Записки питерского бухарца

Голиб Саидов

© Голиб Саидов, 2015

© Голиб Саидов, дизайн обложки, 2015

Редактор Голиб Саидов

Корректор Голиб Саидов

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Бухара, 1981 г. Фото из личного архива автора.

Я не повар, и не писатель,

Я не русский, и не узбек

Просто, я наивный мечтатель,

Раньше срока явившись на свет,.

Не усвоил суровых законов,

По которым живёт большинство,

И летаю «белой вороной»,

Всех смущая вокруг давно.

Полу-грамотный, полу-учёный,

Полу-верующий атеист.

Чуть обрезанный, чуть крещённый,

Полу-мистик и полу-буддист.

И порою мне очень неловко,

От того, что я стал нелюдим

Словно, некий изгой, полукровка,

По ошибке попав вдруг к чужим.

Что, прожив столько лет на свете,

Я свободой всегда дорожил.

Что, любя всех людей на планете,

На «своих» и «чужих» не делил.

И себя, предавая Богу,

Музе высших – божественных – сфер,

Поскитаюсь ещё немного,

Как отверженный Агасфер

И неслышно уйду. И молиться

Стану ночи и дни напролёт,

Чтобы вновь в этот мир возвратиться,

Когда время моё подойдёт.

Выемщик писем

– Чем три месяца дурака валять, пусть поработает немного и поймёт – что значит добывать деньги собственным трудом – принял мудрое решение отец, едва я закончил 8-ой класс.

– Ну что, надеюсь, сработаемся? – подмигнул мне напарник, решив, что особых проблем со школьником-сопляком у него возникнуть не должно.

В ответ мне оставалось только дружески улыбнуться и поспешно кивнуть головой. Наутро предстоял мой самый первый рабочий день.

«Выемка писем производится два раза в день:

с 9 до 12 – утром, с 16 до 19 – вечером. Кроме сб. и вс.»

– гласила надпись на стандартном почтовом ящике советских времён начала 70-х годов прошлого столетия.

На весь город, условно поделённый на два района, приходилось не более ста почтовых ящиков.

– Утром пройдёмся по первому району, а после обеда – обнесём второй, понял? – коротко просветил меня мой старший и более опытный товарищ, едва я расположился в уютной кабине «ЕРАЗа», прижимая к себе мешок для выемки писем. И, заметив моё недоумение, улыбнулся: – Успокойся, поработаешь немного и всё поймёшь…

Ежедневно предприимчивый водитель выкраивал почти три часа рабочего времени для своих левых «халтур». Высадив меня возле Ляби-хауза и угостив самсой и мороженым, он исчезал в неизвестном направлении, а ближе к вечеру забирал обратно, по пути на главпочтамт. Таким образом, консенсус на некоторое время был достигнут.

Ещё через пару недель совместной работы, напарник решил совсем упростить нашу схему, останавливаясь не у каждого почтового ящика, а через раз.

– Ничего страшного, – заверил он меня, – завтра пройдёмся наоборот.

Терпение советского школьника лопнуло и я, демонстративно хлопнув дверью, пошёл пешком. Товарищ опешил от подобного демарша. Казённая машина была совершенно новенькой и неприятностей по работе ему явно не хотелось.

– Ну, хорошо, хорошо… – стиснув зубы и вымучив улыбку, капитулировал водитель, приглашая меня назад, в кабину. – Садись, чёртов «Качан Джакыпов»! Заберём твои дурацкие письма. Все!

…На следующий день, я сидел у Ляби-хауза, уплетая за обе щёки бесподобный кавурма-лагман, который умели готовить вкусно только здесь. На десерт меня ждало шоколадное мороженое, а сквозь нагрудной карман белой «финки-безрукавки», весело просвечивал жёлтый рубль, согревая моё сердце самой первой в жизни взяткой.

Винзавод

Реальная жизнь, порой, жалеет детскую психику, обнажая себя постепенно и очень осторожно.

На винный завод я пришёл после 9-го класса, слегка подкованный и имеющий уже представление о взятке. Теперь же, предстояло узнать немного и о воровстве.

Огромный цех розлива, с шестью конвейерными линиями, вдоль которых стройными «солдатиками» неслись бутылки с различной жидкостью, произвёл на меня должное впечатление. Мне поручен был ответственный участок, на котором выбраковывались бутылки со случайно попавшимися насекомыми, с мутным непонятным оттенком, недолив или бутылки, с плохо завинченной пробкой.

Однако, и такая, казалось бы, непыльная работа, оказалась утомительной. Особенно, если учесть, что всё время приходилось стоять на одном месте и никаких стульчиков для этого не предусматривалось.

Моё рабочее место находилось в самой середине зала, на третьей линии, где гнали портвейн №53. Впереди меня, на первой и второй – весело бренча и мило «беседуя» меж собою, плыли неразлучные «старка» и обыкновенная «московская». Сзади, текла батарея «противотанковых», ёмкостью 0,75 литра. Далее, на пятой, шипели какие-то игристые, а на самой последней, весело скакали «мерзавчики» или, как принято, было называть их ещё по-другому, «чекушки», ёмкостью по 0,25 литра.

Внезапно, наш конвейер стал по техническим причинам. Воспользовавшись короткой передышкой, я устало опустился вниз, прислонив спину к стойке и собираясь прикрыть свои веки. В следующую секунду, мои глаза не только не закрылись, а наоборот – чуть ли не выскочили из своих орбит. Через пару конвейеров от меня, я заметил пожилую толстую женщину, которая присев и задрав свою юбку, принялась бойко рассовывать по своим необъятным розовым рейтузам советского образца, несколько «чекушек». От изумления у меня непроизвольно отвисла челюсть. Через несколько секунд наши взгляды с ней встретились. «Коллега» смущённо улыбнулась и быстро поднялась, скрыв свои прелести. «Сеанс» был окончен.

На обеденный перерыв мы, с моим непосредственным наставником – пожилым азербайджанцем – расположились прямо на широкой ленте транспортёра, по которой обычно переправляются ящики с бутылками на склад готовой продукции. Он привычным движением вытащил откуда-то сбоку поллитровку «московской» и, водрузив её между нами, принялся разворачивать домашний свёрток. В нём лежал приличный кусок отварной говядины, с чуть заметным жирком по краям.

– Запомни золотое правило: никогда не запивай! – преподал мне самый первый урок старик, поправив на переносице свои огромные как линзы очки, отчего глаза его неестественно увеличились. – Только хорошо закусывай.

Себе он наполнил на две трети гранёного стакана, а мне протянул небольшую стопочку. Я попытался было замахать руками, но он как-то странно посмотрел на меня и, выждав паузу, произнёс:

– Я знаю: сам когда-то так говорил. Жизнь длинная и зарекаться не следует. Я не хочу, чтобы ты стал алкоголиком. Я только хочу научить тебя грамотно пить и закусывать.

Потом помолчал немного и добавил:

– А пить ты всё равно будешь…

Мы чокнулись с ним и опрокинули живительную влагу вовнутрь…

С тех пор прошло более тридцати лет. Я действительно, не забросил это дело. И всякий раз, когда поднимаю свою рюмку, перед моим взором всегда возникает строгое и суровое лицо учителя, с огромными глазами, которые пристально смотрят на меня и напоминают:

«Никогда не запивай! Только закусывай! Понял?»

КСМ

Комбинат строительных материалов – так называлось моё очередное место работы.

Представить меня в качестве бетонщика столь же трудно, как вообразить себе депутата, искренне заботящегося о процветании народа.

– Запомни: на «шестипустотки» идёт цемент только марки 600 НН. – сообщит мне доверительно мой мастер, поднимая очередную стопку. После чего скомандует крановщику:

– Заливай!

– Погодите! – вскрикнул я, успевший за короткое время поднатореть в строительных терминах. – Это ведь, 400-сотый!

– Х#йня. – простодушно произнёс мастер. – Это не для комиссии.

Вскоре до меня дойдёт, что реальная жизнь намного отличается от того, что я изучал в школе или вычитал в своих любимых книжках.

Следовательно – воровать, оказывается, можно везде.

ХБК

Что такое разнарядка, объяснять советскому человеку излишне. Кануло в Лету и такое понятие, как «дефицит», о котором мы больше помним по известной миниатюре А. Райкина. Современному молодому поколению такие слова ничего не говорят ни уму, ни сердцу. А тогда…

Заполучить «ходовой» товар было делом нелёгким: мало того, что за ним необходимо было хорошенько побегать, так ещё и надо было умилостивить и «подмазать» ряд чиновников, от чьей подписи зависело – куда именно двинется тот или иной дефицитный продукт.

К примеру, чтобы приобрести пару ящиков знаменитого в прошлом «Узбекского мускатного игристого», я с радостью был готов, пожертвовать в пользу завсклада целую бутылку из каждого ящика!

Однако довольно распространённым явлением было насильственное всучивание залежалого, невостребованного, либо скоропортящегося товара, от которого любой ценой необходимо было избавиться.

Одним словом, сверху, с горпромторга пришла разнарядка: следовало срочно «сплавить» несколько тонн сельди. Причём, отменной сельди. Я уже писал о парадоксах географии в байке «Тройная уха», а потому считаю излишним объяснять российскому читателю причину излишней осторожности, проявляемой местным населением по отношению к какой-то сельди, когда многочисленные коллекторы кишат живыми экземплярами таких пород рыб, как сом, усач, сазан, жерех, белый амур…

Мне, в придачу к «ходовому» товару, впихнули аж целых тринадцать (!) бочек скоропортящейся заразы. Каждая весом примерно под два пуда. И хоть стоила она дёшево («рупь с чем-то»), реализовать в течение двух-трёх дней почти полтонны рыбы, было более чем невероятно. Необходимо было срочно предпринимать какие-то действенные меры.

И тут мы вспомнили про ХБК – хлопчато-бумажный комбинат, где работал в основном женский контингент. Многим из них, уставшим после тяжёлой трудовой смены, дома предстояла готовка ненавистного ужина, от которого никуда не деться. А тут, мы как раз, со своей селёдкой! Пожалуйста, будьте любезны…

Стратегия и тактика была выбрана столь удачно, что мы в первый же день избавились от семи бочек. На следующий день, нам удалось реализовать ещё три. И, наконец, в третий день, мы с превеликим трудом продали ещё одну. Осталось две бочки. Одну из них мы распределили по всем знакомым и родственникам, а последнюю – бесплатно раздали алкашам.

Самое парадоксальное заключалось в том, что вопреки здравому смыслу, после всей операции, мы не только не понесли убытков (к которым заранее были готовы), но и … оказались в неплохом наваре.

Весь секрет был в бумаге, в которую мы заворачивали селёдку. Естественно, она всякий раз присутствовала на весах, не привлекая к себе особого внимания утомлённого покупателя. Казалось бы, подумаешь, какие-то незначительные граммы…

– Принимай! – вывалит товарищ мне на прилавок увесистую пачку толстой типографской бумаги, плотность которой значительно превосходила любую другую. Весила пачка никак не меньше восьми килограмм.

Потом ему ещё пару раз придётся доставлять мне эту бумагу. Пока мы окончательно не разделались с этой проклятой селёдкой.

«Интурист»

По окончанию института, я полгода промаялся между школой №35 имени Узбекистана, расположенной в сельсовете Лоша и родным домом, окончательно истрепав нервы не только себе и своим домочадцам, но и директору школы. Пользы от меня не было никакой. Уроки мои походили на диалог глухонемого с детьми: большей частью я изъяснялся с помощью жестов и мимики, поскольку по «родному языку» (читай: узбекскому) у меня была незаслуженно завышенная «тройка». Как ни странно, но школьники очень скоро освоили мой «язык» и научились меня более-менее понимать. Чего не скажешь о директоре школы. Он бы с радостью меня давно уволил, но не мог: деньги (читай: взятка) перевешивали чашу весов однозначно.

Наконец, в один из весенних солнечных дней, луч надежды благосклонно осветил мою бедную головушку, преобразив до неузнаваемости весь ход моей дальнейшей жизни.

Я сидел на лавочке во дворе дома, уныло предавшись своим горестным размышлениям, когда из-за угла неожиданно показался Саша.

– Слушай, а не хотел бы ты поработать моим помощником в баре? В день я буду платить тебе три-четыре рубля, в зависимости от оборота.

Я мгновенно перевёл эту сумму в зарплату: выходило 100—120 рублей в месяц. В школе я получал 90. Отказаться от такого предложения, конечно же, было глупо и поэтому только спросил:

– А в чем будет заключаться моя работа?

– Да ничего сложного, – пояснил мне Саша, – понимаешь, скоро начнётся туристический сезон, а работников катастрофически не хватает. По ходу дела я тебе всё покажу и объясню. Только бар находится не в самой гостинице, а в старом городе, внутри медресе Абдулазиз-хана.

– Ого! – оживился я, вспоминая – где расположен этот памятник архитектуры семнадцатого века.

– Да, – словно прочитав мои мысли, согласился Саша, – там от туристов отбоя не будет: настоящий «Клондайк»! Вот, только как быть с твоей работой в школе?

– Ничего, разберусь – ответил я, приободряясь и представляя себя уже за стойкой бара, в бабочке, весело подмигивающим очаровательной Бриджит Бардо или Софи Лорен. – Главное, чтобы шеф ваш меня одобрил.

– Ну, об этом уж, я постараюсь позаботиться… – заверил на прощание меня старший товарищ и предупредил на прощание – Ты только не забудь одеться по приличнее: завтра с утра пойдём.

Помещение, наспех переоборудованное под бар, некогда служило лекционным залом (дарсхона). Здесь, с середины семнадцатого века читались лекции для слушателей медресе. Это было квадратное помещение, с общей площадью примерно в 30 квадратных метров, с огромным и высоким куполом, подпираемым искусно выполненными сталактитами. Толстые стены многометровой толщины надёжно защищали «бар» от уличной жары. Они были расписаны затейливым растительным орнаментом, отражающим большей частью индийские мотивы. Единственное окно с мощной кованой решёткой, выходящее на север, являлось своего рода естественным кондиционером, а потому летом здесь всегда было прохладно, а зимою стены служили надёжной защитой от холода.

«Да-а… – подумал я про себя, впервые переступив порог своего будущего заведения и с восхищением разглядывая сложные конструкции потолка, – умели ведь, строить наши предки…»

Странно, столько лет живу, и никогда мне не приходило в голову осмотреть памятники города. Впрочем, наверное, не я один задавался этой мыслью: много ли коренных питерцев посещают Петропавловскую крепость, Кунсткамеру или Эрмитаж?

К моему изумлению, никакой барной стойки я не обнаружил: вместо неё, вдоль стены, расположенной напротив единственного входа (служившего также и выходом), были поставлены в ряд обыкновенные столы, накрытые белой скатертью, на которых покоились блестящие подносы из нержавеющей стали, уставленные с графинами сока и стаканами из тонкого стекла. Сверху каждый поднос был аккуратно прикрыт белоснежными льняными салфетками. Зайдя за импровизированную стойку, я обратил внимание на обыкновенную шторку, за которой находилось ещё одно небольшое подсобное помещение. Там располагался огромных размеров двухдверный холодильник, в котором на полках лежало несколько бутылок сухого вина. На дне холодильного шкафа покоились деревянные ящики. Из них весело поблёскивали фольгой горлышки бутылок от шампанского. В стороне, прямо на полу я также обратил внимание на несколько ящиков со «Столичной» и коньяком «Белый аист». Это уже вселяло оптимизм.

Вскоре меня представили шефу, который коротко побеседовав со мной, одобрил мою кандидатуру.

– Не бойтесь, всё будет хорошо: вот увидите – приободрил нас шеф на прощание. – Барная стойка уже заказана. Необходимое оборудование тоже доставят вам в ближайшие день-два. Полки уже готовы, завтра привезут. А пока займитесь товаром и уборкой подсобного помещения. Сроки поджимают, ребята. Ждать некогда: скоро ручеёк польётся и превратится в большую реку…

Боже! как он, оказывается, был прав!

Через неделю мы уже торговали вовсю.

Нескончаемые группы туристов, пройдя в сопровождении гидов по невыносимой 45-градусной жаре, неожиданно попадали к нам, словно в настоящий рай, оазис жизни среди раскалённых памятников древней старины. Они с жадностью набрасывались на холодные соки и прохладительные напитки, совершенно не подозревая, что последние лишь на короткое время утоляют жажду, через некоторое время вновь заставляя испить вожделенного напитка.

Почти все сотрудники ресторана имели высшее образование.

Как и в любом коллективе, не обходилось и без «паршивых овец» или откровенных жлобов, но, должен признаться, что и они обладали исключительными качествами, позволяющим им из любой ситуации «выходить сухими из воды». А это свидетельствовало о многом. И прежде всего, о поразительной изворотливости ума и удивительной интуиции.

Именно от таких вот людишек, пытались меня предостеречь мои первые наставники, когда я только-только начинал делать робкие шаги, осваивая эту довольно специфическую профессию. И я по сей день, благодарен старшим товарищам.

Амон являлся уникальной личностью во всех отношениях. При всём этом, он был прост и доступен, хотя, старался всегда держаться независимо и с достоинством. Одного его цепкого взгляда бывало, порой, достаточно, чтобы точно и безошибочно определить характер человека. Ироничность была неотъемлемой чертой его характера. От него исходила уверенность, чувствовалось, что он знает себе цену. Недостатком, пожалуй, было то, что он неохотно признавал свои ошибки, что, впрочем, свойственно почти любому человеку, и он не всегда мог принять иную (отличную от его) точку зрения по тем или иным вопросам.

Ему претило всякое тщеславие, но больше всего он не терпел в людях дилетантства и некомпетентности. Тут уж у него, что называется, появлялся охотничий азарт: глаза слегка сощуривались, уголки губ постепенно опускались в презрительной усмешке и только внешне невозмутимое спокойствие, позволяющее ничего не подозревающей жертве докончить свою фразу, красноречиво свидетельствовало о том, что он как тигр перед прыжком, весь напрягшись, находится в состоянии крайнего напряжения с тем, чтобы в следующую минуту наброситься и разорвать своего оппонента в клочья. Подобные моменты доставляли мне исключительное эстетическое удовольствие, а потому я бросал любую работу, с интересом предвкушая захватывающий поединок, результат которого был заранее ясен и предопределён.

Однако он никогда не кичился своими познаниями.

Достаточно трезво смотрел на жизнь и слишком рано понял, что интеллектуальный багаж – это совершенно не та вещь, которая может быть по достоинству оценена и оплачена в стране, где его угораздило родиться. Он не желал быть нищим учёным, довольствуясь исключительно духовной пищей. Аромат, исходящий от жареного шашлычка из молодого ягнёнка, да под хорошее сухое мозельское вино привлекал его гораздо больше. Он прекрасно усвоил, что жизнь даётся ему один только раз, а потому хотел жить полноценной жизнью, дышать полной грудью и распоряжаться своей собственной судьбой по своему усмотрению. Так, как жили его предки. А потому, проанализировав существующее положение дел и тщательно взвесив все «за» и «против», он бросил вызов этой системе, приняв правила игры. И… встал за стойку бара.

Нет, историю, философию и языкознание он не забросил. Просто, все это превратилось всего лишь хобби и приятное времяпровождение.

Итак, на некоторое время я стал помощником бармена. Забегая несколько вперёд, скажу лишь, что ученичество моё продлится ровно две недели, после чего мой статус уравняется с моими наставниками, и я останусь единоличным хозяином данного заведения.

Принимая во внимание рекомендации нашего непосредственного шефа, мои старшие товарищи безошибочно определяли – когда и кому можно предложить сухое вино или шампанское, а кому и покрепче, не опасаясь за последствия. Что и говорить: «школа шефа» была не чета сегодняшним дилетантам, умеющим подсчитывать только прибыли и «снимать бабки». Тут сказывалось глубокое знание психологии и безошибочная интуиция.

Иногда, ради прикола, мои наставники меня экзаменовали.

– Вот, видишь: эти двое сейчас обязательно сунут нос сюда. Можешь ли ты угадать – что они сейчас закажут? – испытывал меня Амон.

– По бокалу вина или шампанского – пытался угадать я, судя по тому, что это была молодая парочка.

– Нет, – уверенно опровергал мои предположения товарищ, – в лучшем случае они возьмут по чашечке кофе.

Парочка робко переступала порог нашего бара и, постепенно освоившись, парень осторожно осведомлялся:

– А можно пару чашечек кофе?

– Можно – удовлетворённо ответствовал довольный Амон, коротко бросив торжествующий взгляд в мою сторону.

Естественно, я был ошеломлён результатом. И таких «уроков» было множество.

– Послушай, Амон, – не выдержал я однажды, – а как определить – кто перед тобой стоит: обехеэссешник или нормальный человек? Ведь на лбу у него не написано?

– Эт-точно. – подражая Сухову, ответил друг, – и, тем не менее, есть один существенный признак.

– Какой? – раскрыв рот от удивления, с надеждой взгляну я на него.

– Сердце – коротко бросит мне Амон.

– Не понял? – сознаюсь я откровенно.

– Сердце! – повторит мой учитель и пояснит: – у тебя обязательно защемит что-то здесь (ткнув меня в грудь), если это окажется мент или обехеэссешник. Обязательно что-то кольнёт внутри, вроде иглы. Понимаешь?

Тогда, конечно же, я ничего не пойму. Однако подтверждение получу вскоре, когда оставшись совершенно один, вынужден буду признать правоту моего наставника. Кольнёт!

Порою экзамены затрагивали несколько иные аспекты.

– Ты себя считаешь образцовым торговым работником? – озадачивал меня вдруг Амон.

– Ну-у, не знаю, – робко тушевался я, – наверное, стараюсь быть таким.

– Хорошо, а давай предположим, что сюда зашёл твой отец: сможешь ли ты взять деньги с родного отца?

– Что ты? – искренне возмущался я, – за кого ты меня принимаешь?

– За кого угодно, – спокойно отвечал Амон, усмехаясь, – но только не за торгового работника.

Я так и не понял для себя: что скрывалось за этими словами – осуждение или восхищение…

Вскоре к нам заехал шеф и объявит:

– Так, ребята: поток туристов в гостинице возрос, а потому срочно необходима помощь: с завтрашнего дня, ты Амон переходишь в центральный буфет, а ты Саша – в валютный бар.

– А кто же останется здесь?! – чуть ли не хором спросим мы.

– Голиб. – решительно огласит свой вердикт шеф и, весело подмигнув мне, заключит: – Ничего, справишься.

Я был в откровенном замешательстве.

– Как же я справлюсь, – растерянно обратился я к Саше, когда Амон вышел проводить директора до машины, – я ведь совсем не знаю – как делать отчёт?

– Ничего, – подбодрит меня товарищ, – если что, я помогу тебе снять остатки.

– Какие ещё остатки?

– Потом объясню.

Через час зазвонил телефон, после чего Саша заторопился в главный корпус гостиницы.

Мы с Амоном остались одни.

Я заволновался. Мне было страшно.

– Не переживай, – заверит меня Амон и, наклонившись к самому уху, прошепчет – я помогу тебе снять остатки…

Пройдёт меньше двух недель, когда наконец-то до меня дойдёт это загадочное «снять остатки». К тому времени, наш проницательный директор зазовёт моих старших товарищей к себе в кабинет и строго-настрого накажет, не пытаться оказывать мне помощь.

– Пусть сам во всё вникает – коротко бросит он, – иначе, не добьётся самостоятельности.

К концу недели я с волнением стану подсчитывать наличность товара и сверять её результаты с цифрами в отчёте. И … боже мой! У меня не сходилось порядка триста рублей. То есть, получалось, что они «лишние». А это по тем временам, как-никак, составляло почти четыре моих месячных зарплаты.

«Здесь явно скрывается какая-то ошибка» – думал я про себя, вновь и вновь пересчитывая и перепроверяя. Всюду выходила эта сумма.

Тут на моё счастье появится Амон, которому я с волнением всё выложу.

– Что мне делать? – взгляну я на него с надеждой.

– Суй в чулок, дурак! – коротко ответит товарищ и, улыбнувшись, добавит: – теперь ты понял, что такое советская торговля?

Для меня это и в самом деле было одним из значительных открытий. Позже, по ходу жизни, будут возникать иные, новые нюансы и «открытия», но это было одним из первых, а потому и самым впечатляющим.

Азбука бармена

Помнится, самое первое, что я сделал, очутившись за стойкой бармена, это составил огромный список, который был разбит на две колонки: в левой её части мною старательно были выведены корявым почерком русские слова и предложения. После каждой строчки следовал прочерк, то есть тире и … далее – было пусто. С этим листком я поочерёдно подходил ко всем нашим гидам с единственной просьбой – заполнить пробел в правой колонке. Соответственно, на разных языках.

– Зачем тебе это надо? – с улыбкой поинтересовалась одна из моих знакомых, которая работала с итальянцами.

– Как это, «зачем»? Должен ведь, я как-то изъясняться с иностранцами?– в свою очередь, удивился я.

– Нет, ничего, конечно, – смущённо ответствовала подруга, с трудом сдерживая свои эмоции. – Ну, например, вот здесь! – ткнула она указательным пальцем в строчку и, не выдержав, громко рассмеялась. – Или вот тут!

«Что Вы делаете сегодня вечером?» – прочитал я, стараясь сохранить невозмутимость.

«На сколько дней Вы приехали в Бухару?» – стояло чуть ниже.

«Давайте выпьем».

«Хотите узнать, как выглядит восточная спальня?».

И так, до самого конца списка…

Совет от мудрого Каа

Работал у нас в ресторане гостиницы «Бухоро», от ВАО «Интурист», дядя-Гриша – бухарский еврей. Замечательной души человек. Отменный повар, специалист экстра-класса.

Я же, хотя и находился в филиале, почти ежедневно приходил в главный корпус, чтобы сдать выручку в кассу. Касса находилась рядом – между кухней и залом – и потому, довольно часто мне доводилось сталкиваться с этим умудрённым жизненным опытом человеком.

Всякий раз, проходя мимо, я вскидывал вверх руку и приветствуя, вопрошал:

– Как дела, дядь-Гриш?

На что неизменно получал один и тот же ответ:

– Средненько…

Однажды, я не вытерпел:

– Дядя-Гриша, почему Вы всегда отвечаете «средненько»?

И он мне пояснил:

– Понимаешь, дорогой, ты ещё молод и не достаточно опытен. Тебя окружают самые разные люди. Если на вопрос: «Как дела?», ты ответишь: «отлично», то рискуешь навлечь на себя всякого рода завистников и нехороших людей. Если же скажешь: «плохо» – по тебе «протопчутся», вытирая ноги, словно о половую тряпку: в конечном итоге тебя запинают и заклюют. А потому, всегда выбирай «золотую середину» и отвечай: «средненько», не дразня и не давая повода, как – тем, так и другим.

«Интурист» – «Аврора»

Небезызвестный по предыдущим рассказам дядя-Гриша, отличавшийся сдержанным характером и своеобразным юмором, продиктованным, по всей вероятности, исходя из нелёгкого жизненного опыта, подкупал слушателя своими оригинальными высказываниями. Он был склонен к философским размышлениям, а потому немногословные реплики, временами вылетавшие из его уст, были полны жизненной правды и могли вполне успешно соперничать с афоризмами великих мыслителей и классиков прошлого и настоящего.

Чего греха таить, – система, в которой мы все работали, относилась к сфере торговли, а там где торговля (особенно – в советскую эпоху), там – понятное дело – у каждого могло быть «рыльце в пушку». А потому и работали все с оглядкой на ОБХСС и укоренившейся привычкой – «быть всегда начеку».

Из многочисленных коротеньких, но ёмких изречений этого мудрого человека сейчас мне вспомнилось ещё одно.

Всякий раз, уличив момент, дядя-Гриша незаметно и тихо подкрадывался к стойке центрального буфета, где предусмотрительными буфетчиками для него была уже заблаговременно приготовлена стопка водки, быстро опрокидывал содержимое и, закусив рукавом поварского халата, неизменно произносил свою коронную фразу:

– Да-а, «Интурист» – «Аврора»!

И также, тихо и бесшумно исчезал, оставляя в неведении недоуменных и гадающих по сему высказыванию отдельных сотрудников ресторана.

Наконец, любопытство одного из последних достигло точки кипения. Благо, и сам «виновник» не заставил себя долго ждать, неожиданно вынырнув неизвестно откуда и ловко опрокинув очередную порцию водки.

– Да-а, «Интурист» – «Аврора»! – подтвердил он свой «пароль» и хотел уже было смыться, но наш товарищ остановил его.

– Дядь-Гриш, как понимать ваши слова?

Дядя-Гриша помолчал немного, словно размышляя про себя – стОит-ли доверять молодому, а затем, наклонившись к самому уху, прошептал:

– Ты помнишь про «Аврору»?

– Вы это про ту, что залп… – начал, было, молодой сотрудник.

– Тс-с! – прервал его на полуслове «мудрый Каа», приложив указательный палец к губам, – вот и у нас, в гостинице: пока всё тихо и спокойно. Но в один прекрасный день – не дай Бог – ка-а-к рванёт!!!

Блинчики от дяди-Коли

Вы мне, возможно, не поверите, но настоящий интерес к блинчикам у меня проснулся после прочтения знаменитого рассказа О’Генри «Пимиентские блинчики». До сих пор, я не могу без улыбки, представить бедного Джедсона Одома – главного героя этого рассказа. Если будет время, обязательно прочтите на досуге, не пожалеете.

Странным выглядит другое: самые настоящие, а следовательно и самые вкусные блинчики с мясом я пробовал только в одном месте. Не гадайте, поскольку это бесполезное занятие. Ну, а если исходить из географии, то вообще может показаться абсурдом. И, тем не менее, это факт. А ел я их в… Бухаре, в гостинице от ВАО «Интурист», где шеф-поваром работал знаменитый дядя-Коля. К своему великому стыду, я даже фамилии его не знаю. * Знаю только, что готовил он отменно. И вовсе не потому, что его стряпня нравилась нам – работникам гостиницы – а потому, что кухня была завалена благодарностями от многочисленных иностранных и советских туристов, посещающих в огромном количестве наш город «музей-заповедник», со всех концов земного шара. И немалая заслуга в этом принадлежала именно ему – этому скромному, простому и обаятельному человеку.

Не случайно, на декаду узбекской кухни в (тогда ещё) Ленинград приглашались повара не из Ташкента, не из Самарканда, а из Бухары. Что и говорить, достаточно сильный был состав кондитеров и поваров в то время.

Я же, неизменно, придя утром на работу, заказывал для себя на завтрак блинчики с мясом: два больших аппетитных и нежных блина, поджаренных на сливочном масле, с румяной корочкой и изумительно сочной начинкой, тающей буквально во рту и обязательной к ним порцией отменной сметаны. Ни в Москве, ни в Питере, ни до, ни после, мне не доводилось есть таких блинов. И потому, сейчас я очень сожалею, что постеснялся тогда спросить рецепт их приготовления. Прекрасно зная доброжелательный нрав дяди-Коли, я уверен, что он не отказал бы мне в этом. А теперь, спустя четверть века, когда столько перемен произошло в нашей жизни, вряд ли это возможно. Остаётся только верить и надеяться, что он по-прежнему жив и здоров, чего я ему искренне и от всей души желаю.

* – Статья была написана давно. А совсем недавно, я узнал фамилию это замечательного повара – Сущинский.

Стукачёк-с

Не знаю, как обстоят дела сейчас, но в советскую эпоху работать в сфере гостиничного бизнеса, обслуживающего иностранных туристов, было нелегко. Если тебе дорого было твоё рабочее место, ты обязан был сотрудничать с органами госбезопасности. Иначе, легко лишался своего места. Это давно уже не секрет: об этом в той или иной форме прекрасно написано С. Довлатовым, М. Веллером и другими классиками. Меня сия чаша также не обошла стороной.

Ко мне также был прикреплён один из сотрудников бдительных органов, которого я обязан был информировать периодически о том, что происходит на вверенном мне участке, то есть в баре. Передавать на словах так, чтобы это не коснулось никого из друзей и знакомых, оставаясь, при этом, в ладах со своей совестью, было делом нелёгким. И, тем не менее, худо-бедно, но, в общем и целом я справлялся (благо, фантазии уже тогда переполняли мою юную душу). Хуже было другое: периодически я обязан был излагать свою информацию в письменной форме для того, чтобы в любой момент её можно было проверить и отследить по часам и минутам, если в этом появится настоятельная необходимость. Именно это обстоятельство больше всего меня и угнетало. Тем более что аббревиатура да и сама система карательных органов, стоящих на «страже народа», была мне чужда по духу, вероятно, с самого рождения. Ставить свою подпись я соглашался только под одним документом, который назывался «Ведомость заработанной платы».

Я уже собрался было писать заявление об уходе «по собственному желанию», когда один из близких друзей остановил меня от этого шага, разъяснив – как следует поступить мне в данном положении.

– Ну и чего ты достигнешь? – резонно вопросил он меня. – На твоё место придёт какой-нибудь действительно мерзкий человек, который ради карьеры готов будет пройтись по головам своих же товарищей. Будь умней. «Им» ведь тоже, это необходимо скорее всего для «галочки» – отрапортоваться вышестоящему. А потому, раз уж это неизбежно, умей грамотно составлять свои «писульки» – не подставляя никого из своих и одновременно давая «ценную» информацию об иностранных фарцовщиках, коих всегда было предостаточно в сфере «Интуриста».

А иностранцы, и в самом деле, были совершенно разные: попадались среди них и отталкивающие личности, любой ценой стремящиеся «делать деньги» на чем угодно, не гнушаясь ничем. Наверное, это естественно, но меня, почему-то, подобное отношение всегда раздражало.

Одним из таких въедливых и настырных типов, вызывавших во мне тошноту и рвоту, был худенький и смазливый итальяшка с жиденькой козлиной бородкой, предлагавший мне купить свой товар: начиная от обычной жвачки и презервативов, до джинсовых костюмов, женской косметики и нижнего дамского белья. Наконец, видя мою очень вялую реакцию, он вдруг вытащил пачку зелёненьких долларов, предлагая за каждый доллар три или четыре (сейчас уже не помню) советских рубля.

Наверное, я был глупый бармен, поскольку доллары меня также мало интересовали. Более того, из газеты «Известия», мне было достоверно известно, что курс американского доллара оценивался тогда в… 67 копеек. Я, конечно же, знал истинную цену этой иностранной валюты, как знал и то, что за подобные операции можно надолго угодить за решётку. Кроме того, меня вполне устраивали наши кровные советские рубли, которые были на порядок весомее сегодняшних «деревянных».

Одним словом, моя сделка с ним не состоялась. Через два дня эта группа уехала дальше по своему маршруту, а ещё через три – ко мне наведался «товарищ», которому мне необходимо было передать в письменной форме хоть что-то такое, за что могли бы, «его» – похвалить, а меня – оставить на некоторое время в покое. Таким образом, на жертвенный алтарь мне пришлось принести бедного итальянца.

В оправдание своё могу лишь сказать следующее: если «на том» свете мне придётся держать ответ ещё и перед ним, то я, глубоко осознавая, что был тогда неправ, непременно исправлюсь, предложив ему: «Извини, камрад, во искупление своей вины я согласен сегодня купить у тебя доллары по 5 рублей за штуку. Но, только оптом!»

Что такое «не везёт»…

– Ты чего, это себе, такое позволяешь, а!? – сурово начал директор. – Хрен вырос, что ли?

Я стоял, опустив голову и, не находя слов в своё оправдание, мучительно разглядывал затейливый орнамент красного бельгийского ковра, раскинутого посередине кабинета.

– Тебе что – мало было «своих»? Ладно, там – кого-нибудь из братских стран. Но – из ФРГ!? Ты хоть, представляешь себе – чем это пахнет?

Я представлял. Сегодня я уже прекрасно осознавал и каялся о случившемся, поскольку, в лучшем случае меня ждал выговор, ну а в худшем… О худшем думать не хотелось.

Кроме шефа и меня, в кабинете находился также один из руководителей службы безопасности «Интуриста» – пожилой и многое повидавший на своём веку ака-Борис. Все его звали именно так. Никто не знал ни настоящей его фамилии, ни – отчества.

– Ну, ладно, – доверительно наклонившись ко мне и сузив свои маленькие хитрые глазки, лукаво прошептал старый мент – сколько «палок» кинул? Только честно, между нами?

«Ага: так я тебе и сказал…» – подумал я и представил – как ликует сейчас душа ветерана.

– Да не было у нас ничего.

– Ты кому сказки рассказываешь: твой друг давно уже всё нам рассказал? – В обычной нашей среде это называлось «брать на понт», то есть, заставить расколоться. – Мы же, о тебе беспокоимся, дурачок! Подумай о родителях! – вкрадчиво льстился ко мне «хитрый лис», продолжая свою обработку.

И в самом деле: было нечто такое в повадках и во всем его облике, что напоминало это дикое животное. Это был прирождённый мент. Иногда мне даже казалось, что он родился в форме, – представить его в обычной одежде не приходило в голову никому.

Являясь грозой не только хулиганов, но и обычной молодёжи, которая вела себя (по его мнению) слишком развязно и вызывающе, он не мыслил себя вне милиции. Это был, своего рода, бухарский «Анискин». Причём, совпадало всё: и должность и звание. Отличие состояло лишь в его фирменных усиках «а ля фюрер», с которыми он никогда не расставался, да ещё, пожалуй, сказывался южный темперамент: его неуёмной энергии мог позавидовать любой выпускник высшей школы милиции. В своём деле он был супер-профессионалом. От него бесполезно было скрываться и прятаться: у него был дьявольский нюх и врождённое ментовское чутьё.

Самым излюбленным его занятием было – застукать какую-нибудь парочку в кустах и, осторожно подойдя на цыпочках, хрястнуть по голой заднице своей неразлучной резиновой дубинкой. Это был пик блаженства. Смотреть, как насмерть перепуганные молодые люди, лишившись дара речи, спешно пытаются натянуть на себя штаны. Ради такой картины, несомненно, стОило идти в милицию.

И сейчас, в кабинете директора ресторана, он всячески старался «вывести меня на чистую воду», искренне сожалея о своём промахе, пытаясь взять реванш за вчерашнее. Ещё бы: впервые «Акела промахнулся…»

Отчасти я был даже рад, что дело дошло до моего шефа, потому что это означало только строгую взбучку на виду у начальства гостиничной охраны и «отеческое внушение», когда мы останемся с ним наедине – «дурень, ты этакий: гуляй, но с умом, чтоб не застукали…»

Своих работников он ценил не только за профессиональные качества, а потому, будучи в тесном контакте с сотрудниками КГБ, всячески нас выгораживал, не раз вытаскивая из щекотливых ситуаций. Вот и на сей раз, приняв угрожающий вид, он клеймил меня позором, угрожая увольнением из рядов барменов, глубоко в душе переживая и моля, чтобы я только не сорвался и не отчебучил не того…

– Так, «по обоюдному согласию» было или – как? – с тревогой спросил теперь уже директор. – Ты пойми: в городе за последние два года уже было три ЧП, связанные с изнасилованием иностранок, а потому, если «они» завтра напишут письмо и это дойдёт «до Москвы», то мы и в самом деле ничем уже вам с Сафо не поможем.

