Моя жизнь с русскими

Или Свой среди чужих

Гвейн Гамильтон

Когда-нибудь легкую вспомню походку,

Больную улыбку твою.

И память свою похвалю за находку

В давно позабытом краю…

В. Шаламов

Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —

Знай: это я!…

В моих устах спокойная улыбка,

В груди – змея.

К. Прутков

Но если бы общение с другими людьми не выработало в нем на короткое время особую, повышенную чуткость к речевому материалу, который дают ему взрослые, он остался бы до конца своих дней в области родного языка иностранцем, бездушно повторяющим мертвые штампы учебников.

К. Чуковский – От двух до пяти

© Гвейн Гамильтон, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть первая

Жаворонки

Вчера я ночевал в гостинице. Потому что уже неделю не высыпаюсь. Из-за сантехников. Главная проблема в том, что эти сантехники, кажется, жаворонки. То есть, приходят ко мне рано утром, несмотря ни на что – ни на погоду, ни на похмелье.

Вот в понедельник пришли, гады, в восемь утра. И так звонили в дверь, грубо и без передышки, что я подумал: «Придется, черт побери, открывать, поскольку это либо бабушка, либо сантехник, только они так звонят». И не ошибся. Их было двое. Один большой и один маленький. Маленький приветливо что-то пробормотал себе под нос, а большой на кухню прет. И вслед за ним маленький приветливо прет.

На кухне все мигом обернулось несчастьем. За холодильник взялись, перевернули цветочек, который на нем стоял, разбрасывая на пол грязь, сверх той грязи, которую принесли с улицы на своих сапогах. Потом они как-то умудрились разбить два стеклянных бокала, которые стояли в шкафу над раковиной далеко-далеко от холодильника, и, наконец, решительно сломали кран на трубе, что, кажется, и являлось главной целью их визита. Тогда они также решительно посмотрели на меня, стоявшего в одних трусах и в недоумении.

– Мы, – говорит маленький, – придем. Все исправим.

– Когда, – говорю, – это будет?

– Да будет – заговорил большой, выругавшись.

– Да будет, – согласился я. И они ушли без церемоний и за собой дверь не закрыли.

Позже в тот день мне все стало казаться странным, и я позвонил хозяину. Он толковый, бывший военный. Он скажет, как быть. А когда я ему все рассказал, он взорвался.

– Ну что вы, – говорит. – Зачем вы их впустили в квартиру? Больше не пускайте, а то они все сломают и ничего в жизни не останется.

– Да, – говорю, – я и не знал, что имею право им отказать, они же всё-таки профессионалы, не так ли, и знают своё дело? Да, и в конце концов, когда я их увидел, в тельняшечках и синих рабочих костюмах, мне их стало жалко, и я впустил.

– Больше – говорит, – не пускайте. Или позвоните мне, я умею с такими типами разговаривать. На ихнем языке.

Что же, я ему верил. Внушительный он такой. Ростом два с половинкой метра. Не то, что я, со своими «полуторами».

– Да, не пускайте, о’кэй?

– О’кэй – говорю.

На следующий день я их не пустил. Но и не спал. Двадцать минут они звонили. Я лежал в постели и слушал, и мне снова стало жалко, ведь они всего лишь хотят делать свою работу и зарабатывать на хлебушек. Куда же им без хлебушка? Вот я чуть не вскочил и не побежал им открывать. Но сдержался.

Днем мне хозяин позвонил и сказал, что побеседовал с управдомом, и тот ему сообщил, что никто в подъезде их не вызывал. Управдом тоже передал мне сообщение: не пускать. Хорошо, не пущу. Но любопытно: кто они такие?

В ту ночь, из-за ожидания, я нервничал и плохо спал, просыпаясь каждые полчаса. Под утро я встал, принял душ и ушел. Как раз во время. Потому что, как только я вышел во двор, с башкой опушённой, налетел прямо на большого. Сердечко моё чуть не скончалось. Но зря я переживал. Они меня не узнали, наверное, потому, что никогда не видели меня одетым. Большой матерился: мол, «я потомственный сапожник», – и они пошли. К моей квартире. Жалко их. Как же насчёт хлебушка?

Ну, я ушёл.

До начала рабочего дня еще долго, так что я катался несколько часов на метро. Думал о жизни и о сантехниках. Я вспоминал сантехников в Волгограде. В основном они были такие же непредсказуемые. Но один раз попался хороший. Очень культурный. Снял свои сапоги и хорошо пахнул. Свежо. И говорил очень вежливо.

– Позвольте, – говорил, – осмотреть вашу сантехнику. И все починил. Даже телевизор.

Вот вечером я пришёл домой и на лестнице столкнулся с управдомом.

– Знаете, – говорит, – насчёт этих сантехников, ну, это самое – они просто перепутали здания. Можете про них забыть. Они уже, наверное, больше не придут.

– Хорошо, – говорю.

Пусть и «наверное» – это всё равно хорошо.

Топорная работа

Мне не нравится та сеть супермаркетов, которая контролирует распространение пищевых продуктов в моем районе. И причин тому несколько: особы, сидящие за кассами, не отзывчивые; охранники, охраняющие двери, тоже. И покупатели чувствуют это и ведут себя соответствующим образом: толкаются, почти как в метро; плюс к этому корзинок никогда нет; да и будто этого мало – капуста там всегда гнилая. Вот поэтому я предпочитаю ходить на рынок. Поэтому и еще из-за мяса, или точнее – из-за мясника. То есть – мясницы. Я её люблю. Первый раз я боялся. Потому что все мне говорили: «Лучше ходи в супермаркет, на рынке не безопасно. Да и обманывают, – говорили, – ой, как». Так что боялся. Но как зашёл, вижу – всё очень весело. Все стоят, и вместо того, чтобы избегать встречи с клиентами, напротив, похоже, жаждут её. И когда идёшь мимо какой-нибудь лавки, хозяин то и дело говорит: «Не проходите мимо!» Или: «Таких помидорчиков больше нигде не повстречаете». Или: «Лучшая капуста, сочная, только для вас!»

Короче, мне понравилось. Понравилось так, что я начал ходить туда каждый день. Иногда даже по два раза в день – все товары испробовать. И вот таким образом я натолкнулся на мясницу. Бродил я по рынку и вдруг увидел её. Она крошила рёбрышки. Большим топором. Я не мог глаза отвести. Всё стоял и смотрел, как будто впервые понимал суть жизни. И эта суть – в рёбрышках. Сначала я стеснялся к ней подойти. Очень у неё большой топор. Да и очень она такая красивая. С длинными тёмненькими ресницами. Настоящая восточная красавица. Я никак не мог понять, как такая девушка попала на такую работу. Но всё-таки решил узнать, и подошёл к ней. Она на меня смотрела, улыбалась и хлопала ресницами:

– Что вам?

– Да, мало ли чего? – сказал я и подумал: сразу спросить, как она сюда попала, или лучше сначала познакомиться? – Ну, – говорю, – рёбрышки, пожалуйста.

Она отвернулась, и я думал: нет, пожалуйста, не уходите. Но она всего лишь открыла дверь морозильника и достала оттуда огромный кусок мяса, а потом повернулась ко мне:

– Пойдёт? – И её глаза блестели, как острые топоры. Очень она такая красивая.

– Да что вы, – говорю, – я такой маленький. Как я его донесу домой?

Oна улыбнулась и со смаком ответила:

– Я могу его порубить.

– Да, – говорю, – я видел. Это у вас очень красиво получается.

– Ох, ну вы, – смущалась она. – Так, рубить?

– Да, – говорю, – да.

Язык у меня сломался. Из-за любви. Вот, кидает она кусок на чурбан, и левой рукой тянется за топором. Тянется за топором, и в то же время подходит какой-то тип и просит её разменять деньги. Смотрю, а она правой рукой тянется за деньгами. И начинает считать, одновременно рубя мясо огромным топором. Я, понятное дело, начал сильно переживать за свою любовь. Она на мясо даже не взглядывает, но продолжает рубить. Не мог я смотреть и от ужаса закрыл глаза. Мы только что встретились, и всё уже кончено. Всего пять секунд, и я слышу её голос: «Сто ровно». Открываю глаза – она цела, того типа больше нет, и она протягивает мне пакет с нарубленными рёбрышками. Вот талант! Одновременно рубит и считает. «Спасибо, – говорю. – Я вас люблю». Уходил я тогда, так и не спросив о том, как она решила пойти именно в мясники. «Но ничего, – думал, – завтра спрошу».

На следующий день зашёл на рынок и устремился к мясной лавке. Как подошел, вижу: её нет. Вместо неё работает какая-то более ожидаемая физиономия. Тогда сердце у меня начало переживать. Спрашиваю у нового мясника, мол, где моя любовь? А он в ответ: «Тебе это зачем?» Разволновался я, но пытался говорить как можно спокойнее: «Да так, поблагодарить за вкусные рёбрышки». Его это объяснение устраивало, и он кивает головой, улыбается и говорит: «Ещё хотите?» – «Неа, – говорю, – спасибо. У меня ещё осталось», – и сматываюсь.

