер-министр». Реж. Армандо Ианнуччи, 2005 год.

170

В 2004 году публично подвергали сомнению заявления Керри о военных преступлениях во Вьетнаме, свидетелем которых он был.

171

Речь идет о письме, написанном в июле 2002 года. Питер Голдсмит сообщал Блэру, что истинная цель иракской кампании — смена политического режима — противоречит международному законодательству Однако Блэр мнение генпрокурора не учел, а, напротив, подверг Голдсмита насмешкам и даже запретил ему присутствовать на заседаниях Кабинета министров. Голдсмит, находясь под давлением, был вынужден дать согласие на вторжение в Ирак.

172

Полное название — «Борат: культурные исследования Америки в пользу славного государства Казахстан». Режиссер — Ларри Чарльз. Жанр — псевдодокументальная комедия.

173

83-я королевская яхта со времен Реставрации монархии в 1660 году. Ныне — корабль-музей. В 1997 году правительство Дж. Мэйджора обязалось заменить яхту в случае списания, однако лейбористы не поддержали решение и объявили, придя к власти, что замены «Британии» не будет по причине сокращения военного бюджета в связи с окончанием «холодной войны».

174

Хиндуйя, Шричанд и Гопичанд — уроженцы Индии, владельцы многоотраслевого бизнеса. С 1990 г. пытались получить британское гражданство, но не нашли поддержки у консервативного правительства. Предложили инвестиции в «Купол Тысячелетия», за счет чего, при посредничестве П. Мандельсона, в 1999 году стали гражданами Британии.

175

Речь идет о программе от 23 мая 2003 года, в которой Эндрю Гиллиган фактически обвинил Блэра и Кэмпбелла в том, что официальный доклад о военной мощи Ирака содержал непроверенные слухи, выдававшиеся за факты, чтобы усилить аргументы в пользу участия Британии в операции против Саддама Хусейна.

176

Закрылась весной 2012 года в результате скандала.

177

Десмонду также принадлежат самые крупные эротические каналы в Великобритании.

178

По выражению Блэра, «нынешние СМИ охотятся целой стаей». Также прозвучала фраза: «В этом смысле они уподобились свирепым хищникам, они рвут в клочья людей и их репутации; и ни одно издание не решается отказаться от участия в охоте».

179

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

180

Там же.

181

Там же.

182

Там же.

183

Там же.

184

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

185

Во время голода Кориолан предложил продавать хлеб плебеям по низким ценам — в обмен на отказ плебеев от трибунской защиты их прав от произвола патрицианских магистратов.

186

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

187

Индийский миллиардер Лакшми Миттал пожертвовал лейбористской партии 125 тыс. фунтов. Вскоре после этого его компания «Inin group» подала заявку на покупку румынской государственной сталелитейной корпорации «Sidex». выставленной правительством на приватизационный аукцион. Румынский премьер Адриан Настасе получил от Блэра письмо с рекомендацией продать «Sidex» корпорации Миттала, каковая сделка могла бы облегчить Румынии вступление в Евросоюз.

188

Речь идет о махинациях Шери Блэр. Название «Шеригейт» является аллюзией на знаменитый скандал в отеле «Уотергейт».

189

На самом деле фраза звучала так: «It’s now a very good day to get out anything we want to bury. Councillors’ expenses?» («Нынче хороший день для похорон всего, от чего мы давно хотели избавиться. Не начать ли с расходов на советников?»)

190

Оригинальная цитата: «Он простился с жизнью/ Достойнее, чем жил...» (Шекспир У., «Макбет», акт I, сцена IV, пер. Ю. Корнеева). Имеется в виду Иаков I (1600—1649), король Англии, Шотландии и Ирландии.

191

«Государь», гл. ХVIII, «О тех, кто приобретает власть злодеяниями».

192

Знаменитый «доктор Смерть», убивавший престарелых пациенток и подделывавший завещания в свою пользу.

193

Расстрел британскими солдатами мирной демонстрации за гражданские права 30 января 1972 года в г. Дерри. Д. Кэмерон публично извинился за эти действия 15 июня 2010 года.

194

Имеется в виду Акт о почестях (1925).

195

Имеется в виду голодовка ирландских республиканцев за статус военнопленных в тюрьме Лонд Кеш в Северной Ирландии (март — октябрь 1981), в результате которой умерли десять заключенных.

196

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

197

«Государь», гл. XXVI, «Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров».

198

Ж. Ширак пригласил Шрёдера сразу после выборов, еще до вступления в должность канцлера. Визит в Париж состоялся 2 октября 1998 года; визит в Британию — 3 ноября 1998 года.

199

Согласно «люксембургскому компромиссу» (1966), основная часть решений в ЕЭС принимается большинством голосов, как предусмотрено Римским договором, однако наиболее важные вопросы интеграционной политики разрешаются методом консенсуса.

200

«Государь», гл. XXI, «Как надлежит поступать государю, чтобы его почитали».

201

Исполнительная директория — правительство (из 5 директоров) Французской республики с ноября 1795-го по ноябрь 1799 года. Конец ей положил государственный переворот.

202

Делор, Жак — французский политический деятель, с 1985 по 1995 годы — Председатель европейской комиссии. Его дочь с 1997 по 2000 годы была министром социальных дел в правительстве Л. Жоспена.

203

Имеются в виду китайский президент Ху Дзиньтао и премьер-министр Вэнь Цзябао. Шутка построена на омонимичности китайских имен и английских местоимений «who» (кто) и «when» (когда).

204

Свершившийся факт (фр.).

205

«Государь», гл. III, «О смешанных государствах».