– Не было ничего – вновь повторил я упрямо.

Самое ужасное заключалось в том, что я говорил правду. Во всяком случае, в отношении себя. И от этого чувство досады и обиды лишь возрастало: «ну почему всегда и за всё отдуваюсь я один?»

Сафо работал за стойкой центрального буфета. Именно он вчера предложил мне «снять девочек» из немецкой группы, которая ужинала в ресторане.

– Смотри, какие классные – обратил он моё внимание на столик в самом центре зала, за которым выделялись две девицы с аппетитными формами. – Присядем к ним, а там видно будет. Видишь, – группа ушла, а они остались, – явно съёмные. – заключил он с видом знатока.

Впрочем, не верить ему, не было никаких оснований: у него был намётанный глаз и огромный опыт работы в «Интуристе».

Меня же, уговаривать было излишне.

– Guten abend! («Добрый вечер!») – мы одновременно и неожиданно возникли с двух сторон, явно ошарашив не только прелестных и очаровательных девушек, но и, одновременно, работников КГБ. Приятель мой, широко улыбаясь, уверенно водрузил в центр стола бутылку «Узбекского мускатного игристого».

– Добрый вечер! – совершенно без акцента ответила одна из них, очень быстро придя в себя и узнав нас.

Я растерялся от неожиданности, однако, вскоре всё прояснилось. Она жестом пригласила нас присесть и представилась:

– Наташа – и, взглянув на подругу, коротко произнесла: – Хельга.

Мы попросили прощения за свою бестактность и тоже поспешно представились. Как вскоре выяснилось, Наташа являлась сопровождающим гидом из Москвы, а Хельга – руководителем группы. Последняя, по-русски не знала ни единой буквы. Впрочем, мы с другом также не шпрехали по-немецки (за исключением нескольких дежурных слов). Так что услуги Наташи пришлись очень кстати.

Сафо оказался прав: судя по тому, как подруги легко пошли с нами на контакт, а спустя уже минуту, откровенно разглядывали наши загорелые молодые и крепкие тела, девочки не то, чтобы изголодались, но явно были не против, отведать немного экзотики.

Я высоко вскинул свою руку над головой и сделал небрежный щелчок в сторону официанта: через пять минут стол ломился от деликатесов, которые были «сэкономлены» для нас заботливыми «халдеями» с предстоящего банкета. Завязалась непринуждённая беседа, вперемежку с дежурными шутками, которыми, как правило, доверху забиты головы барменов, на все случаи жизни.

Наташа – смуглая брюнетка с прямыми волосами до плеч и большими выразительными глазами, очень напоминала мне солистку из модного в ту пору квартета «Shocking Blue» Мариску Верес. Она выглядела так же стройно и не менее сексапильно. И, тем не менее, в отличие от нидерландской знаменитости, обладала одним существенным недостатком – у Наташи была маленькая грудь.

Хельга же, напротив, была стопроцентной немкой: со светлой кожей, с коротко стриженой рыжеватой причёской и открытым доброжелательным лицом. Одним словом, истинная арийка, любительница пива и сосисок, происходившая родом из какого-то провинциального баварского городка, название которого я так и не запомнил. Единственным минусом (для меня) были её габариты: я на секунду представил её восседающей на мне и… мгновенно встряхнулся. Странно, но то, что для меня было «смертью», для приятеля оказалось «плюсом».

Внимательно оглядев обе жертвы поближе, приятель незаметно моргнул мне в сторону московской переводчицы, давая понять, что он предпочитает более жопастую немку. Я не возражал. К тому же, перспектива, молча сопеть в кровати с необъятной грудой мяса, выглядела несколько вульгарно и пошло: я жаждал не только женского тела, но ещё и человеческого общения. Сафо же, мои эстетства казались несколько чуждым и непонятным излишеством: его интересовало только то, что находилось ниже талии, особенно – с обратной её стороны.

Ещё через десять минут не осталось и следа от былой скованности: изумительное «Мускатное игристое» и «Столичная» делали своё дело, приближая нас к заветной цели.

Бдительные сотрудники из органов, не решаясь подойти к нашему столику, издалека делали нам с товарищем знаки, расшифровать которые не составляло труда даже законченному тупице. Естественно, мы с товарищем в упор «не замечали» этих пассов, наглым образом игнорируя их усердие и вводя последних в бешенство своим вконец нахальным и вызывающим поведением.

– Ты видишь? – обратил я внимание моего друга.

– Конечно – улыбнувшись и искоса бросив взгляд в их сторону, ответил мне Сафо. – Это – ерунда: у меня есть план.

Видимо, количество алкоголя стало переходить в качество: нам было уже абсолютно все «по барабану». Главное – сегодня нам хорошо в такой весёлой и дружеской компании. Вечер обещал быть памятным, а что будет завтра – наплевать.

Сафо склонился к моему уху:

– Я через десять минут пройду к себе в буфет, спущусь в подвал, а оттуда на улицу, к своей «копейке». А ты проведёшь их через фойе, мимо охраны и выведешь на улицу. Я подъезжаю, вы быстро садитесь и … дальше – дело за мной. Договорились?

Я кивнул головой: меня уже захватил кураж и я был готов к самым безрассудным действиям.

– Ну, что: поедем ко мне, нах хаузе? – весело обратился товарищ к девочкам и добавил, глядя на порядком раскрасневшуюся Хельгу: – Шпилен-шпилен, ай-лю-лю, яволь?

Это «шпилен-шпилен» чуть не свалило нас с Наташей под стол.

– Javohl, javohl! – затрясла своими «эдельвейсами» немка и заговорчески подмигнула приятелю белёсыми ресницами. Она уже давно поняла – к чему идёт дело, и лишь томилась в ожидании. Её откровенно веселила и забавляла наша конспирация.

Впрочем, зачем было ей, – родившейся на Западе и привыкшей к раскованности и свободе, – знать все хитросплетения нашей мудрёной и сложной совковой жизни. Мне сделалось смешно оттого, что мы такие разные: многое в нашем поведении приводило её в изумление, переходящее нередко в недоумение, в то время, как мы совершенно искренне питали к ней жалость, поражаясь её наивности. Нет, что ни говори, но мы были из совершенно различных миров, а потому представляли друг для друга исключительный интерес.

Вскоре мой друг исчез, и я, крепко ухватив под рученьки моих спутниц и оказавшись, таким образом, посередине, уверенно пошёл прямо «на врага».

«Неприятель» был сбит с толку и находился в явном замешательстве: как быть? Разговаривать с иностранными туристами им строго запрещено. Изъять меня незаметно – нет никакой возможности. Тем не менее, смекалистый и хитроумный ака-Борис нашёл способ – донести до моего слуха преступность наших замыслов, с вытекающими отсюда тяжкими последствиями.

Не глядя на нас, он обратился ко мне по-таджикски, цедя сквозь зубы:

– Мон ваёя! На кун! Пага ганда мешёд! («Оставь их! Не делай! Завтра плохо будет!»)

Со стороны, казалось, что он обращается вовсе не к нам, а к своему сотруднику.

Я же, продолжая улыбаться своим подружкам, медленно, но упорно продвигался к выходу, притворившись глухим, словно эти замечания относились не ко мне. Это ещё больше взбесило старого «гвардейца»: он просто не находил себе места, перебегая короткими шажками от одной мраморной колонны к другой. «Как так: игнорировать меня!? Ну, ничего: сейчас мы его на улице возьмём!»

Едва очутившись на свежем воздухе, мы пулей спустились вниз по лестнице, как раз туда, куда подъехал на своей машине Сафо и, быстро забравшись вовнутрь, тронулись с места. Обернувшись назад, я увидел, как несколько человек спешно пытаются сесть в милицейский «бобик». Сафо усмехнулся: он резко свернул с проезжей части куда-то в сторону и, выключив фары, стал петлять по хорошо известным ему переулкам и дворам. Через десять минут мы уже сидели у него дома: довольные и радостные, празднуя нашу победу.

Квартира, состоявшая из двух комнат с крохотным коридором посередине, представляла собою типичное советское жильё 70-х годов прошлого столетия: железобетонный каркас, с низкими потолками, тонкими стенами и идеальной звукопроводностью.

Как и полагается вначале, для приличия, мы собрались все вместе в небольшой комнате, которая являлась, судя по всему, гостиной. Мой друг произнёс дежурный тост, обставленный витиеватыми восточными фразами, смысл которых сводился к тому, что пора всем в койку.

– Переведи! – Сафо умоляюще взглянул на Наташу.

Однако, немецкая гостья, каким-то неведомым нам, шестым чувством, прекрасно всё поняла, обойдясь и без переводчика, поскольку в следующую секунду её светлая рука легла вначале на колени, а затем крепко зажала копчёную волосатую руку партнёра, отчего мой друг расплылся в довольной улыбке.

– Zum vohl! («За здоровье!») – обратившись исключительно к Сафо, страстно выдохнула она, обдав его своим томным взглядом, в котором читалась недвусмысленная готовность – закрепить произнесённый другом тост конкретной печатью.

Через минуту сладкая парочка скрылась в соседней комнате.

Едва мы остались одни, как моя рука автоматом обвила шею Наташи, словно удав, затягивая свою жертву в петлю. Я уже приготовился было к привычному сценарию, однако, подруга неожиданно сняла мою руку и повернулась ко мне, как-то странно взглянув на меня. Я насторожился. Какое-то мгновение она терзалась мыслями.

– Мне сейчас нельзя… – наконец, виновато произнесла она.

Хоровод предвкушаемых сексуальных фантазий внезапно остановился, повис беспомощно в воздухе и… рухнул в какую-то бездну.

«Нет, этого не может быть! – пронеслось у меня в голове. – Только не это, только не сейчас!»

– Ты мне не веришь? – словно прочитав мои мысли, спросила Наташа.

– Верю… – обречённо выдавил я и в отчаянии откинулся на спину, скрепив на затылке запястья своих рук и тупо уставившись в потолок.

«Вот тебе и бл#дки! – сокрушённо подумал я. – Получай, фашист, гранату!»

Наступила неловкая пауза.

И вдруг, среди этой тишины из соседней комнаты донеслись стоны. Сначала, едва уловимые, а затем вполне отчётливые и достаточно эмоциональные.

Я встал и быстро включил телевизор. По иронии судьбы, шёл документальный фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». На фоне немецкого штандарта с изображением орла, маршировали тысячи гитлеровских молодчиков, в надраенных до блеска касках. В какой-то момент на экране возникла физиономия фюрера, импульсивно жестикулирующего в конвульсиях. И, буквально через несколько секунд, прозвучало знакомое: «Zig!» и ответное громовое: «Hail!!!». И так три раза…

– Kommen, kommen! Eins, zwei, drei! – донеслось вдруг неизвестно откуда.

– Господи! Что это?! – не разобравшись в первую секунду, переглянулись мы.

Наконец, до нас дошло: неистовые призывы доносились из соседней комнаты. Стереоэффект произвёл на нас должное впечатление: громкость телевизора дрожащими руками была установлена в положение «максимум». Однако, это не помогло.

Я знал, что экстаз у женщин, достигших апогея, может выражаться в совершенно необычных формах.

К примеру, небезызвестная Марья Антоновна из знаменитого литературного шедевра Эфраима Севелы «Моня Цацкес – знаменосец», в такие моменты, обычно, проникаясь к самому святому, кричала: «Батюшки-светы! Святые угодники! Мать пресвятая богородица! – и, достигнув оргазма, звала на помощь – Ка-ра-у-у-ул!»

Другая героиня не менее знаменитого классика и автора популярных «Гариков» – Игоря Губермана, дойдя «до точки кипения» неизменно выкрикивала своё знаменитое: «Зарежу-у!!!»

«Наша» же фройлян была не такой: будучи истинной арийкой, она методично и неистово маршировала, усердно подбадривая утомлённого и обессиленного партнёра: – Eins, zwei! Eins, zwei, drei!

В моем воображении внезапно всплыли картинки из её далёкого детства: очень возможно, что не последнюю роль в деле воспитания и закреплению подобных инстинктов, оказало дедушкино влияние, который (вероятнее всего) в молодости являлся одним из молодчиков штурмовых отрядов.

Наши взгляды с Наташей встретились и… мы, не выдержав, прыснули: сохранять невозмутимость и хладнокровие далее было просто глупо.

Я на секунду представил несчастного Сафо: каково ему сейчас? Мне импонировала в нем его жизнерадостность: являясь неплохим знатоком человеческих душ и обладая своеобразным юмором, он в любой ситуации старался находить нечто весёлое и жизнеутверждающее. Как же поведёт себя он на этот раз?

В ту же секунду, из-за стены донёсся победный возглас друга:

– Ур-ра-а!!

И, буквально через секунду-другую, в этот жиденький клич бывшего советского солдата, ворвался как вихрь, истошный вопль эмоциональной мадам Хельги. На фоне его бодренького и звонкого «Ура», прохрипело, а затем стремительно взвыло, словно сирена, непонятное иностранное «У-ыы-а-а!!!»

Голоса слились в едином экстазе, причём, соблюдая музыкальные каноны (в унисон и в терцию), продержались некоторое время, сотрясая воздух, а затем также внезапно безжизненно стихли.

– Кончили – зафиксировал я.

– Причём, одновременно! – внесла существенную поправку моя партнёрша.

И мы тоже, одновременно захихикали…

– Ну: что будем делать? – вопросительно взглянул на моего директора ака-Борис.

– Придётся принимать меры – расстроено согласился директор и, грозно сдвинув брови, обратился ко мне: – Садись, и пиши объяснительную. Про премию, естественно, можешь позабыть, а вот насчёт работы и вообще… (многозначительно взглянув на ака-Бориса), разговор сейчас будет особый.

Старый лис, недоверчиво взглянув на нас и, недовольно передёрнув плечами, попятился к двери.

– Короче – едва только вышел мент, наклонился ко мне через стол шеф, – вы их пригласили сегодня к тебе в бар, на филармонию – скорее утвердительно, чем вопросительно обратился он ко мне. – Так вот: я вечером приеду и разберусь. Точнее – разберёмся. Сафо в курсе. Подготовь там наши места, хорошо? Так что, у тебя есть шанс реабилитироваться…

«Вот так всегда – подумал я, выходя из кабинета и направляясь на базар за фруктами, – ну почему одним всегда всё, а другим – не везёт? Почему?!»

«Ветерок»

Это была типичная советская «стекляшка», каких в те времена было во множестве практически в любом мало-мальски уважающем себя городе. Причём, более всего меня всегда умиляли их нежные названия: «Снежок», «Ветерок», «Колобок», «Холодок»… Ну, прямо-таки, детские ясли для алкашей.

В одном из подобных заведений властвовал мой друг Зариф. Работая в сфере «Интуриста», я и предполагать не мог, что убогие «стекляшки» типа «Ветерка», способны приносить порой не меньшую прибыль, чем самый навороченный ресторан. Вскоре, мне предстояло убедиться в этом лично.

– Будь другом, поработай, пожалуйста, вместо меня двое суток, хорошо? Ну, очень нужно! – обратился как-то ко мне Зариф.

Говорить «нет» я так и не научился до сих пор…

На следующее утро, товарищ стал знакомить меня со всеми тонкостями работы. В общем-то, для меня было понятно: всё почти также, как и в «Интуристе», только гораздо более приземлённее, включая ассортимент и цены. Зато, оборот был несравненно больше.

– А где тут у вас кофеварка? – обратился я к другу.

Зариф улыбнулся моей тупости и указал на огромный агрегат, больше похожий на круглую стиральную машину «Киргизия».

– Ведёрно-помойная система – пояснил коротко коллега. – Всё очень просто: заливаешь на три четверти водой и кипятишь. В отдельной плошке варишь пачку молотого кофе вперемежку с цикорием и вливаешь затем в котёл. Берёшь пару банок концентрированного молока, открываешь, и также отправляешь вослед. В заключение, сыпешь сахару и размешиваешь. Всё!

Я попробовал: кофе показался мне бесподобным. Особенно после того, как мгновенно перемножил в голове количество получаемых в результате стаканов на 22 копейки. Я с уважением посмотрел на товарища. Но, как оказалось, этим возможности «Общепита» не исчерпывались. Друг обратил моё внимание на огромную кастрюлю с водой, находившуюся под стойкой, которая доверху была заполнена бутылками. Сверху плавали этикетки от водки.

– Я думал, что это «минералка». А зачем столько много, неужели у вас такая проходимость?

В ответ приятель снова иронически усмехнулся.

И в этот момент, снаружи вежливо забарабанили по стеклу.

– О, проснулись, бл#ди! С утра пораньше! – не выдержал Зариф, направляясь к двери.

Слегка покосившиеся замызганные часы, показывали 6—55.

– Доброе утро! – вежливо поздоровались со мной двое завсегдатаев этого заведения, копошась в карманах и выкладывая поверх стеклянной витрины всю имеющуюся у них наличность. – Как всегда…

Я перевёл недоумённый взгляд на друга.

– Водка… – пояснил мне товарищ, указывая глазами под стойку.

Рука автоматом нащупала под стойкой холодненькую бутылку. Она, почему-то, оказалась с пластмассовой пробкой. Разлив по 150 граммов, я пододвинул гранёные стаканы поближе к первым клиентам. Один из них, дрожащей правой обхватил крепко стакан. В левой руке он изящно держал наготове лимонную карамельку.

– Ну, с Богом! – произнёс он, когда его товарищ тоже дотянулся до своей стопки, и, аккуратно поднеся спасительную влагу ко рту, стал не спеша вливать её в себя.

Поставив пустой стакан на прилавок, он как-то странно и с недоумением посмотрел на приятеля. Тот, в свою очередь, выкатив глаза, уставился на друга. Секунды две-три они молчали, после чего, оба перевели взгляд на меня.

– Что такое? – не понял я.

– Брат, ты нас извини… что-то, водка… это… как его…

Я схватил початую бутылку и поднёс её к носу.

– Бля-я… Это вы меня простите, ребята: я «минералку» перепутал с водкой!

– Слава Богу! – вырвалось у одного из них. – А я уж, грешным делом, подумал: не заболел ли…

В противоположном углу, схватившись за живот, беззвучно сползал на пол мой друг.

Восточная сдоба

В один из очередных приездов в Бухару, я решил порадовать своих близких настоящей российской выпечкой. Так и заявил с утра, решительно и твёрдо:

– Сегодня на кухне хозяйничать буду я! А вы – можете пока отдохнуть…

Наскоро составив список необходимых продуктов и, отправив племянника в магазин, я принялся «шерудить» по полкам и шкафчикам в поисках соответствующего инвентаря, напевая себе под нос отрывки из оперы П. И. Чайковского «Иоланта»: «Никто не сравнится с Матильдой моей…»

Ария Роберта неожиданно прервалась на самом интересном месте, когда мой шустрый племянничек, вернувшись из магазина, вывалил на стол продукты, значившиеся в списке.

– Что это?! – в ужасе воскликнул я, со страхом разглядывая серовато-грязный пакет, на котором было выведено слово «мука». Если бы не надпись, я ни на миг не усомнился, что мой родственник перепутал продовольственный магазин со строительной площадкой и вывез оттуда пакет цемента или алебастра.

– Наша мука! – гордо ответствовал он. – Есть ещё и казахстанская, но она дороже почти в два раза.

– Ну, а это, я полагаю, маргарин? – уже немного придя в себя и разглаживая морщинистую этикетку от «увесистого кирпича», скорее даже не спросил, а подтвердил я для себя, втайне надеясь, что мой племянник сейчас же опровергнет мои худшие подозрения.

Племянник молчал.

Когда очередь дошла до дрожжей, я тихо опустился на стул и… заплакал. Мне стало стыдно, что я живу и питаюсь нормальными продуктами, раздавая направо и налево рецепты своих блюд, совершенно не догадываясь, что продукты могут сильно отличаться друг от друга, как одни люди отличаются от других.

Я живо представил – какой сложный путь, они совершают и какой, при этом, «обработке» подвергаются, прежде чем лягут на прилавок конечному потребителю, то есть нам с вами. Поэтому, неудивительно, что продукт до неузнаваемости меняется не только внешне, но и качественно.

К счастью, эти времена – я надеюсь – навсегда «канули в Лету». Это было давно, когда Союз развалился, и Республики только-только осваивались с новым для себя статусом.

И, все же, каждый раз, приезжая на Родину, я первым делом стараюсь пройтись, прежде всего, по магазинам, расположенным вокруг маминого дома. И, если все нормально, я знаю, что сегодня я на радостях позволю себе принять немного лишнего и сладостно засну. И мне будет сниться «убегающее» из кастрюли тесто и летящие вереницей по небу пирожки. Туда, – на север, в Россию…

Буревестник

В середине ноября 1982 г. я впервые оказался в Ленинграде. Незадолго до этого не стало Л. Брежнева…

Так уж вышло, что в феврале 1984 года мне вновь довелось очутился на брегах Невы. На сей раз, буквально за два-три дня до моего приезда, умирает Ю. Андропов.

Мой друг, встречая меня в аэропорту и радостно тиская:

– Господи, Голибушка! Ты бы почаще к нам приезжал…

Потомок русичей

Было это много лет тому назад. Ко мне в гости, проживающему уже в России, в Ленинграде, приехали мои студенческие друзья-земляки из Бухары – просто, навестить товарища.

Это уже сейчас, задним числом, когда межэтнические и межнациональные конфликты достигли своего апогея, я вдруг осознаю, что все мы были совершенно разных национальностей: один – кореец, другой – татарин, третий – таджик. Но это так, к слову.

Встречаю я, значит, их в аэропорту «Пулково», нанимаем такси и едем к нам домой. В машине, помимо прожжённого таксиста-питерца, оказалась попутчицей ещё и старенькая бабушка – «божий одуванчик» – которая за все время пути не проронила ни единого слова.

Надо отдать должное моим друзьям – восточное воспитание, впитанное кровью с молоком, не замедлило сказаться даже здесь, несмотря на то, что от дома их отделяли тысячи километров.

Проявилось это, прежде всего в том, что, прекрасно зная, – как я рад их приезду и какой приём ожидает их дома (с соответствующим, положенному случаю, количеством спиртного и так далее), они, скромно опустив глаза, стали что-то застенчиво оправдываться и лепетать о Востоке, о традициях: мол, ты ведь, прекрасно знаешь, как принято встречать гостей – достаточно всего лишь чаю и сладостей…

Понятное дело, люди, воспитанные в традициях восточного гостеприимства, никогда и нигде не позволят, своим вольным или невольным приездом обременять жизнь тех, к кому они едут. Дабы избежать всевозможных взаимных извинений и прочей учтивости, принятых на Востоке, с сопутствующими данному случаю «книксенами» и «реверансами», я вдруг выпалил, ставшую впоследствии знаменитой, фразу:

– Ну-у, это у вас так принято. А у нас – у русских…

Наш многоопытный водитель от таких слов чуть не врезался в столб, находившийся далеко на обочине, а бедная бабулька ещё долго не могла прийти в себя, всю оставшуюся дорогу периодически оборачиваясь на заднее сиденье и убеждаясь в том, что мои усы и густая чёрная борода никуда не исчезли.

«Ленбытхим»

Перебравшись окончательно из Благородной Бухары в «Колыбель революции», я сразу же попал к… эмиру бухарскому. Вернее, не к самому «угнетателю и притеснителю простого трудового народа» (ибо к тому времени он уже почил в бозе, в приютившем его Афганистане), а в его дом, что был расположен по адресу: Кировский (теперь уже – опять – Каменноостровский) проспект, дом 44б. Больше известный питерцам, как Дом эмира Бухарского, построенный в 1913 году по проекту С. С. Кричинского для эмира Бухары Сеид-Мир-Алим-хана.

Правда, попал я туда не сразу.

Предприятие «Ленбытхим» было не маленьким: его производственные корпуса и конторы были раскинуты по всему городу. Поначалу я работал в главном здании, которое располагалось на улице Черняховского, совсем рядом с Сангальским садиком, названным почему-то садом Фрунзе. До большевистского переворота, этот садик с прекрасным особняком принадлежал крупному русскому промышленнику не то полуфранцузского, не то полунемецкого происхождения Францу Карловичу Сан-Галли (1824—1908) – почётному гражданину Санкт-Петербурга.

Особой гордостью и украшением этого сада являлся фонтан-скульптура «Рождение Афродиты» (автор проекта Иван Горностаев), который встречал вас у входа, едва вы переступали его порог сквозь изящную ажурную литую ограду, со стороны Лиговки. Я помню, как каждое утро, проходя через сад, любовался этим творением. Однако, по заведённой в нашей стране, с известных времён, традиции, на пороге третьего тысячелетия, эту композицию, по-русски говоря, кто-то просто-напросто сп… спрятал. Народ, конечно же, возмутился и власти вроде бы пообещали вернуть на место копию. Надо бы сходить и глянуть – быть может, греческая богиня и впрямь возродилась по-новой?

А потом наш отдел научно-технической информации перевели поближе к проектировщикам, то есть на Кировский проспект, где нам выделили приличный по размерам кабинет-мастерскую, где мы с утра до вечера разрабатывали этикетки для различного рода «пемоксолей», «пемолюксов» и прочей дребедени бытовой химии.

От былого величия дворца, частично сохранилась лишь чудесная лепнина на потолках, позволяющая судить о размерах помещений. В советский период, как и полагается, каждое такое помещение было пролетарски поделено на четыре-пять новых, с помощью искусственных перегородок. Как говорится «и овцы целы, ну а волков ещё в 17-ом прищучили».

И всё равно, по сравнению с тесными каморками на Черняховской, тут несомненно был «рай»: высокие светлые потолки, украшенные великолепными розетками и восхитительной лепниной, с заметным преобладанием восточных мотивов, огромные старинные камины с дивными редкими остатками изразцов, большой холл, одним словом, невероятный простор.

Я был рад, что наконец-то порвал со своим грязным прошлым (эти бесконечные пьянки в «Интуристе», шальные деньги, постоянный риск угодить за решётку и, вдобавок, дурацкие и никому ненужные отчёты и встречи с «товарищами» из бдительных органов), что заживу теперь свободной вольной птицей, в прекрасной дружественной компании таких же жизнерадостных людей, как и сам.

А коллектив, надо отметить, и в самом деле попался дружный. Но самое интересное, выяснится чуть позже, когда мы тесной компанией сядем дружно отмечать мой день рождения. Перебрав с шампанским чуток лишнего, мой непосредственный шеф наклонится ко мне и доверительно шепнёт на ухо:

– А ведь, мой дед состоял личным шофёром при бухарском посольстве и очень возможно, что катал самого эмира Алим-хана.

Такими сведениями в советское время хвастаться было небезопасно.

– Вы шутите, Юрий Иванович… – не поверил я словам начальника.

– У нас где-то дома, в семейном фотоальбоме хранится даже фотография. Надо будет поискать.

Надо ли описывать моё изумление? История настолько тесным образом переплелась с современностью, что я вдруг почувствовал себя её неотъемлемой частью. Моё сердце затрепетало от радости.

«Боже мой! – подумал я про себя, витая на седьмом небе от счастья. – Вот она, оказывается, какой восхитительной может быть, эта самая жизнь! Интересные люди, невероятные истории, удивительные биографии и куча новых друзей! А я всё – деньги, деньги, деньги… Ну, не дурак, а? Как хорошо, что всё это осталось в прошлом и так далеко отсюда. Эти навязчивые „леониды ивановичи“, объяснительные записки, идиотские пароли… Слава Богу, тут я вдохну свежий воздух и заживу – пусть хоть и не такой беззаботной – но, зато, нормальной человеческой жизнью…»

Внезапно зазвонивший телефон прервал мои размышления.

– Это тебя – передал мне трубку начальник.

– Да, я слушаю!

– Поздравляю Вас с днём рождения! – бархатным баритоном прозвучал на том конце трубки неизвестный мне мужской голос.

– Кто это? – не понял я.

– Вам привет от Леонида Ивановича! Надеюсь, Вы не успели забыть нашего общего товарища?

Нечто странное и непонятное оборвалось у меня в груди и с силой ухнуло вниз. Что-то сильно сдавило грудную клетку. Секунды две или три длилось молчание с обеих сторон.

– Чего Вам от меня надо? – хрипло выдавил я, наконец.

– Да ничего особенного – поспешил успокоить меня мой новый «товарищ», быстро смекнув, по моему ответу, что я не собираюсь стать ещё одним Исаевым или Кузнецовым. – Я только хотел передать Вам от него небольшой презент.

– Спасибо, мне ничего не надо – сдержанно ответил я, почувствовав, как сильно затекают ноги.

– Ну, тогда – как знаете – разочарованно произнёс незнакомец и игриво пообещал на прощание: – Я ещё Вам позвоню.

Я опустил тяжёлую трубку на рычаг аппарата и, вытерев со лба выступившие капельки пота, устало плюхнулся в кресло: «Да-а… от них, бл#ть, и на Луне не скроешься…»

– Кто там был? – заботливо осведомился Юрий Иванович, подступив с очередным бокалом искрящегося напитка.

– Да так… дальние родственнички… решили поздравить.

Уроки кооперации

Переехав в Питер (тогда ещё – Ленинград) и женившись, я крепко задумался – чем же мне, всё-таки, заняться и как кормить семью. Сейчас, спустя столько времени, не могу без улыбки вспомнить о том, как я собирался открыть кооператив «Манты» – этакое небольшое предприятие быстрого обслуживания, что было вполне логично и отвечало всем требованиям, провозглашённым М. Горбачёвым на заре «перестройки».

Какой же, я все-таки наивный простофиля!

Как и полагается, я собрал все необходимые для регистрации бумаги и двинулся в Василеостровский трест столовых. Ходил я туда ровно три недели подряд, совершенно искренне недоумевая – почему мне всё никак не подписывают и не регистрируют моё детище, столь необходимое городу в то время, как другие, более «шустрые», выходили из кабинета заведующей с широкой улыбкой на лице и красовавшимся круглым штампом в углу документа.

Вначале, заведующая внимательно выслушав меня, смотрела на меня, гадая – откуда я сейчас вытащу и положу ей на стол «заветный» свёрток. Во вторую нашу встречу, настала очередь недоумевать теперь уже мне.

«Что за ерунда? Что им ещё от меня надо?» – искренне удивлялся я про себя.

«Ты что – тупой? – вскидывая вверх свои брови и глядя широко раскрытыми глазами, как бы обращалась начальница, в свою очередь, ко мне. – А ещё на Востоке родился…

А я ей нёс какую-то ахинею, что-то вроде: «…и, как говорил на съезде партии Михаил Сергеевич Горбачёв… это как раз, отвечает требованиям… в русле постановления» и так далее.

В следующий раз, меня уже принимал её заместитель.

К концу третьей недели, находясь внизу, в коморке вахтера, я из последних сил хрипел насчёт кооперации, упоминая работы В. И. Ленина, но меня уже не мог слушать даже вахтёр.

Так, в зародыше, была убита несостоявшаяся идея – накормить пол Питера мантами. А жаль…

И, всё же, мне удалось частично осуществить задуманную идею! Но, уже в качестве наёмного работника в кооперативе «Анна» на улице Хлопина, где я одно время работал, специализируясь исключительно на мантах. Я даже чётко запомнил год – 1991-й, – потому, что именно с этого времени, «годами» неизменно застывшие цены, начнут плясать и выделывать такие кренделя, от которых мы и сегодня не можем до конца оправиться.

В этом кооперативе на мою долю выпала благороднейшая задача: накормить бедных и вечно голодных студентов, с чем я, хоть и с трудом, но справлялся.

Для справки: без дежи (ёмкость для замеса теста), без специального оборудования, вручную, я за день умудрялся замесить, раскатать, «налепить», отварить и реализовать не менее 1000 – 1200 мантов в день. Мой личный «рекорд», после которого я уже был «никакой» – 1257 мантов в день. Мой рабочий день был с 7 утра до 7 вечера. Другой, на моём месте давно бы взвыл. Но, как вы, вероятно, догадались – я ведь ничего «просто так» не делаю. Мне удалось «выторговать» для себя очень выгодные – на первый взгляд – условия: чтобы, мне платили с каждой проданной единицы мантов – 10 копеек. Вначале все шло замечательно: каждый день я зарабатывал по 100 рублей в день (сумасшедшие деньги!). Не у каждой уборщицы в месяц могла выйти такая сумма. Как сейчас помню, тогда в Питере были очень модны «кроссовки». Стоили они где-то порядка 1200 – 1300 рублей. Я уже их мысленно примеривал на себя.

Но в январе-феврале 1991 года цены вдруг резко подскочили. Потом мы, конечно же, привыкнем к подобным «штучкам», но тогда… Понятное дело, что манты тоже подорожали. Однако мне продолжали исправно платить 10 копеек за штучку. Потом цены ещё раз подскочат. И к концу года – в третий раз. Моя же зарплата будет оставаться неизменной. На все мои возмущения, работодатели тыкали мне в нос подписанную мною же бумагу-договор, где стояла моя подпись.

Это уже потом, я стану «умным» и, составляя в дальнейшем аналогичный договор, стану указывать сумму, причитающуюся мне, уже в процентном выражении. Но, как всегда, в последний момент не учту ещё какой-либо важной мелочи. И меня снова «кинут». Ну, что ж здесь поделаешь – видать, «судьба такой»…

Натюрморт с самоваром

В 1987 году, мы вынуждены будем съехаться с моей тёщей, променяв две небольшие квартирки на одну большую в центре. Естественно, это событие необходимо следовало отметить.

Среди прочих знакомых, я счёл необходимым пригласить на новоселье также и своих коллег по работе: Г. Несиса и Л. Шульмана

Геннадию Ефимовичу давно хотелось взглянуть на то, как я обустроился. Однако, он, как всякий воспитанный человек, прекрасно отдавал себе отчёт в том, что без подарка ходить в гости неприлично.

И тут ему пришла гениальнейшая идея: «Галиб-то, кажись, увлекается живописью!»

А в кладовке, как раз, давно пылился студенческий этюд одной из его учениц, которая баловалась на досуге малеванием. Правда, он был без рамы. Но, с другой стороны, это даже лучше: новый хозяин сам подберёт себе по вкусу подходящую раму.

«Как хорошо, что я его не выкинул!» – похвалил себя Геннадий Ефимович, когда они, войдя с Леонидом Евгеньевичем в нашу парадную, поднялись по лестнице и уткнулись в дверь нашей квартиры.

– А я тебе приготовил сюрприз: гляди! – ошарашил меня с порога гость, извлекая из-за спины «шедевр», на котором был изображён обычный натюрморт.

Сразу же, бросалось в глаза, что работа ученическая. Более того, эта кричащая синяя вазочка (сахарница?) на фоне выдержанного в тёплых тонах всего остального, смотрелась как-то странно и неестественно.

– Какая прелесть! – закатил я глаза в приступе блаженства, лихорадочно соображая – какие бы ещё слова подобрать для того, чтобы Геннадий Ефимович окончательно успокоился. – Такое… интересное и новаторское решение: сочетание тёплого и холодного! Ну, просто восхитительная вещь! Я даже не знаю, как Вас благодарить!

– Ну, что ты, Галиб – пустяки… – скромно ответствовал гость, коротко толкнув локтём в бок топтавшегося рядом в прихожей Шульмана. – Ну, – что я тебе говорил?!

Леонид глянул на меня своими ясными огромными глазами, весело подмигнул и резко протянул литровую бутылку водки:

– Держи! – усмехнулся он и пояснил: – Обыкновенная русская водка. Не «пейзаж», конечно, но тоже может вызвать в человеке известную гамму чувств…

Несколько лет этот этюд провалялся на антресолях, в туалете. Я его уже собрался было выкинуть, как вдруг узнал новость: Халифман – подопечный Геннадия Ефимовича – стал чемпионом мира по шахматам. Я вспомнил, как Несис впервые мне представил Сашу, тогда ещё совсем юного, только что возвратившегося из Нидерландов, с юношеского чемпионата Европы, где он завоевал первое место.

– Познакомься, – сказал он мне тогда, и пророчески добавил – перед тобой будущий чемпион мира!

Я аккуратно вытер тряпочкой пыль с бесценного шедевра и… повесил его в гостиной. На самом видном месте.

«Как хорошо, что я его не выкинул!» – на этот раз теперь уже я, похвалил сам себя за лень дойти до мусорного бачка. И, вновь вернувшись мыслями к Геннадию Ефимовичу, глубокомысленно изрёк:

– А как же: пророков следует чтить и уважать…

Доктор Шапиро или Жизнь прекрасна!

Известный в конце прошлого века на весь Союз доктор, один из главных врачей советской Армии Леонид Иосифович Шапиро на самом деле был очень простым и доступным в общении милым человеком. Нас сблизила с ним любовь к шахматам. Я тогда работал в шахматном клубе им. М. И. Чигорина в качестве рабочего, а ему – квалифицированному судье – достаточно часто приходилось проводить различного рода турниры.

К моменту нашего с ним знакомства это был уже худощавый старик, с обвисшими мешками под глазами, с сухой морщинистой кожей и заметно сгорбленной осанкой. Это первое впечатление, однако, мгновенно улетучивалось, стОило лишь, заговорить с ним. Он весь распрямлялся и заметно преображался. Особенно эти живые и озорные глаза. О-о! Они могли рассказать вам очень многое! В его умудрённом взгляде читалось всё: и детская наивность, и недоверчивая осторожность, приобретённая за годы молодости, которая пришлась как раз на сталинское время, и искренняя расположенность к собеседнику, которая выражалась в уважении к оппоненту и умению слушать, и некая лёгкая ирония по отношению к жизни в целом.

За плечами остались далёкие и светлые воспоминания дореволюционного детства, бурная молодость, тревожные тридцатые, Великая Отечественная, фронт, госпиталь, затем работа в советской Армии. И всё это время – труд, труд, труд… Он был не только ветераном войны и труда, но и Заслуженным врачом советской Армии.

В орденах и медалях я застал его лишь единожды, 9 мая. Награды настолько плотно облегали несчастное тело, что – казалось – подомнут своею тяжестью старого ветерана. В тот день я даже постеснялся к нему подойти: настолько парадным, величественным и недосягаемым он показался для меня. Словом, настоящий герой и защитник Отечества.

Зато в обычные дни Леонид Иосифович сам находил меня и, заговорчески подмигнув, кивал головой на шахматную доску. Иногда, мы прерывали поединок и выходили на перекур. Здесь, у входа в клуб, на бывшей улице Желябова 25, где постоянно мельтешит перед глазами толпа вечно спешащих куда-то людей, мы с ним выкурили не одну пачку сигарет.