На следующий день её тоже нет. Короче, простыл и след. Я её больше не видел. Не знаю, может, она получила новую работу в каком-то модельном агентстве. Или переехала на другой рынок, где платят побольше. В любом случае, хожу на рынок. И покупаю там рёбрышки. Новый мясник тоже неплохо умеет их рубить.

Вагон и маленькая тележка

Людей в метро всегда, как бы, не мало, и это не новость. Но на этот раз, когда я вошел на станцию метро, почувствовал: все-таки что-то не так. Очень много народу. И все такие, знаете, оживленные. И спуститься на платформу нереально. То есть спуститься можно, но смысла-то нет. Все равно в вагон не попадешь. Я заколебался, только на секунду, но этого хватило, чтобы какая-то дама с тележкой проехала по мне – ведь нельзя колебаться в метро, если хочешь куда-нибудь в жизни попасть.

Оказавшись в толпе, я подумал: раз я здесь… И начал по платформе прогуливаться: типа, как тут людям живется, чем занимаются и все такое.

Не прошло и десяти минут (что на самом деле целая вечность в мире метро), как послышался шум состава в туннеле, и люди начали ликовать.

Я как-то умудрился найти местечко очень близко к краю, и у меня были все шансы все-таки попасть в вагон. Вот только, увы, по мере приближения поезда становилось ясно, что он был битком набит. И тогда мне начало казаться, что все это дело с хорошим настроением – только пустая ложь. Но зря. Не прошло и тридцати секунд, как мое настроение взлетело, словно ракета: я первый раз услышал любимое свое выражение в настоящем разговоре. Дело в том, что один мужик не падал духом.

Когда двери открылись и некоторые люди, так сказать, не чувствовавшие твердую почву под своими ногами, выпали из вагона на платформу, этот мужик решил занять их место в строю. И другой мужик, стоявший в вагоне, понял это. Он понял, что сейчас мужик, стоящий на платформе, запихнется в переполненный вагон, и ему это как идея не понравилось. И он говорит мужику: «Рискни!»

И мужик, стоявший на платформе, рискнул.

И тот, стоявший в вагоне, ему по морде смазал. Тогда он обратно выпал к нам. Двери закрылись, и поезд давай дальше. Мужик лежал скучный и смотрел вслед поезду с такой грустью в глазах, что мне стало его жалко. И я хотел подойти к нему, чтобы сказать, что это было достаточно круто, но в тот же момент какая-то бабушка проехала по нему тележкой.

Вскоре еще один поезд к нам приехал, и в нем я нашел, куда поставить одну ногу. Другую я держал так, в запасе, и даже (мне чертовски повезло) мог зацепиться за поручень парой пальцев, чтобы не упасть. Не скажу, что это была самая удобная езда в моей жизни, и какая-то дама поставила свою тележку на мою одинокую ногу, но все же доехали. Настроение осталось на весь день. До следующего утра.

Нервные люди

Где только ни жил я в столице. Везде, кажется. Так и заразился этой болезненой любовью к Москве.

На Южной были страшные, отчаянные тараканы, готовые на очень храбрые поступки. Я их встречал по всей квартире и не только на кухне, где вроде и должны быть, а они меня как бы дразнили. Когда я на них набрасывался, им как будто по фигу было, они не пытались даже спастись. Странные были и немного страшные. Еще были там собаки бездомные, но они более или менее нормально себя вели, лаяли будь здоров и на меня нападали.

На Петровско-Разумовской тараканов было множество, но менее смелые. Там главная проблема была соседка сверху. Поздно ночью включала музыку и начинала прыгать верх и вниз. Один раз я не выдержал, поднялся и позвонил в дверь. Открыла дверь старая бабушка, вся вспотевшая. Я сконфузился, извинился и ушел, не жалуясь.

На Преображенской Площади было очень вкусно из-за близости рынка, но и смертельно страшно из-за того, что не было фонарей и соседи ненавидели иностранцев. Каждую ночь чья-то сигналиазция во дворе срабатывала, и когда я видел одну из соседок утром (там были одни дамы средних лет), то и дело непременно мне говорили: «Ну, гад, опять твоя американская сигнализация». Я пытался обяснить, что у меня нет машины, но они не хотели слушать. Вообще-то очень сложные там были отношения – фиг поймешь.

В то время я работал в Химках и приходил поздно. Нужно было пройти по темной аллее, и в подъезде свет тоже никогда не работал. А дом был большой, всегда с кем-то столкнешься в темноте. В нашем коридоре четыре квартиры заселены дамами. Одна обшая дверь в наш коридор была на замке. Замок плохо работал, надо было поменять. Я всем говорил, но никто не хотел платить.

– Ты, – говорят, – плати. Это для тебя баксы – родная валюта.

Наконец, надоело их слушать:

– Я заплачу, только вы не путайте меня с богачом, а то я сам размечтаюсь и забуду, что из простого трудового элемента.

Я купил замок и оставил у управдома.

– Меняйте, – говорю, – на здоровье.

Когда я пришел вечером, замок уже поменяли, но ключа мне не оставили, и меня не хотели пускать.

– Не знаем – говорят – кто ты таков, и какие дела делают у вас там, на чужбине, но здесь халявшиков не любят. Ты иди, купи себе ключ и себя пусти.

Честно говоря, мне это показалось немножко неадекватным. Но говорили же мне не раз: «Ты – истерик и шпион». Так что, может, я не прав был, не нужно расстраиваться. Я сделал себе ключ. На следующий день услышал, как соседки разговаривают между собой, дескать, замок классный, пойдет, молоток.

Потом какое-то время все шло нормально, американская сигнализация вроде затихла, девки как будто забыли, что не любят меня. Со мною начали даже здороваться в коридоре, типа «здраствуй, шпиончик». То есть все было на мази, и я немного начал расслабляться. Но увы, расслабляться в жизни нельзя, я бы сказал даже, что это всегда роковая ошибка. Когда что-то происходит, то это «что-то» всегда кажется более обидным.

Вот значится так, просыпаюсь утром после крепкого, долгого сна и думаю: «Как хорошо теперь стало здесь – сигнализация меня разбудила всего два раза ночью и соседки ко мне нормально относятся и называют своим „шпиончиком“. Кров есть, и еда, и в кармане пачка сигарет. Все не так уж плохо». И встал я с постели, оделся – и на работу. Только вот на работу не попал. Да и вообще из квартиры не мог выйти, потому что дверь не мог открыть – кто-то поставил свою мебель перед моей дверью. Приходили и уходили, и я не знал, что делать, ведь стеснялся, да просто-напросто кричать – невежливо.

Извините, говорю, пожалуйста, помогите, и все такое. Но никто не обращал на меня внимания. Наконец, почувствовал, что так дальше не может продолжаться, и, когда соседка, которая напротив живет (у нее же и была привычка оставлять свои вещи в коридоре и сильно возмущаться, когда делали замечания по этому поводу), пришла, я ее остановил своим неловким голосом: «Стоять, гражданка! То есть, почему это я оказался узником?!»

Она же сразу поняла, к чему идет (то есть к драке), и взорвалась будь здоров, блин:

– Ты, агент иносраных, не наших государств! Козел ты, и все такое, и наглый! Как ты смеешь! Приперся сюда и командуешь! Я ставлю свои – не твои – вещи, куда мне захочется, и ты не имеешь права что-либо говорить вообще в жизни! Это же общий наш коридор! Ты по нему ходишь и мне запрещаешь ставить свои русские вещи в нем! Лицемер!

Потом она до того разозлилась, что начала кричать во весь голос: «Убивают! Помогите!» Прибежал народ. Милицию даже вызвали. Я в ужасе был, конечно. Никого я не убиваю. Я пытался обяснить. Но все заикался и чувствовал, что на месте помру со стыда. Некоторые из жильцов стояли и снимали все на свои мобильные, типа, развлечение по-американски.

Выяснилось, что никого не убивают и что у женщины нервы немножко рапущены из-за жизни вообще. Разошлись. Осталось только переехать, что я и сделал. Очень вкусный район, но это не всегда главное.

Собачья жизнь

С собачками бездомными тяжело, конечно. Особенно зимой. Зимой-то обычно и нападали на меня, бедненькие. Не со злости, конечно, наверное. А просто – с голода. И мне, конечно, не то что жалко их не было, а просто, как бы, безумно страшно.

Но что же поделаешь – домой идти надо после работы, и путь один. И собираются эти бедненькие на одном месте, кто-то их подкармливает, бабушка какая, скорее всего, и они там и собираются. И путь к дому лежит через это место, и дом у меня, как бы, один (не то что где захотелось – там могу и остаться, не богач же). Надо пройти этот, как бы, жизненый путь, никуда не денешься.

Вот, значится, зима. В этом году она особенно холодная выдалась, и собаки гуляли в силе, в стаях и иногда показывали, так сказать, свои зубки. Бывало, тявкали. И если одна затявкала, то все будут тявкать – таков закон. И если одна укусила, очень даже может означаться, что все будут укусывать. Было у меня случаев множество. Руку укусили, ножку, попу. На Южной особенно, да не только.