206

«Государь», гл. XX, «О том, полезны ли крепости, и многое другое, что постоянно применяют государи».

207

«Государь», гл. XXI, «Как надлежит поступать государю, чтобы его почитали».

208

Автор цитирует название книги Питера Ридделла «Обними их крепче: Блэр, Клинтон, Буш и “особые отношения”» (2004).

209

На самом деле в 1997 году в Денвере встречались лидеры Большой восьмерки. Автор говорит о Большой семерке потому, что Россия тогда не участвовала в краткой встрече семерки, посвященной финансовым проблемам.

210

Фильм о сражении в Могадишо, снятый по одноименной книге Марка Боудена. Позднее была создана компьютерная игра с тем же названием.

211

Повод для объявления войны (лат.).

212

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

213

Оригинальная цитата: «Война есть продолжение политики другими средствами».

214

Мадридская мирная конференция при участии представителей Израиля, палестинцев и арабских стран проходила с 30 октября по 1 ноября 1991 года по совместной инициативе США и СССР, с ООН в качестве наблюдателя. Целью было урегулирование арабо-израильского конфликта, результатом — тайные двусторонние израильско-палестинские переговоры, приведшие к подписанию соглашений в Осло.

215

Сотрудница британской полиции двадцатипятилетняя Ивона Флетчер была застрелена с территории Ливийского посольства в 1984 году. После этого события Британия и Ливия разорвали дипломатические отношения.

216

Так у автора. Такое название Мариинский театр носил с 1934 по 1992 год.

217

Имеется в виду опера С. Прокофьева «Война и мир».

218

Речь идет о 19 000 бюллетеней с голосами за А. Гора (2000). Эти бюллетени не были учтены при подсчете голосов, т.к. на бумаге имелись надорванности и помарки. Такие бюллетени получили название «чады» (от англ, «chad» — обрывок бумаги).

219

Особняк, построенный в 1824 году, принадлежал журналисту Фрэнсису Престону Блэру. Его газета была полуофициальным голосом администрации, к советам прислушивался сам президент. Блэр печатал протоколы Конгресса США.

220

Названа в честь Монтгомери Блэра, американского юриста, соратника Авраама Линкольна.

221

Буш заявил, что они с британским премьером отдают предпочтение одной и той же зубной пасте, на что Блэр заметил: «Теперь, Джордж, всем будет интересно, откуда вы знаете о моих предпочтениях такого рода».

222

Данное произведение искусства принадлежит Министерству культуры, СМИ и спорта Британии.

223

Конец режима (фр.).

224

Микобер Уилкинс — персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим». Отличался необоснованным оптимизмом.

225

Выяснилось, что с 1997 года за одну из трех квартир Прескотта, ту, что в здании Адмиралтейства, платили рядовые налогоплательщики. Сам Прескотт в ответ на обвинения утверждал, что был уверен — он сам платит муниципальный налог.

226

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

227

«Государь», гл. III, «О смешанных государствах».

228

«Государь», гл. XIX, «О том, каким образом избегать ненависти и презрения».

229

«Государь», гл. III, «О смешанных государствах».

230

Аллюзия на одноименный фильм ужасов.

231

Имеется в виду произведение Джона Баньяна (1628—1688) «Путешествие пилигрима», год первой публикации — 1678-й.

232

Бен (Бенджамин) Уэгг-Проссер — в описываемый период помощник Питера Мандельсона.

233

Здание напротив Парламента, где расположены кабинеты парламентариев и их помощников. Построено в 2000 году, архитектор — Майкл Хопкинс.

234

Иначе — бойня на Джаллианвала-багх — расстрел демонстрации мирных жителей британскими войсками в Амритсаре (Северная Индия) 13 апреля 1919 года. По заявлению Индийского Национального конгресса, число убитых достигло 1000 человек, раненых — 1500 человек.

235

Супруги Энни и Пэдди Магуайр, их сыновья Винсент и Патрик, брат Энни Шон Смит, дальний родственник Джузеппе Конлон и друг семьи Патрик О’Нейл в 1976 году были несправедливо обвинены в изготовлении взрывчатки, использованной для взрывов в лондонских предместьях Гилфорд и Вулич. Взрывы организовала ИРА. Все семеро провели в заключении по 15 лет, а Джузеппе Конлон умер в тюрьме. В 1994 году вышел фильм, основанный на этих событиях, — «Во имя отца».

236

«Государь», гл. XXV, «Какова власть судьбы над делами людей и как можно ей противостоять».

237

«Государь», гл. XXV, «Какова власть судьбы над делами людей и как можно ей противостоять».

238

«Государь», гл. VI, «О новых государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

Content

Пауэлл Джонатан Новый Макиавелли

Предисловие

Вступление.

Глава первая. «О государствах, приобретаемых собственным оружием или доблестью».

Глава вторая. «Государь».

Глава третья. «Лучшая форма правления».

Глава четвертая. «Как избежать льстецов».

Глава пятая. «О тех, кто приобретает власть злодеяниями».

Глава шестая. «Что лучше: внушать любовь или страх»

Глава седьмая. «Размышления о стратегии, тактике, новых приемах и дисциплине».

Глава восьмая. «Клевета столь же вредоносна для республики, насколько полезны публичные обвинения»

Глава девятая. «Значение официальных обвинений для сохранения свободы в республике»

Глава десятая. «О том, как восстановить единство разобщенного города»

Глава одиннадцатая. «Верный друг и непримиримый враг»

Глава двенадцатая. «О самонадеянности пришедшего к власти в республике»

Примечания