Это был тот самый тип пожилых людей, который, несмотря на свой почтенный возраст, любил остроумный фривольный анекдотец, умел заценить хороший юмор, да и сам, при случае, не прочь был тряхнуть стариной. Одним словом, с ним было, что называется, не соскучишься. Вдобавок ко всему, старичок являлся ещё и превосходным рассказчиком.

– Леонид Иосифович, Вам необходимо бросить, к черту, курить! – строго пытаюсь ему внушить, глядя на то, как он заколотился в очередном приступе кашля. – Восемьдесят лет, всё-таки… Пожалейте себя.

Откашлявшись и аккуратно обмакнув носовым платком прослезившиеся уголки глаз, он нехотя соглашается со мною:

– Да надо, надо бы…

И тут же, вероятно вспомнив историю, лукаво прищуривается:

– А я тебе разве не рассказывал о том, как пытался завязать с этим делом?

– Нет.

– Ну, тогда слушай.

Тут старик смачно затянулся и, усмехнувшись себе под нос, не спеша выпустил густое облако табачного дыма.

– Было это лет пять тому назад. Я тогда очень страдал от кашля. А тут ещё и знакомые достали: «Силы воли Вам не хватает…»

Это у меня-то, её не хватает?! В общем, разозлился я не на шутку и говорю сам себе: «Всё: с этой минуты ни одной сигареты!» Твёрдо так. Ты ведь, меня знаешь? Словом: сказано – сделано!

Поначалу, в первые часы, правда, очень тяжело было: рука автоматом тянулась к карману. Выкинул сигареты, спички. Чтобы хоть как-то забыться, занял себя делом. На следующий день просыпаюсь нормальным человеком: кашель почти прекратился, настроение прекрасное, давление в норме. Радуюсь, и только. «И чего только я раньше до этого не додумался?» – удивляюсь сам себе. Словом, так прошло три дня. А на четвёртый – вызвали «скорую». Еле откачали.

Решился, после этого случая, обратиться за консультацией к своему ученику (Леонид Иосифович назвал мне какую-то очень известную фамилию, которую я, к сожалению, теперь уже забыл). Встречает он меня, значит, и смущённо так обращается:

– Простите, Леонид Иосифович, право, мне даже как-то не совсем удобно об этом говорить Вам – моему учителю – но кто Вас надоумил до такой очевидной глупости? Как можно резко лишать организм той необходимой порции никотина, к которой он уже привык? Вам что – жить надоело?!

– Нет, ты представляешь себе? – заливается старик смехом, переходящим в очередной приступ кашля. – Чуть было копыта не откинул. А я ведь, ещё пожить хочу!

Он с наслаждением окинул взором голубое безоблачное небо, затем взгляд его опустился на толпу прохожих. Вдруг, глаза его как-то странно заблестели по-юношески, с огоньком:

– Вон, смотри-смотри: какая задница идёт, а? Да не туда ты смотришь! Во-он, в сторону ДЛТ (Дом Ленинградской Торговли).

Наконец, и я впиваюсь взглядом в эту действительно обворожительную и гипнотизирующую часть женского тела, перед которой все возрасты покорны. Остаток перекура мы оба, молча, провожаем «цель» пожирающим взглядом, стараясь не упустить её из виду. Тем не менее, она, все же, теряется, исчезая за углом, и мы, тяжело вздохнув и бросив окурки в урну, вновь возвращаемся к прерванной партии.

С барского стола…

С самого основания, в шахматном клубе имени Чигорина мирно сосуществовали две секции – шахматная и шашечная. Своей схожестью они напоминали мне двух братьев: старшего – бесспорно – главенствующего и младшего – этакого Иванушку-дурачка.

По вполне понятным причинам, львиная доля бюджетных денег отпускалась на «старшего брата». Огромный зал, принадлежащий некогда бывшей французской церкви, помнил не только чемпионаты города, но и достаточно крупные международные турниры, с участием многих шахматных знаменитостей.

Но иногда и на улице шашистов наступал свой праздник. В такие дни, организаторы турнира (обычно, такие тихие и незаметные) вдруг преображались, заряжаясь бешеной энергией, и суетливо носились с бумагами, на которых красовалась круглая печать спорткомитета. Следовательно, и «младшенькому» кое-что отвалилось…

А как же? Ведь, это означало выделение государственных средств на подготовку и проведение мероприятия. Иными словами, говоря по-простому, деньги, денежки, «бабульки». Которые можно потратить и расписать так, что «комар носа не подточит»: всё зависит тут от опыта и стажа ответственных руководителей секций. А опыт, конечно же, имелся…

В один из таких радостных для шашистов дней, мы с Анатолием Абрамовичем, сидя в дальнем углу зала и анализируя очередную шахматную позицию, с интересом наблюдали за их деятельной вознёй, снисходительно посмеиваясь над Герцензоном – одним из организаторов и страстных пропагандистов и популяризаторов русских шашек.

Борис Миронович, очень походивший внешностью на известного актёра Михаила Яншина, мне всегда напоминал этакого барина, который нечаянно попал в не своё время и теперь вынужден подстраиваться под эту странную и нелепую жизнь. И судя по тому, что он являлся автором нескольких книжек, устроиться ему удалось очень даже неплохо.

Наконец, Анатолий Абрамович не выдержал:

– А, ведь ты, кажется, одно время работал в ресторане? – вспомнил он почему-то, неожиданно обратившись ко мне.

– Не совсем: я стоял за стойкой бара…

– Ну, неважно – перебил меня Крутянский – Я имею в виду, что тебе приходилось по роду своей деятельности сталкиваться с банкетами, юбилеями и прочими мероприятиями. Да?

Я согласно кивнул, вспомнив, как меня до сих пор подташнивает от специфического запаха, присущего любому ресторану. Хотя, с другой стороны, эти же самые запахи, одновременно, и вызывают во мне ностальгические нотки по ушедшей молодости, воскрешая в памяти сцены былых пиршеств, роскошных столов и широких жестов: когда шампанское лилось рекой, а столы ломились от изобилия; когда каждый из нас, тайком выйдя из-за стола, стремился найти официанта, чтобы незаметно расплатиться за весь стол; когда нагибаться за случайно вывалившейся на пол купюрой было не принято, когда…

– Ты знаешь, что мне это всё напоминает? – прервал мои воспоминания Анатолий Абрамович, грустно усмехнувшись.

Я с интересом уставился на старшего товарища.

– Вот, обрати внимание и сравни: шахматные турниры и – шашечные. В первом случае, образно выражаясь, на банкете присутствует всё – коньяк, шампанское, «птичье молоко» и всевозможные деликатесы: осетрина, балык, бастурма, красная, чёрная икра, ну и так далее… Словом, стол прогибается от обилия и излишеств.

Так вот, сегодня шашистам дали возможность на хлебец с маслицем совсем чуть-чуть намазать красной икры. И глянь, как они сходят с ума…

Овощи в помадке

Нет, всё – достало! Так дело дальше не пойдёт! Похоже, скоро я совсем рехнусь с этой работой. Хозяин – молодой и неопытный, но амбициозный товарищ – недовольный малой посещаемостью, постоянно требует вводить всё новые и новые блюда. Стиснув зубы, я покорно выполняю все его прихоти, хотя прекрасно понимаю, что дело тут вовсе не в меню. Не зная, к чему бы ещё придраться, он срывается на мне по любому пустяку, вымещая, таким образом, всю обиду, накопившуюся внутри. Я его прекрасно понимаю: ещё бы – у него бизнес прогорает, и я у него, что «бельмо в глазу», как некий немой укор. Вдобавок ко всему, ведь, мне необходимо еженедельно выплачивать зарплату! А с чего? Торговли то – «с гулькин хрен»…

Наконец, – «длинь-длинь-длинь» – сладостно звенит колокольчик, извещающий моего шефа о том, что кто-то пожелал расстаться со своей денежкой именно в его заведении. Я же полагаю это обычным недоразумением: вероятнее всего, просто, ошиблись вывеской и случайно сунулись не в ту дверь. Сейчас испуганно окинут взглядом пустой зал, извинятся и уйдут. Однако, судя по возбуждённым бодрым голосам, шумному грохоту стульев и преобразившемуся голосу хозяина, начинаю догадываться, что на сей раз я ошибся.

Пришли долгожданные посетители. Причём, по закону подлости, не один, не два человека, а целая компания ввалилась. Один заказывает пасту, двое других – по шницелю из филе индейки, третий – стейк из говядины, четвёртый – телятину с яблоками под брусничным соусом, а пятый – вообще… непонятно – что: совершенно незнакомое мне блюдо, которого и в помине не существовало в нашем меню. Я в шоке!

Естественно, первым делом, достаю из холодильников и морозильников многочисленные заготовки и продукты, необходимые для работы и, энергично бегая по кухне, пытаюсь по ходу уточнить существенные детали.

– Какой прожарки стек?

– Не знаю… – робко тушуется новенькая официантка, невинно хлопая наклеенными длиннющими ресницами.

– Так пойди и выясни: их семь степеней…

– Делай на своё усмотрение – перебивает меня шеф, радостно входя на кухню и довольно потирая руки. – Он всё равно ни хрена в этом не смыслит.

– А что это за блюдо заказал последний? – слово «идиот» я тактично произношу про себя. – Какие-то «Овощи в помадке»… Он случайно, не из сумасшедшего дома сбежал?

– Да это же совсем просто – поражает меня шеф, далёкий от кулинарии и поварского искусства. – Нарезаешь крупно овощи, маринуешь их… а тем временем, быстренько делаешь помадку.

Я в ступоре. За двадцать лет работы поваром, ни о чем подобном мне слышать не доводилось.

– Какие овощи… какой маринад… какая-такая, к черту, «помадка»?! – у меня и без того дел по горло, а тут ещё… – И вообще, что это за дела?!

– Успокойся, это очень легко: берёшь немного муки, пива, молока и хорошенько всё взбиваешь венчиком. В конце добавляешь чуточку какао-порошка. А затем, в эту помадку обмакиваешь поочерёдно все овощи и обжариваешь в кунжутном масле основным способом. Понятно?

Вся цепочка последовательности предстоящих операций, разом начисто вылетела из моей несчастной башки. За всю свою сознательную жизнь, более дикого рецепта мне не доводилось встречать. Я стараюсь напрячь все свои мозги, пытаясь представить себе – как должна выглядеть эта гадость по завершению, однако, моё воображение, похоже, бессильно справиться с такой задачей.

Это окончательно выбивает меня из рабочей колеи. Невольно, у меня вырывается нервный смешок, отчего я испуганно прислушиваюсь к себе: ещё совсем немного, и я точно сойду с ума!

«Господи! – в отчаянии взываю к Всевышнему – И зачем Ты направил меня в „повара“?! Неужели, всю оставшуюся жизнь, мне суждено стоять у плиты, выслушивая какие-то дурацкие бредни? Боженька! Милый! Ну, за что мне такое наказание?! Сжалься, пожалуйста, надо мною…»

Внезапно, я вздрагиваю, и в полудрёме ощущаю себя лежащим в родной тёпленькой постели. Нет, я ещё не проснулся, но уже начинаю догадываться, что это, всего лишь, обыкновенный сон. Боже мой, какая радость! Я сладостно потягиваюсь и переворачиваюсь на другой бок, чувствуя – как расплывается моя довольная физиономия. На какие-то доли секунды меня охватывает тревога: мне ужасно не хочется возвращаться обратно «туда». Но уже буквально в следующее мгновение, я вновь успокаиваюсь, и, уходя в забытьё, злорадно торжествую: «Ничего, ничего… потерпите… сейчас обслужу. Всех обслужу! Так обслужу, что мало не покажется!»

Вот такие пирожки…

Помнится, ещё в студенческие годы, ознакомившись с произведением С. Моэма «Луна и грош», я с удивлением открыл для себя, что, оставаясь совершенно посредственным художником, человек – при этом – может быть замечательным критиком и гениальным провидцем, превосходно разбирающемся в искусстве и безошибочно предсказывающим настоящий талант, опережая намного время и своих современников.

Вероятно, в определённой мере это относится и к литературе. Иногда, создаётся такое впечатление, что в наше время, когда «писателей» стало больше чем «читателей», наткнуться на что-то действительное стОящее, гораздо меньше шансов, чем в суровые запретные советские годы.

Сидим с приятелем у меня на кухне и обсуждаем эту тему.

– Понимаешь, – делится своими размышлениями товарищ, – раньше мы жили в закрытом тоталитарном государстве, где, достаточно часто, истинному таланту мешала пробиться идеологическая цензура. Теперь же, когда, казалось бы, предоставлена полная свобода творчества, сняты все запреты, и ты можешь писать всё что тебе угодно, талантливых авторов найти не так-то просто. Слишком много грязной пены и дилетантизма.

С университетских кафедр мы скатились до уровня обыкновенного ПТУ. Это наблюдается во всех сферах жизнедеятельности. И потом, обрати внимание на такую существенную деталь: раньше, в советское время, читающих было гораздо больше, чем теперь. Народ, зажатый в строгих тисках господствовавшей идеологии, искал глотка свежего воздуха. И – как ни странно – находил. А сейчас? В связи с этим, мне кажется, что полная и безграничная свобода также губительна (особенно, для нашего общества), как и её другая крайность – тоталитаризм. Должны быть сдерживающие рычаги, которые давали бы возможность каждому отдельному человеку понять, что Свобода предполагает также и Ответственность. И пока это осознание не придёт к каждому из нас, наше общество обречено оставаться больным.

– Хорошо, хорошо, с этим я с тобой не спорю, всё правильно – соглашаюсь я и, стараясь перевести тему в нужное для себя русло, сетую – Но почему меня не печатают? Вот, посмотри: ты ведь сам отметил, что отдельные произведения у меня удачные… или вот эта миниатюра… Разве, не ты, прочитав вот этот рассказ, воскликнул: «Хорошо написано»?

Друг устало склоняется ко мне и со всей безжалостностью произносит:

– Дорогой мой! Хорошо писать – этого мало. Даже если ты напишешь так, что я не удержусь и воскликну «Очень хорошо написано!», то и этого будет недостаточно. Для того, чтобы тебя по достоинству оценили, ты должен писать ТАЛАНТЛИВО!

И тут же, следом:

– Ты ведь, повар?

– Да какой там «повар»… – окончательно расстроившись, отмахиваюсь я.

– Ну, так вот, запомни: все мы, в той или иной степени, но готовить умеем. Однако, в особо торжественных случаях, предпочитаем, всё же, ресторан и профессионально приготовленную пищу. – И, сжалившись надо мной, в заключение хлопает по плечу: – Впрочем, я готов довольствоваться твоими превосходными пирогами, с которыми не сравнится ни один мишленовский ресторан!

Соскучился…

После длительного отпуска, наш небольшой коллектив столовой вновь заступил на трудовую вахту. Как и полагается, накануне нового трудового года, все вышли на «субботник»: одни усердно надраивают полы, другие – перемывают посуду, третьи – освобождают от пищевой плёнки и целлофана кастрюли, миски, сотейники, черпаки и прочую утварь. Словом, ежегодная расконсервация и подготовка к производственной деятельности.

Настроение не то, чтобы праздничное, но – можно сказать – приподнятое: как-никак, во время отпуска у каждого произошли существенные издержки и теперь, все мечтают поскорей приступить к работе с тем, чтобы дождаться первого аванса.

Володя – добродушный мужик лет пятидесяти, родом из Тирасполя, с хитроватыми бегающими глазками – с готовностью помогает коллегам, периодически бубня себе под нос:

– Господи, как я соскучился по работе! Кому сказать – не поверят… Боже, как же я соскучился!

Отдельные товарищи, с удивлением и я бы даже сказал, с некоторой опаской, держатся на почтительном расстоянии от своего коллеги из Молдовы, недоумённо взирая на него, как на маленько «тронутого»: «подумаешь, эка невидаль – вновь накидывать на себя это ярмо и словно заведённый робот, изо дня в день заниматься однообразной рутиной… чего ж, тут радостного?»

Наконец, один из поваров не выдерживает. Пытаясь остудить столь странный творческий энтузиазм и трудовой порыв коллеги, он осторожно осведомляется у Володи:

– Не понимаю: как можно успеть соскучиться по работе настолько, что даже радоваться ей?

– Тебе этого никогда не понять… – с горечью констатирует Володя, разбирая гастрономические ёмкости с инвентарём. И, встретившись со мною взглядом, лукаво подмигивает, переходя на шёпот:

– Всё, что было «нажито честным трудом» до отпуска, давным-давно подошло к концу: дома – хоть шаром покати… Господи, как я соскучился по работе!

«Алмазные» курочки

На знаменитый судостроительный завод «Алмаз», что расположен на Петровском проспекте, я попал совершенно случайно, через знакомого. В ту советскую пору, как и многие предприятия, производящие военную технику, он был секретным. Настолько секретным, что о нём знала вся страна.

Небольшой коллектив столовой, состоящий из десяти человек, ежедневно слонялся без дела, из угла в угол, поскольку никто из рабочих и служащих завода почему-то не решался захаживать к нам. То ли, времена для страны наступали тяжёлые, то ли здоровье своё берегли…

Заведующим у нас был симпатичный молодой человек. Мне запомнилось только его имя – Павел. И ещё то, что он страстно желал поскорей смотаться из этой страны. Не знаю, зачем и почему, но непременно в Израиль, хотя был чистокровным русским. Забегая вперёд, скажу, что ему всё же, удастся осуществить свою мечту.

Однажды, предприимчивый шеф отправил меня торговать цыплятами.

– По разнарядке, их поступило слишком много и необходимо как можно скорее от них избавиться – пояснит мне Павел, пряча свои глаза.

Позже я выясню, что он просто, провернул какую-то очередную махинацию, и теперь оставалось лишь превратить этот товар в наличные.

Мне выдали ватный тулуп, валенки, рукавицы и … белый накрахмаленный передник. В машину загрузили с десяток ящиков с «цыпами», стол, весы; мы с шефом сели в кабину к водителю и отправились на север, в сторону «Гражданки». В конце концов, было принято решение, торговать у станции метро «Площадь Мужества».

А следует отметить, что зима в тот год выпала на редкость суровая. Шофёр с заведующим помогли мне разгрузиться и на прощание, садясь в тёплую кабину, шеф строго потряс указательным пальцем:

– Смотри у меня, за товар отвечаешь головой! Пока всё не продашь, не смей никуда отлучаться! Вечером приеду за тобой.

Я установил механические весы на стол и замер от удивления: красная стрелка застыла строго посередине циферблата. Вскоре до меня дошло, что техническое масло, находящееся внутри весов, просто-напросто замёрзло. Пришлось разжечь рядом небольшой костерок и отогревать весы. Постепенно стрелка стала нормально функционировать, и я быстро потушил очаг. Потом, по ходу торговли, я уже поумнею и не стану тушить импровизированный костёр, а – наоборот – постараюсь поддерживать пламя.

Цена курочек была неизменна – 1 рубль 75 копеек. К полудню, с превеликим трудом мне удалось продать пять ящиков «красавиц», которые ко второй половине дня стали постепенно покрываться синюшно-фиолетовым оттенком. Торговля заметно затормозилась. Я окончательно околел и выглядел в своих затрёпанных валенках и ватнике как заключённый, сбежавший с колымских приисков или как французский солдат наполеоновской армии, отступающей из Москвы.

Наконец, костёр окончательно потух и весы стали вновь «непослушными». В этот момент, ко мне подошёл прилично одетый молодой гражданин и попросил взвесить курицу. Замёрзшими пальцами я проделал привычную операцию, завернул цыплёнка в бумагу, получил от покупателя деньги и уже собирался разломать очередной освободившийся ящик, как вдруг товарищ, сунув мне под нос красную корочку, грозно произнёс:

– Обэхеэсес! Вы только что меня обвесили!

Ящик выпал у меня из рук.

«Турма» – первое, что пронеслось у меня в голове, представив себе ленинградские «Кресты».

– Помилуйте, но вы ведь сами видите, что весы на морозе плохо работают? – начал, было, я оправдываться, не на шутку наложив в штаны.

– Ничего не знаю! Где Ваш заведующий? Сейчас будем составлять протокол – сухо и по-деловому стал входить в новую для себя роль мошенник.

– Я… я не зна… Он будет только вечером… Простите… – начал я лепетать бог весть что, добавив, зачем-то, в конце: – Мне очень холодно…

Словно, это могло послужить для меня серьёзным аргументом для оправдания.

Мой обвинитель, напротив, с каждой минутой становился всё уверенней и строже. Решительным шагом он направился к телефонной будке, что находилась возле выхода метро. Я же, стал метаться между ним и брошенным товаром, не зная, что предпринять. Товарищ, сняв трубку, с кем-то общался, а я уже стал гадать – сколько же мне припаяют. Вспомнилась, почему-то, семья, маленькие детки…

«Сиротинушки…» – жалостливо промелькнуло в несчастном мозгу.

Наконец, я вспомнил, что и сам могу позвонить в кафе.

– Он был один? – коротко перебил меня Павел, быстро вникнув в ситуацию.

– Д-да… – пролепетал я в трубку.

– Тогда смело можешь послать его на х#й! – и тут же, представив моё выражение, продолжил: – Знаю – не сможешь. Тогда, просто, верни ему деньги и пусть он подавится этой курой.

Я повесил трубку и быстро исполнил всё в точности, как и было велено моим опытным шефом. И – о небеса! – всё получилось! Мошенник довольствовался бесплатным цыплёнком, я – на свободе, а дети вновь обрели своего папочку.

Оставшиеся два ящика будут честно и «по-братски» поделены поровну между мною и Павлом.

Royal’ная эпопея

С развалом Союза, всю бывшую империю захлестнула «золотая лихорадка». Вчерашние коммунисты, внезапно превратившись в яростных поборников демократии, принялись с завидным энтузиазмом перераспределять собственность. Да так рьяно, что у настоящих капиталистов на Западе слегка поотвисали челюсти: «Да-а… это, тебе, не мелочь по карманам тырить…»

Как и полагается, на самом верху делили по-крупному: целые регионы и отрасли, с мощными заводами и предприятиями.

Рангом пониже – заделались «предпринимателями» и «бизнесменами», растаскивая всё то, что считалось «мелочью» для новоявленных олигархов.

Наконец, чтобы всё выглядело «по-честному», народу тоже спешно нарисовали «ценные бумаги» – «ваучеры» – дабы он не вякал и наравне со всеми почувствовал бы себя настоящим собственником.

Однако ушлый народец очень быстро смекнул, что окромя себя самого ему больше не на кого рассчитывать, а потому страну вскоре захлестнул челночно-мешочный бум. Таскать и распродавать стали буквально всё, что плохо лежало: от готовой продукции и строительных материалов, до цветных металлов и оружия на складах.

Во всеобщую сумасшедшую гонку решили включиться даже те, в ком напрочь отсутствовала коммерческая жилка.

– Я всё просчитал – заверит меня старший зять – муж моей старшей сестры, придвинув к себе калькулятор. – Вот, гляди: мы покупаем здесь, в Ленинграде, двести литровых бутылок спирта по цене тысячу рублей за бутылку, везём в Бухару и сдаём оптом по две тысячи. Я возвращаю двести тысяч, что взял в долг и у нас на руках остаётся столько же, в качестве стартового капитала. Ну, а дальше мы начинаем работать на себя…

– Да-а, убедительно и заманчиво… – протяну я, почёсывая свой затылок. Сомневаться в выкладках кандидата математических наук не было ни малейших оснований. И, всё же, что-то меня удерживало от вступления в концессию: уж, больно странно сочеталась деловая предприимчивость с внешним обликом бывшего преподавателя политехнического института. Видимо, прочитав мои мысли, зять поправит на переносице очки и приведёт в завершение веский довод:

– А что делать, дорогой? Сейчас время такое: все вынуждены как-то выкручиваться. Упустим этот шанс сегодня – завтра локти себе будем кусать. И потом, – ты ведь, насколько мне известно, всё равно сидишь без работы? А здесь – и дела свои поправишь, и с родными будешь иметь возможность видеться!

Последний аргумент окончательно сломит моё слабое сопротивление.

Вскоре выяснится, что начинающие бизнесмены не учли массу побочных нюансов.

В первую «ходку» нас подкараулили рэкетиры: пришлось «отвалить» бандитам причитающиеся десять процентов. И всё равно, дебют, можно сказать, состоялся.

Во вторую поездку, на нашем пути вновь возникли вымогатели, но уже в милицейской форме.

– Ничего не поделаешь: они тоже живые люди… – резонно возразит нам с братом муж моей сестры, когда мы, миновав все кордоны, уютно расположимся в отдельном купе. Ловким движением руки, он мгновенно свернёт голову «Роялю» и плеснёт жидкости в гранёные стаканы.

– Ну! За относительную удачу!

«Вот это да-а… ну, просто, прирождённый коммерсант!» – отмечу я про себя, восхитившись тем, как жизнь порой заставляет людей поразительным образом преображаться, заставляя осваивать их совершенно чуждые им профессии. В эту минуту я откровенно любовался своим зятем.

Самой памятной и последней стала третья «ходка». Всё было оговорено заранее: зять с братом выезжают из Бухары, а я – из Питера. Красные стрелки на карте сходились на Киевском вокзале Москвы. Впервые, полностью рассчитавшись с долгами, мы ехали на «свои», кровные, рассчитывая получить неплохую прибыль.

На Киевском вокзале столицы мы затарились под завязку, плотно набив нанятую «восьмёрку» так, что с трудом впихнулись туда вдвоём, с зятем. Шухрат же, поспешит на метро, чтобы встретить нас на Казанском вокзале.

Эх, Москва, моя столица! Одних только историй, произошедших в районе «трёх вокзалов», вполне хватило бы для того, чтобы увековечить твоё имя огромными буквами в знаменитой «Книге рекордов Гиннесса»!

Двести шестнадцать литровых бутылок спирта были аккуратно уложены в картонные коробки, по шесть бутылок в каждой. Итого – тридцать шесть коробок с драгоценнейшей жидкостью. Настроение было отличное! Мы ликовали: ещё бы, – нас не шерстили ни бандюганы, ни родная милиция! До Казанского вокзала оставался квартал, когда до нас вдруг дошло: как же мы втроём будем всю эту груду коробок перетаскивать от машины до перрона?

– Шеф! Давай на минутку заскочим вот в этот закуток! – обратится мой зять к водителю, указывая на идеальное тёмное место, рядом с трамвайно-троллейбусным парком, где нас ни одна живая душа не могла заметить. Шофёр послушно свернул, и вскоре мы остановились – как нам показалось – возле небольшой трансформаторной будки.

Решение было мудрое: перевязать шпагатом все имеющиеся в наличии коробки в компактные упаковки – по шесть коробок в каждой. Работа близилась к концу. Осталось перевязать последние шесть коробок. Как вдруг…

О, это столь часто встречающее слово «вдруг»!

Резкий громкий хлопок заставит нас вздрогнуть и отскочить в сторону, ибо в следующую секунду из «трансформаторной будки» хлынет такой поток горячей воды, что буквально в считанные секунды мы все окажемся по колено в самом натуральном кипятке.

На следующий день об этой аварии будут трещать все средства массовой информации столицы. Но это будет завтра. А пока…

Зять первым вник в ситуацию и громко крикнув мне: «бросай коробки!», метнулся в сторону. Я, стоя по колено в горячей воде, не верил своим глазам: плотно утрамбованный коробками спирта «жигуль», как лёгкая бабочка, готовящаяся вспорхнуть, стал как-то плавно трястись задом, приподнявшись над землёй и юзом скатываться под уклон. Хорошо, что шофёр не растерялся и вовремя запрыгнул в кабину. Было странно видеть, как он беспомощно крутит непослушный руль, ибо машину под напором водной стихии стало спускать вниз, к шоссе, с которого мы только что свернули. Тем не менее, машина благополучно скатилась.

– Бросай коробки и выходи, дурак!! – не выдержал зять, ругая меня последними словами.

Наконец, я почувствовал, как нестерпимо горят мои ноги, но взор мой был прикован к оставшимся коробкам со спиртом: как игрушечные кубики, понесла их стремительная «река». На ходу, я успел зажать подмышками пару коробок и, преодолевая мощное течение, устремился к берегу.

– Сумасшедший! – только и смог произнести мой зять, когда я очутился в безопасности.

– Скорей! – крикнул я ему, показывая вниз, на бурлящую реку, устремившуюся по проспекту, вдоль трамвайного парка – надо выловить оставшиеся четыре коробки!

– Ты что – совсем сдурел! – в свою очередь накинулся на меня родственник. – Да пропади они пропадом! Ты что – не видишь, что творится?! Скорей в машину! Сейчас здесь будет куча ментов!

Он был прав: едва мы уселись в машину и тронулись в путь, как нам навстречу уже неслась целая кавалькада автобилей, гудящих своими сиренами и дудками, с синими мигалками на крышах. И милиция, и аварийные бригады, и службы скорой помощи…

Первым, взору заикающегося брата, предстал я.

– Куда вы п-пропали? – накинулся он на меня.

– Сейчас я тебе всё объясню… – попытался, было, оправдаться я, но это ещё больше заставило его взволноваться.

– Что случилось? – испуганно произнёс он.

– Ничего-ничего… – скороговоркой выпалил я, пытаясь его успокоить. – Всё хорошо… только ты не волнуйся.

– Что произошло!! – взревел брат, раздражаясь тем, что я его стараюсь успокоить: значит, произошло нечто ужасное.

– Тихо-тихо… чего ты так разорался? Всё хорошо… ты только не волнуйся, хорошо? – предпринял я последнюю попытку успокоить брата. И, естественно, получил обратный эффект.

– Ты можешь мне внятно сказать – что слу-чи-лось?!! – заорал на меня брат. – И где наш дядя?

– Вода… понимаешь, прорвало трубу… – начал, было, я, но посмотрев на его выражение, понял что всё это бесполезно: ему не понять.

– Ну и чё, что вода? Где вы так долго были?

– Идиот!!! – не выдержал уже, в свою очередь, я. – Там во-от та-кую трубу прорвало, понимаешь?! Коробки со спиртом уплыли… Мы заживо варились в кипятке! Там настоящая авария произошла! В масштабах города!

Шухрат на какую-то долю секунд застыл, осмысливая сказанное, но, судя по его следующей реплике, я понял, что до него так и не дошла истинная картина случившегося.

– Ну и чё? При чём, тут, коробки со спиртом? Как они могли уплыть?

И тут на горизонте нарисовался наш зять. Снизу, его брюки был завёрнуты до колен, и нашему взору явственно предстали огромные волдыри от ожогов. Шухрат онемел, уставившись на его ноги…

Благополучно перетаскав свою поклажу в вагон, мы традиционно «раскатили» бутылку спирта в уютном и теплом купе и я, проводив своих коллег по бизнесу, уныло двинулся по направлению Ленинградского вокзала. На босые ноги у меня были надеты целлофановые мешки. Хлюпая обувью, я вошёл в своё купе и поздоровался со своим случайным попутчиком. Молодой человек, бросив взгляд на мои ноги, ни слова не говоря отодвинулся подальше. Объяснять кому-то, что-то, уже не было сил. Я налил себе остатки спирта, выпил и откинулся на своё ложе прямо в одежде. Утром меня встретил Питер.

Через несколько дней, я узнаю реакцию мамы. Материнское сердце всегда склонно переживать не столько за тех детей, кто живёт под боком, сколько за тех, кто вдали. Шухрату, который всячески заботился о ней и опекал, как всегда повезло меньше всего: он жил вместе с матерью, а потому львиная доля упрёков выпала на его долю.

– Почему? Я только одного не пойму: почему их ноги сгорели, а твои не пострадали?! – не могла успокоиться мама, когда узнала об этой истории.

Брат в бессилии, стиснул зубы и, глубоко выдохнув, кротко произнёс:

– Простите меня, мама, за то, что я остался цел и невредим.

Жертва гипноза

Сколько раз мне приходилось слышать о том, как под воздействием усыпляющих слов цыганки, люди добровольно снимали с себя последние украшения, собственноручно опустошали свои кошельки, а порою, ещё и приводили к себе домой, чтобы щедро отблагодарить этих профессионалок человеческих душ.

«Вот лохи! Вот дураки! Так им и надо: нечего развешивать свои уши… – всякий раз, услышав очередную подобную горькую историю, усмехался я себе в усы, жалея и одновременно ругая наивных простофиль. – Ну, как можно быть таким доверчивым?!»

Пока сам однажды, чуть не угодил в искусно расставленную цыганскую ловушку.

Заняв у своей хорошей знакомой 70 тысяч рублей (немалая сумма по тем временам), я отправился на «Апрашку», где располагался один из оптовых рынков Питера. Меня устраивали только сигареты «Родопи», это было выгоднее всего. Как и в случае со спиртом, я быстро просчитал в уме свою будущую прибыль.

«Я покупаю две коробки сигарет по 70 копеек за пачку, а по приезду в Бухару, сдаю их оптом по 1 рублю. Чистый навар с двух коробок (100 блоков) – 30 тысяч рублей. Совсем неплохо, учитывая, что это, тебе, не тяжеленный спирт, а две лёгкие коробки!»

Так, вполне логично рассуждал я, прогуливаясь меж многочисленных рядов. На рынке, как всегда было людно и шумно: всюду пестрели цыганские юбки, толкались и переругивались между собой продавцы, а над всем этим стоял привычный гвалт и мат.

– «Родопи-Родопи»! Кому нужны по дешёвке «Родопи»? – скороговоркой пропела белолицая красивая цыганка, быстро обгоняя меня.

– Мне нужны «Родопи»! – крикнул я ей вослед. Я и в самом деле измучился и отчаялся найти столь необходимый для меня товар, поскольку уже дважды обошёл весь рынок, окончательно «достав» всех продавцов табачных изделий. Это уже потом, анализируя ситуацию задним числом, я пойму – почему она «случайно» прошла мимо меня.

Цыганка как бы нехотя остановилась и, недоверчиво оценив меня, вновь продолжила своё шествие, бормоча своё привычное заклинание. Я возмутился её реакцией и ускорил шаг.

– Мне нужны «Родопи»! – повторил я снова, догнав свою беглянку. – Две коробки нужны!

Она внимательно посмотрела на меня своими ясными красивыми глазами, виновато улыбнулась и произнесла:

– Извини, дорогой, но это не здесь. Надо ехать в сторону «Техноложки»…

– Да куда угодно! – перебил я её. – Вон, возьмём такси и…

– Хорошо-хорошо! – остановила она меня. – Я только подружку свою предупрежу, ладно?

И, отойдя немного в сторонку, стала шушукаться о чём-то с симпатичной брюнеткой со жгучими и пронзительными глазами.

«Ух, ты – Аза-зараза!» – вспомнил я, почему-то, цыганскую семью, жившую некогда в нашем доме, в Бухаре. У них была точь в точь такая же дочь, которую звали Аза.

– Поехали! – возвратилась вскоре моя знакомая.

Я взял такси, и мы тронулись в сторону метро «Технологический институт»…

– Давай деньги! – протянула она руку, едва мы проехали под аркой дома и остановились во «дворе-колодце».

«Э-э, нет: меня так просто, на мякине не проведёшь» – усмехнулся я про себя. Вслух же, произнёс, оглядывая пустой двор:

– А где товар?

– Вот магазин – она указала на обшарпанную дверь – Но туда нельзя! Тебе сами вынесут коробки.

– Ты хотя бы, с заведующим меня сведи! А то, мало ли…

– Вот «Фома неверующий»! – сердито хлопнула она дверью машины. – Щас, я тебе её позову! Только ты туда не заходи: посторонним нельзя!

Через несколько секунд она вышла вместе с подружкой. С той самой брюнеткой. Поверх одежды был накинут белый халат.

– Здравствуйте. Светлана Юрьевна – улыбаясь, представилась она.

Казалось бы, даже законченному идиоту, всё тут должно быть понятно, однако, я настолько был в тот момент ослеплён, что… покорно протянул ей деньги. Не считая купюр, она спокойно опустила их в карман своего халата и строго произнесла:

– Стойте здесь. Сейчас Вам вынесут коробки.

И подруги скрылись за дверью.

Прошло секунд пять, прежде чем я догадался дёрнуть за ручку двери. И тут я обнаружил, что это всего лишь на всего кривая проходная, ведущая на улицу. С противоположной её стороны до меня явственно донёсся женский смех и топот ног.

Со всех ног я рванулся вослед убегающим цыганкам, которые уже сели в такси, готовые тронуться в путь. Я выскочил на середину дороги, навстречу машине. Водитель, видимо, почувствовав неладное, не торопился трогаться с места. Подскочив к задней двери, я открыл её и наткнулся на протянутую руку с деньгами.

– На-на! Держи свои деньги! – засмеялась цыганка, на всякий случай, прикрывая лицо другой рукой.

– Вылезай! – скомандовал я ей, схватив деньги.

– Слушай, что ты хочешь? – встряла её подружка. – Ты забрал свои деньги: что тебе ещё нужно? С женщиной решил связаться?

Я слегка опешил.

«И в самом деле, – зачем мне вытаскивать её из машины. Ведь, не драться же?»

Поколебавшись секунду-другую, я хлопнул дверцей и побрёл по направлению к дому.

– Козёл сраный! Ишак безмозглый! Так тебе и надо! – шёл я по дороге, пересчитывая деньги и ругая себя самыми последними словами. – Сигарет дешёвых, видите ли, ему захотелось приобрести… Идиот и лох последний!

Жаркое по-восточному

Много лет тому назад, я был приглашён поработать на плавучий ресторан-теплоход «Мария», который швартовался тогда у набережной Невы, напротив «Медного всадника». Естественно, при составлении нового «Меню», наряду с прочими блюдами, я ввёл своё «Жаркое по-восточному», где оно неплохо «прижилось».

Работал с нами официантом один парень – Дима. Как-то, в очередной раз, врывается он к нам на камбуз и кричит:

– Срочно, ещё пять жарких!

– Нет уже, закончились.

– Как «нет»? А это что у тебя? – показывая на казан с мясом.

– Понимаешь, Димон, – пытаюсь ему объяснить – у меня закончились помидоры.

– Да кто там знает – что туда идёт?! Давай быстрей без помидоров!

Я опешил, но, почесав немного затылок, рискнул. Едва, официант исчез из камбуза, как у меня на душе «заскребли кошки». Я уныло уставился сквозь иллюминатор на памятник Петру Первому и, в его направленном в мою сторону жесте, явственно прочитал себе приговор судьбы: «Мене, мене, текел, упарсин».

Величественная государева десница безжалостно указывала на меня, а сам Пётр вдруг сделался ещё суровее, словно уличил меня на месте преступления: «Ты почему не доложил помидоров, а?!»