Вот так иду домой, десять часов вечера. Снег падает. До того красиво, что глазки у меня начали слезиться от красоты и холода, и я чуть не забыл про опасность жизни. Любовался снежным пейзажем, когда вдруг услышал то, чего боялся больше всего (больше даже, чем хулиганов или ментов) – встретить вечером на улице то страшное тявканье. И не то что тявканье, а дикую болтовню, мол, где наша следующая жертва? Услышал это – и кровь моя стала ледяной, сердце начало выскакивать из груди. Я искал куда убежать, чтобы спасти здоровье, но было поздно – прямо передо мною они вышли из подворотни, маленькие, лохматые, голодные. Во главе у них – самый маленький. Между нами – метров десять. В последный метр передо мной – тротуар, весь во льду. Маленький увидел меня и сразу кинулся нападать, лаял как безбашеный. Все остальные следили за примером вождя. Я на месте замер. Похоже, вся моя жизнь сводилась к тому, чтоб какой-то маленький песик меня сожрал на улицах зимней Москвы. Нормально. И вот в эту секунду, когда я со всеми мысленно прощался, маленький достиг льда и – так скользко было, что не мог остановиться. Высунул свою собачью пасть, чтоб укусить меня, и – до свидания, пролетел мимо. Стало немножко смешно, подумал: «Так вообще-то бывает в жизни, хочешь чего-то укусить, так сказать, образно, но не достал, подскользнулся. Ммда, все мы немножко собаки, конечно, каждый из нас по-своему собачка».

Продолжали нападать и не доставали желаемого, но я знал, что это только временное спасение – сейчас меня за задницу укусят. И тут внезапно крик: «Кудах-тах-тах!!!» Все собачки обезумели от ужаса, разбежавшись во все стороны, лишь бы спастись. Я смотрел как во сне: какая-то очень старая бабушка, горбатая, с палкой и собакой на поводке выходит из подворотни. У собаки только три ножки. Снег падает. На улице глухо как в танке… И потом сон кончился. Триногая собачка тоже на меня кинулась, но не достала, поскольку была на поводке. Теперь, как смертельная опасность миновала, я стал возмущаться: триногая собака на меня кидается! Нормально. Вот какие мы люди сложные. Бабушка-яга смотрела на меня пристально, но как будто не видела. Прошла мимо. Я стоял как придурок и смотрел ей вслед, с открытым ртом. Но только секунду. Потом я опомнился и побежал домой.

На следующий день я рассказал своим студентам о приключении, и они мне сообщили о том, что слышали вчера в новостях. Бездомные собаки возле Отрадного (я жил тогда на Соколе) напали на бабушку и убили ее. Еще они напали на сороколетнего мужчину, но он сумел их отбить, и был госпитализирован. Вот как, оказывается, это было на самом деле серьезно.

Я хранил это чувство благодарности в груди и на следующий день, когда увидел эту бабушку, гуляющую с триногой собачкой, подошел и начал было благодарить. Но она подняла палку и так закричала, что я не стал приглашать ее на чай. Ну, и ладно. Как говорится, спасибо ей и за это.

История болезни

К врачу сходить – не поле перейти. Это точно. Сначала задают много вопросов, но не врачи, а бабушки, которые там собираются и недовольны, если не получат ответы. Для невладеющего русским языком это сложное испытание, хотя в то же время хорошая практика.

Есть еще такие товарищи, которые считают, что идти к врачу не интересно, если надо ждать в очереди. Так что пригодятся слова Козьмы Пруткова: Бди!

А то к врачу не попадешь.

А потом есть тот простой факт, что народу там уж до фига. Пошло какое-то хилое поколение у нас, болящее. Прямо беда какая, все болеют теперича, никто не хочет быть здоровым – уж очень много людей в поликлинике, прямо как в трамвае. И все работают локтями. И не церемонятся.

А знаете, еще есть как бы один фактор – просят всегда раздеться. И врачи очень даже часто, почти всегда женщины. И мы, англосаксоны, стесняемся. В баню не ходим. И не любим раздеваться, пока не выключили свет.

Вот и я попал в такую среду из-за общего нездоровья масс – гриппом заболел. Месяца два болел, и не было знаков, будто болезнь пройдет и оставит меня. Все достаточно серьезно стало, а не то я бы не стал к врачу ходить. А так – приходится иногда.

Вот стою, бдительный: тут очередь, товарищ! И все такое. Пытаюсь отвечать на вопросы и не пропустить чужого персонала, и вот – вызывают следующего, и это я. Вот как быстро время пролетело в беседе. Вошел в кабинет и вижу там два стула, двух врачей, одну полуголую пациентку и человека, сидящего на полу в углу.

«Ничего себе, – думаю, – компашка».

Слышу голос:

– Ну!?

Смотрю, врач, женщина, достаточно красивая, обращается ко мне.

– Ну, что? – спрашивает еще раз.

– То есть как что? – спрашиваю.

Смотрит на меня, как на ребенка. И я начал заикаться. Красивая такая.

– Г-г-горло, – говорю, – б-болит.

И чтоб не было никаких сомнений в моей искренности, я показывал пальцем на горло.

– Раздевайся, – говорит.

– А, может, нет необходимости? Горло же здесь, – и я еще раз показал пальцем. Я не понял, что она ответила, но мои щеки покраснели от ее ответа (видимо, щеки поняли).

А тем временем народ не спит, дверь открывает, заглядывает, спрашивает, а из коридора слышно: «Тут очередь есть, товарищ!» И ответ: «Тамбовский волк тебе товарищ!» Действительно, так сказали. Девушка пациентка вроде не слишком стесняется, а мне хочется плакать, до того я иностранец чувствительный.

Вот начала врачиха слушать, как я дышу, и всё такое, и входит какая-то другая женщина, ещё посимпатичнее. Зашла, кажется, чайку попить. И она там стоит и осматривает меня, благодарю, и болтает о каком-то там своём деле. И врачиха, которая мной как бы занимается, тут же забывает про меня и присоединяется к болтовне. Так они несколько минут разговаривают, и я стою, голый практически, как в день своего рождения, и чувствую себя, так сказать, униженным.

Вскоре эта симпатичная дама уходит (наверное, после того, как они договорились продолжить разговор при следующем голом пациенте), и мой врач вспоминает про меня. Смотрит на меня, с ног до башки, а потом обратно, и думает, наверное: «Что это он голый?» – но ничего не говорит и снова принимается оценивать работу моих легких и спрашивает, дескать, какие симптомы? Кажется, все эти гости сбили её с панталыку.

Я открыл было свою пасть, чтоб дело пояснить, но дверь опять распахивают – какая-то медсестра входит с анализами. И дверь за собой не захлопывает. Ну и не надо. Людишки, сидевшие в коридоре, наклоняются, чтоб виднее было то, что происходит с голым пациентом. В коридоре начинают хихикать девушки, и я чувствую, что в моих конечностях не осталось крови, поскольку вся кровь прибежала к морде.

Вспоминает опять про меня врачиха и двигает к окну. Повелевает открыть ротик. Заглядывает в ротик, двигает голову, чтоб свет с улицы лучше осветил мои внутренности (поскольку свет в кабинете, похоже, не работал).

– Ничего, – говорит, – все нормально. Ангина. Пей лекарство. Свободен.

Но всё равно несколько дней спустя я простудился, и решил снова идти к врачу. Только на этот раз я решил заплатить, чтобы не идти в обычную поликлинику, народную, а попасть в более крутую, частную.

Сидел в очереди и ждал своего момента. Немножко спокойнее было. Не так страстно толкались, скорее – из привычки. Потом вызвали и меня. И когда увидел я врача, улыбнулся. И он улыбнулся мне. Я ему ещё раз улыбнулся, просто так и потому, что он был не женщиной. И мне не придётся, наверное, раздеваться.

– Рассказывай, – говорит, – про симптомы.

– С удовольствием.

Долго после того, как я закончил, он сидел и ничего не говорил. Взял книжку с полки и долго перелистывал. Потом поставил обратно.

– Гмм, – говорит, – не знаю.

Мы сидели молча.

– Может, это просто ангина? – говорю.

– Ммда, – говорит. И выписал мне рецепт.

Тогда я встал и подал ему руку.

– Спасибо, – говорю. И убежал. Вдруг он передумает и попросит меня раздеться?

Я шёл по улицам и чувствовал себя просто великолепно, несмотря на простуду. Теперь, когда болею, только к нему хожу.

Первое худо – худой сосед

Каков сам – такими видишь других, это закон такой, общеизвестный. Есть и другой взгляд на этот закон, менее известный, но, по-моему, не менее правдивый, а поконкретнее: каков сам – таковы и соседи. С этим как бы трудно смириться, мне особенно, потому что соседи попадались разные. Уж очень тяжело признаться, но закон такой, может быть, есть.

Был один такой хороший сосед – дворник. Из Азербайджана. Плохо говорил по-русски и думал, наверное, что я сам русский. Он мне очень нравился. Всегда здоровался и всегда предупреждал, когда собирались бить лед с крыши. А то, бывало, начинают бить, куски огромные падают, и другие говорят: нет, все хорошо, идите вперед, к чертовой матери, тупой иностранный гарсон.

Вот стук в дверь. Отворяюсь и вижу: бабушка. Говорит: «Помнишь, как мы тебе помогли ночью, разбили дверь, потому что ты перебрал излишне и потерял свои ключи в пьяном виде? Ну, теперь твоя очередь разбить мне дверь».