Минут через сорок Димон вновь возвращается и с виноватой улыбкой говорит:

– Иди, тебя там зовут клиенты.

Я обомлел. Но, делать нечего, иду. Смотрю, на выходе, уже на трапе, один из прилично поддатых посетителей не унимается:

– Нет, ну а где же повар?

– Ну, вот он я.

– Братец, скажи мне, как называлось то блюдо, что я ел? Такого вкусного мяса мне уже лет сто, наверное, не доводилось пробовать. Ей Богу, спасибо. Дай я тебя поцелую…

Естественный отбор

Недавно я понял, что могу работать практически в любом ресторане. Ну, если не мира, то России уж, точно. Произошло это «открытие» совершенно случайно, буквально в двух шагах от дома.

Питерцы наверняка помнят ресторан «Дворянское гнездо», расположенный на территории одного их трёх бывших «юсуповских» дворцов. Он знаменит ещё и тем, что там обедали канцлер Германии Колль и президент России Ельцин, по приглашению последнего.

Я довольно часто там прохожу и, скорее, в силу своей поварской привычки, принюхиваюсь к запахам, доносящимся из кухни. Поверьте мне, – по запахам исходящих из кухни ресторана можно вынести немало интересных сведений о достоинствах или недостатках того или иного заведения.

– Ах! – мечтательно воскликнул я, – как было бы здорово, если вдруг мне довелось тут работать. И дом рядом, и место шикарное. Да и зарплата, наверное, немаленькая. Как никак «Гельмут Коль» и все такое…

– Но, где, там… – оборвав свои фантазии и уже поравнявшись непосредственно с кухней, продолжил я про себя. – Таких, как я, полным-полно, как «собак нерезаных». Здесь, вероятно, работают асы своего дела, виртуозы и волшебники от кулинарии. Там, наверное, стоит такая навороченная аппаратура, что я даже не буду знать – с какого боку к ней подойти. Да-а, а может всё это и к лучшему, – чего мне позориться, ведь…

Не успев до конца закончить свою мысль, я неожиданно (буквально на секунду) замер: дверь кухни, выходящая на улицу, была слегка приоткрыта и то, что довелось «зацепить» краешком глаза, сразило меня наповал.

За рабочим столом стоял симпатичный молодой повар в нарядной униформе и неспешно отбивал эскалопы широкой тяпкой. Солнечная полоска света падала ему прямо на лицо, ярко высвечивая его искрящиеся тёмные кудряшки. Далее я отметил его высокий открытый лоб, сосредоточенный взгляд черных пронзительных глаз, ровный прямой нос и …истлевшую на четверть сигарету в уголку рта.

Пирамида «Джокера»

В середине 90-х годов прошлого века когда я, в очередной раз, оставшись без работы, безуспешно пытался найти подходящую фирму, в моей квартире раздался телефонный звонок. Звонила, как вскоре выяснилось, Оля – «старая знакомая», с которой одно время довелось мне вместе работать.

Выяснив, что в данный момент я нахожусь в активном поиске, она очень обрадовалась, что попала по адресу и что, наконец-то, ей представился шанс сделать ещё одно доброе дело и заодно поправить моё финансовое положение. А уж, как обрадовался я – и говорить не стоит.

– А что представляет собой моя будущая должность и что, собственно, от меня потребуется? – робко вопросил я ее, когда она, жертвуя своим временем, изъявила желание приехать и очень скоро оказалась у нас дома.

– Да ничего от тебя не потребуется, – успокоила она меня и добавила – всё, что необходимо, у тебя и так имеется на твоих плечах.

Я почувствовал, что краснею от такого комплимента, но постарался не подать виду, скромно опустив глаза и добавив про себя: «Ну, конечно же, не лох там, какой-нибудь».

Выяснив, что моя супруга также временно не работает, она не смогла скрыть своего восхищения:

– Надо же, как вам обоим повезло!

Однако, всё по порядку.

– Для начала, – объяснила гостья – вам следует приодеться в приличный костюм и вместе явиться на собеседование, которое состоится в конференц-зале гостиницы «Ленинград». Народу будет много, но вы не переживайте, поскольку я замолвлю за вас словечко вышестоящему начальству и потому, все это будет выглядеть всего лишь пустой формальностью. А так как желающих занять столь выгодную должность (какую – я пока так и не понял) слишком много, то бесплатно она – понятное дело – не даётся. Сейчас я заполню бланк с вашими данными, а тебе останется всего-навсего заплатить чисто символическую плату за вас обоих по 150 рублей. По окончании собеседования, для того, чтобы утвердить вас в должности, вам придётся заплатить членский взнос в размере 300 рублей на брата и… можешь смело покупать самую большую лопату, которой можно было бы загребать столько денег, сколько в состоянии ты осилить.

– Кстати, – тут же, ошарашила она меня своим неожиданным вопросом, не давая толком «переварить» услышанное – ты какую машину предпочитаешь? Я, к примеру, собираюсь поменять свою «копейку», на которой к тебе приехала на «Джип-Чероки». И это несмотря на то, что работаю я всего лишь неполных пару месяцев.

Я был в совершенной растерянности. Если бы передо мной сидел совершенно незнакомый человек, то я, не раздумывая ни секунды, послал бы его туда, куда обычно принято посылать на Руси в подобной ситуации. Но с Олей я проработал вместе бок о бок, почти три года, и никогда прежде не замечал за нею ничего такого странного, за что можно было бы подвергнуть её хотя бы малейшему сомнению. Это была достаточно трезво мыслящая женщина, всегда ответственно подходящая к работе и вполне успешно справляющаяся со своими нелёгкими обязанностями заместителя начальника производства. Правда, с тех пор, как поменялось руководство комбината, наши пути разошлись, и я не имел ни малейшего представления о том, чем она все эти три года занималась. Однако за такой короткий период она вряд ли могла «тронуться» умом. Тем более, я воочию видел её перед собой и имел все основания полагать, что она почти нисколечко не изменилась с момента нашей последней встречи. Единственное, что несколько смущало, так это – чрезмерная забота о моём благополучии. Тем не менее, подобное отношение я отнёс на счёт нашей старой дружбы.

В назначенный день и час мы с женой подъехали к гостинице «Ленинград». В фойе гостиницы было полно народа: всюду фланировали нарядно разодетые мужчины и женщины. Нас тут же встретила Оля и повела через все фойе куда-то вглубь, к своему непосредственному руководству.

– Пожалуйста, ничему не удивляйтесь и не задавайте никаких вопросов. Вам ясно?! – успела она нам коротко шепнуть, пока мы пересекали холл.

– О-о! Здравствуйте, мистер Саидов! – совсем по-дружески, как будто мы были знакомы, по меньшей мере, лет сто, поприветствовала меня немолодая, но приятная на вид женщина, в строгом деловом костюме. – Очень рада Вас видеть! Представьте, пожалуйста, нам вашу супругу.

– Мадам Саидова Елена – тут же отреагировав на происходящее, произнёс я несколько торжественно, ожидая, что все мы сейчас дружно рассмеёмся и перейдём, наконец-таки, к серьёзному обсуждению нашей предстоящей работы. Однако, в ту же секунду, перехватив одновременно угрожающе-умоляющий взгляд Оли, осёкся, задержав свою бурную реакцию.

– Очень рада познакомиться с Вами – продолжила на полном серьёзе все та же женщина и представилась сама (уже не помню – как).

Через какое-то время наши взгляды с женой на мгновение пересеклись, и по её недвусмысленному выражению я понял, ЧТО меня ожидает дома (ведь, она предупреждала!), хотя внешне, со стороны создавалось впечатление, что она безумно рада происходящему. Ещё через 5 минут я уже вполне уверенно и открыто разглядывал окружающих меня «мистеров» и «миссис» всех мастей, которые как сельди в консервной банке заполнили собою все пространство обширного фойе гостиницы. Возле каждой небольшой группки имелись свои «Оли», а иногда и «вышестоящая инстанция». Последних, я тоже легко узнавал по строгим костюмам, добродушным лицам и характерным репликам, которые обычно можно услышать лишь в фильмах про старую добрую Англию викторианской эпохи.

Я не стану описывать, как нас всех пригласили в зал; как весь этот «спектакль» сопровождался сумасшедшим скандированием специально нанятой клаки, для того, чтобы возбудить, заразить и загипнотизировать весь зал; как в сопровождении идиотской и чересчур громкой музыки, на сцену выскочил какой-то человек, в обязанности которого входило проинформировать вновь прибывших «счастливчиков», как им крупно повезло, что они вовремя явились сюда; как нам на школьной доске демонстрировали – как, в геометрической прогрессии будет расти наша прибыль, если мы завербуем и приведём сюда таких же охламонов, какими являлись сами; как нам с женой не дали в первую же минуту этого сумасшедшего действа встать с места и уйти домой. И ещё многого-многого другого, в том же духе. Все это гадко и противно даже до сих пор, когда я пишу эти строки.

Видимо, поняв, что мы все уже давно «раскусили», руководством организации было дано указание, чтобы Оля ни в коем случае не отпускала нашу чету, хотя бы до тех пор, пока не будет антракт. Ведь, в противном случае, мы подавали дурной пример остальным «ослам», что явно не входило в намерения организаторов данного «шоу». А зрителей собралось не менее 500 человек. А сколько таких дней было до и после нас, одному Богу известно…

Прощаясь в антракте с Олей, мы очень благодарили её, стараясь не смотреть в глаза. Мне было очень стыдно за неё, и я старался, чтобы она этого не заметила. Впрочем, она, я думаю, все прекрасно поняла.

Едва очутившись на «свободе», мы с женой тут же глубоко вдохнули свежего балтийского воздуха и, молча взявшись за руки, медленно пошли вдоль набережной Невы.

«Боже мой, – мелькнуло почему-то у меня в голове, – а я ведь, за всю свою жизнь никуда её так и не свозил! Мы даже гуляем вместе редко. Надо срочно исправляться…»

Наконец, поравнявшись с каким-то маленьким бистро, жена вдруг предложила:

– А давай возьмём здесь коньяка?

– На какие деньги, Лена?! – изумился я.

– На последние – спокойно, но твёрдо ответила она. – Я знаю, что ты завтра найдёшь достойную работу, и мы снова заживём хорошо. Даже ещё лучше.

Я мгновенно расслабился: меня всегда поражало её хладнокровие в исключительно тяжёлых для семьи ситуациях, а потому, в ту минуту, был безмерно благодарен ей за то, что она не только сама верит в меня, но и пытается убедить в этом меня.

Мы выгребли из карманов все, что имели, взяли по сто граммов коньяка, маленькую плитку шоколада и «отметив» наше печальное событие, не спеша, двинулись в направлении нашего дома. На душе сделалось как-то хорошо и благостно. Предаваясь каждый своим мыслям, мы, брели, взявшись за руки, вдоль гранитной набережной. Подставив себя навстречу холодному осеннему питерскому ветру. Мы действительно в этот момент были счастливы как никогда.

Табор, ушедший в небо

Очередной приезд Н….– кандидата медицинских наук, цыгана по национальности – как раз совпал с началом капитализации России и бурным ростом цен: к тому времени, всё уже было разворовано и «честно», «по-братски» поделено. Естественно, втайне от сумасшедшего народа. Петербург не являлся исключением.

Решившись прогуляться по Невскому, мы незаметно для себя свернули на Большую Конюшенную и очутились вскоре внутри здания ДЛТ (Дом ленинградской торговли), аналога московского ГУМа или ЦУМа. Надо ли говорить, насколько изменился его облик с советских времён.

Нашему ошарашенному взору предстало всё буржуйское великолепие, которое раньше было доступно лишь на экране телевизора. Тут и там сверкали ослепительные витрины, с невиданным прежде товаром и непонятными для обычного смертного ценниками, заканчивающимися многими нулями. Все впечатляло и выглядело привлекательно, шокируя и гипнотизируя скудный ум обывателя, привыкшего видеть на прилавке только соль, сахар и спички…

И вот, находясь в самом эпицентре этой сказки, мой товарищ, как бы в прострации, окидывая изумлённым взором весь этот блеск, медленно и глубокомысленно изрёк, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне:

– Да-а… Я понял только лишь одно: надо воровать, воровать и ещё раз воровать.

В эту минуту я – как никто – понимал, что творилось в бедной цыганской душе, а потому был вполне солидарен с его почти ленинской формулировкой, означающей всего лишь одно: рассчитывать в наше время на обычную зарплату не только бессмысленно, но даже глупо, если не сказать, преступно…

Инопланетянин

Судьба свела меня с Володей всего в двух шагах от дома.

Типичный магазин «24 часа», расположенный на улице Декабристов, ничем не отличающийся от своих многочисленных «собратьев», которые с заходом солнца обладают удивительным свойством – собирать вокруг себя уникальную публику, достойную пера настоящего репортёра.

Энергичный, шустрый и вечно неугомонный Володя, отличавшийся довольно крепким телосложением и развитой мускулатурой, работал в магазине обычным грузчиком и, как всякий нормальный грузчик, не чужд был «прополоснуть горло». Особенно эта его страсть пробуждалась по ночам, когда начальство, забрав ближе к вечеру выручку и оставив своих подчинённых в покое, уезжало восвояси, домой.

Выглядел Володя моложаво, несмотря на то, что разменял уже четвёртый десяток. Его энергии мог бы позавидовать любой из молодых людей: играючи раскидав товар и убрав в мгновение ока весь мусор, он томился в ожидании новых команд. А поскольку, таковых не было, то он периодически выскакивал на улицу, в поисках приключений и сбора необходимой информации. Поэтому нет ничего удивительного в том, что весь «бомонд», проживающий в радиусе километра вокруг магазина, был тщательно им изучен в самый кратчайший срок.

Несмотря на его открытую душу и широкую натуру, в нём явственно прослеживалась этакая деревенская мужицкая хитрость и расчётливость: он чётко знал, с кем можно и стоит выпить, а кого можно и грубо отослать, выпроводив за шкирку. В узком кругу таких же своих товарищей он был, что называется, на хорошем счету и пользовался определённым авторитетом.

В один из вечеров, едва только машина шефа отъехала от магазина, к Володе нагрянул очередной гость. Держался он скромно и неуверенно.

«Новичок» – зафиксировал я мысленно, поскольку прежде эту личность встречать мне не приходилось.

Володя быстро (на всякий случай) прильнул своим здоровым и крепким лбом к окну и, убедившись, что хозяин уехал окончательно и бесповоротно, сразу же преобразился, коротко станцевав вприсядку и радостно прищёлкнув, при этом, пальцами.

Не успел я подыскать для себя убедительную причину, по которой можно было бы вовремя смыться, как друзья обступили меня с двух сторон.

– Ну, что? За знакомство?! – радостно произнёс Володя, кивнув на товарища и звучно хлопнув пробкой.

Сопротивляться было уже бесполезно и потому я, обречённо вздохнув, представился:

– Голиб.

– Как?! – не понял новоиспечённый товарищ.

Было заметно, что моё имя его явно сбило с толку. Не зная, как себя вести далее, он лишь беспомощно переводил взгляд с меня на своего товарища и обратно. «Водка» – понятно, «Володя» – понятно. А тут…

Я умоляюще взглянул на Володю.

– Г о л и б – повторил тот следом, произнеся по буквам и, видя, что пришелец ещё глубже впал в ступор, наклонившись почти к самому уху, тактично пояснил:

– Ну, – «инопланетянин». Понял?

Некое подобие улыбки отразилось на лице гостя. Плотно обхватив преподнесённый ему полный стакан, он в мгновение ока опрокинул содержимое вовнутрь. Жидкость приятно и тепло разошлась по всему телу, вернув ему трезвый ум и ясный взгляд.

– А-а, – произнёс он, наконец, торопливо отправив в рот шпротину и окончательно просияв – по-о-нял! Инопланетянин! Кхе… Надо же…

В ту же секунду мы переглянулись с Володей и облегчённо выдохнули…

Загадочная русская душа

Не знаю, как вас, но меня и по сей день ввергает в шок концовка знаменитой и известной всем нам с детства сказки о царе Салтане А. С. Пушкина. Помните? —

«Царь, на радости такой,

Отпустил всех трёх домой…»

Нет, вы себе только представьте: после того, как ему сломали и искалечили личную жизнь, после чудовищной серии предательств, подлогов и обманов, за малейшую из которых, ещё совсем недавно «законопатили» бы на веки-вечные в «Сибирь», царь-Салтан так легко и великодушно прощает их всех и отпускает домой. Это какой же душой следует обладать? Правильно – русской.

Это один «полюс». А вот и другой – отрывок из «Апокалипсиса нашего времени» В. В. Розанова:

«Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая «Великого переселения народов». Там была – эпоха, «два или три века». Здесь – три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Чтo же осталось-то? Странным образом – буквально ничего.

Остался подлый народ, из коих вот один, старик лет 60 «и такой серьёзный», Новгородской губернии, выразился: «Из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть». То есть не сразу сорвать кожу, как индейцы скальп, но надо по-русски вырезывать из его кожи ленточка за ленточкой.

И чтo ему царь сделал, этому «серьёзному мужичку»?»

Такой вот диапазон…

В конце прошлого столетия довелось мне поработать в одном из кафе, расположенном в очень уж неудачном и глухом месте, среди дворов, на проспекте Стачек. Было оно настолько малопосещаемым и нерентабельным, что, промучившись с многочисленными рекламными акциями, которые никоим образом не изменили положения дел, было решено использовать его исключительно для банкетов и свадеб. С этой целью срочно были напечатаны и разосланы специальные визитки в несколько ЗАГСов и организаций, и дело немного сдвинулось с «мёртвой точки».

Обслуживающий персонал состоял всего из трёх-четырёх человек: администратор (она же – экспедитор, она же – помощник повара, она же, иногда – бухгалтер), буфетчицы (она же – посудомойщица, она же – уборщица), повара (он же – калькулятор, он же – грузчик) и, собственно, самого хозяина, являющегося главным снабженцем маленького предприятия.

Типичная картина среднего российского бизнеса.

Теперь, я подхожу к главному герою своего повествования.

Я сознательно не упомянул ещё об одном работнике потому, что для меня по сию пору так и остался невыясненным до конца его статус.

С обратной стороны нашего кафе, противоположной центральному входу, имелся «чёрный выход», выходящий во двор, окружённый со всех сторон домами, с огромной помойкой в центре. Там, перед самым выходом, находился небольшой закуток, пустовавший бесхозно. Именно его, наш предприимчивый молодой хозяин, мудро руководствуясь старой русской поговоркой: «Голь на выдумки хитра», быстро переоборудовал в некое подобие «забегаловки», поставив за наспех сколоченную стойку простого русского парня по имени Серёжа. Таким образом, из одной торговой точки, путём нехитрых комбинаций получилось две: одна «элитная», с парадным входом, предназначавшаяся для «высоких» гостей, свадеб и торжеств, и – с обратной стороны – обычная «забегаловка», со скромным входом для простого рабочего люда и бомжей разных мастей. Моя же кухня находилась посредине двух миров, а потому картины, ежедневно происходящие как в обычном кафе, так и в «зазеркалье», достойны того, чтобы послужить основой для сюжетов не одного десятка произведений.

К Серёже я проникся сразу и безоговорочно. Это тот редкий тип русских людей, простых до откровения, сочетающих в себе крестьянскую практичность и мужицкую хитрость, которая лежит, однако, на поверхности и раскусить которую не в состоянии разве что ребёнок. Внешность его напоминала мне молодого Есенина, только сильно приземлённого и без какого-либо налёта поэзии и вдохновенности в глазах. В сущности, он олицетворял собою один из типов современной русской прозы, очень близкой к литературным героям В. Шукшина.

Родившись под Колпино, он, живя довольно продолжительное время в Петербурге, уже успел порядком «подпортить» свои гены от непосредственного соприкосновения с городской жизнью и соблазнами, искушающими целомудренную деревенскую душу. И, тем не менее, в редкие минуты, когда мы оставались с ним одни, после очередной опрокинутой стопки, он вдруг оживлялся и с нежнейшим трепетом начинал вспоминать своё прошлое: детство, дом, родителей, всецело доверившись мне и нисколько при этом не стесняясь. В такие минуты он был самим собой, откровенно презирающим и осуждающим своё теперешнее состояние и тоскуя по ушедшему куда-то, навсегда, родному, тёплому и близкому.

Очень часто, нам доводилось оставаться на ночь в кафе: ему не хотелось ехать в Колпино, а мне было откровенно лень тратить время на дорогу домой, чтобы утром вновь возвращаться обратно. Мы составляли стулья, строя из них некое подобие кроватей и, после обильных возлияний и задушевных разговоров, засыпали далеко за полночь, чтобы с рассветом вновь проснуться к обычной жизни.

Так мы и жили, большую часть времени, проводя вместе, на работе, иногда ссорясь и ругаясь чуть ли не до драки, но чаще всего подтрунивая и смеясь друг над другом, но в основном – над различными посетителями.

Он не гнушался никакой «чёрной работы», берясь за неё с остервенением и быстро справляясь с нею в два счета. Правда, позже мог этим попрекнуть. Но, здесь уж ничего не поделаешь.

Однажды меня обязали вычистить все кастрюли: их следовало отскоблить от «многовековой» накипи, налёта, сажи и гари. Естественно, Серёжа вызвался мне помочь. В течение дня я старался обходить мойку стороной: Мой приятель, «сложил все маты в один мешок» и, поливая ими меня и остальных сотрудников, добросовестно драил всю имевшуюся в наличии посуду. Уже, ближе к вечеру, когда я проставился поллитровкой, он немного отошёл и, зайдя вскоре ко мне на кухню, радостно отрапортовался:

– Иди: глянь, как я их отпидарасил!

Войдя на мойку, я только тихо ахнул: на полках в ряд были выстроены абсолютно новенькие, словно из магазина, кастрюли, радуя взгляд своими ослепительно чистыми боками. Я понял все без слов и тихо поплёлся за второй бутылкой…

Но ничего вечного, как известно, не бывает. Как гласит одна французская пословица: «Если у вас всё хорошо, не переживайте – скоро это всё закончится».

Вскоре наше кафе вынуждено было закрыться и наши пути с Серёжей разошлись. И только теперь, совершенно недавно, до меня дошло: насколько, оказывается, я привязался к этому простому парню и проникся к нему симпатией; насколько мне не хватает сейчас его шуток, острых замечаний, злого сарказма, искренних обид, открытого смеха и даже его грубого мата, без которого не мыслима ни одна настоящая русская душа.

P. S. Не так давно я узнал, что Серёжа находится в больнице. «Что-то с лёгкими» – сообщили мне неопределённо, когда я попытался расспросить про диагноз. И чуть позже, навестив его, я выяснил, что работая в каком-то подпольном антикварном магазине Серёжа, практически проживая в сыром бетонном подвале этого заведения, ежедневно чистил от сажи и копоти старые самовары, которые затем сбывались предприимчивым хозяином иностранным туристам за крепкую валюту.

Высокие отношения…

Кафе, с незамысловатым названием «РИ» (по начальным буквам фамилий руководителей), располагалось в очень уж глухом и неудачном месте: прямо, за трамвайным депо, на проспекте Стачек. Район состоял сплошь из кирпичных невысоких (в 2 – 3 этажа) жёлто-серых зданий, в одном из дворов которого и затерялось наше заведение. Вряд ли стоит говорить о прибыльности этой точки, имевшей пять столов и двадцать стульев. Чего только не предпринималось неугомонными хозяевами-предпринимателями для раскрутки и рекламы! Всё – в пустую.

Наконец, было принято решение, использовать кафе для проведения торжественных мероприятий: в основном – юбилеев и свадебных тожеств. В районные ЗАГСы были разосланы красивые визитки и вскоре, худо-бедно, но дело сдвинулось с мёртвой точки.

Признаюсь, многое чего доброго довелось мне застать там, работая в качестве шеф-повара, но одно мероприятие запало в душу на столько, что всякий раз, при упоминании слова «свадьба», перед моим взором во всей красе предстаёт эта живописная картинка.

Не секрет, что многим парам из числа современной молодёжи совершенно чужды предрассудки старшего поколения о том, что «браки совершаются на небесах», что «фата – это символ девственности и чистоты», что… Словом, всё это сущая ерунда, поскольку, мы то с вами прекрасно знаем, на каком сеновале, в какой парадной или лифте совершаются первые браки, а потому не надо нас смешить этими байками, далёкими от реальной жизни. Вы ещё скажите, что невеста до свадьбы должна быть не целованной и нетронутой… Ха-ха!!!

В общем, «погода стояла прекрасная, невеста была ужасная…» Свадьба, описанная в рассказе классика отечественной литературы М. Зощенко, ни в какое сравнение (по ужасу и дикости) не идёт в сравнение с тем, с чем довелось столкнуться мне, на пороге третьего тысячелетия.

Ну, начнём с того, что жених был похож на отъявленного рецидивиста-уголовника, который вот-вот только «откинулся» из мест недалёких. В окружении таких же дружков, он с ходу, едва войдя в кафе, рванул к столу и принялся в буквальном смысле жрать водку и сметать со стола всё, совершенно игнорируя ритуальный этикет, тамаду, гостей и невесту.

Невеста, с огромным пузом (на восьмом месяце беременности) и с белоснежной фатой на голове, похоже, старалась не отстать от любимого: очень скоро, образовав девичник на противоположном конце стола, она громко чавкала, изредка отпуская довольно плоские шутки и оглашая зычным матом стены храма «Любви и Согласия».

Мне было только непонятно – для чего был приглашён тамада: ему даже не дали произнести приветственное слово. Следует отдать ему должное: он вовремя вник в «ситуэйшн», а посему, спокойно уселся в свой уголок, попивая коньячок и закусывая горьким шоколадом.

После первой потасовки, закончившейся пока что без серьёзных увечий и трупов, я быстро догадался, что до «десерта» дело сегодня не дойдёт, и (как это выяснится очень скоро) окажусь прав на все сто.

Но, окончательно меня добьёт невеста, которая, подловив момент для перекура, проскочит мимо кухни в небольшой закуток. Откуда, изредка высовывая своё конопатое личико с короной, прикреплённой на самой макушке, она осторожно будет осведомляться у меня:

– Будь другом, глянь: мой козёл сюда не идёт?

– Кто?! – не сразу соображу я…

– Ну, этот п#дарас!

Занавес…

«Чик-чик-чик» и «цак-цак-цак»

Больше всего на свете меня раздражают дилетанты.

Не имея ни малейшего представления о том – как устроен механизм производства, что за этим стоит и так далее, не особо забивая себе голову подобными «глупостями», они с поразительной лёгкостью любят встревать и давать советы. При этом совершенно искренне полагают, что всё, что лежит вне сферы их интересов, сущие пустяки, не стоящие серьёзного обсуждения.

Очередное место работы: обычный бизнес-центр на 100 – 120 человек.

Мой знакомый – непосредственный шеф, арендатор кафе – недовольный малой прибыльностью заведения, пристаёт ко мне с тем, чтобы я добавил в меню новые блюда. На все мои попытки – объяснить ему, что это практически невозможно, поскольку у меня только пара рук, и что всё это требует дополнительных продуктов (а значит и дополнительного оборудования, новых рабочих рук и прочее), он, недоверчиво скривив губы, перебивает меня и своеобразно «разъясняет», энергично рассекая ладонью воздух:

– Ну, что тут сложного? Это же так просто: чик-чик-чик, и – готово!

Я в ступоре: стою, молчу и понимаю, что дальнейший разговор бесполезен. Одним словом, это «чик-чик-чик» вскоре так достало, что, в конце концов, мне пришлось расстаться со своим бывшим приятелем и перейти на новое место работы.

С трудом составил оптимальное меню, учитывая множество факторов; определил график работы смен; заключил договора с поставщиками. Словом, только наладил производство, как вдруг происходит смена руководства наверху и – как следствие – в один прекрасный день, у нас появляется новый заведующий производством: молодой, ничего не соображающий, но очень амбициозный товарищ.

Первым делом, он решил ознакомиться с личным кабинетом. Осмотрев обстановку, удовлетворённо крякнул и… закрылся изнутри. Народ в шоке: зайти на кухню, поздороваться с сотрудниками, поинтересоваться производством, всё это, наш новый начальник, вероятно, счёл излишней блажью.

Наконец, в один из дней, он нарисовывается на кухне с длиннющим списком меню, и на мой вопрос: «Как Вы собираетесь, такой перечень блюд воплотить в жизнь?», вдруг слышу до боли знакомое:

– Ну, что Вы, это же так просто: цак-цак-цак и – готово…

Уроки восточной кухни

Всю жизнь я мечтал открыть в Питере кафе или ресторан с уклоном в среднеазиатскую кухню. Наконец, на исходе второго тысячелетия вынашиваемая идея стала приобретать реальные очертания. Меня пригласили возглавить новое кафе, что было расположено в Центре Фирменной Торговли на Васильевском острове.

Хозяин-грек дал мне все полномочия, требуя от меня только одного – прибыли.

В короткое время я сколотил небольшой коллектив, разбил его на смены, составил меню, график работы поваров, официантов и, вскоре работа наладилась.

Молодая Света пришла к нам работать официанткой совсем недавно. Добросовестная, ответственная и трудолюбивая девушка с первых же дней зарекомендовала себя как отличный работник, стараясь постичь все премудрости новой профессии и – надо отдать ей должное – очень быстро влилась в коллектив. Она обладала привлекательной внешностью, приятными манерами и оказалась к тому же очень общительной и приветливой.

Как и все её ровесницы, она жутко обожала модные в то время дискотеки и ночные вечеринки. Едва заканчивался основной рабочий день, как она радостно начинала помогать буквально всем, параллельно обсуждая с подружками по телефону свои планы на предстоящий вечер. Понятное дело, что оттягивалась молодёжь почти до самого утра. А на утро Свете вновь предстояло идти на работу.

В один из дней, она приползла в кафе почти никакая. Было видно, что девочка не выспалась. Она с трудом заставляла себя делать необходимую работу, мечтая лишь об одном: поскорей бы всё закончить, чтобы дойти до дому и броситься в койку. Мне стало жаль её, но времени на разговоры и шутки, откровенно говоря, не было. Я метался между кухней и залом, проверяя – всё ли готово?

– Что у нас сегодня на второе? – спросил я свою заместительницу.

– Долма, плов, лагман…

– Лапша на лагман готова? – осведомился я и, получив утвердительный ответ, успокоился. Дунганскую лапшу мы делали сами: на этом настоял я и был откровенно горд тем, что даже в Питере можно отведать настоящий чузма-лагман.

Вскоре мы открылись, и поток посетителей хлынул, заполнив почти все столики. Официантки едва успевали…

Я находился в зале, когда Света подошла к очередному посетителю и уныло уставилась на него.

«Нет, так нельзя! – подумал я, глядя на её несчастное лицо. – Надо будет сделать ей внушение. Разве можно так обслуживать клиента?»

– А что такое «чузма-лагман»? – поинтересовался молодой человек.

И тут до моего слуха донеслось:

– Ну-у, как Вам сказать: всякие овощи… мясо… макарошки…

– Что-о?! – возмутился, было, я, чуть не подавившись собственной слюной от переполнявшего меня гнева. Однако, вовремя взяв себя в руки, отозвал официантку в сторону.

– Света, опомнись: какие такие к черту, «макарошки»?! – выпучив глаза, ошалело смотрю на неё. – Ну, сколько раз можно повторять?!

И мне ещё раз пришлось терпеливо разъяснить – что собою представляет дунганская лапша и как правильно следует преподносить посетителям блюда восточной кухни.

– … И никаких «макарошек»! Поняла? – наказываю ей в заключение.

– Да-да: конечно… – виновато соглашается бедная девочка и спешит в зал.

Не проходит и получаса, как за её стол присаживается очередной голодный товарищ и раскрывает меню.

Я в этот момент нахожусь на кухне, но в приоткрытую дверь мне всё прекрасно видно и слышно.

– А что такое «лагман»? – любопытствует посетитель.

– О, лагман – это изумительное блюдо уйгурской кухни! – оживляется официантка. – Её изюминкой является знаменитая дунганская лапша, которая…

– А что такое «дунганская лапша»? – перебивает её дотошный клиент.

Света застывает на пару секунд, после чего, коротко оглянувшись по сторонам, склоняется к самому уху собеседника:

– Ну-у… всякие, там… макарошки…

Поварские будни

Володя работал в гостинице «Спутник» поваром.

В круг его ежедневных обязанностей входило, помимо всего прочего, наладить ещё и комплексный обед для сотрудников гостиницы.

Ежедневно, с наступлением обеденного перерыва, из кухни доносилась одна и та же ругань, полная досады, раздражения и искреннего недоумения:

– Да, зае#али уже!!! Что они, в самом деле, жрать сюда приходят, что ли?!

Русский вопрос

Оля – пожилая толстая повариха – на самом деле очень шустрая и энергичная женщина. Причём, довольно колоритная: этакая баба-деваха, у которой не заржавеет рубануть «правду-матку» в глаза и которая запросто задавит любого, кто посмеет сказать что-либо супротив Руси. Тема «русских» для неё болезненна и свята. Послушав её, невозможно не проникнуться состраданием к несчастному русскому народу, против которого сознательно ополчился весь остальной мир, возглавляемый, в первую очередь, «жидами» и «америкосами».

Её любимым писателем является Проханов, любимым певцом – Тальков. Гимном же, для неё служит песня Г. Пономарева «Мы русские», в исполнении Жанны Бичевской.

Каждый раз, придя утром на работу и поднявшись на пятый этаж гостиницы, я иду по длинному коридору, с противоположного конца которого до меня доносится скорбное:

«Ведут нас ко Христу дороги узкие,

Мы знаем смерть, гонения и плен…»

Я прохожу мимо нашего кафе, в раздевалку и, переодевшись, возвращаюсь на кухню, где, под звуки швыряемых в мойку сковородок и сотейников, меня встречает упорное и несгибаемое:

«Мы – Русские, мы – Русские, мы – Русские,

Мы всё равно поднимемся с колен!»

Странно, но ко мне Оля, почему-то, более чем благосклонна. Вероятно, это объясняется тем, что оба мы одногодки, оба неравнодушны к неприличным и скабрёзным анекдотам, оба любим юмор и склонны ко всякого рода приколам. Отличие состоит лишь в том, что Оля без устали может говорить сколь угодно. Я уже давно смирился с этим, а потому воспринимаю её болтовню, как некий производственный фон, помогающий мне в работе.

Иногда, забывшись, она делится со мною своими впечатлениями:

– Еду я, значит, сейчас в маршрутке. А водила – этот, как его… ну, в общем, черножопый…

– Ну да, мой земляк, короче… – уточняю я.

На какую-то долю секунды она вдруг перестаёт тараторить, удивлённо уставившись на меня, а затем выдаёт:

– Да брось на #уй: какой ты – черножопый? Ты – наш!

Я пытаюсь воспринять это как комплимент…

Наш небольшой сплочённый коллектив состоит максимум из пятнадцати человек. И почти все – разных национальностей.

Ближе к концу рабочего дня «народ» начинает расслабляться. Сейчас начальство уедет и … В общем, я бегу в ближайший магазинчик. Возвращаюсь обратно и на подступах к кухне слышу, как бедная Оля отчаянно «обороняется», защищая русских. На самом деле, все обычно молчат, стараясь не ввязываться в эту дурацкую и бессмысленную перепалку. Но «сегодня» она, похоже, уже сильно «достала», потому как, на неё накинулись даже «свои» – Ира с Ларисой – «чистокровные» славянки. Это ещё более раззадоривает истинную патриотку, и она с удвоенной энергией набрасывается на подруг, разъясняя им проблему жилищного вопроса:

– Понаехали тут всякие чурки и хачики, всё скупают, вот и не хватает простому русскому человеку жилья!

И, как бы ища поддержки, бросает умоляющий взгляд на пожилую и худощавую мойщицу:

– Броня, ну, хотя бы ты скажи этим сукам: я права?!

– Да пошла ты на #уй: я сама – татарка…

Тут уже никто не выдерживает, и мы все укатываемся со смеху. Причём, Оля – больше всех.

Я же, поймав заминку, быстро разливаю «по первой» и, подняв стопку, произношу тост:

– Ну – за русских!

Если женщина просит…

В перерыве между раздачей служебного питания присаживаемся с моей помощницей Ирой немного передохнуть. Как и всем поварам, уставшим от однообразной работы и грязных сковородок, нам так хочется помечтать о чем-то хорошем, возвышенном и красивом.

Ира, возраст которой уже близится к сорока, и любое напоминание о котором угнетает представительниц слабого пола, бросив к чертям собачьим шариковую ручку и устало уставившись в окно, восклицает в сердцах, глядя куда-то вверх, в небо:

– Господи! Ну, где мне взять золотую рыбку?!

– А какое у тебя заветное желание?

– Чтобы было много денег и стать красивой.

– Ну, а если б можно было только одно желание загадать? – задаю ей каверзный вопрос, явно наслаждаясь её некоторым замешательством.

Чувствуется, какая внутренняя борьба идёт в душе кокетливой и амбициозной женщины.

– Чтоб была красивой – удручённо выбирает она наконец, не без мучительных раздумий.

Однако через мгновение лицо её озаряется, и она, торжествующе уставившись на меня, забирает свои слова обратно:

– Нет – деньги! Много денег!! А потом я сделаю себе пластическую операцию!

После чего, оба сваливаемся от смеха под стол…

К вопросу о сатисфакции

Та же самая Ира, в следующий раз. Подслушав нечаянно мой разговор с кем-то из сотрудников:

– Голиб, а что такое «сатисфакция»?

– Ну-у, как тебе объяснить – замялся я, – в общем, от латинского «satisfactio» – удовлетворение, хотя это не совсем верно. Многое зависит от контекста.

Я пытаюсь подобрать более точное определение, однако Ира уже меня не слушает.

Вдруг у неё радостно вспыхивают озорными искорками глаза и она, выпрямившись и гордо вскинув свою маленькую кудрявую головку вверх, подперев бока своими кулачками, заявляет:

– Сегодня приду домой после работы и громко так, брошу Серёжке (муж Иры, измотанный водитель маршрутного такси):

«Немедленно требую сатисфакции!!! Представляешь – как он офигеет?!

И мы вновь покатываемся со смеху.

Грешница

Лариса относится к тому типу аппетитных женщин, которых принято называть «сорокопятками»: несколько располневшая, но ещё не утратившая таинственной привлекательности и очарования, она – как цветок – особо распускается при непосредственном общении, щедро одаривая собеседника ароматом неистраченной любви и наполняя пространство уютной аурой нежности, тепла и доверительности. При этом, мат ей абсолютно не чужд. Впрочем, в её устах, он вовсе не груб и воспринимается совершенно иначе.

В разговоре со мною, Лариса предельно откровенна. На днях, как на исповеди, признается.

– Я, наверное, сучка грешная: гореть мне в аду! – и, поймав моё недоуменное выражение, заливается смехом. – Представляешь, прихожу в церковь, а там батюшка… красивый такой, ну, просто глаз не оторвать! Какие-то утешительные слова мне говорит, увещевает по-отечески, а я – дура – с покорным и страдальческим выражением на лице, смотрю так на него, а про себя думаю: «Эх, вот бы с тобой трахнуться!». Ну, как мне после этого не гореть синим пламенем, а?

«Дети-индиго»

В короткое время справившись с небольшим заказом и мгновенно прибрав за собою рабочее место, я выхожу через чёрный ход на улицу, на перекур. Типичный питерский двор «колодец», с классической помойкой в углу. Правда, двор проходной, с двумя темными арками. Совсем рядом находится станция метро «Садовая», а потому, народ нескончаемой вереницей постоянно снуёт туда-сюда. Это заметно разнообразит скучную жизнь на работе, давая мне возможность, понаблюдать за различными типами людей.

На этот раз, едва я закурил, как из арки появляется пара – пожилой солидный мужчина с маленьким пятилетним мальчиком.

«Дед с внуком» – догадываюсь я.

И в самом деле: симпатичный курносый мальчишка удивительным образом похож на своего дедушку. Они крепко держатся за ручки и оживлённо беседуют.

– Понимаешь, – объясняет дед, склонив голову в сторону внука – можно, конечно и дупликатором или ризографом, но это зависит от необходимого количества экземпляров.

Внук, низко уставившись в землю, внимательно слушает доводы деда и – как мне показалось – периодически уточняет какие-то детали.

– Нет, – возражает ему дед – тогда лучше всего использовать офсетную печать. Там технология печати, предусматривающая перенос краски с печатной формы на запечатываемый материал не напрямую, а через промежуточный офсетный цилиндр.

Откровенно говоря, я чуть не выронил сигарету изо рта.

«Ни фига се… акселерация…» До этого, мне не раз доводилось слышать о продвинутых вундеркиндах, о так называемом поколении «детей-индиго», но сталкиваться вплотную… Я ошалело уставился на ребёнка. Ничем не примечательный мальчишка, такой же, как и тысячи его сверстников. Ну, совсем обычный малыш!

Тем временем, деду приходится отвечать на следующий вопрос, которого я, почему-то, вновь не расслышал.

– Не волнуйся: там, при печати используются системы контроля, основанные на денситометрии, колориметрии, а также цветопроба… Ну, тогда я не знаю… Давай, тогда – фотоофсетом…

Только тут я обращаю внимание на маленькие наушники, скрывающиеся в ушах пожилого мужчины, после чего, до меня, наконец, доходит.

«Бляха-муха! Напугал меня, хрен старый! А я-то, на ни в чём не повинного ребёнка грешу… „акселерация“, блин, „дети индиго“! – облегчённо выдыхаю я, и лезу в карман за зажигалкой, чтобы снова закурить потухшую сигарету – Нет, ну надо же: совсем отстал от жизни…»

Рыбонька

Дорога от дома до места работы занимает не более десяти минут. Иногда, попадаются довольно забавные сценки. Как, например, сегодня утром.

Неподалёку от Вознесенского проспекта, вдоль канала Грибоедова, некая дама прогуливает своего миниатюрного пёсика. Собачёнка, одна из тех «игрушечных» пород, что приобретает в последнее время немалую популярность в Питере. Маленькая, совершенно гладкая, непонятно – какого цвета и породы. Словом, хрупкий собачий скелетик, обтянутый капроновым чулком.

Утренний моцион близится к завершению, милая парочка поворачивает к дому, и женщина, открыв кодовую дверь, уже собирается было пройти в подъезд, как вдруг, сзади раздаётся тоненький голосок бабульки, которая завидя милого пёсика, буквально заворожена столь трогательным существом:

– Рыбка, моя! Боже мой! Рыбочка!

Довольная хозяйка снисходительно задерживается на пороге, давая возможность, полюбоваться своей собачкой.

Старушка, сложив дрожащие ладошки вместе и, поднеся их к подбородку, продолжает восторженно славословить:

– Господи, рыбка! Нет, ну надо же, какая рыбонька!!

– Да вы погладьте её: не бойтесь, она не укусит! – подсказывает счастливая обладательница непонятного чуда природы, начиная переступать с ноги на ногу.

– Что вы: как можно?! – не отрывая глаз от хрупкого создания, благоговейно произносит старушка, находясь словно в прострации, в некоей нирване. – Рыбонька, ты моя! Ры-ы-бочка!!

– Ну, гладьте же, её скорей, и мы пойдём: нам пора спешить! – не выдерживает дама, нервно поглядывая на ручные часы.

Старушка же, казалось бы, и вовсе не замечает хозяйку: она низко склонилась над самой мордашкой собачёнки и лишь потрясённо продолжает качать головой из сторону в сторону:

– Ры-бонь-ка… – еле слышно произносит она, переходя на шёпот.

Сердитая дама резко дёргает за поводок, втаскивая своего питомца в подъезд, и с грохотом захлопывает парадную дверь перед самым носом несчастной бабульки.

– Боже мой! Рыбка моя, сладкая! – по инерции, глядя перед собою на закрытую дверь, умилённо шепчет старушка, медленно пытаясь распрямиться. – Ры-ы-бонь-ка!

Кинув напоследок сочувствующий взгляд на бедную бабульку, я устремляюсь дальше…

Учиться, учиться и учиться!

Иду по улице Декабристов в сторону Вознесенского проспекта.

Неожиданно, на пути возникает пожилая пара иностранцев – англичан.

– Excuse («Извините» англ.) – обращается ко мне джентльмен в аккуратненьких очёчках, с седеющей благообразной бородкой, как у Чехова. И, постукивая своими холеными пальчиками по карте путеводителя, вопрошает:

– Nevsky?

Несмотря на то, что я тороплюсь, элементарная вежливость и ощущение некой сопричастности к Питеру, как к «культурной столице», заставляют меня замедлить свои шаги и остановиться.

Безнадёжно и напрочь забыв некогда школьный английский, я с трудом напрягаю мозги и, не находя подходящих слов, беззвучно вожу губами.

Наконец, плюнув на всё – как Ильич – гордо вскидываю руку вперёд, пытаясь объяснить «камраду» по-нашенски, то есть по-русски:

– Сначала сюда! Потом (согнув в локте) – туда! А затем (вновь выправив) – туда! Ясно?

– Yes, yes! Thanks! («Да, да! Спасибо!») – искренно благодарит меня ошалевший иностранец.

Я же, опустив голову вниз и ускорив темп, совестливо бубню себе под нос, в такт шагам:

– Надо учить английский! Надо учить английский! Надо учить английский!

Дача Маннергейма

С Эммой довелось мне проработать всего лишь год, но её образ, почему-то, врезался в память надолго. Это тем более удивительно, что ничем особенным она, вроде, не выделялась – обычная российская женщина «бальзаковского» возраста. Впрочем, насколько мне помнится, классическая литература и книги, её интересовали меньше всего: так, разве что, сберегательная книжка или то, что написано на банкнотах. Зато, обожала «тихую охоту» и … настоящее застолье, с надёжным запасом выпивки. Именно по этой, последней причине, трудно было понять – сколько лет ей на самом деле. При этом внешне она выглядела вполне даже «ничего»: невысокого роста, миниатюрная, с довольно аппетитными соблазняющими выпуклостями и большим чувственным ртом, который она постоянно подчёркивала ярко-красной, жирной помадой. Стоило ей только улыбнуться (а по характеру своему, она была весёлой хохотушкой), как её рот мгновенно перекрывал добрых пол-лица. Оставшуюся половину – занимали её удивительно огромные, некогда голубые, глаза, выцветшие теперь уже основательно, но всё равно, сохранившие остатки былой детской наивности и очарования. К некоторой грусти, читаемой во всём её облике, прибавились заметные складки морщин, которые предательскими лучиками расходились от глаз, выдавая немолодой возраст их обладательницы.

Как правило, место таких работниц в прачечной кладовой, овощном цеху или – как в нашем случае – на «мойке» – в тесном и душном маленьком отсеке, где стоят покорёженные ржавые полки советского образца, с горами грязной посуды и мусорными баками для отбросов, издающими такое амбре, что только наш стойкий человек способен выдержать подобную атмосферу..

В маленьком коллективе, состоящим всего из четырёх человек, на неё были возложены обязанности мойщицы посуды, помощницы повара по чистке овощей и – святое дело – уборщицы. Работу она не любила, делала её безо всякого энтузиазма, и с нескрываемым безразличием. Не надо было быть царём Соломоном или особым провидцем, чтобы не догадаться о том – какие мысли терзали нашу героиню: поскорей бы завершился этот чёртов рабочий день с тем, чтобы побыстрей получить свои кровно заработанные и… Меня она зауважала лишь после того, как стало известно, что я жутко люблю собирать грибы.

– Всё, завтра готовься: я тебя отвезу в такое место… В общем, ничего заранее не скажу. – заинтриговала меня окончательно Эмма, и, буквально через пару секунд, наклонившись к самому уху, дыхнула перегаром: – На дачу самого Маннергейма. «Белых» там – просто, немеряно!

Это было настолько неожиданно и невероятно, что я боялся в это поверить. Зная по личному опыту, что настоящие грибники, не особо склонны к разглашению заветных мест сбора грибов и ягод, тем не менее, безоговорочно поверил, что, наконец-то, и мне повезло: нашёлся бескорыстный альтруист, готовый щедро поделиться не только тайными полянами, но и предоставивший на ночь кров в таких хоромах. Словом, все тридцать три удовольствия разом!

«Надо же, как мне повело! – увлажнёнными глазами, полными благодарности и признательности взгляну я на Эмму. – К самому легендарному Маннергейму!»

Это уже значительно позже, когда я стану выяснять – сколько же дач, якобы принадлежавших финско-российскому полководцу, со шведскими корнями, существовало на территории нашей страны, пойму, что всё это блеф советских экспроприаторов, которые, для придания законности своим грабежам, прикрывались «гуманными» соображениями, с точки зрения классовой борьбы, марксизма-ленинизма. Дескать, сами видите, у кого отбираем – у буржуя, продажного генерала, угнетателя трудового народа.

– Можешь ничего с собой не брать: там, в прислуге, работают «свои люди», так что будешь валяться на царских перинах! – заверила, сойдя на шёпот, моя благодетельница, скромно прибавив, так, между прочим – Ну, разве что, запасись бормотухой.

Я, понимающе кивнул ей в ответ.

На следующий день, Эмма, её невзрачного вида друг (муж?) и я, отправились на электричке в сторону Выборга. Не помню, на какой станции мы вышли, но вскоре нашему взору предстал дивный лесной пейзаж, с огромным озером посередине. Красота была неописуемая.

– Во-о-н, видишь жёлтенький дом с белыми колоннами? – вытянула свою руку Эмма, показывая на противоположный берег, до которого пиликать предстояло добрых полдня. – Это и есть та самая дача. Там и заночуем.

Что ж, иного выбора не было: три с половиной часа мы брели вдоль берега, любуясь красотами Природы, собирая по пути редкие грибы и делая краткосрочные привалы. Каждый такой привал, традиционно отмечался извлечением очередной бутылки портвейна.

– Брось, тут ничего нет, иди, присоединяйся к нам! – звала меня коллега к импровизированному столу и вскоре добавляла – Вот когда дойдём, я тебе покажу одно такое место, что ты обалдеешь!

Вскоре, я обратил внимание на странное поведение своих спутников: чем меньше оставалось до заветной дачи, тем скучнее и кислее становились их лица. Наконец, порядком подуставшие мы вышли к какому-то утёсу, откуда открывался изумительный вид, с искрящимся солнечными бликами, отражавшими от серебряного «зеркала», уютно пристроившегося внизу. На этот раз, мои друзья расположились основательно: расчистили место и расстелили на траве огромный не то плед, не то платок. Я стал беспокоиться: как бы они не перепились и нам не остаться без крова. Прошло ещё с полчаса. Наконец, когда «хозяева» откинулись на спину, собравшись ко сну, я не вытерпел и робко пропищал:

Как бы нам… это… не опоздать на дачу… Шестой час, однако…

– Да ну их! Нам и здесь хорошо! – услышал я вдруг то, чего больше всего боялся – Посмотри, как тут красиво! Давай, останемся здесь, а завтра с утра, я тебе покажу такую колонию «белых», что ты не поверишь своим глазам.

В ответ я кисло улыбнулся и окончательно сник. Ясно было лишь одно: надо скорей двигаться назад, чтобы успеть на обратную электричку. Я кинул свой прощальный взгляд на дачу, до которой оставалось всего-ничего, тяжко вздохнул и скрылся в чаще леса.

Львиный мостик

Возвращаюсь с работы, вдоль канала Грибоедова. Впереди меня, виляя крутыми бёдрами, идёт обалденная девка, приложив к уху мобильник. Невольно, становлюсь свидетелем её телефонного разговора.

– Я тут, возле каких-то белых львов.

– Говорю же тебе: возле мостика! И четыре льва: два с одной стороны, и два – с другой.

– Вот, я уже стою возле них. Они ко мне жопой повернулись…

Сумерки богов

Три долгих месяца от Жоры не было никаких вестей.

«Значит, совсем плохо, бедняге…» – заключил я про себя, грустно уставившись в морозное окно.

Товарищ, ещё совсем недавно, названивавший мне трижды на дню, лишившись работы и потеряв всякую надежду на её скорое восстановление, к декабрю совсем притих, окончательно уйдя в зимнюю спячку, словно медведь в берлогу.

С началом нового года, та же участь постигла и меня. Сидим себе, каждый в своей «норе», и «лапу сосём»: денег нет, работы ждать неоткуда, кругом снег, холод, мороз… Зиму мы оба не переносим. Знаем и чувствуем только одно: «надо переждать, надо перетерпеть…»

Даже, справиться друг о друге у нас нет возможности: на телефоне – ноль.

Наконец, в начале марта, раздаётся звонок и на том конце я снова слышу знакомый голос:

– Привет, дорогой! Как у тебя дела?

– Спасибо, Жоржик, у меня…

– Прости, но – если можно – говори короче – перебивает меня товарищ. – Кто-то бросил мне на трубку 50 рублей, но это вовсе не значит, что ты сейчас начнёшь в подробностях рассказывать – как у тебя дела. Ха-ха-ха!

Лицо невольно расплывается в улыбке: меня радует его своеобразный юмор. Более того, я почти уверен, что первый, кому он решил позвонить, это я.

– В общем, у меня ничего нового. А как ты? – интересуюсь, в свою очередь.

Жоржик тяжело вздыхает:

– Ты знаешь… как тебе сказать? Я уже не знаю – к кому обращаться… К Аллаху, там, к Будде, Христу, Иегове… – и вдруг в отчаянии выдаёт – В общем, я их всех проклял!

– Оба-на! – я ищу под собой стул, чтоб не свалиться от еле сдерживаемого приступа смеха на пол. – А чего так?!

– Да что от них толку? Как от козла молока! – и тут же, видимо спохватившись, успокаивает меня. – Но ты, главное, не переживай: выкрутимся, обязательно выкрутимся! Глянь на улицу, видишь – весна пришла, солнышко светит, птички поют… Вот увидишь – всё будет хорошо, всё у нас наладится…

И я начинаю понимать, что, пока у меня есть такие друзья, как Жора, я не пропаду.

– Конечно же, выкрутимся! – подбадриваю, в свою очередь, товарища – Всё наладится и будет хорошо. Не просто, «хорошо», а – отлично!

Маленький секрет

По одной из легенд, небольшое морское судно «Виктория» было выиграно в карты двумя предприимчивыми братьями. И в этом, казалось, не было ничего необычного: в знаменитую эпоху приватизации, когда «прихватизировалось» всё, что только возможно, подобная «мелочь» уже мало кого удивляла.

Рассказывают, что вложив немало денег в ржавую посудину, братья-бизнесмены сумели привести её в божеский вид и, вскоре, перегнав из Одессы на берега Невы, в срочном порядке переоборудовали под плавучий пароход-ресторан.

В 1998 году, мне довелось поработать на этом судне в качестве старшего повара. Весь штат команды состоял из десяти человек: пожилой, но очень шустрый капитан, смахивающий на прожжённого морского волка, вечно грязный моторист, который, казалось, никогда не вылезал из машинного отделения, директор ресторана, два повара, три официанта, мойщица и уборщица.

Помещений также, было немного: ресторан на 40 посадочных мест, небольшой тесный камбуз, гальюн и несколько крохотных кают в трюме, для обслуживающего персонала. В носовой части, располагалась капитанская рубка, а над рестораном размещалась ещё пара кают, оборудованных для VIP-персон, а проще говоря, для проституток. Естественно, эти две каюты были недоступны для «черни», то есть, для нас – простых поваров и официантов – а потому всегда вызывали повышенный интерес.

Периодически, на кораблик наведывались хозяева с какими-то тёмными и подозрительного вида личностями. Уединившись на верхней палубе, они проворачивали там свои коммерческие делишки, а под конец, как правило, появлялись очередные очаровательные куколки, активно помогающие скрепить окончательную сделку.

В такие дни, повара разрывались между хозяевами и обычными клиентами ресторана, коих было всегда предостаточно, ибо пароход располагался в самом центре исторического города, рядом с Эрмитажем и Летним садом. Проклиная всех и вся, несчастные официанты едва успевали обслуживать народ, ежеминутно поднимаясь наверх, чтобы, выполнив очередной каприз братьев и их гостей, вновь спуститься вниз, в ресторан.

Следует отметить, что, как и все новоявленные нувориши, братья были чрезвычайно капризны и разборчивы в отношении еды. Хорошо, если дело ограничивалось только шампанским, лёгкими закусками и чёрной икрой, которую они поедали в невероятных количествах. Однако, иногда, не удовлетворившись ресторанным меню, они требовали нечто необычного, нередко ставя в тупик обескураженных поваров. В те времена, о лангустах, морских гребешках и прочих деликатесах, откровенно говоря, мы имели весьма смутное представление.

Так, в один из дней, к нам на камбуз спешно ворвался директор, с внушительной коробкой в руках. Бросив её на пол, он вытер со лба пот и коротко произнёс:

– Вот, надо срочно приготовить.

– Что это? – предчувствуя неприятное, чуть ли не хором спросили мы с напарником.

– Хрен его знает, – откровенно сознался директор – какие-то клешни омаров. Короче, они хотят, чтобы вы их отварили «по-грамотному».

Я в ужасе схватился за голову.

– А как их варить-то, «по-грамотному»?

– Прости, но этого я сказать не могу. Ну, бросьте туда лаврушки, специй каких-нибудь, горошка…

– А-а – неожиданно протянул мой помощник – ну, это мы могём.

Признаться, я немало удивился, но промолчал, подумав про себя с облегчением: «Вот и замечательно: ты их и сваришь…»

Через полчаса, наш шеф, просунув голову в иллюминатор, поинтересовался:

– Ну, как?

– Порядок, – отозвался мой помощник – через пять минут будет готово.

Отвлёкшись от своих заказов, я на всякий случай, решил заглянуть в кастрюлю и, открыв крышку, тихо ахнул: весь периметр котла был густо усеян зелёным горошком, который плавал на поверхности. Мгновенно захлопнув крышку (не дай бог, шеф заметит!), я зашипел на своего коллегу:

– Ты что, охренел?! Для чего ты туда бухнул банку зелёного горошка?!

– Ну, как же: он ведь, сказал, «киньте лаврушки, горошка…»

– Придурок! – не выдержал я – Речь шла о чёрном горошке, а ты…

Едва мы выловили последнюю горошинку, как вновь нарисовался наш директор.

– Ого, а пахнет вкусно!

Стиснув зубы и жутко волнуясь, мы молча выложили на огромное блюдо покрасневшие длинные трубки с крабовым мясом внутри, украсили сверху внушительными клешнями, сбрызнули соком лимона и, побросав сверху несколько оливок с анчоусами, отдали блюдо шефу. И – покорно ждём своей участи.

Ждать пришлось недолго. Через пять минут, когда один из братьев показался на «горизонте», я приготовился к самому худшему. Видимо, предчувствуя недоброе, мой напарник исчез, словно его смыло волной за борт.

– Кто готовил клешни? – осведомляется хозяин.

– М-мы… – со страха мычу я невразумительно, и уже собираюсь распрощаться с жизнью, как, неожиданно слышу.

– Слушай, будь другом, расскажи – что ты туда положил? Понимаешь, такой вкус… чего-то, такого неуловимого… ну, просто, обалденно!

Едва, придя в себя, я пытаюсь состроить серьёзную рожу и скромно произношу:

– Извините, но у каждого повара есть свои, знаете ли, маленькие секреты…

– Надо же, а! – изумлённо произносит хозяин – казалось бы, обыкновенные клешни омаров…

И тут же, повернувшись в сторону моего непосредственного шефа:

– Толя! Срочно выпиши ему премию, слышишь? От меня, лично!

Директор ресторана согласно трясёт головою и глядя на меня, расплывается в довольной улыбке.

Приезжие

Интересно проследить преемственность культурных традиций в Питере, на примере нынешней молодёжи.

Чем, например, могли гордиться ленинградцы в советское время? Ну, хотя бы тем, как приезжие сравнивали их с «грубыми» москвичами: «там все куда-то спешат, не удостаивая приезжего ответом; а тут (в Ленинграде) – не только выслушают и ответят, но и – нередко – отведут чуть ли не за ручки…»

Нет, я не против сегодняшней молодёжи. Более того, их раскрепощённость (столь не свойственная нашему поколению), свободное поведение и своеобразный юмор мне очень по душе.

Кстати, о последнем и пойдёт речь.

Работал у нас за стойкой в баре один симпатичный малый – Влад. Скромный такой, серьёзный, обаятельный и с оригинальным чувством юмора. В один из дней, придя на работу, повествует мне следующую историю.

– Иду я, короче, утром на работу. Как обычно: мимо «болтов» («Балтийский вокзал» прим. Г. С.), затем поворачиваю на Лермонтовский. Вдруг, на мосту меня останавливают два дюжих деревенских парня. Видно, что приезжие.

– Слухай, братка… Это – Петербург?

– Ага, он самый…

– Красота-а! – окидывая взором огромную панораму промышленного района города, с почерневшими заводскими трубами и мрачноватыми темно-серыми зданиями, изрекает гость. После чего, опустив взгляд на грязный Обводный канал, неожиданно «догадывается»:

– А это Нева! – обращаясь к напарнику, поясняет он, и – на всякий случай – вопросительно поглядывает на Влада, словно ожидая поддержки.

– Ага, Нева! Она самая… – невозмутимо соглашается Влад, и, тяжко выдохнув себе под нос, оставляет «туристов» одних, не мешая им насладиться прелестями города на Неве.

Туалетная история

Одним из самых прибыльных видов деятельности, в эпоху «гласности» и «перестройки», являлся «туалетный бизнес». И в этом, казалось бы, не было ничего удивительного: «Любовь приходит и уходит, а какать хочется всегда»…

Серёге каким-то чудом удалось устроиться в одну из подобных «престижных точек». И, не где-нибудь, а в самом сердце Питера: за Исаакиевским собором, на территории Александровского садика, в миниатюрном кирпичном заведении, не лишённом архитектурного изящества. Словом, свезло парню…

Не повезло ему только с неразлучным товарищем.

Лева, типичный петербуржец, с аристократическими манерами, начитанный и в меру эрудированный, весьма эффектно выделялся среди Серегиных друзей. С ним и в самом деле, было интересно общаться: он обладал своеобразным тонким чувством юмора, его суждения, порою, носили философский оттенок, а сам он выглядел подтянутым и элегантным, всегда стараясь быть опрятным и открытым к дамам и жизни. В разговоре с противоположным полом, Лева настолько преображался, что его невозможно было узнать: это была сама Галантность и Учтивость.

Кроме того, он неплохо играл в преферанс, да вдобавок ко всему, как и любой нормальный петербуржец, не прочь был «заложить за воротник» и порассуждать на отвлечённые темы. К сожалению, именно, это – последнее – пожалуй, и являлось его истинным пристрастием.

С ним было интересно только до тех пор, пока он был трезв. Однако, он очень быстро хмелел и вскоре, алкоголь напрочь вышибал из него последние остатки аристократизма, низводя до статуса обычного бомжа.

В один из дней, Лева забрёл в гости к своему товарищу, на работу.

Здесь, следует отметить, что Серёга очень дорожил своей работой. Ещё бы: кроме обычной платы за пользование туалетом (один рубль), тут собирались фарцовщики, иностранцы и всякого рода авантюристы и сомнительные личности, шустро проворачивающие в «удобном» заведении свои дела, продавая и покупая различную иностранную валюту и – как правило – отстёгивая за это положенные проценты хозяину «точки». Впрочем, настоящим хозяином (а вернее – хозяйкой) была одна предприимчивая особа, в руках которой была сосредоточена целая сеть таких платных туалетов. Каждый день Серёжа ездил куда-то, в контору, сдавать выручку. А в конце дня, подсчитывал свой «навар». Словом, жилось неплохо…

Приход Лёвы явился как никогда кстати: Серёге необходимо было сдать выручку.

– Побудь вместо меня немного? – умоляюще обратился он к другу. – Я мигом: туда и обратно.

– Какой разговор? Конечно, езжай! – быстро сориентировался Лева. Он уже успел где-то вмазать, и ему не хватало только добавить. Вот только с деньгами было туго…

Когда через полчаса хозяйка случайно нагрянула с проверкой, то она застала трогательную картину, достойную кисти великих передвижников.

За столом, уронив голову на собственные руки, вовсю храпел довольный Лева, смачно причмокивая губами и истекая живописной слюной. Сбоку от него, на столике стояла картонная табличка – такса за вход, на которой обычной шариковой ручкой была перечёркнута «единичка», а вместо неё старательно выведена «двойка». Чуть поодаль, в углу валялась пустая бутылка…

На следующий день Серёга был уволен.

Сан-Саныч

Сан-Саныч – пожилой закоренелый холостяк, родом из Украины – жил в соседнем доме, в обычной коммунальной квартире. Когда-то по молодости, он служил в морской авиации, кажется штурманом. Несмотря на свой заметно раздавшийся живот и относительно невысокий рост, это был, тем не менее, достаточно энергичный и живой мужичок, который с возрастом выйдя на пенсию, сохранил былую осанку, бодрость духа и оригинальное чувство юмора, присущее людям его профессии.

Сколько я его помню, он всегда выглядел одинаково: в своей старой, местами засаленной и слегка выцветшей форме, с неизменной фуражкой, на которой отчётливо выделялась характерная эмблема Морфлота. Правда, без крылышек, столь характерных для лётчиков. Как я догадаюсь чуть позже, этим самым, он не только отдавал дань уважения своему прошлому, но и, как бы, чувствовал себя уверенным в кругу женщин, которые, как правило, во все времена с особым уважением и пиететом относились к людям в военной форме.

Сейчас, когда его уже давно нет рядом, мне даже трудно припомнить – при каких обстоятельствах между нами завязались, если не дружба, то – достаточно тесные приятельские отношения. Пожалуй, всё началось с нашей случайной встречи в маленьком кафе на улице Декабристов, где я работал поваром. Следуя своей врождённой лености, я всегда старался находить работу поближе к дому, ну, а Сан Санычу претило, всякий раз готовить самому себе еду, и поскольку пенсия бывшего военного позволяла ему столоваться в недорогих заведениях общепита, то он частенько позволял себе такую роскошь.

Являясь родом из Полтавщины, хорошую пищу он любил и понимал в ней толк. А потому, на этом он старался не экономить. Хотя, в кое в чём другом, мог показаться если не прижимистым, то – рачительным и экономным. В частности, к женщинам он относился с определённым скептицизмом и я бы даже сказал, с устойчивой подозрительностью и недоверием, что так свойственно закоренелым холостякам: во всяком случае, чувствовалось, что жизнь его «покусала» не раз в этом отношении.

– Хм, «вертихвостка»! – решительно выносил он свой вердикт, проводив взглядом полным иронии и сарказма ту или иную женщину.

Тем не менее, с друзьями он мог быть щедрым и всячески выражал готовность помочь, если это, конечно, не шло в разрез с собственным благополучием.

Так, однажды, когда я в очередной раз остался без работы, именно Сан Саныч поможет мне устроиться старшим коком на теплоход «Мария», где капитаном служил его старый товарищ. Это была небольшая посудина, переоборудованная под плавучий ресторан, которая в зависимости от времени года, швартовалась то у Эрмитажа (зимой), то – напротив памятника Медному Всаднику (летом). И уже за одно это я ему буду признателен и благодарен.

– Сан Саныч, я теперь Ваш должник! – откровенно признаюсь я ему, когда вопрос о трудоустройстве решится положительно. – Как мне Вас отблагодарить?

– Да брось ты… – вяло махнёт рукой старый морской волк, и тут же, слегка сощурившись, промолвит, как бы между прочим – Вот, если ты, хотя бы изредка, согласился – увАжить старого моряка своим чудным пловом? Не переживай: все необходимые продукты – с меня.

Естественно, я мгновенно заверил своего пожилого друга, что буду только рад и сочту за честь, оказать ему такую услугу.

И в самом деле: на следующий день, я застану его на пороге своей квартире с авоськами, полными продуктов.

– А украинская «горилка» с перчиком, ждёт нас дома! – заверит Сан-Саныч и нетерпеливо шаркнет ножкой – Собирайся же, скорей!

Вместо растительного масла, хозяин предоставит мне топлёное сливочное, вместо баранины – внушительных размеров домашнюю курицу, а взамен казана, я застану овальную чугунную латку. И – как это ни покажется странным – «плов Сан-Саныча», я и по сию пору считаю одним из самых удачных и запоминаемых кулинарных шедевров, приготовленных когда-либо мною, что яркой картинкой запечатлеется в моей душе на всю оставшуюся жизнь.

По воскресным дням, мы традиционно посещали старинные «Фонарные» бани, принадлежавшие некогда М. С. Воронину. Этот состоятельный купец, являясь председателем Русского общества народного здравия, самым серьёзным образом был озабочен проблемой городской гигиены. И в 1871 году, под руководством архитектора Сюзора, будут воздвигнуты великолепные Воронинские бани, получившие своё название в народе, как «Фонарные». Граф даже получит за них Золотую медаль на Политехнической выставке в Вене. Ещё бы: все помещения были украшены мраморными статуями, настоящими пальмами и роскошными зеркалами. Кроме того, функционировало несколько мраморных бассейнов, с искусственным поддержанием необходимой температуры воды. Парильщики вызывались исключительно по звонку…

Однако, всё это осталось в дореволюционном прошлом. В наше время, всё выглядело намного скромнее и прозаичнее, если не сказать хуже – по-пролетарски: стены страшные и обшарпанные, полы склизкие, словно в соплях, шаек вечно не хватает, предбанник напоминает коммуналку, с тесными узкими шкафчиками. Единственным плюсом, ради которого, собственно, мы и ходили туда, это – парилка. Парилка была отменная!

Одно из посещений мне запомнилось особо.

К Сан Санычу, в гости из Украины приехали его давние друзья – Петро и Николай – с которыми моему соседу довелось некогда вместе служить.

Петро – практически, почти ничем не отличался от самого Сан Саныча: такой же, невысокий, полноватый, но при этом, довольно шустрый, этакий балагур-весельчак, с озорными и несколько хитроватыми смеющимися глазами. Характерной же чертой его спутника, я бы назвал чрезмерную скромность и застенчивость, которая с первых же минут очаровывала и располагала к себе собеседника. Николай был заметно худее и выше ростом своих друзей. Естественно, он также, как и его товарищи, был рад столь долгожданной встрече, но радость эта была сдержанной: прежде всего она читалась в его доверчивом взгляде, который излучал какую-то невероятную теплоту и сердечность. И ещё – эта его бесподобная улыбка, столь свойственная скромным и добрым по натуре людям.

Понятное дело, в первый же день был организован стол, со множеством яств и закусок: тут были и русская солянка, и восточные манты, ну и конечно-же украинское сало с неизменной горилкой. Моему одинокому соседу давно хотелось познакомить меня со своими друзьями, а заодно и представить им ново обретённого друга-повара. Весь вечер прошёл в бурных эмоциях, воспоминаниях былой молодости, многочисленных шутках и историях, всплывших неожиданно из недр уснувшей было памяти. Как и положено в кругу друзей, немало подтруниваний и прочего рода дружеских колкостей досталось в этот вечер и на долю немногословного Николая. Словом, было шумно и весело, как это часто происходит в подобных случаях. А в конце, застолья, друзья единодушно приняли решение – сходить завтра, с утреца, в баню и хорошенько попариться.

Наутро, в условленное время, мы встретились и вскоре, оказавшись в помещении предбанника, все стали спешно стягивать с себя одежду, обувь и прочие портки. Все, кроме Николая, который почему-то, всё медлил и мялся, нехотя снимая с себя верхнюю одежду и долго копошась в шнурках. Наконец, оставшись в одних трусах, он виновато глянул на голых друзей.

– Ну, и? – не выдержал первым Петро. – Долго мы тебя будем ждать?! Сымай, трусы-то!

– Может, не надо? – застенчиво пробормотал Николай, явно сконфузившись. – Мне и так нормально…

– Ты чего? – не понял его друг. – Нас, что ли, стесняешься?

– Та оставь ты его, Петро! – вмешался Сан Саныч и понизив голос, иронично проронил – Может, там ничего и нет уже… Хи-хи!

Друзья весело заржали, после чего, Петро строго пристыдил товарища.

– Хорош тебе, позорить друзей-то! А ну, живо давай: сымай, и – пошли!

Видя, что деваться некуда, Николай тяжело вздохнул и стал послушно стягивать с себя трусы.

И – буквально в следующую секунду – наши челюсти, как по команде, поочерёдно отвисли до возможных пределов, глаза выкатились из орбит, а из груди Петра вырвался какой-то непонятный хрип. Наступила мёртвая тишина.

Ё# твою ма-ать, Мыкола! – опомнился первым Сан Саныч, с ужасом уставившись между ног друга. – И чем его так откормил?!

– Да, ладно вам, ребята… – застенчиво стал оправдываться Николай, пытаясь прикрыть шайкой своё «хозяйство». – Я же, говорил…

– Надо же, едрить тя в кочерыжку… – придёт, наконец, в себя Петро и, почесав своё лысое темечко, с плохо скрываемой завистью, восторженно подведёт итог – Всё, напрочь, в «корешок» ушло!

Трудно утверждать однозначно, что данный пассаж каким-то особым и кардинальным образом заставит изменить отношение к другу, но именно с этой поры, всякий раз, когда речь будет касаться Николая, Сан Саныч с должным уважением и почитанием будет отзываться о своём приятеле исключительно в положительных и возвышенных категориях. Впрочем, это и понятно: как никак – настоящий мужчина!

Запара

Повара – очень ранимые и нервные создания. Иногда, их лучше не трогать, а ещё лучше – обходить стороной за три версты. Особенно, в «час пик», когда, бывало, заказы сыплются на их несчастные головы один за другим. Тут, конечно, разумнее всего подальше держаться от кухни, которая в этот момент напоминает собою разъярённый термитник или опрокинутый улей. Тем более, в условиях российского бизнеса, когда в целях экономии средств, штат сокращается до минимума. Как, в нашем случае – до двух поваров: Вадима и меня.

– Запара! – перешёптываются между собой официанты.

– Запара! – потирает в удовлетворении свои руки начальство.

– Запара! – с ужасом восклицают повара, готовясь к самому худшему в их жизни.

Этим немудрёным и коротким словом называется самый сумасшедший отрезок времени, когда, в короткий срок, следует отпустить огромное количество разнообразных блюд. Причём, быстро и качественно.

Ругая и матеря самыми последними словами ни в чем не повинных клиентов, «бойцы невидимого фронта» как угорелые носятся по кухне, с остервенением швыряя сотейники, плошки и сковородки в переполненную мойку.

Как правило, в такие моменты, даже высокое руководство не рискует совать свой нос святая святых, поскольку кровно заинтересовано в увеличении наплыва посетителей, а посему, с пониманием относится к адской работе своих рабов.

Правда, начальство тоже, попадается разное. Нам с Вадимом «повезло»: как назло, в самый неподходящий и критический момент, у наших шефов просыпается зверский аппетит. Вот и на сей раз, в разгар ажиотажа, когда мы с коллегой, с выпученными глазами, что называется, «летаем» вокруг плит и холодильников, порог кухни, на цыпочках переступает очаровательная ножка нашей начальницы.

– Ну, что: как дела, мальчики? – с невинным личиком, осторожно интересуется она, и, вероятно, тут же сообразив, что задала совершенно глупый вопрос, сочувственно произносит: – Чё, запара, да?

– Ага… – коротко бросаем мы, не глядя на неё, словно демоны, нарезая круги по кухне и пытаясь удержать в памяти последовательность предстоящих операций.

Потоптавшись немного в нерешительности, она, некоторое время, жалостливо наблюдает за нами, а затем, благоразумно отойдя поближе к выходу, скороговоркой выдаёт:

– Ну, тогда пожарьте мне стейк с овощами, хорошо?

Броуновское движение белых колпаков на какую-то долю секунды внезапно замирает: мы с товарищем, с вытянувшимися лицами и свесившимися на бок языками, ошарашено оборачиваемся к директрисе. И, уже в следующее мгновение, с трудом сдержав себя, и выдавив только тактичное «угу», вновь окунаемся головой в работу.

– Только не забудьте, подать к нему грибной соус! – бросает напоследок начальница и, не дав нам опомниться, стремительно выбегает из кухни.

– С-суки!! – закатив глаза к потолку, взвывает Вадим.

Между тем, принтер безжалостно «выстреливает» очередной длинный заказ.

– Сволочи!! – в отчаянии, вторю я в унисон своему напарнику «по галерам», извлекая из холодильника говяжью вырезку и с силой ударяя её о разделочную доску.

Боковым зрением, успеваю заметить, как перепуганные официанты, на всякий «пожарный», осторожно отступают на почтительное расстояние от окна раздачи. Умудрённые опытом, они, как никто другой прекрасно понимают, что сейчас поварам, лучше всего, не задавать никаких вопросов: как-никак, запара, однако…

Лёгкая рука

В конце каждого отпуска, у меня опускается не только настроение… На днях, проходил очередной медосмотр в поликлинике.

Захожу в ненавистный мною кабинет. Врач – довольно милая девушка, лет тридцать с небольшим. И её ассистентка (вероятно, медсестра), весьма солидного возраста. Стою несколько прибитый и сконфуженный: столько лет прохожу одну и ту же процедуру и всё никак не могу привыкнуть!

Врач:

– Ну, чего стоим? Проходите за ширмочку, снимайте штаны и приспустите их до колен.

Трясущимися руками нервно копошусь в ширинке, пытаясь сохранить на лице невозмутимое спокойствие. Наконец, снимаю и поворачиваюсь лицом к стене.