Я сразу (хотя и рад был, что со мной разговаривают) возразил, что это был не я. И вспомнил, что, когда я только собирался переехать в эту квартиру, тот англичанин, который раньше здесь жил, то и дело рассказывал мне о том случае:

– Соседи здесь хорошие, – говорил он, – разбили дверь ночью для меня, когда я в пьяном виде потерял ключи. Короче, соседи вери гуд.

Я спустился с бабушкой на этаж ниже и попытался дверь сломать.

– Плечом! – кричит бабушка. – Сильнее! Сломай, давай, курицын сын!

Тем временем подкралась мысль такая коварная: вдруг я сломаю, и она станет требовать, чтобы я заплатил за ремонт? Мало ли? И страшно стало от того, что я так начал мыслить коварно. Но все равно – не получилось у меня. Тогда я ей предложил позвонить куда-то с помощью моего домашнего телефона. Она согласилась, и мы поднялись обратно ко мне.

В моей квартире телефон стоял на кухне, и я ей сразу предложил туда идти. Но она (надо полагать, чисто случайно) отклонилась направо в комнату и там начала осматривать, что к чему. После моей повторной просьбы, она все-таки нашла кухню, присела в удобное мое кресло и начала рассказать о том, как она устала, только приехала с дачи, там копалась в земле, забыла ключи и так далее. Поэтому я ей предложил чашку чая, отчего она не стала отказываться, что, по-моему, вполне нормально. Мы немножко поболтали, она глазами гуляла по комнате. Берет в руки книжки, которые читаю, спрашивает: ты их читаешь? Насмехается, и на глаза ей попадаются свежие печения, которые на днях испекла для меня одна моя студентка. Бабушка попросила меня ей предложить печения, что, опять, по-моему, вполне входит в дело, поскольку русские не любят пить чай без сладостей. Я ей предложил, и она не стала отказываться, а напротив, съела все. И на здоровье, я очень рад был, что ей у меня понравилось, может, она расскажет остальным, что я не такой уж плохой иностранец.

– Ой, какие вкусные, – говорила она, – ты сам сделал!? Понятно, почему ты не мог сломать дверь… ты не мужик.

С одной стороны, вроде бы так, и можно гордиться, а с другой – все-таки обидно. Почему не мужик? Мужик!

Тогда она встала и пошла в ванную комнату, якобы, наверное, мыться, хотя воду не включила, и слышно, что роется. Когда она вернулась, я предложил ей совершить то, блин, для чего пришли, и позвонить, обратиться куда-то за помощью.

– Да нет, – говорит, – я как-нибудь сама.

И ушла. Через полчаса слышно, как дворник наш азербайджанский ломает дверь, и она говорит: «Сам печения печет. Не мужик. Дверь не мог сломать. А ты давай плечом, сильнее, хоть ты будь мужиком!» И слышно, как дворник отвечает: «Что? Что делать? Да, хочу печение». И не совсем понимает. Я начал еще позитивнее о нем думать, но и надо было мне на работу идти, только не хотелось ее еще раз видеть. Делать нечего, нельзя опаздывать на работу каждый день. Когда проходил мимо, я на нее посмотрел так, чтобы она поняла, как я недоволен. Но она неправильно поняла, наверное, и только улыбалась, с усмешкой такой непередаваемой.

Через полгода я ее чисто случайно затопил. Старая стиральная машина дуба дала. Жду неделю, две – никто не приходит выяснить отношения. Размечтался и подумал: может, и не затопил? Через месяц дедушка стучит в дверь. На даче были, мол, и все ли в порядке с сантехникой в квартире? Я признался, и он сказал, сколько стоил ремонт. Очень маленькую сумму назвал. Даже хотелось больше дать, но он отказался брать. Короче, не пытались деньги вымогать.

Шесть месяцев и не видно, и не слышно ничего. На даче, наверно. Потом как-то стук в дверь. Сын. На даче были. Потеряли ключ. «Можно через ваш балкон спрыгнуть вниз на свой?»

– Хорошо, – говорю – почему бы нет? Только вот, как это вам не страшно? Пятый же этаж.

– Страшно!? – недоумевает. – Я мужик, мне не страшно.

– Ну ладно, мужик, прыгай на здоровье.

И прыгнул. Только сначала себя обвязал веревкой, привязал другой конец к решетке балконной и попросил меня держать его за руку, пока не упал. «Ммда, – думаю, – храбрый. И такой немужик, как я, мог бы спрыгнуть так».

Открыли дверь, и я их больше не видел. Но и вправду хорошие были соседи, самые хорошие из всех, кто у меня был.

Достоевский

Зависть – зеленый монстр. Человека заедает изнутри. В детстве я очень сильно страдал от этого порока. Главным образом, завидовал Достоевскому. Достаточно было открыть одну его книгу, как мои руки начинали трястись и кровь закипала. «Какой мерзавец, однако-с, – думал я, – как он смел быть таким чрезвычайно гениальным?!»

В то время когда мои друзья носили костюмчики супермэна и бэтмэна, я надевал искусственную бороду и кашлял, будто болен.

– Ты дед-супер-мороз, что-ли? – спрашивали меня.

– Нет, я Федор Михайлович Достоевский, и не надо придумывать для меня ложные способности, я и так умею смотреть сквозь стены – стены человеческой души.

Зимой на катке играли в хоккей, и искусственная борода пригождалась – защищала от холода. Короче, любил Достоевского, увлекся Россией, и другие считали это немножко ненормальным.

Когда я сказал своим родителям, что собираюсь в Россию, они не так сильно удивились – они уже были подготовлены. Заплакала мама, но не сильно, и сквозь слезы проговорила: «Может, там ты будешь чувствовать себя более комфортно, чем здесь, у них всех там тоже, наверное, бороды, и они тоже, наверное, никогда не улыбаются». Папа выругался: «Коммуняки!», – но, скорее, из чувства долга, а не от настоящего ужаса. И пожелали удачи.

Я должен сказать, что понравилось сразу в России. Понравилось все. Понравились люди, улыбающиеся и не улыбающиеся. Понравилась жара лета, понравились таксисты, понравилось метро. Понравились квартиры, хотя с ними было тяжело. И даже хозяйки понравились, хотя с ними было невозможно.

Жил в квартире на … Рядом с метро. Если бежать быстро от дверей, можно было успеть до того, как бездомные собаки почуют и бросятся вдогонку. Рядом рынок и гипермаркет. Рядом и хозяйка – она жила в соседнем подъезде у сына. Приятная женщина, любила болтать. Любила часто приходить с невыполнимыми просьбами.

Открывается дверь.

– Добрый день, товарищ! Я, знаете, только на секунду, я буквально только быстро. Мне надо найти четырехлитровые банки, они мне очень нужны, они здесь, и мне очень надо их найти, помогите, пожалуйста.

И мы искали часа полтора и не могли эти козлиные бороды найти. Она ушла очень расстроенная и недовольная мной. Подозревала, что я их продал и пропил. Я тоже очень расстроился – не хотел ее волновать. И решил пойти купить новые, небось, у нее с деньгами туговато, а мне что, жалко что ли?

На работе я спросил у русских, где мне их лучше купить, а они мне говорили: «Какие там четырехлитровые банки?! Таких нету, че ты несешь? Двух– есть, и трех-, даже пяти-… А четырех-? Бред какой!»

Вот и не купил.

Другой раз открывается дверь.

Заходит, просит о помощи:

– Товарищ, помогите, пожалуйста, я не успеваю, я готовлю ужин и не хватает колбаски. Выручите, пожалуйста, сбегайте в лавку мясную, купите мне твердокопченую и мягкокопченую, будьте добры, а?

Я сбегал, но надо мной издевались людишки в лавке.

– Твердокопче-че? Мягко? Кто тебя послал сюда, кто тебя так научил говорить, мальчик?

Не хотел ее выставлять на высмеивание.

– Свои, – говорю.

Смеялись, издевались. Обидно стало. Убежал в другую лавку и купил сырокопченую и вареную. Отнес ей.

Другой раз прихожу домой и сам открываю дверь – она сидит на диване и телик смотрит.

– Я была в районе и решила заглянуть, узнать, как дела.

Хотелось возразить, что она всегда в районе, потому что живет в соседнем подъезде, но сдержался.

– Шла домой и устала, надо было присесть. А вот, оказывается, идет такая прикольная передача, вы не смотрите?

Может быть выражение на моем лице что-то ей говорило, потому что привстала и приготовилась уйти, но вдруг, похоже, вспомнила какой-то повод остаться и спросила: «Знаете, товарищ, я вообще-то по делу, мне очень нужно найти книгу, классику русской литературы, может слыхали о писателе мировой известности, Ф. М. Достоевском?»

Я готов был простить все ее грехи. Но когда я начал говорить о Достоевском, она скрючила личико в выражении недовольства.

– Знаете, товарищ, это, впрочем, слишком типично – все иностранцы о нем знают – знали бы чего-то еще. Приезжают сюда и любят Достоевского, какая скука. Все вы одинаковы, знаете? А он, между прочем, слишком циничный и тяжелый. Хотите книгу читать, лучше читайте Швейка, вот веселенькие приключения, не то что Достоевский.