Дохтурша, изъяв из бокса какой-то тонкий длинный пластмассовый стержень и удивлённо уставившись на мою спину:

– Что Вы задом ко мне стоите?!

Пряча смущение, поспешно разворачиваюсь. Она, сощурив глаза и прицеливаясь в центр моей композиции:

– Возьмите в руки…

Я судорожно пытаюсь перехватить у неё из рук злосчастную палочку. Врач, сердито:

– Да не это! Возьмите в руки член и нажмите на головку!

Наклоняюсь к себе в пах и не узнаю: мой несчастный «дружок» от страха скукожился до неузнаваемости. Я, сгорая от стыда и возмущения:

– Доктор, где Вы видите «ЧЛЕН» («Боже мой! Угораздило же её применить такой термин»)?! Я его сам-то, с трудом нашёл!

Медсестра за ширмой не выдерживает и прыскает со смеху. Доктор же, развеселившись:

– Не бойтесь, я осторожно…

И в самом деле, даже ойкнуть не успел: так быстро и нежно всё получилось.

Радостный и довольный, пытаюсь натянуть штаны.

– Куда?! – не отпускает меня «мучительница» и я замечаю озорные искорки в её глазах. – А вот теперь, можете развернуться, наклониться и раздвинуть ягодицы!

Я чувствую, как не только лицо, но всё моё тело покрывается пунцовыми пятнами. Однако, делать нечего: повинуюсь, принимая «шестьдесят шестую» театральную позицию.

Ещё две мучительные секунды и я, наконец, облегчённо выдыхаю. Выходя из кабинета, умудряюсь даже поблагодарить свою «садистку»:

– Спасибо, доктор! У Вас такая лёгкая рука…

И уже в самом конце осмотра, в кабинете терапевта. Врач – пожилая женщина – измеряя моё давление, привычно:

– На что жалуемся?

Обиженно, чуть не плача:

– Меня девочки не любят…

– Так хватит, наверное: вон уже седина пробилась! (Смеётся)

– Всё правильно: а бес-то, застрял в ребре…

Преданность высокому искусству

– Да, я работаю в Мариинском театре!

И неважно, что – рядовым поваром в обычной столовой…

Всякий раз, когда меня расспрашивают про место работы, почему-то невольно всплывает известный анекдот:

Новый русский пьёт кофе в аэропорту в буфете. Неподалёку мужик в униформе, с веником и совком.

– Ты кто такой?

– Я тут сортиры мою.

– Иди ко мне работать, буду платить 1000 баксов в месяц.

– Как – за какие-то баксы бросить родную авиацию?!

О женской логике

Нам – мужчинам – видимо, так и не дано понять женскую логику: какие мыслительные процессы происходят в её головке, какие образы… какие ассоциации? И почему, её ответ, достаточно часто вызывает у мужчины удивление и растерянность, приводя его сначала в некоторое замешательство, затем – в откровенное недоумение и – в конечном итоге – в явное изумление?

На днях, собираюсь на работу. По установившейся традиции, мы с супругой взяли за правило, провожать друг друга, появляясь в прихожей в самый последний момент, перед уходом кого-либо из нас. Вот и на сей раз, интуитивно почувствовав, что я уже оделся и готов к выходу, жена внезапно предстаёт предо мной, молча подставляя для поцелуя свою щёчку. Чмокнув нежно супругу, я вдруг делаю серьёзное лицо и строго так, грожу пальцем на прощание:

– Смотри у меня: только посмей изменить в моё отсутствие!

На что, она расплывается в улыбке и трогательно произносит:

– Ой… спасибо!

Остолбенев и вытаращив на неё глаза, я несколько секунд нахожусь словно в ступоре, лихорадочно соображая – ЧТО бы сие могло означать?! Однако, постепенно до меня начинает доходить истинный смысл её ответа: вероятно, исходя из женской логики, получилось, что я сделал ей… приятный комплимент.

Сверло

– Свой первый урок, относительно свежего взгляда и грамотного подхода к проблемам, касающихся сферы капиталистического воспроизводства товаров, я получил от своего пожилого наставника-немца. – не без усмешки над собой, делится со мною Анатолий, вспоминая первые месяцы пребывания в Германии. – Сейчас это, конечно, может показаться кому-то смешным, но тогда… Ты ведь, помнишь, что из себя представлял Советский Союз.

Я поспешно кивнул головой.

– Ну, так вот, помимо всякого барахла, над которым я трясся в Союзе и которое оказалось абсолютно ненужным здесь, я счёл необходимым также, прихватить с собою набор свёрл, которые для меня – профессионального токаря-станочника – являлись бесценным сокровищем. Нет, я конечно же догадывался, что и на немецкой земле их хватает, более того, может быть и качеством получше. Но – тем не менее – резон в моих рассуждениях был, и вполне логичный: «К чему тратиться и покупать, когда можно сэкономить на своих?»

Иногда сверла в процессе работы притуплялись, и тогда мне их периодически приходилось подправлять, шлифуя и подводя на станке. За этой работой, как-то раз, и застал меня мой старший мастер.

– Что ты делаешь? – поинтересовался он.

– Подвожу сверло.

– Зачем?! – изумляется немец.

– Как «зачем»? Оно мне ещё не раз сослужит, экономя мои деньги – простодушно разъясняю.

Старик-наставник немного помолчал, а потом заключил:

– Ты неправ: это в корне неверный подход.

– Почему?! – настала очередь удивляться мне.

– Потому, что с таким отношением, мы далеко не уедем. – и пояснил. – У тебя сточилось сверло, так?

– Так.

– Выбрось его и купи новое! Таким образом, ты не только приобретаешь более качественное сверло, но и даёшь возможность жить и развиваться экономике страны.

– Как это? – не понимаю я.

– Да очень просто: товар – деньги – товар, понимаешь? Ведь, вы Маркса изучали?! Говоря простым и доходчивым языком, твои деньги, уплаченные вовремя за новое сверло, позволяют кормить семью того мастера, который выточил это самое сверло, а также, семью продавца магазина. А если мы все станем подводить старые сверла, донашивать истёртую обувь и латать свои старые одежды, то никакого прогресса нам не видать! Потому, как, в лучшем случае, экономика страны будет топтаться на месте, ну а в худшем, мы вновь окажемся в каменном веке. Теперь, понятно?

– Вот так-то! – обращаясь ко мне, заключил Анатолий и, вынув из ящика стола старую выцветшую коробочку, открыл крышечку, пододвинув ко мне:

– Ну, а старые советские сверла я, все-таки, не выкинул. Берегу. Ностальгия, понимаешь…

Тоска по хамству

Помимо необыкновенной дисциплинированности, немцы покорили меня своей вежливостью, обходительностью и невероятной отзывчивостью. Всюду, куда бы я ни попадал и к кому бы ни обращался, везде находил отклик и готовность помочь. Я успел заметить, что это качество естественным образом передалось и бывшим нашим соотечественникам, довольно продолжительное время проживающим в Германии.

В один из вечеров, мы незаметно разговорились на эту тему со своими друзьями. Возможно, кому-то это может показаться странным, но меня рассмешило откровенное признание одного из местных товарищей, живописно описавшего свою поездку в Россию после десятилетнего «заточения» в бесконфликтной Германии.

– Ты знаешь, это так было весело! – делится своими впечатлениями Анатолий. – Стоим у одного из прилавков на рынке, перебираем овощи и вдруг слышим давно забытое: «Чего лапаете своим руками!» Ты не поверишь, но это так нас обрадовало и воодушевило, что мы с азартом приняли «правила игры» и тоже, на повышенных тонах: «А что тут такого?! Хочу – выбираю, я же не бесплатно собираюсь взять!» А продавец в ответ: «Хочешь – сразу покупай, не хочешь – проваливай отсюда!» Представляешь – как здОрово!

– Что «здОрово»? – не понимаю я, тупо уставившись на собеседника.

– Ну как же: это ведь, такой адреналинчик! – восклицает Анатолий и несколько секунд спустя сокрушённо поясняет. – Разве такое тут встретишь?

– Понимаю… – с грустью, наконец, доходит до меня. – Соскучились…

Фая

Фая работает на мойке. Это одинокая, далеко не молодая женщина, которая живёт в типичной коммунальной квартире: на семь комнат – девятнадцать жильцов. Её несчастная судьба – это отдельная книга, в которой удивительным образом переплелись и озлобленность на человечество в целом, и надежда найти исцеление посредством обращения ко Христу, к церкви. Здесь замешано всё: и колдовство, и магия, и вера в Ксению Блаженную и Матрону Московскую…

Глядя на неё, я невольно вспоминаю Ф. Достоевского, а точнее, известные строки из его романа «Братья Карамазовы»: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Это сказано о ней.

Она рано осталась сиротой, и поэтому воспитывала её бабушка. Маму свою она «похоронила» заживо, поскольку функции матери закончились даже не начавшись: едва родив ребёнка, мать тут же, вновь упорхнула назад, в красивую жизнь. Дитя ей было серьёзной помехой. В общем, с раннего возраста и до самой пенсии, вся жизнь Фаины состояла из череды несчастий: трудное детство в пензенской области, самостоятельная жизнь в Средней Азии, затем переезд в столичный город, несколько неудачных замужеств, потеря работы, а затем и квартиры, виной чему служили мужчины, которым – по её словам – она доверяла всецело и без остатка. Одним словом – «козлы и суки».

Впрочем, доверчивой и наивной назвать её сложно. По её же собственному признанию, «маза» в огромной коммуналке, несомненно и всецело принадлежит ей. Несмотря на возраст, это ещё вполне бойкая и энергичная женщина. Наверное, именно про таких и говорят: «Не баба, а конь с яйцами». Жильцы не то, чтобы трепещут, но видят в ней достойного соперника и старого ветерана, тело которого сплошь покрыто боевыми житейскими ранами. Как в прямом, так и в переносном смысле.

Коммуналка представляет из себя завидный образец тараканника: если исходить из её слов, то – здесь собрался весь цвет отребья, начиная от проституток и заканчивая деградировавшим милиционером со своей сожительницей.

Странно: не имея даже полного среднего образования, Фаина с удивительной лёгкостью, короткими мазками, способна живописно набросать своему неискушённому слушателю, яркие характеристики, позволяющие как бы воочию представить себе всех обитателей этого клоповника.

– Знаешь, как танцует со своей этот ментяра? – начинает она мне описывать своего злейшего врага. – Я однажды случайно проходила по коридору на кухню, а дверь их была приоткрыта. Так вот: стоит, значит, этот сучара на месте, мошна висит до колен, а сам он только как бы слегка приседает и подёргивается, словно обосрался… Тьфу!

Однажды они крепко сцепились. Вот как Фая поведала мне об этом.

– Стою я, значит, себе на кухне, капусту на щи х##рю. И вдруг он… так, осторожно, по-ментовски, на цыпочках… по коридору. Просовывает свой тощий шнобель. Думает, я ничего не вижу. Ему же, суке, интересно – чего это я так притихла. Притаился за дверью и вынюхивает… вынюхивает, мусорок поганый.

Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не рассмеяться. Тем временем Фая продолжает:

– И тут я резко так, х##к! – разворачиваюсь к нему и говорю: «Какого х#я тебе здесь надо?! Чего ты как п#дор, на цыпочках подкрадываешься?! Пошёл на х#й!

– Прямо так и сказала?

– А чё мне его бояться: у меня во втором отделении Лёшка работает – полковник – загрызёт его в два счёта. Так ты представляешь, что делает этот п#дарас?! Достаёт газовый баллончик и прыскает мне в морду! Так, я тоже, не растерялась: впихнула ему между яйцами, дверь на защёлку и, подбежав к распахнутому окну, ору «на всю ивановскую», во двор: «Милиция! Помогите!! Срочно вызовите милицию: грабят!!!»

И чё ты думаешь? Через десять минут приехали менты, а он обосрамшись сидит в своей каморке Сначала они хотели по-тихому, между собой, дело замять. Менты же, всё-таки… Но ты ведь, меня знаешь… Я – к участковому: «Сука – говорю ему, – я знаю, что ты трахаешься с Лизкой! Сказать жене?! И вообще, тебе до пенсии год остался. Ты хочешь до неё спокойно дожить?! Я тебе устрою движуху!» Обоссался: хочу, грит, Фаечка… Бля буду – хочу.

А я, в тот же самый день собралась и – в отдел по правам человека. Х##к – ещё и ксиву в МВД. Я же знаю, куда и как обращаться. В общем, с тех самых пор, ментяру этого совсем не слышно в доме: как я с работы, так он – юрк, в свою каморку и – тишина…

На некоторое время воцаряется пауза.

– Да-а… – наконец, протягиваю я, – если, ну хотя бы, десять процентов из того, что испытала ты, выпало на мою долю, я даже не знаю…

– Это что-о… – воодушевляется она с новой силой. – А ты хоть знаешь, сколько раз они пытались меня отравить?! Но я выжила. Наверное, Бог испытывает меня.

– Кто – менты? – не сразу соображаю я.

– Да нет, там собак и без того хватает. Да взять, хотя бы, эту Лизку с её дочерью.

Фая закуривает очередную сигарету и смачно затянувшись, продолжает:

– Бл#ди, на которых негде клейма ставить. И эта её писЮчка: целый день красится и ждёт клиента. Ха! Давно ли лапти сбросили? А уже считают себя столичными. В комнату не зайти – грязь несусветная… Боже мой, видел бы ты их с утра… Уродины, одним словом…

– Может быть, они где-то, всё-таки, работают? – пытаюсь я робко их защитить.

– Ага: передком они только и умеют работать… Недавно подсыпали мне что-то в кастрюлю. Думали, что коньки отдам. А я – рраз! – и через неделю дома! Они ох#ели… А я им и говорю: «Чё – не ожидали?! Меня сам чёрт к себе не берёт!» Ха-ха! Я ведь, тебе рассказывала, что у меня прабабка ведьмой слыла… Так, они теперь тоже на цыпочках: стоит мне только в квартиру войти… А уж, если нарежусь на выходных – пи#дец: никого в квартире не видно и не слышно… Ссат, меня, ссуки!

– Ну, ладно, – наконец не выдерживаю я – дай мне немного поработать.

– Да, что ты там всё пишешь? Х#йню какую-то… Дай, я тебе про жизнь свою расскажу… Такая книга получится…

– Не сомневаюсь… – соглашаюсь я с ней.

Я вновь склоняюсь над своими черновиками, но вскоре понимаю, что ничего путного уже не смогу написать.

– Эх! – в сердцах восклицаю я, отодвигая от себя листы…

– Чё эт, ты? – интересуется Фаина.

– Не умею искусственно выжимать из себя…– откровенно приходится сознаться в своём творческом бессилии.

– Ну и не пиши. Пошли, покурим. – оживляется она вновь. – Когда у меня не идёт, я тоже не пишу.

– Как?! – изумляюсь я – Ты тоже пишешь?

– Ну да: жалобы в Москву, на этих сук…

Наконец, наш рабочий день подходит к концу. Я прощаюсь со всеми и ищу глазами Фаю. Её нигде нет. Тут я вспоминаю, что не вынес мусор. Выхожу на улицу и вдруг слышу:

– Кись-кись-кись!

– Фая! что ты тут делаешь?

– Да вот, кошечку хотела покормить. Давеча, тут ходила беременной… родила, наверное. Такая хорошенькая, ласковая, всё трётся и трётся… жалко. Третий день, как куда-то запропастилась. Прямо, не знаю – что думать… Может быть, мне её с котятками к себе взять, а? Всяко лучше, чем одной-то…

О рачительности и бережливости

Повара попадаются разные…

В суровых условиях сегодняшней жизни, когда каждая копеечка, что называется, на счету, иные из моих коллег проявляют такие чудеса «экономии и бережливости», что просто диву даёшься. Как, например, Роман, с которым мне однажды довелось поработать бок о бок в одном из многочисленных заведений северной столицы.

Ресторанное производство, как известно, дело непростое и довольно специфичное. Тут, рассчитать и всё предусмотреть практически невозможно. А потому, не сделаю никакого открытия, если сообщу читателю о том, что по окончании рабочего дня, остаётся немало невостребованной продукции. Часть которой, как правило, идёт в переработку с тем, чтобы на следующий день пропустить в первую очередь. Правда, наряду с вполне сохранившимся и доброкачественным продуктом, имеет место, когда добросовестный повар вынужден выбрасывать или списывать отдельные ингредиенты и полуфабрикаты, как не подлежащие повторной проработке. Но это, конечно-же, в идеале.

У Романа не пропадал ни один продукт: будь то, сваренный овощной суп с зелёным горошком, будь то вчерашнее картофельное пюре (в запеканку в самый раз!), а иногда и… откровенные остатки со стола посетителей.

И, несмотря на то, что по опыту работы (и по годам) он был значительно моложе меня, имел обыкновение, каждое своё действие подтверждать и пояснять словами. Вероятнее всего, лишь только затем, чтобы убедить прежде всего себя самого.

– Ай! – в ужасе хватался он за тарелку, вырывая её из моих рук. – Ну, куда ты скидываешь стручковую фасоль! Завтра я её пущу в оставшийся овощной суп, добавлю соуса «бешамель» и вот – уже готовый тебе «новый» суп-пюре!

Ругаться и что-то доказывать было бесполезно: во-первых, по статусу, мы были с ним на равных, а во-вторых – за день я так уставал, что никаких сил на разумные доводы просто не оставалось. Да они его всё равно бы не убедили. В этом я успел удостовериться с самого начала нашего сотрудничества.

– Эй-эй-эй! Что же ты делаешь, башка нерусская! – чуть не взвизгнул от возмущения Роман, перехватив у меня в следующий раз чашку с салатом из огурцов, лука и помидор, над которым кружилась хороводом стайка мелкой мошкары. – Я это завтра пущу в свежие щи!

– Но ведь там огурцы… – вяло попытался я что-то возразить.

– Ничего страшного: я проблендерю!

Наконец, апофеозом наших отношений явился следующий эпизод, после которого я подал заявление об уходе. Естественно, по собственному желанию.

Роман, под конец тяжёлого трудового дня раскинулся на диване, в предвкушении очередного футбольного матча, а я тем временем, занялся заготовками на следующий день. По телевизору шла набившую оскомину реклама про «Вы всё ещё кипятите? Тогда мы идём к вам!».

Я уже всё почти закончил, когда мой взгляд совершенно случайно упал на миску с засохшим и скрюченным беконом, вперемежку с остатками почерневшей варёной говядины и испорченным сервелатом. Один взгляд брошенный на эту миску, красноречивее всяких слов говорил, что нюхать её не стОит. Я уже привычным движением собрался было смахнуть её содержимое в мусорное ведро, как истошный вопль Романа заставил меня застыть словно памятник.

– Что ты делаешь, сумасшедший!!

Пару секунд спустя, я с изумлением осознаю, что «сумасшедший» относилось, оказывается, ко мне. Но в тот момент, я только хмуро уставлюсь на коллегу.

– Не вздумай выбрасывать! – заорал Роман и, подскочив ко мне, с силой вырвал «драгоценную» миску из рук. – Ты что! Ведь, это можно пустить в мясной набор!

Аккуратно накрыв сверху пищевой плёнкой, он бережно поставил её на прежнее место и несколько смягчившись, милостиво пояснил:

– Как ты не понимаешь, что чем хуже мясной набор, тем вкуснее будет солянка?! И вообще, запомни: выкинуть проще всего, а вот сделать «из говна конфетку» – это ещё надо постараться…

– Ну, да… – вынужден буду согласиться я, в прострации уставившись на экран телевизора, после чего, закономерно подытожу.

– Вы ещё не обоср#лись? Тогда мы идём к вам!

Колорадский борщевик

Похоже, наше общество уже перешагнуло роковую черту так называемого «патриотизма», ибо – как говорится – «дальше уже некуда…»

Как всегда, едва заступив на трудовую вахту, наш небольшой коллектив поваров традиционно собирается за завтраком. Вскоре, «перебрав всем косточки», Лена с Людой приступают к «политике». Я же, уличив минутку, заскакиваю к ним с тем, чтобы налить себе чайку и – мигом вернуться на своё рабочее место. Однако…

– А ты думаешь, он случайно завезён к нам американцами? – доносится до меня вкрадчивый голос Лены, обращённый к подружке по цеху.

– Кхе, так это ж, даже ежу понятно! – согласно кивает в ответ Людмила. – Вот он, зараза, и разросся по всей нашей стране… И никак от него теперь не избавиться.

– Вы про что? – задерживаюсь я на секунду…

– Да мы про этот проклятый борщевик! – чуть ли не хором ответствуют мне подруги.

– Да ну?! – изумляюсь я – Иди ты… Не может быть?

Ушлые женщины, давно раскусив меня, вяло отмахиваются словно, от назойливого комара и продолжают меж собой.

– А возьми колорадского жука – та же самая история…

– Ага, ага! А ты разве не знала? – страшно вращая глазами поддакивает Людмила. – Ну, конечно-же, специально завезли… шоб навредить побольше…

Дальше я уже не слушаю: у меня каша на плите варится. Хотя… чего это я так переживаю? Если сгорит – есть, слава богу, на кого валить…

Ни рыба, ни – мясо

Феруз – двадцатилетний парнишка из Узбекистана, приехал на заработки в Россию. Русского языка почти совсем не знает. В семи комнатной коммунальной квартире ютятся 57 земляков – гастарбайтеров. Словом, обычная картина.

Через неделю, не без помощи друзей, ему удалось наконец-таки устроиться на стройку, таскать кирпичи.

Поздним вечером, после первого трудового дня, усталый, но довольный, вваливается в свою ночлежку.

– Ну, как? – обступают его земляки.

– Вот, семьсот рублей дали… – гордо демонстрирует он заработанные деньги. – Только, я не понял: идти ли мне завтра на работу или нет?

– Что тебе сказал бригадир?

– Не знаю… То ли рыбу надо завтра разгружать, то ли – мясо… Я же по-русски не понимаю…

– У тебя есть номер телефона бригадира? – вдруг спохватывается один из его друзей. – Ты, хоть, запомнил – как его зовут?

– Володя – отвечает Феруз и достаёт из кармана аккуратно сложенный вдвое огрызок бумажки.

Товарищ, более-менее сносно владеющий русским языком, достаёт свой мобильник и начинает набирать записанный на листочке номер.

– Алё! Здравствуйте, это Володя?!

– Да. А это -кто? – в свою очередь, интересуется бригадир.

– Простите, Вы Феруза знаете? Он у Вас сегодня работал…

– Да… – смущённо произносит Володя, вспомнив про новичка, которому он обещал заплатить в конце работы тысячу рублей. И уже в следующую секунду его охватывает праведный гнев на непутёвого работника, с которым ему предстояло сегодня изрядно намаяться. – Но ведь, я заплатил ему…

– Да, да – поспешно соглашается собеседник. – Он только хотел выяснить – во сколько ему завтра выходить на работу? То ли рыбу разгружать, то ли – мясо… Что Вы ему сказали?

Наступает некоторая пауза, после чего, трубка разряжается диким хохотом. Наконец, с трудом взяв себя в руки, бригадир проясняет:

– Я ему сказал, что он – «ни рыба, ни мясо», и что мне такие работнички больше на хер не нужны!

Адаптация

Волна эмигрантов и гастарбайтеров уже давно докатилась до берегов Невы. Мне много раз доводилось видеть своих земляков, работающих на стройке, подметающих питерские дворы, обслуживающих многочисленные кафе и столовые, где они буквально приросли к «мойке» и швабре. А вот, в аэропорту – ещё не доводилось…

Пройдя многочисленные кордоны, обеспечивающие безопасность нашего перелёта, я наконец-то очутился в так называемом накопителе – большом и просторном помещении, с кондиционерами «зима-лето» и удобными кабинками для туалета. Вот только таблички, ведущей к комнате для курения, почему-то нигде не нашёл.

К великому изумлению, возле туалета, я заметил двух землячек в униформе, которые только что подмели и прибрались во вверенном им участке. Я инстинктивно рванулся к ним.

– Простите, а где тут можно покурить? – вежливо поинтересовался я.

Симпатичная женщина лет сорока округлила свои глаза:

– Что Вы, что Вы! Здесь категорически запрещено курить!

И тут же, заговорчески подмигнув, и понизив голос, доверительно сообщила:

– Но, если очень хочется, то можете покурить в туалете, а я Вас покараулю…

– То есть? – не понял я.

– Ну, в общем, за 50 рублей я не только закрою глаза на это нарушение, но ещё постою на «атасе».

«Оба-на! – подумалось мне. – Приехали…»

Курить мне почему-то сразу расхотелось. Остался только какой-то неприятный осадок.

Ни слова не говоря, я с силой дёрнул дверь туалетной кабинки на себя. И тут же, следом за мною поспешила расстроенная уборщица.

– Тут нельзя курить!! – заверещала, было, она…

– Закройте сейчас же дверь с обратной стороны и оставьте меня в покое! – заорал я на неё, в свою очередь. – Я и без Вас знаю – для чего предназначены туалеты!

И сразу вспомнил про оригинальных американцев, которые вешают в подобных помещениях таблички следующего содержания: «Не бросайте окурки в наши писсуары, ведь, мы не писаем в ваши пепельницы».

Землячка нехотя повиновалась, нетерпеливо поджидая снаружи.

Едва я открыл дверь, как она в ту же секунду ворвалась в туалет и стала водить своим длинным носом во все стороны:

– Не курил? Нет? – подозрительно осведомилась она, перейдя, почему-то, уже на «ты» и усиленно втягивая в себя ароматы сортира.

Я зло захлопнул дверь и с грустью направился к своей ручной клади.

Амир

Директор коммерческой фирмы «Токмас» Анна Олеговна Змеенкова давно поняла, что гастарбайтеры – это самый идеальный контингент. Во-первых, они трудолюбивы и не чураются никакой грязной работы. Во-вторых, за сущие гроши они готовы работать с раннего утра до позднего вечера. В-третьих, они юридически безграмотны и бесправны и, следовательно, им не взбредёт в голову качать свои права или бежать кому-либо жаловаться. Ну, и конечно, самое главное – на них можно неплохо сэкономить.

Она по-деловому, со знанием дела подошла к своей работе. Для того, чтобы содержать в надлежащем виде пятиэтажное здание культурного центра, требуется немало средств и рабочих рук. Энергичная предпринимательница сумела выбить на эти цели, довольно кругленькую сумму от городских властей, которые, в свою очередь, преследовали свои политические интересы: пусть теперь попробуют обвинить власть в том, что она не заботится о культуре.

Затем было составлено две ведомости: одна вполне официальная, для проверяющих органов, а вторая – для внутреннего пользования и обслуживающего персонала. Каждый из вновь нанимаемых на работу сотрудников был заранее уведомлён о том, что при получении зарплаты, он автоматически обязан расписываться в обеих ведомостях. Разница шла в карман предприимчивому директору, которая за полгода умудрилась пересесть из подержанной иномарки в новенький «джип».

– Будьте начеку! – предупреждала она новичков. – В случае чего – вы мгновенно снимаете с себя униформу и представляетесь случайными слушателями или гостями нашего центра, ясно?!

Неприятностей с законом иметь ей вовсе не хотелось…

Амир гордился, что работает в самом центре культурной столицы. В обязанности двадцатилетнего гастарбайтера из Узбекистана, входила чистка ковровых дорожек. Целый день он торчал в прачечной, занимаясь химчисткой. Кроме того, в любое время дня его могли оторвать от основной работы и направить на любой другой участок, где срочно требовались рабочие руки. Естественно, он безропотно выполнял любые указания начальства. Ещё бы: где бы он мог заработать целых 20 тысяч рублей?

Неважно, что практически всё своё время он проводил на работе, выкраивая для сна по 4 – 5 часов в сутки. В конце концов, он приехал в Россию не на курорт, не прохлаждаться, а чтобы заработать денег на свою же предстоящую свадьбу. Чтобы такие деньги добыть у себя на родине, ему пришлось бы без выходных работать круглый год. А тут… подумаешь…

Правда, ежедневный недосып всё же давал о себе знать: сказывалась усталость, общее недомогание по утрам и какая-то непонятная вялость в конечностях, в конце рабочего дня. Однако, желание поскорее уснуть заглушало боль в измождённом теле и вскоре действительно сон брал своё.

Следует отметить, что помимо прочего, Амир почти никогда не разлучался с пылесосом, который как бы прирос к его спине: ежедневно, как только находилась свободная минутка, он обязан был чистить многочисленные дорожки и ковровые покрытия, находящиеся в огромном здании культурного центра.

Мать его – худосочная 40-летняя женщина, которая выглядела на все пятьдесят, работала здесь же, уборщицей. Впрочем, в её функции также входило немало обязанностей, что являлось вполне типичным для всего штата завербованных рабов. Ибо, каждый из них являлся универсальным многостаночником, совмещая ради куска хлеба и крыши над головой несколько смежных профессий. Диля с радостью бы поменяла эту адскую работу, но выбора не было. К тому же, успокаивало то, что сын находился рядом, что называется, на глазах.

В тот злосчастный понедельник необходимо было срочно повесить выстиранные и проутюженные шторы и занавески в концертном зале. Сделать это было непросто, поскольку окна были шестиметровой высоты, а потому Амиру пришлось взбираться на шаткую стремянку. Стоя на самом верху, он с трудом дотягивался до карниза, нанизывая петли на крючки. В какой-то момент, рука неожиданно сорвалась с крючка и парень, потеряв равновесие, с огромной высоты полетел вниз.

Раздался истошный женский крик, после чего весь обслуживающий персонал, мгновенно прекратил работу, кинувшись к несчастной жертве. Бедный парень бился в конвульсиях рядом с причитавшей матерью, которая голосила, не зная, что делать и как помочь сыну. Кто-то уже вызывал по мобильнику «скорую».

Вдруг, в помещение, словно фурия, ворвалась взволнованная Анна Олеговна и, подскочив к корчившемуся на полу телу, стала стаскивать с него униформу.

– А-а!! – закричала пуще прежнего, бедная мать, протягивая свои руки к директору, пытаясь её остановить.

– Замолчите немедленно!! – прикрикнула, в свою очередь, та на несчастную женщину и, обратившись к толпе, сурово приказала: – А ну, живо по местам!

Народ покорно стал расходиться…

– Амир, ты меня слышишь?! – шлёпая по щекам, наклонилась к несчастному мальчику, директор. – Если они тебя спросят, скажи, что ты сюда совершенно случайно зашёл – просто, посмотреть, понял?! Ты меня слышишь?!

Рядом, распластавшись на полу, выла убитая горем мать, перекатываясь из стороны в сторону.

– Дайте ей срочно воды и выведите отсюда! – скомандовала Анна Олеговна своим подчинённым, продолжая теребить не пришедшего в сознание Амира. – Ты меня слышишь?! Запомни: ты здесь не работаешь… ясно?!

…Через месяц, мать Амира явится за зарплатой сына.

– Я ничего не знаю: пусть он сам ко мне придёт, и тогда поговорим. – заявила предпринимательница, узнав, что парень остался жив.

– Но он не может встать! – слёзы непроизвольно навернулись на глаза несчастной Дили. – И потом: я, всё же, его мать…

– Я дважды не люблю повторять! – ледяным тоном отрезала директор, устраиваясь удобней в свой «джип» и хлопнув дверцей перед самым носом Дили. – Вы и так уже мне столько нервов поистрепали…

Новенькая иномарка резко тронулась с места, обдав гастарбайтершу облаком пыли и выхлопных газов, исчезнув вскоре совсем из виду.

Будни гастарбайтеров

Типичное питерское кафе-магазин, штат которого почти наполовину укомплектован гастарбайтерами и пенсионерами. Однако все люди вполне добросовестные, трудолюбивые, с известными представлениями о морали, долге, чести и так далее…

Нам, с Лидией Александровной – пенсионеркой с солидным стажем, но ещё очень даже «живой» и энергичной – каждый день приходится заготавливать салаты и полуфабрикаты для кафе. Забирают их у нас каждое утро две сестры (родом из Самарканда), которые обслуживают очень привередливых клиентов в одной из стоматологических поликлиник города.

Почти каждое утро одно и то же:

– Нет, Вы себе представляете, Лидия Александровна? – усталым голосом жалуется моей напарнице одна из сестёр. – Мы и так, уже не знаем – как им угодить: каждый день придумываем что-нибудь новое, оригинальное, чтобы не повторялось; жарим прямо у них на глазах; всё свеженькое, с пылу, с жару… бл#ть, дома так не готовишь, а они? Ссуки! – не в силах более сдерживать себя, срывается Татьяна. – Надоело уже… достало… и бросить не могу.

– Ну что ты, Танюшка, успокойся: не обращай внимания. – Как может, старается утешить её старушка, сама уже вконец уставшая от однообразной и невыносимой работы. – Нам с тобой без работы никак нельзя. Надо стиснуть зубы и молчать. А эти… Чем больше стараешься, тем больше выпендриваются. У них денег-то немерено: где-нибудь в ресторане, поди, так деньгами швыряются, что даже не считают, а тут, где всё дёшево, качественно и вкусно, не знают, до чего бы придраться.

– Нет, ну вот, Вы сами посудите – продолжает изливать свою душу Таня. – Вот, вчера, например: подходит одна из них и, тыча пальцем в витрину, спрашивает: «А это свежее?» (скорчив физиономию и передразнивая). Ведь, прекрасно знает, что свежее! «Покажите. Переверните. Ой, я её не буду: Вы руками взяли!» П#зда: будто не видела, когда я её жарила. Чем же её брать, как не руками? А тут, видите ли, брезгует…

– Ага, ага – поддакивает Лидия Александровна, полностью разделяя Танюшкино негодование. – Ишь, мы какие! Нет, ну надо же! А дома-то, у себя, небось, когда кое-что обеими руками берет, так это – ничего, да?!

Тут мы все прыскаем со смеху, и плохое настроение у сестриц в момент улетучивается.

Вот, что значит возраст и опыт: вовремя внести разрядку. И сестры вновь готовы к ещё одному тяжёлому и изнурительному трудовому дню.

«Железная женщина»

Маленькая, но шустрая Мунира, прикованная «мойке» – одна из многих моих землячек-гастарбайтеров, приехавшая в Россию, в поисках работы. На вид, ей от силы, можно дать лет 25 – 27, хотя, судя по тому, что у неё двое взрослых детей (6-летний сын, находящийся при ней, в Питере и 12-летняя дочь, оставленная в далёком Таджикистане), можно догадаться, что это уже далеко не молодая мать. При этом, работает она без устали, по 12 часов в сутки, но самое поразительное – без выходных.

– Неужели, ты не устаёшь?! – обращаюсь я к ней, во время короткого обеденного перерыва. – Ведь, тебе могут дать выходной!

– Что ты, что ты: не надо мне выходных! – округляет в испуге свои черные восточные глаза помощница и, как бы обращаясь к себе самой, переходит на шёпот. – Что я сюда, на отдых приехала, что-ли…

– Но ведь, тяжело работать ежедневно! – не унимаюсь я. – Никакие деньги не стоят подорванного здоровья! Так и недолго сломаться можно…

– Ничего… – успокаивает меня подруга и расплывается в широкой улыбке. – Я «темир-хотин»!

– Чего-чего?!

– «Железная женщина»! – поясняет Мунира и, не выдержав, заливается смехом.

И я замечаю озорные искорки в её чёрных глазах.

На самом деле, она – конечно же – устаёт, хотя старательно и пытается скрыть это от окружающих. Особенно, от начальства, которого она боится, чтит и боготворит. Где ещё она сможет заработать целую тысячу долларов в месяц?! И неважно, что помимо своей основной работы, приходится мыть полы, убирать мусор и прочее. Мыслимо ли, найти такие деньги там, на родине? Кто поможет вырастить и поднять на ноги детей, дать им достойное образование, наконец, справить ту же самую свадьбу, на которую, как правило, уходят немалые деньги? Мужу одному не справиться.

Кстати, супруг её также, на какой-то стройке в Питере, подрядился таскать кирпичи. Но у него, по крайней мере, существуют два законных дня, позволяющие отдохнуть и прийти в себя. А тут…

Однако, Мунира не жалуется. Более того, она счастлива, что работает в таком престижном месте, в самом сердце северной столицы.

До нового года остаются считанные дни. Тут, я вдруг вспоминаю, что несмотря на то, что работаем мы по графику, 1 января – это официальный выходной не только для бюджетников, но даже и для нашего трудового коллектива.

– Мунира! – радостно обращаюсь я к ней. – А ведь, 1 января мы все отдыхаем, представляешь?! В том числе и ты!!

– Да?! – не верит своим ушам моя помощница, но буквально в следующую секунду, улыбка сходит с её лица, а уголки губ опускаются вниз. – Эх, жалко…

– Не понял: кого тебе «жалко»? – недоумённо вопрошаю я.

– Не «кого», а «чего»! – поправляет меня землячка, после чего расстроенно произносит. – Надо же: целый рабочий день пропадает впустую…

Родственные души

– Говорите по-русски! – всякий раз возмущается Надя (моя коллега по цеху), застав меня за очередной беседой с земляками-гастарбайтарами, которые составляют чуть ли не треть штата работников нашей столовой.

– А шо цэ такэ?! – недоумённо вопрошаю я, подыгрывая сотруднице. – ПочЕму?

– Потому! – коротко и сурово разъясняет несознательному товарищу Надежда – Потому что, мы находимся в России!

– А чуваши и удмурты где по Вашему находятся? – невольно вырывается у меня. – А буряты, якуты, калмыки…

Про Татарстан, Башкортостан и Кавказ я сознательно не упоминаю, заранее предвидя, во что может перерасти наш спор.

И вообще, с недавних пор, я заметил за собой одну удивительную странность: то есть, поймал себя на мысли, что всячески стараюсь избегать так называемых щепетильных тем, после которых на душе остаётся привкус какой-то горечи от осознания того, что сколько ты тут не хрипи… сколько ни доказывай, тебя всё равно добьют самым главным аргументом, вот этой самой «кувалдой» – «А потому!»

А посему, предвидя возможные трения, я мгновенно пытаюсь перевести русло разговора в сторону юмора. Ну, люблю я когда люди смеются и улыбаются друг другу!

Прошёл год. Надежда уже свыклась с присутствием иностранной речи в исконно русской столовой, давно махнув рукой на безуспешные попытки перевоспитания. Правда, пару раз, всё-же было… видимо, когда мы чересчур (по её мнению) начинали забываться:

– Вы опять говорите не по-русски?! – приняв патриотическую позу, гневно осведомлялась она.

После чего, уровень громкости и накал восточных эмоций заметно снижался. Минуты на две – три…

Со временем, наши роли с Надеждой кардинально поменяются, и вот, уже я начинаю подначивать над своей коллегой.

– Подай, пожалуйста, нож! – обращается ко мне Надя.

На что я, округлив глаза и в ужасе обхватив руками голову, обращаюсь к Мунире:

– Нет, ты слышала?! Она всё ещё говорит по-русски!!

Постепенно, раздражение сменилось на… любопытство и некую заинтересованность.

Каждое утро, прежде чем отдать на раздачу то или иное блюдо, мы с Мунирой проводим тщательную инвентаризацию продуктов, проверяя последние на свежесть. Мунира – это моя помощница, работающая на «мойке».

Диалог, как правило, немногословный.

– Ин чи? («Это что?» /тадж./) – вопрошает она меня, доставая остатки вчерашних котлет, которые скукожились и высохли до неузнаваемости.

– Партет! («Выбрасывайте!») – коротко роняю я.

– Ина чи? («А это?») – доставая пластиковый контейнер с салатом.

– Ин хам, партет! («Это тоже, выбрасывайте!») – принюхиваясь, выношу безжалостный вердикт. – Ин кўйна…

– Ой, а что ты только что произнёс? – оживляется вдруг Надя, внимательно следившая за нашим диалогом.

– Я сказал, чтобы она выбросила салат… – с недоумением оборачиваюсь к коллеге.

– Нет-нет! Последнее слово повтори, пожалуйста!

– Кўйна… То есть, «старый»… «испорченный».

– А-а… ну, да конечно – загадочно улыбается Надюша, и с восхищением подтверждает. – Надо же, насколько, оказывается, родственны и близки по смыслу и произношению наши языки: и в самом деле – «#уйня»!

Живые несуны

Полагаю, что не сделаю великого открытия, если подтвержу верность распространённого мнения о том, что плох тот повар, который не может сэкономить и не принести хоть что-нибудь в дом. Во всяком случае, за свою тридцатилетнюю практику, мне ни разу так и не удалось опровергнуть данный тезис, столкнувшись хотя бы с одним «идеальным» поваром. Ну, бывает… не повезло, видимо…

Естественно, речь идёт не о мишленовских звёздах и асах мировой кулинарии (с их высокими гонорарами и прочее), а о простых смертных – рядовых работниках многочисленных ресторанов, кафе, бистро и столовых…

На худой конец, в конце рабочего дня всегда остаётся какая-то часть невостребованной клиентами продукции, внешний вид которых, назавтра уже будет, мягко говоря, не совсем товарный. Что-то, идёт в переработку, что-то, можно пустить на утро, а что-то – просто, списывается (остатки салатов, отварные сосиски, котлеты, которые весь день пролежали на мармите…). Словом, «несчастному бедному рыцарю» от кулинарии всегда найдётся – чем поживиться.

В этой связи, невольно вспомнилась одна история, когда ко мне в гости приехал старший брат.

Как всегда, придя с работы, я стал разбирать сумку с продуктами, приобретёнными в нашем небольшом гастрономе, по соседству с домом. А заодно, извлёк свёрточек из фольги, с тремя домашними котлетками и маленький пищевой контейнер, с тушёной капустой.

– Что это? – удивился брат.

– А-а… так… – замялся я слегка – Не обращай внимания. Это я с работы принёс. Кстати, сейчас перекусим, пока будет готовиться основное блюдо.

– Так ты, оказывается, «несун»! – затрясся от смеха брат, вспомнив наше советское прошлое.

– Несун… – вынужден был согласиться я. – ещё какой несун.

А вспомнил я эту историю потому, что на днях произошёл ещё один забавный диалог, между нашей мойщицей Мунирой и моим напарником по цеху Володей – грузным мужчиной из Тирасполя, которому уже под «полтинник».

Мунира – это настоящий робот, который, помимо своих основных обязанностей, безропотно и безотказно помогает всем сотрудникам, без исключения. Понятное дело, каждый как может, старается отблагодарить неутомимую и добросовестную гастарбайтершу.

– Чё бы, тебе дать такое… – вслух размышляет Володя, в конце рабочего дня.

– Я салат хочу дома сделать… – подсказывает ему Мунира и тут же, скромно опустив глаза, пытается пояснить на своём неважном русском – Дай мне два огурца: один солёный, другой – «живой»!

При этом, букву «ж» она произносит как-то по-особенному, на восточный манер (своеобразный симбиоз букв «ч» и «ж»).

Пока Володя, вытаращив на неё глаза, силится напрячь свои мозги, я, не удержавшись, громко роняю:

– Мунира, отстань от Володи: у него там уже, давно, не «живой», а мёртвый огурец…

В следующую секунду, взрыв хохота сотрясает театральную столовую. Причём, больше всех смеётся Мунира.

После чего, мы вновь готовы к нашим очередным нелёгким трудовым будням.

Когда бессильны мать и отче…

Меня уже давно не удивляет тот факт, что чуть ли не половина штата пищеблока укомплектовано гастарбайтерами – выходцами из среднеазиатских республик. С трудом изъясняясь по-русски, они – тем не менее – за гроши готовы безропотно выполнять любую работу, за которую, кстати, не возьмётся ни один нормальный россиянин. На что только не пойдёшь от безысходности… Однако пусть это останется на совести российского работодателя, алчного до денег.

На днях, в очередной раз, поменялось руководство столовой. Как и следовало ожидать, тендер выиграли жёсткие крутые пацаны, перехитрившие своих конкурентов в нелёгкой борьбе за тёплое место под солнцем. Естественно, нас – весь штат рядовых сотрудников – сдали с рук на руки, как обыкновенных рабов, под расписку. Про подробную процедуру, промолчу – стыдно…

Как известно, всё познаётся в сравнении. Так вот, с приходом новых директоров, кураторов, заведующих производством, шефов и их многочисленных заместителей, бывшее начальство, на которое мы в своё время вполне справедливо роптали, показалось нам ангельским сообществом херувимов. И если раньше, на каждого работающего повара приходилось по надсмотрщику, то со сменой власти количество дармоедов увеличилось вдвое. Но и это ещё – полбеды. Настоящая беда оказалась в несостоятельности и некомпетентности людей, назначенных на столь ответственные посты. Зато, амбиций – выше крыши.

Однако, ближе к делу…

Новая заведующая производством, напоминающая своими манерами известную Салтычиху, едва вступив в должность, легко расправилась со своими прежними коллегами по статусу, заставив последних уволиться чуть ли не на следующий день. Причём, все формальности, умудрились оформить за день. Повара в шоке. Несчастные гастарбайтеры, которых и так было не слышно, забились по своим углам, с удвоенной энергией отдавшись работе. Тем не менее, в один из дней, очередь доходит и до них.

Немолодая Диля, приехавшая на заработки из Таджикистана, работает в кондитерском цеху. По-русски, едва понимает, изъясняется же, и того хуже. Зато отменно печёт пирожки, ватрушки и прочую сдобу. Внезапно возникшая в проёме огромная фигура заведующей, застаёт Дилю врасплох, отчего та перестаёт вымешивать тесто, с испугом уставившись на начальство. Последняя, просканировав помещение на предмет нарушений и не найдя явного повода – к чему бы такому придраться – останавливает свой взор на руках женщины. И назидательно поучает:

– Для замеса теста, существуют перчатки: никогда не следует замешивать рукой! Это ты должна запомнить как «Отче наш»! Ясно?!

Несчастная землячка, поспешно кивает головой, выпучив от страха глаза и подставляя руки под кран.

Наконец, едва только заведующая переключается на очередную жертву, Диля подбегает ко мне и осторожно осведомляется:

– Очи кия, ин гуфт?! («Чью мать /она имела в виду/?!»)[1]

«Господи! – взвываю я к Всевышнему, закатывая глаза к потолку – Дай мне терпения и силы, вынести то, с чем поневоле приходится сталкиваться в наше удивительное время!»

День милиции

Умед работал на вещевом рынке: таскал огромные тюки и баулы с нехитрым товаром.

Сегодня повезло: в восемь вечера он уже был свободен. Хозяин-азербайджанец отслюнявил ежедневную таксу – три сотенные бумажки, которые счастливый мальчишка, аккуратно сложив пополам, засунул себе в носки, под пятку.

Проходя мимо гастронома, Умед с трудом удержал себя от покупки аппетитной жирной баранины, разложенной дразнящим веером за стеклянной витриной.

«Ничего, ничего… – успокаивал он сам себя, с трудом отводя взгляд от манящего прилавка, – плов пока может и подождать. Вот, поднакоплю ещё немного и к концу недели можно будет устроить небольшой праздник живота.»

– Эй, куда спешим?! – прервал гастрономические размышления окрик сзади.

Парень мгновенно притормозил и резко повернулся: в трёх-четырёх метрах от него стоял милиционер. Тяжело вздохнув, несчастная жертва обречённо уставилась на своего извечного преследователя. Но, уже в следующую секунду, Умед заставил себя внутренне собраться.

– Что такое? – состроил он недоумённое выражение. – У меня все документы в порядке, товарищ сержант.

И, поспешно сунув руку во внутренний карман куртки, гость извлёк целлофановый свёрток с многочисленными бумажками, среди которых особо выделялся зелёный паспорт гражданина Узбекистана.

– А мне твои документы ни к чему! – грубо оборвал его мент, тем не менее (на всякий случай), быстро пробежавшись профессиональным взглядом по бумажкам. Убедившись, что придраться и в самом деле не к чему, страж порядка безо всяких предварительных намёков, откровенно и нагло потребовал развязным тоном:

– Деньги давай!

– У меня нет денег… – начал было оправдываться парень, но сержант его нетерпеливо перебил:

– Слушай сюда, ты! – и, резко наклонившись к самому лицу, выдохнул: – А ну, быстро: какое сегодня число?!

– Десятое ноября… – пролепетал бедный мальчишка. Только сейчас он заметил, что мент был изрядно навеселе.

– Правильно… – расплылся в широкой улыбке сотрудник внутренних органов и внушительно пояснил: – День Милиции! Ясно?!

Парень обречённо кивнув, грустно уставился себе под ноги. Еле держась на ногах, гарант порядка с упрёком посмотрел на несознательную жертву, а затем продолжил своё нравоучение:

– И ты меня… в такой день… хочешь расстроить?! – он укоризненно покачал своей фуражкой, едва удерживая равновесие. – Не стыдно?

– Но у меня действительно нет денег – вновь попытался соврать Умед.

– Э-эх! – махнул с досады рукой правоблюститель и, повернувшись в сторону отделения милиции, расстроено произнёс: – Пошли! Не понимаешь по-хорошему… как знаешь…

От былого приподнятого настроения не осталось и следа. Умед покорно поплёлся за своим палачом на плаху, лихорадочно прикидывая – как он себя должен будет вести, что следует говорить и чего – категорически нельзя. По пути, он предусмотрительно отключил свой мобильник.

В отделении милиции, в «обезьяннике», скопилось уже внушительное количество таких же «правонарушителей». Парень коротко кивнул головой несчастным соплеменникам и стал покорно ждать своей участи.

В кабинете, куда его вызвали через пару часов, кроме знакомого ему сержанта, находился ещё один грузный лейтенант внушительной комплекции. Умед, по привычке, слегка потёр себе бока. Однако, на сей раз, обошлось без рукоприкладства. То ли «народу» было слишком много, то ли – и в самом деле – сказывался праздничный день…

Его тщательно обыскали, заставив раздеться. Сначала детально была изучена куртка: проверили все карманы, ощупали рукава и прокладку. Затем, тщательно обыскали и брюки, не забыв хорошенько обследовав ремень: обычно туда безмозглые гастарбайтеры пытаются спрятать свои деньги.

Наконец, парень остался перед пьяными сотрудниками милиции в одних трусах, носках и ботинках.

– Снимай! – устало бросил лейтенант, поглядывая на часы. Время шло к полуночи.

– Что – трусы? – не понял Умед.

– Трусы тебя заставят снять в другом месте! – не выдержав, расхохоталась туша. – Обувь снимай!

– Если б, ты только мог себе представить – как я обос#ался в тот момент – признался мне на следующий день Умед, рассказывая свои злоключения. – «Ну, всё! – подумал я, снимая ботинки, – если они сейчас заставят меня снять и носки, то… это будет конец!»

– Что было дальше? – еле выдавил я, представив себе жуткую картину сегодняшней реальности.

– А ничего – весело рассмеялся мой знакомый. – Вернули всю одежду, а затем этот толстый лейтенант потребовал, чтобы я позвонил кому-либо из знакомых и попросил, чтобы меня выкупили. Это обычный у них приём. Естественно, я ответил, что у меня здесь никого нет.

– Тогда звони на работу! – вмешался знакомый сержант.

– Я ещё не успел устроиться…

Наконец, в бессилии хлопнув кулаком по столу, толстый прослезился:

– Ну, неужели в наш праздник, ты не проставишься хотя бы бутылкой вшивого коньяка?! Хоть капля совести в тебе осталась?

Умед разжал свой кулак и показал блюстителям закона три смятых червонца.

– Это всё, что у меня есть, чтобы добраться до дому – жалостливо произнёс он, пытаясь сыграть на сочувствии к несчастному гастарбайтеру.

– Ну, что с тобой поделаешь? – процедил сквозь зубы мент, изымая несчастные «тридцать сребреников». – Ладно, повезло тебе, что у нас праздник… Пошёл вон! – Сержант грубо ткнул Умеда в спину. И, обратившись к напарнику, заключил:

– Хоть на пиво заработали…

– Следующий! – раздражённо рявкнул в сторону двери его коллега.

Грузин

Мой первый день работы в ресторане Мариинки, ознаменовался конфузом, о котором не очень-то приятно вспоминать.

– Вот, тут мы работаем… – широким жестом, пригласит меня на кухню шеф-повар. – Плита, конвектомат… словом, всё как обычно…

– Да-а… – собрав складки на переносице и попытавшись состроить умное лицо, протяну я, изучая новую для себя обстановку.

Уж, больно не хотелось, наткнувшись на какой-либо непонятный мне агрегат, ошарашивать своего молодого коллегу дурацким вопросом: «А это что такое?». Особенно, если учесть, что «этим», запросто могла оказаться, скажем, обычная вентиляционная труба или шахта лифта. Новое место работы меня устраивало по всем параметрам, и самое главное – в пяти минутах ходьбы от дома. О таком можно было только мечтать! Однако, я понимал, что соглашаться сразу – несолидно… Как-никак, не пацан из подворотни: преподаватель кулинарной школы «Шеф-повар», автор двух кулинарных книг… А потому, я старался держаться с достоинством, изредка кивая головой. Между тем, Михаил добросовестно продолжал знакомить меня со всеми помещениями и кладовыми ресторана.

– Здесь у нас холодный цех… Тут – раздача. А здесь, расположены холодильники и морозильные камеры для заготовок.

– А это что такое? – Вырвалось таки, из меня, когда мы поравнялись со стендом, на котором висело несколько листов, испещрённых мелким шрифтом.

– Ах, это… – Миша засиял своей очаровательной улыбкой и не без гордости разъяснил – Это театральная афиша на текущий месяц. Слева перечень предстоящих балетных и оперных постановок. Видите, вот здесь указано начало представления, а в этой колонке – окончание? Далее – время антракта между действиями, ну и снизу – соответственно – кто дирижирует…

– О-о! Сам Гергиев! – не удержавшись, восхитился я, словно маэстро, по меньшей мере, приходился мне, если не родственником, то – очень близким другом.

– Да – подтвердил Михаил. – Валерий Абисалович является достаточно частым гостем нашего заведения.

– Да ну?! Вот это да! – вырвалось у меня. И в ту же секунду, вспомнив про предыдущее место работы, я восторженно поделился своими планами вслух. – Надо будет, как-нибудь, непременно угостить его осетинскими пирогами! Он, ведь, осетин!

– Осетин, осетин… – согласился Миша, вновь обдав меня обаятельной улыбкой.

Я окончательно воспрял духом, бегло скользя по программке и демонстрируя обескураженному шефу свою эрудицию. Как ни странно, но этой самой эрудиции, в области оперы и балета, у меня хватило ровно на две минуты. После чего я позорно умолк. Однако, пауза затянулась неприлично долго, что заставило меня судорожно искать выход.

– О! А это что за «грузин»? – изумлённо уставился я на афишу, ткнув указательным пальцем в очередную строчку. «Гергиев» – понятно, «осетин» – ясное дело… Но, как мог сюда затесаться «грузин»?!

От неожиданности, мой коллега на целых десять секунд лишился дара речи. После чего, с трудом сдерживая смех, тактично пояснил:

– Вообще-то, это – Борис ГрУзин. – И, выдержав артистическую паузу, окончательно добил: – Между прочим, достаточно известный дирижёр!

Голубая луна

Тема так называемой «гомосятины» давно не давала мне покоя. По всей вероятности, только затем, чтобы выплеснув накопившееся и накипевшее, благополучно её забыть. Во-первых, сразу же обозначу свою позицию: в отличие от многочисленных соотечественников, готовых «расстрелять этих п#дарасов без суда и следствия», я весьма сдержанно отношусь как к самому факту их существования, так и относительно общей оценки, даваемой обществом применительно к данному феномену. Можно даже сказать, вполне философски, поскольку, явление это известно ещё с до сократовских времён.

Как вы уже вероятно догадались, мне также не удалось избежать общения с отдельными представителями этой специфической прослойки населения. Несколько перефразировав стихи Маяковского («Ведь, если звезды зажигают -значит – это кому-нибудь нужно?»), я бы, поставил вопрос так: «Ведь, если подобный феномен существует с незапамятных времён, то – следовательно – ЭТО для чего-то дано нам?!» Не знаю и не хочу копаться – почему и зачем: возможно, как некий урок, может быть, в назидание… Да, мало ли?! Какая разница?! Есть факт! И он – налицо. И мне остаётся лишь, принять его как данность, как явление, возникшее помимо моей воли. Тем не менее, подавляющее большинство, с негодованием поспешит отделить себя, от этой «аномалии», поскольку, оно чтит какие-то моральные и этические нормы, выработанные и выстраданные человечеством на протяжении нравственной эволюции. Но, что такое «мораль», «нравственность», «этика» и прочее.? Для кого-то, это – пустой звук, кому-то это кажется фикцией, заблуждением и т. д. Словом, тут – сколько людей, столько и мнений. Лично я, зафиксировал для себя три основных этапа, характеризующих эмоциональное отношение российского общества к данной проблеме: от сдержанного любопытства, восхищения, а затем – до неприятия, вплоть до жгучей ненависти. А посему, воздерживаясь от каких-бы то ни было однозначных оценок, всего лишь, постараюсь поделиться исключительно личными впечатлениями от тех встреч, что «подарила» мне Судьба. Таких историй было три.

Володя

«Пушистый светловолосый нежный ангел, по ошибке попавший в компанию чертей и дьяволят!» Вероятно, именно так можно обрисовать моего героя, работавшего в конце 70-х годов прошлого века в ресторане гостиницы «Бухоро», и его коллег-садистов, которые, плотоядно и завистливо щерясь на манящую аппетитную попку, вслух же, выражали полное презрение и откровенную неприязнь. Это уже потом, много лет спустя, вспоминая те далёкие советские времена, близкий приятель поведает мне жуткую историю: о том, как халдеи, «накачав» Володю изрядным количеством горячительного, всей командой, по очереди, «пропустят» его сквозь строй. А под конец, попытаются засунуть в задний проход несчастного бутылку из под минеральной воды. «Да, ну?!» – воскликну я, на что товарищ, в свою очередь, искренне изумится моей дырявой памяти, поскольку, об этой истории знала «последняя собака» в городе. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, поскольку, мне и в самом деле, обо всём доводится узнавать последним. И я стал припоминать, как и при каких обстоятельствах произошло наше первое знакомство с этим парн… э-э, пардон: скажем так – с этой личностью.

В те счастливые молодые годы, мне довелось стоять за барной стойкой Малого зала и обслуживать иностранных туристов. По негласной установившейся традиции, в сложной иерархической структуре «Интуриста», бармены занимали одно из самых высших и почётных ниш, а потому, официанты, которые самым тесным образом были связаны с ними, безмерно уважали «старших братьев», всячески пытаясь угодить нам. По утрам меня всегда ждал аппетитный завтрак, заботливо приготовленный одним из них. По своей рассеяности, я не сразу обращу внимание на тот факт, что меня – практически всегда – обслуживал один и тот же официант. Конечно – это был Володя. Милый, приветливый, обходительный – он постоянно излучал из себя какое-то доброе приветливое (я бы даже сказал – женственное) обаяние и готовность услужить. Причём, всё это выглядело совершенно искренне и от души. Поначалу, такое обхождение было приятным и даже радовало, однако, со временем, я стал замечать странные вещи.

Во-первых, ухаживания Володи стали приобретать всё более откровенные и мало понятные для меня формы: к примеру, подавая яичницу, он уже не просто, желал мне «приятного аппетита», но при этом, обязательно норовил погладить «своего кумира» по головке, либо нежно пройтись своей пухлой ладошкой по моей щеке; или же, поставив передо мной чашечку с чаем, с любовью и преданностью заглядывая прямо в глаза, милый дружок томным голосом недвусмысленно подчёркивал: «Это я заварил особым способом… специально для тебя», отчего, мне становилось немного не по себе, но врождённая вежливость и боязнь – причинить другому невольную обиду, заставляла меня всякий раз выражать ему свою признательность и благодарность.

Во-вторых, я стал замечать откровенные усмешки своих коллег по барной стойке и чувствовать за своей спиной неприятные шушуканья официантов. Наконец, я не выдержал и поделился накопившемся со своим напарником:

– Слушай, Саша, что всё это значит и чего он от меня хочет?!

– Отсосать у тебя он хочет: неужели, ты ещё не понял? – ошарашил меня своей «правдой-маткой» товарищ, поразившись, в свою очередь, столь редкой тупости и наивности.

«Оба-на!» – дойдёт, наконец, до меня. Подобный сценарий развития событий, естественно, в мои планы не входил, вдохновляя меня менее всего. А потому, с определённого момента, завтракать я предпочту дома.

А вскоре, меня переведут в филиал, расположенный в одном из старинных памятников архитектуры ХVI века – медресе Абдулазиз-хана, где, под расписными сводами сталактитов бывшего лекционного зала, разместится уютный бар. Однако, дневную выручку приходилось сдавать в кассу, расположенную в главном корпусе «Интуриста». Так, в один из дней, совершенно случайно, мне доведётся столкнуться в коридорах ресторана со старым знакомым. Перебросившись наскоро дежурными приветствиями, я позволю себе необдуманно ляпнуть на прощание: «Заходи в гости…» О чём тут же, пожалею. Поскольку, уже в следующую секунду, цепко схватив меня за рукав, Володя притянет к себе и страстно выдохнет: «Я обязательно приду!».

Пройдёт ещё два-три дня, когда порог «моего» бара перешагнёт нога Володи. Распаренный, лоснящийся, розовощёкий, с авоськой в руке, он плавно проплывёт на фоне полумрака, прямо к стойке. Усевшись по удобнее на барный табурет, прижмёт к себе авоську и обдаст меня своей очаровательной улыбкой:

– Ну, здравствуй, плут! Как видишь, я умею сдерживать свои слова!

Мне не оставалось ничего другого, как – улыбнуться и предложить ему чашечку кофе с коньячком.

– С превеликим удовольствием! – отзовётся гость и кокетливо отметит. – Какая у тебя тут интимная атмосфера!

От моего внимания не ускользнёт – как необычно он выглядел в тот вечер: ярко рыжие волосы были обильно набриолинены и старательно уложены на бок изящными «волнами», лицо, с редкими выступающими угрями, пылало огнём (особенно, щёки), а вместо рубашки, на нём сидела какая-то странная шёлковая косоворотка, кричащая своим затейливым орнаментом и ослепительно контрастными красками. «О! Первый парень на деревне, вся рубаха в петухах!» – невольно пронесётся у меня в голове. Словом, по всему было видно, что он тщательно подготовился к этому визиту. Немного смущала непонятная сетка…

– А что это у тебя за свёрток? – не выдержал я, кивнув на авоську.

Володенька весь поплыл пунцовыми пятнами, скромно опустил свои глазки, и игриво пропел:

– Я из ба-а-ни…

В то же мгновение, из подсобного помещения раздался взрыв хохота, напрочь заглушив лирическую музыку бара. Я ринулся за занавеску, застав кульминацию картины вовремя: по стенке, схватившись за животы, беззвучно сползали на пол мои помощники по работе. Наконец, придя в себя, один из них с трудом выдавил:

– Видишь: он уже и жопу подмыл…

– Значит так, – прервал я их идиотский смех. – Всё, что ни попросит Володя, нальёте и обслужите по полной, за мой счёт, ясно?!

– А ты куда?

– А меня «срочно вызывает директор», понятно?!

И, в следующую минуту, извинившись перед своим гостем, я пулей выскочил из бара.

Петенька и Аркаша

В середине 80-х годов прошлого века, окончательно переехав в (тогда ещё) Ленинград, я понял, что попал не столько в «колыбель Революции», сколько в «детские ясли для голубых», ибо, некоторое время спустя, подвергнув анализу отдельные исторические факты, события и документы, я вынужден буду констатировать – тут, без сомнения, была унавожена благодатная почва для процветания столь «модного» течения, охватившего в скором времени всё постсоветское пространство. Со свержением большевистского режима, наряду с закономерным возвратом к переосмыслению духовных ценностей, кардинальным образом было пересмотрено и отношение к секс-меньшинствам. И – как следствие – появление на торжественном рауте, без сопровождения «милого друга», уже вполне резонно могло быть расценено, по меньшей мере, как отсталость, а уж, на светских тусовках новоявленного бомонда, и вовсе – как бестактность.

Именно на эту пору придётся расцвет таких «знаменитостей», как Сергей Пенкин, Борис Моисеев и пр.

Как уж, тут не вспомнить про трогательный древнегреческий миф об аире и карпе (Нонн. Деяния Диониса XI 387)?

Каламос, сын речного бога Меандра, был безумно влюблён в Карпоса – сына Зевса (другой вариант – Зефира) и богини цветов Хлориды. Во время состязаний в реке, Карпос, заплывший далеко, внезапно тонет. Безутешный Каламос же, не выдержав такого горя, также умирает (другие версии: тонет, лишает себя жизни…). Сжалившись, Боги превращают возлюбленного Каламоса в карпа, а его самого в тростник (камыш).

Таким образом, известную песню «Шумел камыш, деревья гнулись…» можно интерпретировать ещё и иначе: как плач по безвозвратно ушедшей любви. Или – как более определённо выразился один из отечественных блогеров – «Всюду эти п#дарасы!… даже в шелесте тростника…»

Однако, оставляя без комментарий последнее замечание,. всё-же, вынужден признать, что «их» и в самом деле, становится все больше и больше, и вот уже повсеместно проводятся гей-парады, а в гражданском законодательстве ряда стран, принимаются поправки, где в графе о родителях слова «отец» и «мать» будут заменены на «родитель1» и «родитель 2».

И в этой связи, вспоминается очередная «сладкая парочка», с которой мне довелось поработать на исходе второго тысячелетия, в кооперативе «Анна», что был расположен на улице Хлопина, рядом со станцией метро «Площадь Мужества».

Семейные сцены ревности, устраиваемые между мужем и женой, не идут ни в какое сравнение с тем, с чем мне довелось столкнуться, наблюдая за совместной жизнью Петеньки и Аркаши, которых невозможно было представить по отдельности, ибо, они настолько были привязаны друг к другу, что даже в туалет ходили вместе, взявшись за ручку. В один из дней, их выяснения отношений переросли в такую ссору, что, практически весь коллектив, побросав свои рабочие места, занял скрытую диспозицию с тем, чтобы не пропустить такое зрелище. Тут было всё: и крики, переходящие в женскую истерику, и упрёки в неверности, сменяющиеся на угрозы суицида, и стоны, и непередаваемое заламывание рук…

Одним словом, актёрам МХАТа не помешало бы понаблюдать за подобной сценой. Но, более всего, восхитил финал этой драмы, когда обманутый и оскорблённый в своих лучших чувствах Петенька, бросит своему возлюбленному в порыве праведного гнева: «Знай, Аркашенька, с этого момента не видать тебе моей жопы, как своих ушей!».

Похоже, это было очень жестоко, поскольку, бедный Аркаша после этих слов чуть не лишится чувств. Во всяком случае, глаза его закатились, а ножки и в самом деле подкосились. Впрочем, той же ночью, собираясь домой, я буду вынужден пройти мимо каптёрки, служившей им спальней и услышу привычное воркование двух голубков, готовящихся отойти ко сну. И, усмехнувшись про себя, вдруг вспомню известную поговорку: «Муж и жена – одна сатана!».

Руслан и Людмила

В начале 2008 года, мне доведётся работать в кафе «Объект», что было расположено на углу набережной Мойки и Фонарного переулка. То есть, как раз, между Исаакиевским собором и моим домом. Собственно, я всегда сознательно старался выбирать себе работу исходя не из зарплаты (она примерно везде, одинаково нищенская), а с тем, чтобы это было рядом с домом.

В первый же день работы, шеф, коротко представив меня небольшому коллективу поваров, предложит мне разобрать отваренных и остывших цыплят.

– А что делать с «жопками»: оставлять их или выкидывать? – невинно осведомлюсь я у шефа.

И в ту же секунду, услышу до боли знакомые нотки, которые невозможно спутать ни с чем:

– О! Жопки?! Ну что Вы: это же самое нежное и восхитительное, что существует на свете! – подскочит ко мне Руслан, опередив шеф-повара и заинтересованно уставившись на тушку.

– Так, а ну марш на своё место! – прикрикнет на него Юлиан и несколько виновато глянет на меня.

Чуть позже, подыскав удобный момент, когда Руслан отлучится на несколько минут из кухни, молодой шеф-повар вновь подойдёт ко мне:

– Я Вам должен кое-что прояснить. Видите-ли… – промямлит Юлиан, не зная, как подступить к столь деликатной и неудобной теме. – Знаете…

– Знаю! – прервав его, мгновенно отреагирую я, избавив коллегу от дальнейших объяснений. – Мне уже доводилось работать с подобным контингентом. Так что, всё нормально.

И я замечу, как глаза моего шефа увлажнятся благодарностью и признанием.

А ещё через несколько дней, я настолько сдружусь со своим новым коллегой, что тот легко и непринуждённо поведает мне историю своего растления. В 15-летнем возрасте, Руслану, жившему на тот момент в Ташкенте, кто-то из «добрых людей» посоветует поехать с ним в Объединённые Арабские Эмираты – «заработать кучу денег». Ну, а дальше, известная схема: изъятие паспорта и перепродажа в третьи руки, с последующим статусом раба и невольника в различных гаремах. Затем – бегство, поимка, избиения, тюрьма и – наконец – депортация.

Переезд в Россию не намного улучшил его положение: тут он тоже попадает в различные передряги, одна живописнее другой. Если послушать эти истории, то у нормального человека волосы встанут дыбом. Словом, довелось ему хлебнуть немало…

При этом, глядя на его интеллигентскую внешность, на жизнерадостность и весёлый нрав, трудно поверить, что всё это произошло именно с этим обаятельным и, в общем-то, довольно милым парнем, которому нет ещё и тридцати. И вообще, я обратил внимание на одну характерную деталь: почти все встречаемые на моём пути гомосексуалы, отличаются от прочих, начитанностью, повышенной эрудицией, обладают утончёнными манерами и достаточно высоким интеллектуальным багажом. Почему-то, я верю Руслану, поскольку, с развалом Советского Союза, мне такого довелось наслышаться и насмотреться за эти годы, что уже вряд-ли что-либо способно меня удивить.

Его закадычной подругой на работе, являлась бойкая и шустрая официантка Людмила, которая, подначивая и посмеиваясь над ориентацией друга, тем не менее, по-своему любила и оберегала его, ссужая иногда деньгами и живо интересуясь его жизнью вне работы. Какая-то материнская забота проглядывалась во всём этом, а потому, я сохраню трогательное и уважительное отношение к этой парочке.

– Руслан! Мне не нравится, как ты сегодня выглядишь. – озабоченно разглядывает своего дружка Людмила. – Что с тобой?

– Ай! – машет тот в ответ. – Не обращай внимания. Что-то, с головой… давление, наверное.

– Погоди! – мгновенно реагирует подруга. – Я тебе сейчас таблетки от головы принесу!

– Ага! – соглашается Руслан. – Е-Бе-Це, называются…

– Пошляк! – обиженно надувает губки Людмила и в следующую секунду, не выдержав, заливается смехом.

Забавно наблюдать за ними в процессе работы.

– Ну – как: готов мой заказ?! – подбегает к раздаточному окну Людмила. – Руслан! Я пятнадцать минут назад пробила тебе салат…

– Успокойся, уже отдаю: вот твой «Цезарь».

– Что это?! – возмущается официантка. – Это – «Цезарь»?! Что это за листья, и почему они так скрутились?!

На что, Руслан плавно разводит руки в стороны, вбирает шею в плечи и, жеманно изгибаясь всем телом, невозмутимо изрекает, с неподражаемой интонацией:

– Ну, что поделаешь, дорогая, если вся наша жизнь такая скрюченная?

В перерывах между заказами, мы иногда затрагиваем вопросы интимного характера. Несколько волнуясь, я осторожно интересуюсь:

– Скажи, а это правда, что у геев всегда один исполняет активную роль, а другой – пассивную?

– Кто тебе сказал такую ерунду?

– Ну, это я так… – тушуюсь я. – Вот, скажем, ты кто?

– Я – универсал! – не без гордости заявляет Руслан. – Могу, как с бабами, так и с мужиками…

– А с козлами не пробовал? – встревает в разговор Юлиан.

– Заманчивая идея! – оживляется Руслан. – надо будет непременно поэкспериментировать…

Пройдёт месяца три и наш товарищ внезапно исчезнет. Безвозвратно. Все мои попытки, выяснить, что же произошло, не увенчаются успехом. И только Людмила, избегая подробностей, как-то неопределённо бросит:

– Опять попал в какую-то странную и непонятную передрягу…

«Нормально, Григорий? Отлично, Константин!»

Мне казалось, что я уже больше никогда не вернусь к данной теме, однако – похоже – судьба решила посмеяться надо мной, подарив (надеюсь, в последний раз) ещё парочку дивных историй.

Здравствуй жопа – Новый Год!

Новый Год преподнёс мне очередной сюрприз: наш ресторан «За сценой» прикрылся и вскоре мне предложили поработать в столовой, которая расположена непосредственно в здании Мариинского театра.

Мне и ранее доводилось отмечать, что среди так называемой богемы, довольно частенько попадаются неординарные личности, пол которых, скажем так, довольно сложно установить. По всей вероятности, настоящее искусство и в самом деле, требует жертв. Но, чтобы это касалось сотрудников столовой? Впрочем, определённая закономерность во всём этом, конечно-же, просматривается. Однако, как говорится, «ближе к телу»…

Григорий и Константин – родные братья, с разницей в несколько минут. Поначалу, я их путал, но вскоре, поработав примерно с месяц, поражался самому себе: как можно отождествлять таких совершенно разных людей. Правда, справедливости ради, следует отметить, что объединяет их (помимо внешнего сходства и кровного родства) одно – ориентация. В контексте озаглавленной темы, полагаю, уточнения тут излишни.

Оба брата-акробата подрядились работать в центральной столовой в качестве разносчиков готовой продукции, сменяя друг друга по графику. Ежедневно, им приходится обслуживать «верхний» и «нижний» буфеты, что расположены соответственно на первом и третьем этажах Мариинки. Которые – в свою очередь – собственно, и предназначены для обслуживания артистов и оркестрантов многочисленной труппы знаменитого на весь мир театра.

– Мы же, как-никак, работаем в рассаднике культу-у-ры! – с нарочитой гордостью и невероятным артистизмом, любит многозначительно произносить Костя, равнодушно и с нескрываемым презрением относясь к своим обязанностям.

В отличие от своего старшего брата, он более флегматичен и пессимистически смотрит на окружающий его мир, в котором больше коварного, злого и несправедливого, нежели, доброго, красивого и возвышенного. Кроме того, он откровенно прямолинеен и груб в общении, не соблюдая никаких различий: будь перед ним мужчина или женщина. С какой-то непонятной, скрытой агрессией, затаившейся злобой и подозрительностью ко всему внешнему.

Гриша же – наоборот – приветлив, весел и общителен. Особенно, с женщинами. Забавно видеть, как он оживлённо и заинтересованно о чем-то кокетничает с худенькой, но шустрой Зинаидой Сергеевной, которая хозяйничает на «мойке». Либо – «точит лясы» с Валентиной из «холодного цеха», где готовят салаты.

Причём, все эти жесты, восклицания и вскидывания рук, которые сопровождают диалог, настолько неподражаемы и органичны, настолько дополняют общую лирическую картину, что у стороннего наблюдателя вполне определённо складывается впечатление, будто встретились две подружки-болтушки, которым необходимо выговориться и выплеснуть давно наболевшее внутри. Хотя, при всём внешнем миролюбии, свои «тараканы» в голове, без сомнения, имеются и у него. А потому, мне до сих пор непонятно, кому из двух братьев можно было бы отдать предпочтение в плане чисто внутренних душевных качеств.

Поразительно, но это тот редкий случай, когда я сталкиваюсь с отсутствием хотя бы какого-либо интеллектуального багажа, который, в основном, так присущ представителям этой прослойки общества. Особенно, это ярко выражено на примере младшего брата. Словарный запас известной Эллочки-людоедки несравненно разностороннее и богаче лексикона Костика, который укладывается в пол странички.

– Доброе утро! – приветствуют друг друга сотрудники столовой, едва перешагнув порог родного заведения.

– Добрый вечер! – ответствует Костик, вероятно полагая, что очень удачно сострил. И в самом деле: если учесть, что почти половина штата состоит из моих соотечественников-гастарбайтеров, работающих – как правило – за гроши, и с очень поверхностными знаниями русского языка, то «свою аудиторию» наш герой приобрел давно и прочно.

Все женщины для него «дочи», независимо от возраста и социального положения.

– Здравствуй, доча! – легко и непринуждённо может поприветствовать он главного бухгалтера или директора – солидных представительных дам, которым уже давно перевалило за «полтинник». И как ни странно, все к этому привыкли и не обижаются («Ну, что возьмёшь с юродивого?»)

Рабочее утро неизменно начинается с «пробы блюд». Всё: с этого момента, Костины челюсти ни на секунду не прекращают своего движения, перемалывая и проглатывая всё, на что только ни упадёт разборчивый взгляд их хозяина.

– Жрать, жрать, жрать!! – это первое, что слышится, едва его нога переступает порог нашей кухни. – Я очень голоден и хочу жрать!!

– Ну-у, началось… – цедит сквозь зубы Володя, мой напарник по работе, родом из Тирасполя – рослый и могучий некогда богатырь, с доброй душой и проницательным чутьём на людей – Опять «мясорубка» заработала! Сколько же, можно кормить своего ненасытного селитёра?! У тебя, стопудово, глисты!