И мы, наконец, поссорились. Лопнуло терпение, когда она начала поносить Достоевского.

– Вы должны радоваться, – говорю, – а не поноситься, – говорю. – Радоваться надобно, что именно такие к вам и приезжают иностранцы. А то могли бы и приехать другие, менее такие интеллигентные.

– Да, только этого не хватало! – кричит она, – будто и не хватает своих нытиков интеллигентов! Еще и надо импортировать из-за рубежа! Скажу тебе вот что, мальчик, в России нет места для интеллигентов.

На этом ссора и кончилась – сама угасла так же быстро, как и вспыхнула. Не знаю, какие там были истинные причины криков, может, устали, бывает же – ссоришься и понимаешь, что глупость.

Уехал я в конце концов из этой квартиры. Переселился туда один мой друг, американец. Не говорил по-русски совсем, и все было нормально. Говорил, что она первое время приходила часто, а потом перестала.

Биг Бэн

Если надо почему-то с людьми знакомиться, я советую это делать с британцами. Такие, в основном, правильные, легкие в общении, приятные наедине и в больших группах. И Бэн был таким. Высокий, улыбчивый, в очках, с британским чувством вины перед всеми. До грани нервного срыва любил русскую культуру – как идею. Так сильно ее любил, что выработался такой у него нервный тик – каждые несколько минут смотрел на шикарные часы, которые подарил отец до отъезда.

Я обрадовался, встретив его. Говорили мы практически на одном языке. Слушали практически одинаковую музыку. И так далее. Стало немножко легче в чужой среде.

Профессор русского языка, который обучал Бэна, увидев у него экстремальное возбуждение по поводу культуры, считал важным предупредить его перед отъездом: не ожидай многого от России – и ты не разочаруешься сразу. Кроме этой фразы, больше из своих курсов Бэн ничего не помнил.

Не знаю, что видели во мне, но считали важным обучить выражению, единственному, которое я запомнил, и которое впоследствии очень пригодилось: «Вы не выходите на следующей?»

Вот с этими двумя предложениями мы вступили в новую среду обитания, чтобы вместе все разузнать. Гуляли вечером. Объяснил он мне, какие у него были две цели в жизни: найти девушку с грустными глазами, которая любит русский язык так же безнадежно и неумело, как он, и прочитать Робинзона Крузо на русском языке. У меня подобные цели тоже были, только немножко отличались в деталях.

Он жил на Петровско-Разумовской в квартире с тараканами, а я – на Тимирязевской напротив гостиницы «Молодежная».

Гуляли, подгоняли друг друга вперед, каждый хотел преуспеть лучше другого, типа конкуренция – кто первым нормально заговорит. Что-то слышали в разговорах и стремились это сразу употреблять в речи, опережая друг друга, иногда еще не совсем разобравшись в том, правильно ли расслышали или поняли. К примеру. Московский вечер, зажигалку забыли дома. Увидели девушку в подворотне. Вот местный человек, будем практиковаться. Он добежал первым.

– Простите, пожалуйста, – говорит задыхаясь, – Вас нету, огонь?

И девушка, похоже, не совсем догадалась, что хотели. Подумала что-то другое, милая. Испугалась, бросила в нас свой пакет и убежала. И мы, мягкие люди, тоже испугались, поняли, что девушку нечаянно испугали. Переживали, кинулись за ней, чтобы извиниться, но она бежала быстро.

– Девушка, – кричали, – мы не хотели, извините, мы вас сейчас поймаем, и вы поймете, что мы хотели.

Короче, еще не могли объясняться адекватно. Было очень неловко внутри.

Месяц не гуляли в районе, работали в Подмосковье.

Там тоже были девушки. Одну местную девушку привлек Бэн своим ростом (у нее самой были очень длинные ноги), и она ему написала записочку, и попросила кассиршу в единственном магазине деревни передать ему. Только в тот день была моя очередь всякие нужные бутылки купить, и кассирша передала мне. Я понял по обращению к «очень высокому во всех смыслах, не дурной внешности джентльмену», что имелся в виду Бэн, и передал ему записочку с завистью. Назначалась тайная встреча после девяти, возле разрушенного храма.

Конечно же, пошел он, и его не было два часа. Когда пришел, у него морда была красная. Не хотел говорить:

– Она, говорит, не пришла. Я ее все это время ждал. Неловко было уйти, вдруг она придет – мне было бы совестно.

Через два дня пришла еще записочка: «Извини, высокий, красивый иностранец. Я не могла прийти. Давай сегодня в то же время, на том же месте». Конечно же, он пошел. И опять пришел с пустыми надеждами.

– Ну, смеются, – говорит, – над дураком идиотским.

Может, так и было. Зачем, я не мог понять, ведь он действительно был такой рубаха-парень и очень добрый – зачем над таким издеваться?

Вернулись в Москву и снова начали гулять. Был киоск на Петровско-Разумовской (возле рынка), там покупали диски, пока не сгорел. В нем работал мальчик старательный. Мы просили одно, и он нам давал другое. Попросили Роллинг Стоунз, а он нам – квартирник Цоя. «Попробуй, – говорит, – ништяк. На фиг, – говорит, – Стоунз». Другой раз попросили Пистолс, а он дает Башлачева и «ништяк» говорит, «на фиг».

И жизнь текла.

– Никогда, – говорит Бэн, – не уеду, я так счастлив здесь. Такая музыка. Такие люди. Такие пирожки, такая Балтика, такое все!

И действительно. Так хорошо себя чувствовали, может, в первый раз в жизни.

Последний раз в жизни пошли на рынок пирожки покупать, и Янки диск подал. Такой ништяк, что Бэн забыл собственное имя на фиг. Послушал диск Янки, заплакал и уронил на пол книгу Робинзона. Когда узнал, что ее больше нет в этом мире, он был безутешен. Совпало это с началом нового учебного года, и он уехал в Питер, а я – в Волгоград. Он был не в настроении, и мы не прощались.

Год не виделись. Я переехал в Москву, и он принял решение вернуться в страну предков, но сначала в Москву, со мной нормально досвиданкаться. Я встретил его на трех вокзалах. Изменился он, маленько. У него были новые очки и на руке отсутствовали часы шикарные. Объяснялся по-русски уже ничего себе. Стал еще более мягеньким. Сказывалось это в его речи. Видно, что кроме всего прочего, открыл для себя «мягкий знак». И хотел он все смягчить.

Купили мы «бульки» в булочной, или, как он говорил, в «бульошной». И в киоске «бутыльки» «Бальтики». Гуляли, и он мне рассказал про то, как устроилась жизнь в северной столице. Вообщем и целом – не плохо. Жилье получил достаточно центральное, возле сенного рынка. Там и потерял часы.

– Напали на меня ночью, – говорит, – когда у меня все расслабилось из-за прекрасного вечера и больших хлопьев снежных. Падали они, сукины дети, прямо как во сне. И разбили очки и руку. Надо было носить гипсовую повязку и купить новые очки. А так, вполне прилично устроился. Иглу посмотрел. Люди делятся в две категории, но не на тех, которые на трубах сидят и которым деньги нужны, а на тех, которые признают, что у них тараканы есть, и тех, которые страшно возмущаются и говорят, типа, «не у меня, я не грязный». Прикинь, из всех моих студентов примерно ровно половина говорила одно и половина – другое. У тебя в Волгограде тараканы были?

Были, конечно. И я тоже не считал себя грязным. Были такие большие, что боже упаси.

– А что, говорю, ты уезжаешь? Ты же собирался навсегда остаться?

– Знаешь, говорит, я и до сих пор хочу, но не могу. Вполне ладно начал существовать в Питере, но что-то не так. Идя по улице, не чувствую себя вполне расслабленно. Ходить вечером боюсь, самую малость. И это страшно. Раньше такого не было. Не знаю, с чего бы это так случилось.

Один мой студент, парень нашего возраста, пригласил в ресторан. Молодой парень, с мускулами, так что, если надо было бы идти домой после заката, Бэн мог бы не бояться.

Сидели мы все вместе за столом и пили пиво. Девушка какая-то пришла с этим студентом, и он выделил ей все внимание, что, в принципе, объяснимо. Только, нам было неловко разговаривать между собой на английском, потому что она не говорила, и хотя они на нас вроде не обращали внимания, все же неправильно. Время от времени он к нам тоже поворачивался, рассказывал какие-нибудь малость некорректные анекдоты про прапорщиков и девушек. Так что мы тоже пытались на русском, и Бэн по течению некоторого времени начал немножко пьянеть, стал более раскованным, хохотал после анекдотов из чувства доброжелательности, хотел объединить весь мир любовью и всех, кто сидел за нашим столом. Начал он к ним обращать свои мысли тоже.

– Друзья, говорит, дорогие друзья. Слушайте, я хочу с вами теперь поделиться своими мыслями.

– Заочно, – проговорил сквозь зубы мой студент, так, чтобы только девушка услышала, и повернулся к ней, издеваясь выражением лица.

Бэн не расслышал и слишком сердечно хотел говорить, чтобы полностью понять.