– Ты то-о-лько не волну-у-йся… – нараспев произносит Костик, нисколько не обращая внимания на Володю, продолжая добросовестно сканировать помещение огромной кухни и отправляя себе в рот самую различную продукцию, начиная от нежных румяных блинчиков со сметаной и заканчивая розовым стейком из лосося и жирной сайдой, запечённой под овощами с майонезом. Главное – процесс ни на секунду не должен останавливаться!

– Бл#ть, Костя! – начинает раздражаться мой коллега, пытаясь незаметно убрать с видного места всё самое вкусное и привлекательное. – Ты когда заберёшь свои грёбаные отбивные?!

– Ты куда-то торопишься? – состроив наивное выражение, жеманно протягивает Константин свою затёртую дежурную песню и заключает. – А я – нет.

Надо отдать должное: Гришуня тоже, в этом плане хорош, и старается не отставать от своего братца. А какие истерики он, порою, закатывает: не каждая стерва на такое способна.

Отдельно, хочется отметить редкие моменты, когда возникает производственная «запара»: то есть, когда работы невпроворот и работники едва справляются со своими обязанностями. В такие минуты, забавно наблюдать за Гришиной реакцией.

– Ой, Господи, мамочка: роди меня обратно! – в сердцах заламывая руки и уставившись в потолок, восклицает несчастный, окончательно сбившись с ног.

– Лучше б, она сделала аборт… – мрачно цедит сквозь зубы Володя, искоса бросая саркастический взгляд на Гришу, продолжая лепить картофельные зразы.

– Прости, что ты сказал? – извиняющим тоном переспрашивает его Гриша.

– Нет-нет, ничего… – бубнит Володя. – Это я так… про себя…

Однако, пожалуй, самая коронная фраза, произносится в конце рабочего дня, когда радостный Костик в предвкушении предстоящего свободного времени, недвусмысленно бросает, прощаясь с коллективом:

– Ну всё: пора мыть попу и – на х#й!

Авторитетная оценка

Худенькая, небольшого росточка Зинаида Сергеевна, работающая в моечном цеху, опоздала на работу. Зная её, как ответственного и пунктуального работника, меня это крайне удивило. И вот что удалось выведать.

Просыпается утром Зина и не может ничего понять: за окном светло, а на часах «половина третьего». Наконец, дошло, что села батарейка. Пришлось идти в ближайшую «Электронику». Подходит она, значит, к нужному отделу, а за прилавком, вместо обычного продавца, стоит… этот… в общем, один из «героев нашего времени». Причём, этакий самоуверенный, высокомерный, с презрительной усмешкой в глазах.

«Господи! – удивляется про себя немолодая женщина – Прости меня, грешную: сколько же их расплодилось! На работе – они, в магазине – они… Хорошо, что дома я живу одна.»

– Слушаю Вас! – любезно обращается к ней наш «соловей», жеманно разводя руками-крыльями, готовый вот-вот вспорхнуть на ветку и залиться божественной трелью.

– Мне бы батареечку… – еле слышно мямлит тщедушная Зинаида и, немного подумав, уточняет – помощнее бы!

«Мужчина» понимающе расплывается в дружеской улыбке, после чего, предоставляет на выбор обескураженной женщине несколько пальчиковых батареек, соперничающих друг с другом мировыми брендами и известными логотипами.

Наконец, в ходе долгого мучительного процесса, который трудно понять мужчинам, женщина делает свой выбор. Однако, получив чек и товар, она всё ещё никак не решается уйти, с сомнением вертя в руках металлический цилиндр.

– Скажите, а как долго она работает? – решается уточнить напоследок Зина.

В ответ, на секунду бросив намётанный взгляд и смерив с головы до ног маленькую женщину, «специалист», авторитетно заверяет:

– Не волнуйтесь, дамочка: Вам – хватит!

– Представляешь, какая зараза?! – обращается ко мне Зинаида, закончив своё повествование и, отметив на моём лице некоторое недоумение, откровенно и бесстыдно заходится в приступе дикого смеха.

«Мурку давай!»

Историки, гиды и знатоки города утверждают, что в различное время в этом доме жили: прославленная русская балерина Истомина А. И. (1799—1848), поэт и декабрист Глинка Ф. Н. (1786—1880), и даже сам знаменитый Шаляпин Ф. И. (1873—1938). Ну, подумаешь: богема…

В наши дни, тоже существует своя богема – так называемые «братки», которые изредка позволяют себе, оттянуться «по-человечески». Что им стоит снять целый ресторан? Они ведь, платят конкретные бабки! А потому, можно позволить себе, гульнуть на «широкую ногу». В конце-концов, живём-то ведь, в свободной России!

И вот, в самый разгар мероприятия, один из буйных дружков, едва держась на ногах, двинулся в сторону тапёра, бренчавшего на рояле что-то уж больно заумное и не совсем понятное. Классику, одним словом… Бросая своё грузное тело из стороны в сторону и с трудом передвигая ноги, он дошёл наконец до хлипкого очкастого музыканта и опустив ему на плечо свою увесистую «кувалду», вполне резонно осведомился:

– Слушай, что ты тут мне х#йню всякую несёшь? Сбацай что-нибудь настоящее!

Питерский интеллигент аккуратно поправил на переносице свои очёчки и вежливо осведомился:

– Например? Может, «Времена года» Чайковского? Или сюиту Прокофьева «Летняя ночь»? Или…

– Какие, на #уй, «Времена года», какая-такая «Летняя ночь»?! – чуть не протрезвел братан и, наклонившись совсем близко к пианисту, дохнул перегаром. – «Мурку» знаешь? «Мурку» давай!

«Как хорошо, с одной стороны, что Фёдора Ивановича уже нет в живых…» – подумалось мне, выслушав эту душещипательную историю.

И один в поле воин

– Сергей Николаевич, ну к чему нам такой большой штат? – не выдержав, встрял я в обсуждение вопроса, касающегося должностных функций предполагаемых сотрудников нового кафе. Шефу явно льстило, когда я обращался к нему по имени-отчеству в присутствии работников коллектива. Тем не менее, на сей раз, он был непреклонен:

– Ты решай свои вопросы кухни, а мы здесь, с Олей, сами управимся!

Оля – немолодая уже, но миловидная и стройная женщина – была любовницей Сергея, являясь по совместительству его заместителем.

– А может быть, он прав? – она жалобно взглянула на своего любимого. – Ты уверен, что мы потянем?

– Даже и слушать не желаю! – категорично отрезал шеф. – У нас всё должно быть по-человечески.

Вообще-то, мягкий по натуре, иногда он бывал невыносимо груб. Видимо, сказывалось военное прошлое.

По молодости, Серёжа несколько лет прослужил в советской армии, в чине прапорщика, а потому, чувствовалось, что командный стиль руководства наложил на его характер заметный отпечаток. Возражений он не терпел. Впрочем, это вовсе не мешало ему впоследствии несколько раз менять своё решение, что он и делал со свойственной ему прямотой.

Завязав окончательно с армией, на волне горбачёвской «гласности» и «перестройки», он решил удариться в систему общепита. Благо, соответствующие «корочки» у него имелись. И вот, проработав некоторое время в тресте столовых Василеостровского района, Сергей Николаевич решил открыть небольшое, но своё собственное дело, заделавшись частным предпринимателем.

Невзрачное кафе, расположенное в одном из глухих дворов, на проспекте Стачек, которое он недорого взял в аренду, сулило – как ему тогда казалось – неплохие дивиденды. А потому, не стоило начинать свою карьеру с выкраивания и урезания, с того, что так бесило его во многих начинающих советских бизнесменах. Хватить жить по «совку»! Уж, он то, наконец, покажет – как следует налаживать дело.

В ходе короткого обсуждения, было принято окончательное решение. Предполагалось, что поваров будет трое (во главе с шеф-поваром), мойщиц – две единицы, барменов и официанток, соответственно, также по трое, плюс одна уборщица. Помимо прочего, было принято решение, нанимать охранника по вечерам, на почасовую работу. Если в это число включить Олю (заместитель и бухгалтер по совместительству) и самого директора, взвалившего на свои плечи функции экспедитора и поставщика товаров, то в общей сложности выходило пятнадцать человек. Пятнадцать ртов, которых необходимо было не только накормить, но и – ежемесячно выплачивать зарплату.

Я на секунду представил, как в небольшом помещении, площадью в 30 квадратных метров и шестью столами, разбросанными по периметру зала, будет стоять нескончаемая очередь клиентов, желающих непременно отведать именно наше меню. Повара будут задыхаться от работы, не отходя от плиты ни на секунду, а официантки и бармены – еле успевать обслуживать посетителей. У мойщиц постоянно будет гора заваленной посуды, а про уборщицу – и вовсе говорить не хочется. По вечерам, охранник с трудом будет справляться со своими обязанностями и потому, необходимо будет подумывать о том, что не мешало бы нанять хотя бы ещё одного, на помощь…

Первые несколько дней, Сергей Николаевич ходил радостный и довольный: всё шло так, как он и задумал. Подъезжая на своей беленькой «Ауди-80» к самым дверям кафе, он открывал багажник, и начинал выгружать многочисленные коробки. Это были не только продукты питания и спиртное. Среди прочего, числились и импортные моющие средства, салфетки, ветоши, тряпки для мытья полов, всевозможные декоративные свечечки, ароматные палочки и индийские благовония, зубочистки и туалетная бумага. Словом, ни одна мелочь не оставалась не учтённой.

Интересно проследить за эволюцией прозрения, которое просто обязано было произойти согласно всем российским законам.

Первым признаком неблагополучия явилось исчезновение столь привычной для нас, широкой улыбки шефа. Она испарилась к концу первой недели. Переступая по утрам порог своего заведения, он не обнаруживал за столиками ни единого посетителя. Улыбку вначале сменило удивление, затем – недоумение, а потом, как и следовало ожидать, недовольство, очень скоро перешедшее в откровенную злобу. Хозяин стал раздражительным и с подозрением относиться ко всему, выискивая, к чему бы придраться.

Оленька, тонко подмечающая и улавливающая любые изменения в настроении своего возлюбленного, как могла, старалась смягчить удары, наносимые коварной судьбой. Вдобавок ко всему, она также внесла свои кровные сбережения, а потому являлась полноправным компаньоном, с мнением которого необходимо считаться. Однако, если раньше, любые её предложения по улучшению работы кафе, воспринимались как оригинальные, смелые и новаторские, то теперь она предпочитала десять раз обдумать, прежде чем открыть свой рот.

Меня Сергей предпочитал избегать, чтобы лишний раз не замечать в моих глазах укора. Коротко бросив взгляд на кухню, он весело здоровался со мною и, перекинувшись парой-тройкой дежурных фраз, убегал в свой небольшой кабинет, где они с Олей долго о чем-то шушукались, изредка выползая из своего логова на обед или на чашечку эспрессо.

За первые две недели через барную стойку прошло не более сотни посетителей. В среднем, выходило порядка семи клиентов в сутки. Причём, в основном, это были «дневные» покупатели. Охранник же, исправно каждый вечер, в 19—00 заступал на смену. Добросовестно отсидев пять часов и получив свои заработанные деньги, он довольный уходя восвояси.

Поэтому, никого особо не удивило, когда к концу второй недели от его услуг вежливо отказались.

Следующей жертвой пали повара.

– Чего это вы, тут, толпитесь на проходе – даже протиснуться невозможно?! – раздражённо бросил Сергей Николаевич, войдя на кухню к концу третьей недели.

Наутро он зазвал меня в свой кабинет.

– Пожалуй, ты был прав: поваров, что-то, чересчур многовато… – и, перейдя на шёпот: – Слушай, может, поработаешь один, а? Временно, пока не раскрутимся. Я тебя не обижу, ты ведь, меня знаешь?

Ещё бы! Сережу я, конечно же, знал давно, а потому лишь неопределённо пожал плечами…

Аппетит, как известно, приходит во время еды.

Эти наглые и самодовольные официантки давно уже раздражали Олю. Они постоянно строили глазки её бой-френду и вызывающе виляли своими выпуклыми задницами, демонстрируя готовность к случке. Не было только подходящего момента для расправы. К концу месяца он наступил: одна из них попалась на обсчёте клиента.

– Ты хоть знаешь, сколько они зарабатывают? – намекнула Оля своему любовнику, заставив того призадуматься. – И вдобавок, мы ещё им платим!

Толстая шея хозяина начала багроветь, покрываясь пунцовыми пятнами. На лбу выступил пот.

– Между прочим, с их работой спокойно справились бы те же самые буфетчики. Непонятно, для чего это мы их содержим… – окончательно добила она своего горячего и вспыльчивого мачо.

Ещё через пару-тройку дней, разобрались и с мойщицами: как и следовало ожидать, одна из них ушла в запой. За нарушение трудовой производственной дисциплины она была уволена без выплаты заработанной платы. Её верная напарница, с трудом протянув ещё с неделю и не выдержав двойной нагрузки, запила от горя.

Функции мойщиц были «по-братски» поделены между оставшимися сотрудниками: каждый обязан был мыть посуду в свободное от работы время. Однажды за подобным занятием даже довелось застать самого директора: он тщательно мыл под краном свою личную кружку.

Зато, теперь можно было облегчённо вздохнуть: казалось, увольнять уже больше некого.

Однако, вскоре бдительная Оля вычислила ещё одну «праздно шатающуюся дармоедку». Ею оказалась… единственная уборщица.

– Чего это, она ходит из угла в угол? – справедливо возмутилась заместительница во время очередного совместного обеда, кивнув в сторону бедной женщины. – С чего ей платить, когда у нас и так всё чисто?

Замечание это было произнесено как раз, в тот самый момент, когда Сергей Николаевич усердно расправлялся с бараньей косточкой. Наконец, обглодав её полностью, он удовлетворительно откинулся на спинку стула, издав, при этом громкую благородную отрыжку: мясо оказалось на редкость мягким и вкусным…

К исходу третьего месяца в штате осталось всего пять человек: два бармена (меняющие друг дружку ежедневно), два руководителя и один повар. Тем не менее, дела нисколько не улучшались. Народ по-прежнему не баловал своим посещением, начисто игнорируя наше заведение. Доходы едва покрывали расходы и, к тому же, обнаружился новый враг в лице соседки, жившей этажом выше, прямо над нашим кафе. Она закидала жалобами всевозможные инстанции, грозясь прикрыть эту «лавочку», где по ночам гремит сумасшедшая музыка, которая не даёт покоя нормальным людям, нарушая общественный порядок.

Поначалу Сергей не придал особого значения её воплям, справедливо полагая, что с ментами всегда можно договориться. Однако, вскоре он понял, что ему противостоит достаточной серьёзный противник, который мог добавить немало хлопот, отняв у него кучу нервов и денег.

Очень скоро выяснится, что помимо стервозного характера, эта особа, оказывается, умудрилась в своё время получить два высших образования, а потому она в совершенстве владела всеми тонкостями крючкотворства, изрядно набив себе руку на этом деле.

– Я бы с радостью тебе помог, Николаич, – дружелюбно пояснил ситуацию местный участковый, опрокинув очередную стопку и хрустнув малосольным огурчиком, – но тут, извини, я бессилен. Ведь, эта гадина сжила со свету уже трёх твоих предшественников, а потому никакого сладу с ней просто нету. Да чего там говорить – она уже на нас стала жалобы писать. А нам, как ты понимаешь, следует реагировать. Иначе, места лишимся. Эта зараза ещё та… можешь не сомневаться.

Тогда Сергей решил самолично навестить неугомонную злыдню, надеясь обольстить её своим обаянием. Естественно, миссия эта с треском провалилась: баба оказалась довольно «крепким орешком» для его зубов.

– Вот, сучка! – негодующе воскликнул он, возвратившись от неё. – Она обставила нас такими условиями, что я просто разорюсь, если выполню хотя бы один из этих дурацких пунктов. Прикинь, Оля, эта стерва требует, чтобы мы провели звукоизоляцию! А ты хоть представляешь себе – каких это денег стоит?!

Подруга, естественно, никакого понятия о звукоизоляции не имела, а потому, застыв с широко раскрытыми глазами, восторженно любовалась своим разъярённым мавром, изредка моргая своими ресницами. «Вот бы, таким буйным застать его в постели» – мечтательно пронеслось у неё в голове.

Сергей Николаевич тяжело опустился на стул и вытер со лба выступивший пот. Только теперь до него дошло – почему ему так «дёшево» досталось это злосчастное кафе. Необходимо было что-то срочно предпринимать. Немного поразмышляв, он понял, что выход остаётся только один…

Апофеозом идиотизма российского бизнеса стал тот день, когда на работу не вышел бармен ввиду непредвиденной болезни. Это был «высший пилотаж»: с появлением каждого нового клиента, я носился как угорелый между барной стойкой, кухней и мойкой, сочетая в себе ипостаси бармена, повара, официанта и мойщицы посуды.

В таком состоянии меня и застал Серёжа, войдя в кафе. На несколько секунд он остолбенел от такой картины. Но уже буквально в следующую минуту глаза его радостно заблестели. Даже для законченного идиота не составляло особого труда догадаться – какая мысль осенила в тот момент босса.

– Ну, уж, дудки! – не выдержал я, давая понять, что рассчитывать на эту идеальную схему бесполезно…

В одно прекрасное солнечное утро к дверям кафе подкатила коричневая «Вольво», из которой вышел совсем молодой человек. Войдя вовнутрь, он окинул взором помещение, внимательно изучил потолок, украшенный лепниной, отметил про себя уютный интерьер зала и на некоторое время задержал свой взгляд на зелёных шторах. Наконец, заметив меня, робко поинтересовался:

– Скажите, а когда будет Сергей Николаевич?

Именно в этот самый момент до моего слуха донеслось характерное урчание знакомой «Ауди».

– А вот и он! – указал я на дверь.

– А-а, Сашенька, дорогой, здравствуй! – радостно бросился с порога навстречу к гостю шеф. – Извини, дорогой, в «пробке» пришлось проторчать.

– Ничего, ничего… – с пониманием отнёсся гость. – Я сам только что подъехал.

– Ну, как? – с плохо скрываемым волнением обратился Сергей Николаевич к Александру.

– Да вроде бы, ничего… нормальная кафешка. Вот только публика немного смущает. Вернее, её отсутствие. Это у вас всегда так?

– Нет, что ты! Просто, люди ещё не проснулись. – испугался Сергей Николаевич и в подтверждение своих слов, бросив на меня умоляющий взгляд, бодро произнёс: – Вот, спроси у нашего повара. Скажи ему, Галиб, сколько тут по вечерам бывает народу?

– Уу-у… – протянул я неопределённо, пытаясь оставаться честным и в то же время желая поддержать товарища. Мой ответ можно было интерпретировать по-разному, в зависимости от того, что подразумевается: ирония, сарказм или что-либо другое.

Хозяин провёл гостя вглубь, знакомя его с подсобными помещениями, кухней и особой гордостью – отдельным кабинетом. Последний, больше всего пришёлся по душе Саше. Там они и заперлись на пару часиков, детально обсуждая предстоящую сделку, после чего оба вышли довольные и вскоре распрощались до следующей встречи.

– Ты не переживай: я тебя потом к себе заберу. – заверил меня Сергей, когда мы остались одни. – Тебя он не уволит, это было одним из моих условий. Понимаешь, мне бы только сбагрить с рук это чёртово кафе! А я тебя не подведу. Ты ведь, меня знаешь?

Я согласно кивнул головой. Я знал…

Когда через несколько дней Александр и его тёща – заместитель и, по совместительству, главный бухгалтер – обсуждали кадровый вопрос, я уже не встревал, молча наблюдая за бурной дискуссией новоявленных бизнесменов из своего закутка на кухне.

– Саша! – донёсся до меня возмущённый голос новой главбухши, – ну, на хрена, нам целых тринадцать человек?! Давай, для начала ограничимся десятью сотрудниками?

– Мама, Вы неправы, – грамотно возразил зять и пояснил:

– Затевать серьёзное дело и экономить на таких мелочах – это недостойно настоящего бизнесмена. У нас всё должно быть по-человечески!

Когда приходит смерть

– Видишь, какое оно у нас маленькое? – кивнула Маргарита Павловна на меню, оказавшееся у меня в руках.

«Ни х#я себе – «маленькое»… – подумал я про себя. Вслух же, произнёс нечто вроде подтверждения, больше похожее на сомнение:

– Да-а…

Затем окинул взглядом небольшую кухню, одна из стен которой была сплошь оклеена многочисленными технологическими картами.

– Не пугайся: ничего нового для тебя нет – перехватив мой взгляд, мгновенно приободрила меня заведующая производством. – Всё простенько…

Скрепя сердце, я вынужден был согласиться, хотя в глубине души понимал, что это только начало. Деваться было некуда: в который раз я вновь остался без работы.

Марго я знал давно. Властная по натуре и довольно амбициозная женщина, она, как могла, пыталась устроиться в этом новом и жестоком мире. Благодаря своим организаторским способностям, строгой дисциплине и особой взыскательности к своим подчинённым, она сумела расположить к себе благосклонность хозяев. Последние же, как правило, совершенно не разбираясь в тонкостях производства, требовали только одного – прибыли. Охрана труда, здоровье людей, их права и прочее, всё это менее всего волновало новоявленных российских нуворишей: они вложили «конкретные бабки» и следовало любым способом их «отбить». И новому заведующему оставалось только всячески им угождать. Достаточно часто, ценою ущемления элементарных прав рядовых сотрудников.

Поначалу, всё шло гладко: количество посетителей с каждым днём неуклонно росло, повара выкладывались от души, заведение не только стало окупать себя, но и приносить вполне ощутимые дивиденды. Марго цвела и благоухала, одаривая нас своей обворожительной улыбкой. Повара постепенно освоились со своими обязанностями, разобрались со сменами и даже изредка находили время для общения и дежурных поварских шуток.

Одной из моих сменщиц являлась Ира – несколько полноватая добродушная женщина. Как и многие несчастные российские женщины, она работала на двух работах, взвалив на свои плечи нелёгкий груз семейной ответственности. Она одна растила двух взрослых сыновей. Прожив с мужем около двадцати лет, в один «прекрасный» вечер она рассталась с ним, застукав «благоверного» в объятиях своей лучшей подруги. И хоть, было ей далеко за сорок, выглядела она вполне привлекательно.

– Ах, ты моя «сорокопяточка»! – нежно подначивал я её порой, и она сразу же вся расцветала и расплывалась в своей обаятельной улыбке. Иногда, подобные реплики только раздражали её.

– Да ну, тебя, Галиб: только дразнишь…

Она была прирождённым поваром. Никаких техникумов или курсов не заканчивала. Это я сразу понял, глянув – как она готовит: не механически и небрежно, как чётко заведённый робот, а как-то «по-домашнему», добротно и с любовью. От неё всегда веяло каким-то теплом и уютом.

Особенно ей удавались первые блюда.

– Погоди, погоди, не выливай! – выхватывала она у меня из рук остатки вчерашнего борща. – Сейчас я его подшаманю…

И действительно: прошедший через её золотые ручки борщ оказывался ещё вкуснее, чем вчера!

Выматывая себя на двух работах, Ира временами открывала мне свою душу. Я же, как мог, старался её приободрить, делая ей комплименты и рассказывая всякие смешные истории. Она была настоящей женщиной, поскольку достаточно было произнести пару ласковых слов, и усталое выражение моментально сменялось озорными искорками в её глазах и кокетливым поведением.

Достаточно часто, предметом наших обсуждений становилась Марго. Вернее её неуёмная энергия и страстное желание угодить своим боссам.

– Бл#ть, она нас в гроб загонит! Точно, тебе, говорю… – жаловалась мне Ира. – Ты посмотри: уже на вторую стенку стала наклеивать свои грёбаные «обои»! Нет, я точно не выдержу на двух работах. Что мне выбрать, а?

– Оставайся в «Спутнике» и не дури! – строго посоветовал я ей. – А здесь, всем нам точно, скоро хана придёт…

Вскоре хозяева научились владеть своими эмоциями, и всё чаще стали вызывать «на ковёр» заместительницу.

– Плохо, Маргарита Павловна, плохо работаем. – принимались они давить на исполнительную руководящую. – Клиенты просят разнообразия, а вы… Неужели у Вас иссякла фантазия?! Надо чего-нибудь необычного, понимаете?

Марго понимала их с полуслова. И – старалась, как умела…

Спустя ещё пару дней, в меню, отдельной строкой будут значится «Блюда от шеф-повара», каждое из которых было наворочено по самое не хочу. Среди прочего, числились и фирменный хлебец, который предстояло выпекать нам – поварам, и различные усложнённые миксы, невероятное количество соусов и разнообразных горячих закусок, какое-то непонятное блюдо, состоящее из нескольких видов рыб ценнейших пород, украшенное всевозможными морепродуктами и перепелиными яйцами, фаршированными красной и чёрной икрой, и ещё куча всего такого, что могло только присниться нашей начальнице на ночь глядя.

Все холодильники были забиты многочисленными плошками и баночками с заправками, соусами и заготовками на все случаи, за которыми необходимо было следить. Все стены кухни были оклеены фотографиями и технологическими картами. Повара, уже окончательно потерялись в названиях блюд, постоянно припадая к стенкам кухни, в поисках того или иного рецепта.

«Стена плача» – горестно окрещу я её потом.

Самым забавным в этой ситуации было то, что повар в ночную смену полагался …один.

Являясь многостаночником, он совмещал в себе обязанности не только повара горячего цеха, не только «холодника», но и функции овощницы и мойщицы посуды одновременно. Сначала он бежал в холодный цех – делать салаты, затем в горячий – готовить основное блюдо, и в конце вновь возвращался в холодный, чтобы отдать десерт. Порою, заказов было столько, что я стоял, не зная, в какую сторону вначале мчаться. Было очевидно, что надолго меня не хватит…

– Маргарита Павловна! – не выдержал я однажды. – Вы ведь, прекрасно понимаете, что вводя новое блюдо, необходимо исключать из меню что-либо из старого?

– Не волнуйся, дорогой: как раз над этим я сейчас и работаю – обдала она меня своей неотразимой улыбкой, коротко пронзив меня своими умопомрачительными черными цыганскими глазами.

И действительно: не прошло и недели, как я убедился, что Марго умеет сдерживать свои обещания. Из меню было вычеркнуто аж, целых пять «старых» блюд! Правда, вместо них, уже в коридоре, на стене было присобачено скотчем восемь новых бумажек. Вместо вскрика у меня вырвался не то стон, не то хрип: вероятно, такой звук издаёт смертельно раненый зверь, когда стрела охотника вонзается в самое сердце.

Это было единственное место работы, куда я шёл как на каторгу, как на плаху, как на расстрел. Каждое утро, миновав площадь Труда, я тяжело ступал на Благовещенский мост, откуда как на ладони открывалась моему взору ненавистная панорама Васильевского острова. Бедный, бедный остров! Конечно же, он был не виноват в том, что я за короткое время успел невзлюбить его настолько, что мне потребуется ещё немало лет, прежде я сумею взглянуть на него совершенно другими глазами. А тогда…

«Ни страны, ни погоста.

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров.

Я иду умирать»

«Несчастный Бродский…» – вздыхал я, несколько видоизменив «пророческие» строки поэта… На самом деле, мне жалко было исключительно себя.

С трудом передвигая ноги, я медленно брёл по бывшему мосту лейтенанта Шмидта, проклиная свою судьбу. Некогда восхищавшая меня панорама города, была подёрнута какой-то серой полосой тумана. С Финского залива дул холодный и пронизывающий ветер, а по небу неспешно плыли мрачные свинцовые тучи, изредка поливая меня мерзопакостным моросящим дождём. Предстоящий день не сулил мне ничего хорошего, вселяя в мою душу только страх и отчаянье. Именно такая картина предстаёт предо мной всякий раз, когда я с ужасом вспоминаю это злосчастное место работы.

Как и следовало ожидать, началась текучка кадров: официанты и повара стали меняться чуть ли не каждый день, как перчатки. Обслуживающий персонал постепенно превратился в издёрганную и затравленную кучку зверей: все стали огрызаться и дерзить друг другу, каждый норовил спихнуть работу на другого. При любом удобном случае, стремились закрыться (хотя бы на некоторое время!) в туалете, где дышалось намного легче и свободнее. И только мы с Ирой старались держаться вместе, морально поддерживая друг друга.

– Потерпи, дорогой! – теперь она уже пыталась меня успокоить, чувствуя, что со дня на день я не выдержу и брошу всё к чертям собачьим. – У нас в гостинице, по-моему, местечко освобождается… Не буду ничего заранее говорить…

В общем, атмосфера в коллективе достигла точки кипения. Дурацкий колокольчик, извещающий поваров о каждом новом заказе, почти ни на минуту не умолкал. Однажды, прикола ради, я отрезал нитку. Через пять минут тишины, столь непривычной для нашего кафе, Марго чуть не хватил инфаркт. Боссы, также выползли из своих кабинетов, удивившись отсутствию столь приятного и сладостного для их слуха трезвона.

«Интересно, – подумал я про себя, – когда же придёт моя смерть?»

И «она» не заставила себя ждать, явившись вначале в виде пары изящных женских ножек, которые я успел разглядеть сквозь окно раздачи. Прямо напротив, располагалась входная дверь. Мне же, была видна только самая нижняя её часть. Там, где находились ступеньки, ведущие в зал.

Ножки задержались на некоторое время, как бы раздумывая – входить ли им или же протопать дальше. Я весь напрягся в ожидании. Наконец, они, всё же, переступили порог нашего заведения и, бодро цокая каблучками, спустились по лестнице. И тут же, им на смену возникла уже другая пара ног.

«Два!» – процедил я сквозь зубы и в следующую секунду принялся считать вслух:

– …Три, четыре… шесть, семь…

На десятой паре, я схватил себя за грудь, в области сердца.

– …Пятнадцать, шестнадцать… – вдруг я почувствовал, что начинаю нервно посмеиваться.

– …Двадцать девять, тридцать… – на какое-то время я оцепенел, находясь в прострации.

– Ё# твою мать… – невольно вырвалось у меня, и я тихо сполз по стенке.

Вскоре выяснилось, что наше кафе приглянулось группе иностранных туристов, которые изъявили желание отужинать именно здесь.

Как я и предполагал, каждому захотелось соригинальничать и заказать себе что-либо такое, чего никто до него не заказывал. И я сразу же проникся огромным уважением к нашим, отечественным туристам, которые как попугаи, абсолютно все, как один, берут почти одно и то же, не утруждая мозгами ни себя, ни обслуживающий их персонал.

– У-у, с-суки! – взвыл я, включая на полную мощь все плиты, духовые шкафы, пароконвектомат и громыхая кастрюлями, плошками и сковородками…

Сознательно опуская ту часть, которая противопоказана нормальному читателю, я только скажу одно: когда через полтора часа я, наконец, расправился с последним заказом, кухня напоминала распотрошённый курятник, в котором только что побывал хищный зверь. Сам я выглядел как ощипанный петух, который непонятно каким образом спасся от ужасных клыков. На мне совершенно не было лица, а сердце колотилось так, словно вот-вот выскочит наружу.

Я совершенно не помню, как закончилась моя смена, и в котором часу возвратился домой. В этот день, до меня вдруг дошло лишь одно – я очень люблю жизнь и хочу жить! Хочу дышать полной грудью, хочу любить, быть естественным и свободным.!

Через день я шёл по тому же самому мосту и удивлялся: «Господи, какая кругом красота! И чего это я раньше всего этого не замечал?!»

На работе меня встретила строгая Маргарита Павловна. В руке была зажата пачка с очередной порцией напечатанных листов.

– Что за дела, почему опаздываем?! – нахмурив брови, начала было отчитывать меня начальница.

Не говоря ни слова, я грубо выдернул у неё из рук пачку бумаг, всучив ей взамен всего один листочек.

– Что это?! – опешила она, широко раскрыв от изумления глаза: таким она меня ещё никогда не видела.

– Некролог! – чётко отчеканил я и, не сдержавшись, громко расхохотался – По собственному желанию!

И не дав ей опомниться, развернулся к дверям.

В тот же вечер в моей квартире раздался телефонный звонок. Звонила Ира, которая сообщила, что в гостинице «Спутник» освободилось место старшего повара.

– Много «обоев»? – коротко поинтересовался я.

– Совсем нет! Какие поклеишь, такие и будут – рассмеялась в трубку подруга и, немного помолчав, успокоила: – Не волнуйся: после Марго, наше место тебе покажется просто раем.

«Почему бы и нет – логично вывел я заключение, – в аду я уже побывал. Двум смертям не бывать. Почему бы, в качестве компенсации мне не понежиться немного в раю. Ведь, Бог – Милостивый и Милосердный…»

Лимит времени

В один из первых своих приездов в Питер, перебросившись дежурными фразами, Андрей решительно пододвинет стул ко мне поближе и, глядя мне прямо в глаза, спросит:

– Ну, колись: чем сейчас занимаешься?

– В данный момент, внимательно слушаю тебя.

– Ща ка-ак дам больно… топором по голове! – имитируя Карабаса-Барабаса, обидится товарищ. – Чем конкретно ты занят?

Пришлось сознаться, что серьёзно увлечён шахматами.

Андрей широко раскроет глаза, мысленно жалея меня. Стать чемпионом мира мне явно не светило, а потому всё остальное – пустая трата времени и чушь собачья. Тем не менее, узнав, что за два месяца я успел «автоматом» пройти от начинающего до перворазрядника, благоразумно решит, не гасить моего творческого и спортивного энтузиазма.

– Смотри: у тебя в запасе всего пять лет – приободрит меня товарищ. – Понял? Пять!

И крепко пожмёт мне руку.

Пройдёт пару лет.

Я уже давно заброшу шахматы и устроюсь работать поваром: надо же, хоть как-то кормить семью, а я с детства испытывал трепет к тому священнодействию, что принято называть кулинарией.

Очередной Андрюшин приезд как раз придётся на пик моего кулинарного творчества.

– Прекрасно! – похвалит он меня вновь, терпеливо выслушав мои бредни о том, как я со временем открою свою школу, где стану пропагандировать среднеазиатскую кухню. – Только учти, лимит времени очень ограничен: всего лишь три года тебе даётся, чтобы реализовать себя и стать личностью!

Я понимающе склоню голову.

Пройдут годы. Мне уже перевалит за пятьдесят…

Сидим на кухне и обсуждаем моё литературное творчество.

– Поверь мне: без всяких преувеличений – ты уже вполне состоявшийся писатель – с азартом убеждает меня Андрюша, внимательно следя за моей реакцией и пытаясь заставить меня поверить его авторитетному мнению. – Конечно, не стану врать: кое-где встречаются незаметные на первый взгляд огрехи… необходимо поработать над стилем и орфографией… убрать лишнее… подчистить, но это, право же, такие мелочи, что и говорить об этом не стоит. Главное, что ты уже состоялся!

Я молчу, со скорбным выражением на лице. Однако, Андрюшу провести трудно.

– Сделай лицо попроще… – прервавшись и почувствовав подвох, делает мне ехидное замечание товарищ.

В ответ, я пытаюсь слабо улыбнуться.

– Я тебя просил «попроще», а не поглупее! – достаёт меня Андрей и мы в очередной раз разряжаемся смехом.

Однако, вскоре, вновь возвращаемся к теме нашего разговора.

– Только учти, – серьёзно напутствует меня напоследок мой друг – на всё про всё, у тебя остался всего лишь год, ясно? Один год!

Каждый делает свою работу…

– Ох, и задал же нам Всевышний работу! – жалуется один ангел другому, когда они, измотавшись, опустились передохнуть на крышу одного из питерских домов.

– Да-а… и не говори… – соглашается второй. – И где тут найдёшь, в наше время, сердобольных: люди сейчас заняты исключительно своими меркантильными интересами, чтобы думать о бездомных животных и птицах…

– Бедные вороны… – подумал вслух Николай, войдя на кухню и уставившись в окно. – Кто ж, их – голодных-то – покормит? Ведь, все сейчас на работе.

Странно, но почему-то, эта мысль к нему пришла только сегодня?! Именно сейчас?! Хотя никогда до этого, ему ни разу в жизни не приходилось кормить даже собственную кошку, проживающую в их семье.

Тем не менее, преодолев лень, он вытащил из полиэтиленового пакетика два кусочка белого слегка зачерствевшего хлеба и, тщательно разломав на мелкие кусочки, выбросил их в приоткрытую форточку.

Многочисленная ватага пернатых, не сговариваясь, мгновенно, словно коршуны, налетела на пищу, посланную с неба.

– Ну, вот – пожалуй – и справились с Божьей помощью! – облегчённо вздохнул первый ангел, с радостью вычёркивая одну из строчек в списке заданий…

И, обратившись к коллеге, нетерпеливо произнёс:

– Чего сидим? Полетели дальше: работы у нас ещё на сегодня – не меряно!

Примечания

1

«Оча» (тадж.) – мать.

Content

Записки питерского бухарца
Голиб Саидов

Выемщик писем

Винзавод

КСМ

ХБК

«Интурист»

Азбука бармена

Совет от мудрого Каа

«Интурист» – «Аврора»

Блинчики от дяди-Коли

Стукачёк-с

Что такое «не везёт»…

«Ветерок»

Восточная сдоба

Буревестник

Потомок русичей

«Ленбытхим»

Уроки кооперации

Натюрморт с самоваром

Доктор Шапиро или Жизнь прекрасна!

С барского стола…

Овощи в помадке

Вот такие пирожки…

Соскучился…

«Алмазные» курочки

Royal’ная эпопея

Жертва гипноза

Жаркое по-восточному

Естественный отбор

Пирамида «Джокера»

Табор, ушедший в небо

Инопланетянин

Загадочная русская душа

Высокие отношения…

«Чик-чик-чик» и «цак-цак-цак»

Уроки восточной кухни

Поварские будни

Русский вопрос

Если женщина просит…

К вопросу о сатисфакции

Грешница

«Дети-индиго»

Рыбонька

Учиться, учиться и учиться!

Дача Маннергейма

Львиный мостик

Сумерки богов

Маленький секрет

Приезжие

Туалетная история

Сан-Саныч

Запара

Лёгкая рука

Преданность высокому искусству

О женской логике

Сверло

Тоска по хамству

Фая

О рачительности и бережливости

Колорадский борщевик

Ни рыба, ни – мясо

Адаптация

Амир

Будни гастарбайтеров

«Железная женщина»

Родственные души

Живые несуны

Когда бессильны мать и отче…

День милиции

Грузин

Голубая луна

Володя

Петенька и Аркаша

Руслан и Людмила

«Нормально, Григорий? Отлично, Константин!»

Здравствуй жопа – Новый Год!

Авторитетная оценка

«Мурку давай!»

И один в поле воин

Когда приходит смерть

Лимит времени

Каждый делает свою работу…

Примечания