– В России, – говорит, – писатели всегда были пророки, глашатаи. Слушали тех, кто раньше говорил, и отвечали, иногда соглашаясь, а иногда нет. У нас это не так. У нас самые великие писатели пытались просто говорить хотя бы какую-то, хотя бы малюсенькую, – Бэн показывал пальцем, какую малюсенькую, глаза горели любовью, – истину. Есть одно исключение, ну два. Это Шекспир, чуть-чуть, и Даниэль Дефо, писатель Робинзона Крузо. Только они обнимали истину всеми своими руками и говорили, как русский писатель, русским масштабом. Представьте тогда, каково читать Робинзона Крузо на русском языке! Русский масштаб, с английского оригинала! Хотя, ну, вы, вообщем-то, русские, – растерялся он.– Вы читали Робинзона Крузо?!

– Да, замечательно провел время, читая его. А ты, не «хочешь ешо пит»? – говорил студент с английским акцентом, совсем не правильно сделав звуки твердыми, когда сущность акцента Бэна была в мягкости. Вроде не заметил Бэн. Мы еще послушали пару непристойных анекдотов и готовились пойти домой.

– Очен, – говорит студент, – приятно било тебя встретит.

Бэн достаточно выпил, чтобы не слишком бояться, и мы поймали такси и поехали домой. На следующее утро он уехал, и я его больше не видел.

Закон и связь

Жизнь полна неуловимых вещей. Воздух ими переполнен – разными понятиями, радиоволнами, мобильными телефонами, законами. Для пройдох они не помеха, а очень даже наоборот, а для других – помеха и очередное испытание.

Прохожу мимо торгового комплекса каждый день по дороге на работу. Со временем начал замечать, что какой-то там один магазин пользуется большей авторитетностью у покупателей, чем остальные. Магазин мобильных телефонов. Нет необходимости подходить ближе, чтобы понять, что эти мобильные телефоны – серьезные штуки, и что продающие их – тоже не подарки, ревнивые. Ни перед чем не останавливаются, чтоб свой авторитет приподнять. То какие-то громкие акции проходят на раздевание, то раздают бесплатные сим-карты, то что-то с обезьянками из зоопарка делают. Проходить даже страшно стало – такая там всегда толпа возбужденная. Проходить стало трудно без того, чтоб не краснеть.

Но не об этом хочу я. Хотя мартышка мне в рожу чуть не влепила, когда я отказался взять сим-карту.

– У меня-то нет мобильного, гражданка, – говорю. – Зачем мне ваши серьезные штуки? – Но попробуй объяснить это возбужденной мартышке, рыбий глаз.

Да не об этом хочу я. А вот о чем: значит и я, башковитый, все-таки тоже дошел до того, чтоб мобильник себе купить. И так как не знал другого магазина, пошел в сей, на углу. Подходил и не краснел. Ну, кто живет теперь без мобильного? Двадцать или там тридцать лет назад можно было еще как-то обойтись, а теперь – тебе даже в глаза не посмотрят, если узнают, что у тебя нет мобильного. Всерьез тебя не воспримет даже самая нечеловеческая мартышка.

Значится, так тому и быть. Захожу в магазин дьявольский. Подходит рабочий персонал, молодой человек, достаточно тонкий и послушный. Улыбается. В рожу не влепляет. Я сразу почти успокоился. Был очень благодарен в душе, что все началось так хорошо и без хамства. Объяснил, зачем приперся.

– Не хочу, – говорю, – раздеваться. Я стесняюсь перед другими. Дайте, – говорю, – лучше какую-нибудь модель поскромнее, для первого раза.

И он мне показывал самые доступные модели. Европейское что-то, гадость какая-то. Ну, отечественного производства не было. Я выбрал себе «что-нибудь такое скромное», и мы начали оформлять связь.

Тогда выяснилось, что мой официальный способ проживания не соответствует правилам компании.

– То есть, адрес должен быть написан возле регистрации, – говорит пацан. – Правила такие. Мы должны знать, где вы находитесь ночью, – говорит. – Для безопасности государства.

– Я вас уверяю, – говорю, – и обещаю, честное слово, ничего опасного у меня ночью не бывает. Это самая настоящая регистрация. Я две недели ждал эту регистрацию. Ходил без документов и избегал встреч с ментами. Я долго стоял в очереди и много раз неправильно заполнял анкету так, что девушка отказывалась принимать мою бумагу, пока не заполню верно.

– Это я вас понимаю, – говорит. – Это очень жаль. – И вид у него действительно был жалостливым. Видно, что по правде хочет помочь, и он пошел опять советоваться. Когда пришел, выглядел так же жалостливо: – Нет, – говорит, – мне жаль. По правилам компании, адрес должен быть указан на регистрации.

Тут другой начинает подкрадываться. У него вид был болезненным, будто всю ночь пил с кем-то на брудершафт. Мне в лицо отказывался смотреть. Менеджер какой-то.

Парнишка все повторил сочувственно.

– Две недели без документов… от ментов бегал… анкету неправильно заполнял… придирались…

А другой, сук ему в нос, схватил мои документы из рук молодого парня и шептал тихо и неразборчиво, чтоб голове не было больно, или там какой-нибудь тупой иностранец не мог его понять. Смотрел на регистрацию. Дышал на нее.

– Паршиво разбираешься в вещах, – шепчет, – малолетка. Я пойду, – шепчет, – куплю тебе сейчас за двести рублей такую регистрацию в любом переходе. – И с решающим высокомерием бросил мои документы на стол. Постоял еще пару минут победоносно и ушел в свой кабинет.

Минуту-две еще стояли мы. Я что-то говорил бессмысленно, типа, поменяли закон, меняют каждый год, законодательство российской федерации говорит то-то, то есть уже не пишут адрес на регистрации, это не прописка, документы у меня нормальные. Как же так. Почему государство не хочет, чтобы я разговаривал с людьми и познакомился. Ну, без мобильного уже не современно.

Но все было бессмысленно. Не парнишка законы пишет.

– А у вас есть, – говорит тогда парнишка, – какой-нибудь знакомый, у кого адрес в паспорте написан?

Магазин находился недалеко от работы моей, и учителя часто приходили смотреть на новые модели телефонов, мартышек, и так далее. И в этот раз один наш директор по обучению, джентльмен постарше, зашел.

– Джон, ты новую регистрацию еще не сделал?

– Нет.

– У тебя в паспорте адрес написан?

– Написан.

– У тебя ночью безопасно?

– Что?

– Ничего. Можно оформить мобильную связь на тебя?

– Можно.

Сделали за пять минут. Даже хмурый менеджер, сук ему в нос, не противился. Не знаю, зачем это все нужно было, но теперь официально я в Зеленограде живу, я британец, и мне 60 лет. Нормально. Мобильный работает. С людьми знакомлюсь.

Казак

Есть у меня один дружбан – потомственный казак. Ну, мы с ним на короткой ноге. Видимся иногда после работы, пивко пьем. Разговариваем по-русски вместе и обсуждаем казацкие темы. И видеться, как бы, всегда отрадно, конечно, и обсуждать. Да вот только что-то он, бедный, последнее время всегда распаленный негодованием. Никак нормально не может ходить по улицам или там метрополитену без того, чтобы не разгневаться и не растоптаться ногами. Прямо очень обидно и тяжело с ним разговаривать вечером.

Но вот вчера, к примеру, высказывал причину вполне приличную, по-моему. Прилично достали, и он в ответ в очередной день подряд вышел из себя полностью. Но только после того, как убедился, что другого выхода, кроме как из себя, не было:

– С людьми говорить не реально. Все равно не слышат тебя, если ты не кричишь. Что-то у людей наших со слухом. Ты думаешь, у тебя есть проблемы с раздутой бюрократией – я готов уже лопнуть на части, да негде будет этим частям упасть – нации меня лишили.

Все началось одним вечером, когда мы с ним размечтались, будто по свету путешествовать – это круто, и он решил себе загранпаспорт обновить до новых стандартов. Так что, в принципе, виноват немного в очередном негодовании сам я, блин. Толкнул его, может, неладное дело совершить, разрисовав, возможно, слишком красивую картину ненужной, в конце концов, границы. И он польстился, дьявол, на искушение. Отправился в стол, где первый этап к загранице находится, и там возникли сюрпризы, на которые никак невозможно было рассчитывать.

– Зато, – говорит – узнал впоследствии очень интересные вещи. Вещи, до которых я бы никогда не догадался сам – не поверил бы. В первую очередь, что я – ничейный. Ни царя у меня, ни гражданства.

– Интересно, – говорю, – и печально. А что ты имеешь в виду, елки-палки?

– Я говорю им: «Диссертацию защитил в МГУ. Загранпаспорт у меня-то был! Дед мой был оренбургский казак!» – «Ничего, – говорят, – и не хвалитесь. Сведений о приобретении тобой гражданства РФ в УФМС нет». «Вот тебе на! То есть, как нет!?» – «Да так, – говорят, – пустяки. Таких как ты – тысячи». Вот. Я никогда бы не подозревал. Но обидно все-таки, и дышать реально тяжело. Закручинился, на здоровье. «Это же безобразие, – говорю громко, чтоб слышали. – Этого не может быть, проверьте еще раз реально, пожалуйста». – «Да вы успокойтесь, гражданин, – говорят, – Так и так, тысячи подобных исков в судах всех регионов к миграционной службе – ничего здесь оригинального нет. Так что ты не гордись, – говорят, – казачья сабля. Лишить тебя гражданства проще простого – нужна тройка подписей – и ты никто, и звать тебя никак, Мазепа». Ну, тогда я пригорюнился уже без церемонии. «Какие, – говорю, – предатели! Вы-то сами предаете страну, избавляя ее от своих хороших корней. Сами посмотрите, а то будет сейчас скандал массовых пропорций». Ну, послушали, похоже, забоялись и сказали, что проверят еще раз. Проверили. И прислали мне решение свое по почте. Открываю и вижу, что я не имею гражданства и «спасибо, что обратились к нам, до свиданья». Даже не заказное это было письмо, а самое такое, что может потеряться легко. Как тебе вот эти яблоки?

– Да, – говорю, – ужас. Мне очень жаль. А что ты будешь делать?

– Да что я могу делать? Присоединиться к народу. Я тоже подал иск в суд. Теперь буду ждать.

Вот и ждет. Мы встречаемся иногда, и говорит он только об одном, кручинится – болит, вот о том и говорит. Но друг есть друг, и осуждать его сверхмерно не надо, а жалеть и сострадать, наверное, по силе.

День такой

Не знаю, но одна особа на работе со мной просто стоять рядом не может, не то чтобы разговаривать или там сидеть вместе во время обеденного перерыва. Было время – пожалуйста, пододвигалась ко мне поближе. А теперь – ничуть нету. Перестала она, кажется, уважать меня полностью. И знаете что – признаю всю вину за собой. Не скрою. Но обстоятельства были. Любой другой на моем месте посочувствовал бы мне.

Началось с утра.

Проснулся позже нужного времени и выпрыгнул из дома на бегу. Побежал и, может, не совсем адекватно застегивал пуговички, или там ремень не полностью закрыл на замок. Да и вид немножко отчаянный, человеческий облик отсутствовал. Виноват, не скрою. Но опаздывать очень не хотел. Знал, что шеф будет сегодня, и вобщем просто не люблю являться невовремя. Слава богу, а то бы забыл и документы, не привык еще носить с собой повсюду доказательство того, что я есть, а тут взял двумя пальчиками – теми, которые должны были заниматься пуговичками. И давай быстро к метро. Шеф будет на работе сегодня. Шеф будет. Пуговички подождут. Человеческий облик потом найдем.

Но чувствуют же акулы и песики кровь и отчаяние. Успешно пробежал я мимо бездомных бедных песиков, которые уже грызли кости, подаренные им добрыми женскими гражданками пожилого возраста, но угодил прямо в руки к людям, носящим достаточно красивые фуражки. Проверили документы, сделали замечание по поводу пуговичек, еще раз внимательно посмотрели в паспорт, улыбнулись и отпустили по-доброму – спасибо до сих пор им! Чудо какое!

Прыгнул в вагон, хотя двери уже практически закрылись – чудо такое, не могу объяснить. Два чуда подряд – может, день какой-то особенный. Застегнулся и выдохнул до кольцевой. На кольцевой было сложно. То есть, на человека уже был похож, но один эскалатор не работал, и люди решили толпиться бесцеремонно. Также упорно давили вперед. Когда я уже поднялся до вершины эскалатора и оказался в свободно движущемся переходе, заметил, что пуговички умудрились распахнуться, и ребята в синем опять приостановили мое стремление.

– Ну, дорогие, говорю, вы уже один раз отпустили меня сегодня.

Но они не сказали ничего, взяли паспорт и начали читать. Читали долго, растянули дело. То ли латинские буквы изучали, то ли еще чего. Но и они в конце концов отдали честь и отпустили на четыре стороны, благодарю сердечно.

Осталось буквально очень недолго до работы. Шел я вперед и не так страшно опаздывал, чтобы надо было расстраиваться навсегда. Бежал. Осталась одна станция. Выхожу из вагона. Остался один эскалатор. Поднимаюсь. Остался один милиционер… который забирает у меня документы и даже не смотрит на них, а просит идти за ним. Указывает на ментовку. Просит садиться. Просит подождать. Все просит и ничего не осматривает. Не интересуется. Ожидание у меня начало подниматься. Холодный пот. И милиционер недоволен, видимо, мной. И шеф не доволен будет. Кого еще можно разочаровать?

Наконец интересуется и открывает паспорт. Недоумевает. Смотрит. Улыбается чуть заметно. Просит прощения и отпускает с миром.

Дошел до работы, но без чувства достижения. Там удивились даже.

– А ты что здесь делаешь?

– Да я здесь работаю, говорю.

– Работают обычно с утра, а не когда желание появляется.

Я начал объяснять, как останавливали. Ничего не сказали, говорю, долго проверяли, блин, очень долго, будто виза, что ли паршивая. Не в первый раз, между прочем. Потом еще раз. И еще раз. Три раза в один проезд! Кого так останавливают часто? Как можно так жить и приходить на работу вовремя? Мне даже стало не смешно, говорю. Ни в один момент мне не было легко и радостно. Тормозят, а никакой радости нет!

Взяла администраторша паспорт, чтоб посмотреть на визу. Посмотрела внимательно. Позвала другого сотрудника. Потом еще. Все смотрели.

– Ну че, говорю, волнуясь. Нормально?

– Нет, говорит. Не нормально.

Холодно стало.

– У тебя что, сегодня день рождения?

Все эти проверки меня начисто сбили с панталыку.

Подумал секунду. Блин.

– Ну да, говорю.

День рождения. Действительно. Как можно забыть про собственный день рождения?

– Зажал, – говорит. Страшный приговор.

Люди на меня смотрят и головами качают. Кто-то подобрее. Кто-то подходит, по плечу шлепает, говорит: – проставиться надо, старина.

Кто-то желает все-таки всяких благ. А вот она, девка та, не улыбается.

– Да ты, – говорит с выражением презрения, – тьфу.

И правда, трудно с этим спорить. Надо было об этом подумать. На работе как будто каждый день пью шампанское и ем тортик «Киевский» или там «Наполеон». А к своему совсем не подготовился.

– А я-то просто подумал, говорю, что не хотят работать, и поэтому каждый день пьют шампанское, я как-то недопонял сам, что надо, серьезно. А если бы…

Но было уже поздно. Она уже ушла. И больше со мной не разговаривала.

С кем поведешься

Нас увезли в специальную комнату, похожую на ванную. Либо нам хотели сделать приятно, типа – во как нас ценят, дали собственную столовую – либо не хотели, чтоб мы заразили их детей нашим присутствием. Я склонен думать что все-таки первое.

Ну, это было начало – много, много непонятных дружеских жестов, теряющих свои значения в море культурных недопониманий.

Мы реагировали, как любые англосаксоны бы реагировали – мы улыбались и делали вид, будто понимаем.

Местные реагировали по разному.

Дети, отдыхаюшие в лагере, сидящие в общем зале, радостно кричали, что все слова им понятны по-англиски. Обычно понимали только одно, такое общеизвестное, на букву «ф». Вроде рады были нас видеть и хотели нас приветствовать.

Взрослые, работающие на кухне, невнятно реагировали сначала, потом решительно возненавидели. Мы это немножко сами обострили нечаяно. Ведь впервые знакомились с русской кухней вживую. Много чего там видели впервые, вещи, которые впоследствии и по истечению многого времени я дико полюбил и без которых жить уже не могу. Но тогда это все было впервые. И видать никогда не видал. И на глаз странно, и на вкус непонято, и в кишечках вроде сидеть спокойно не хотело. Гречка, везде лук, и огурчики, и укроп, будь здоров. Даже чай непонятно готовили. Я очень просил, чтоб мне принесли молоко, но меня сначала не поняли и принесли какой-то молочный продукт по имени «кефирчик». Мой друг, англичанин, очень переживал без своего чая и решил, что, раз молочный продукт, можно пробовать. Плеснули в чай. На вкус интересно, но не то. А когда наконец допоняли, что мы хотели с молоком сделать, напросто запретили: «Нееет, что вы, совсем что ли? Это некрасиво».

Солдаты, отслуживаюшие свой срок, тоже присутствовали. Лагерь был такой, для детей военнослужащих, или что-то похожее. Сначала этот фактик насторожил немножко. Бывало, идет какой-то солдатик или командующий с автоматом, подбегают все дети толпой и просят, чтоб дали пострелять. И начальник дает. И дети стреляют в воздух. Нас тоже позвали и дали шанс. Все по-настоящему, стреляешь – и плечу больновато, такая отдача у ружья.

Вот солдаты нас приняли радушно. Дали покурить. Очень любезно со мной обменивались сигаретами. За мои скучные «Мальборо» дали какие-то классно вонючие без фильтра. И научили говорить по-русски. Благодаря им я впервые начал лепить какие-то фразы, чтоб меня как-то могли воспринимать.

Каждый день мы приходили в частную свою столовую и присаживались. Вскоре приходили два солдатика, чья работа была нас обслуживать. С ними еда – огурчики и помидорчики в сметане с укропом; гречку или макарошки с котлетами; чай с лимончиком. Классно. Вижу эту еду во сне – теперь, когда окружен гамбургерами. А тогда это было трудное испытание: что с этим делать? Где булочки и кетчуп?! Был, конечно, черный хлеб на столе всегда, и мы с ним делали себе гамбургеры, но было не то.

Солдатики приносили еду, подавали и садились за стол. Смотрели на нас. Аппетиту это не помогало. Волновались мы: они так сидят здесь, потому что не доедаем?

Через пару дней немного расслабились. Научились есть котлеты без булок и под призором. Начали и с солдатиками разговаривать. Оказывается, они тоже хотели разговаривать. Научили нас говорить по-русски, как настоящие мужики. И попросили научить их говорить по-англиски, как настоящие мужики. Короче, классно.

С ними дружили и, как в настоящой дружбе, начали просить об одолжениях. Попросили, чтоб еду нормальную приносили.

– Ви што, – говорят – еда афигитильная. Солдати так не кушают нигде.

И мы в свою очередь пытались принести им подарочки – сигареты и так далее, но они отказывались их принять. Душевные такие ребята. Мои первые русские друзья. Я так горд был, каждое утро просыпался с чувстом своей собственной значимости – у меня настоящие русские друзья. Я уверен был, что теперь все у меня в жизни получится.

Когда воротился в Москву на меня люди начали совсем странно смотреть. Спросил, как куда-то проехать, отвечают: «Сам найдешь дорогу». В ресторане пытался заказать еду – только кивают головой и отходят. Я не мог понять. Спросил у знакомой канадки – хорошо говорила по-русски, хорошо понимала аборигенов.

– Да, – говорит, – ты странно по-русски говоришь, с каким-то кавказким акцентом. Еще и материшься, как солдат.

– Чего!? – недоумевал я, – не понял, на фиг.

– Ты с кем общался все это время? – спрашивает.

– Да, со своими друзьями русскими из Дагестана. – ответил я.

– Понятно, понятно. Ну классно. Так держать.

Только потом я узнал, что лезгин – это не совсем русский, а Дагестан – это не совсем Россия, и что говорю с канадско-кавказским акцентом.

Во как – круто.

Долгое время я ходил на рынок и пытался сохранить свое достояние – с торговцами беседовал об огурчиках и помидорчиках, но потом их выгнали по приказу государственному, очищать начали столицу, и я потерял свою связь с Кавказом навсегда. И акцент свой классный потерял, и остался у меня лишь канадско-глупый акцент. Единственное, что я мог, так это «Боржоми» пить, но потом и «Боржоми» пить стало поздно – запретили и это. Тут и сказке конец.

Банк

Не жалуюсь! Нет, не жалуюсь. У каждого своя сложная работа, каждый работает, как говорится, на износ, не жалея себя. И если каждый случайно задетый, недовольный тип будет все время жаловаться – в будущее двигаться вперед уж никак не успеем. И будущее у нас такое, что нельзя, к сожалению, всю жизнь хранить деньги в носочке под кроватью – приходится с банками сталкиваться. И с банкиршами. И банкирши не исключение. Тоже работают. Тоже двигаются вперед не жалея себя.

Присел на дорожку.

Вздохнул, встал и пошел.

В банке было на удивление мало людей, и я обрадовался – стареть в очереди не придется. Пошел прямо к кассе. Это была моя первая ошибка. Оказывается, там номер надо взять и подождать – ну, правила такие. А не будешь следить за правилами – обидятся. Охранник пальцами разными помашет тебе перед глазами. Вобщем, нормально. Без правил сложно, я согласен. Взял номер и начал ждать, пока девушка на кассе не освободится от охранника, ради которого глазки строила.

Стою, жду, но потом устал – ну, не интересно маяться одному весь день.

– Гражданка, – говорю, наконец, – будьте добры, можно у вас спросить, в конце концов?

Тут она ко мне с глазами поворачивается, ресницами удивляется:

– Чего, – говорит, – надо? – Так, ласково, скорее, из удивления.

– Счетчик открыть, – говорю, – будь ласка.

Тут удивление заканчивается, и вместо него начинаются вопросы:

– Зачем, – говорит, – надо? Какая фамилия? Год рождения? Место проживания? – И тому подобное, и очень быстро задает вопросы, чтоб не было времени лгать, наверное. И не записывает ответы, а, похоже, просто так спрашивает, искушает меня. Сначала мне не жалко, ну, хорошая практика, в принципе, но путаться начинаю, когда вопросы доходят до веса и роста – с числами и цифрами всегда тяжело на чужом языке.

– Не, – говорит тогда, – путайся тут! Иди туда, вон. Касса где, другая, вон, вишь, желтенькая юбка? Счета – это ее.

Отправляюсь туда и вижу: у желтенькой тоже глаза и ресницы. Тоже вот – старается вовсю. Каверзные вопросы задает. Бумаги вынимает. И главное – придирается.

– Не так пишется, – говорит, – а так, без мягкого знака. Не такими крупными детскими буквами, а так, нормальными. Да что за почерк у тебя? Кто тебя научил писать? – Ну, вопросы такие, сложные. И тоже не записывает ответы, а, похоже, просто так задает, чтоб человек потом засиживаться не захотел, а сразу ушел.

В конце концов, когда все возможные ошибки уже были сделаны, доходим до сущности дела – до долларов.

– То есть откуда мне было знать, что именно доллары мне нужны, мы же в России, – говорю, уже полностью вешая нос. – Ну, это же издевательство.

– Будешь знать, – говорит, – когда над тобою издеваются, а вот это – правила наши. Хочешь открыть счет здесь – первый вклад должен сделать в долларах, понял?

Правила так правила. Я понял, и меня отправили в другую кассу, к другой девушке, с глазами. Чтоб с числами работать. Хорошенькое дело. Но когда я на нее посмотрел, я подумал, что все-таки споемся – глаза у нее такие. Красивые. Красивыми глазами спрашивает, сколько я хочу купить рублей.

– Не хочу, – говорю, – купить рублей, они у меня уже есть. Мне нужны доллары.

Тогда и наши отношения скисли. Ей, похоже, за державу стало обидно.

– Но это ваши же правила, – говорю.

Но не важно было. Обида есть обида. Цифры разные начали летать туда и сюда, и я засомневался в том, что споемся.

– Я вас умоляю! – говорю я, уже готов упасть от усталости.

– Нет, это я умоляю! – говорит.

– Вы мне разменяете или нет?! – говорю.

– Да, – говорит, – но ты не поднимай на меня твой иностранный акцент, а то сейчас получишь, понял.

– Если, – говорю, – вы доллары имеете в виду, то ради Бога, получить и очень даже желаю. А если, впрочем, и что-то другое имели в виду, простите, я не понимаю, но я надеюсь, что мы сможем наладить отношения.

Похоже, она умилилась немножко, вздыхала. И спрашивает

– Курс, – говорит, – не знаешь, какой сейчас?

Но я не знал, и она отправилась узнавать, снова в обидном настроении. Когда вернулась и дала мне, наконец, баксы, я вышел из кассы весь мокрый от пота. На другой кассе желтенькая дама обрадовалась моему возвращению. Смотрела на часы. Полчаса до закрытия, может, его отправить домой, чтоб он вернулся закончить завтра? Я ничего не сказал. Может, мой унылый вид её растрогал, и она тоже умилилась.

После не слишком долгих разборок положили деньги на счет, и я вышел из банка и больше не возвращался – слишком боюсь.

Не знаю, можно ли было бы как-то улучшить процесс, не берусь учить – не банкирша я, или там кассирша пивной лавки, не знаю. Знаю только, что придираться очень легко со стороны, а вот найти реальные ответы – не легко. Я лучше деньги буду хранить под кроватью.

Рюкзак

Было время, летишь – пожалуйста, возьми с собой что хочешь на самолет, хоть козла. А теперь – какие-то жалкие 20 килограммов. Нужно было мне очень внимательно выбирать, что с собой взять. Задача не простая, ведь накопилось столько хлама. Чемоданы набил книжками, остался только рюкзак, но в рюкзаке место на два-три вещи.

ЛДПРовская майка

Одно время каждый день начинал с рассказа, типа, сосед у меня Владимир Вольфович, звонил он в дверь вчера, хотел немножко муки (кажется, что-то пек) и заодно рассказал про существительные. Хочу и вам рассказать. Или: мы с Владимиром Вольфовичом вчера чай пили. Он мне рассказал кое-что интерессное, хочу с вами поделиться. Он мне рассказал про третью форму глагола. И так занятия проходили. Студентам было интересно, сначала даже вроде поверили, будто он у меня сосед, и мне было смешно (просто думаю о Владимире Вольфовиче и сразу на душе комично – любимый он мой русский комик).

Вот приближались новогодние каникулы, время отдыха – две недели перерыв. Все счастливы – от этого поганного английского хочется отдохнуть, каким бы ни был смешным Владимир Вольфович, но устали.

Одна девушка такая, красивая, не очень любила меня, наверное, и Владимира Вольфовича тоже, встает и говорит перед всеми:

– Мы все знаем, как ты любишь Владимира Вольфовича, наслушались мы твои рассказы-сказки.

У меня в сердце стало холодно, предчувствие будто: наверное, переговорил, и она, может, ему сказала и теперь… ну не знаю чего, но ничего хорошего.

– Вот, – продолжает, – у меня подруга на Чистых прудах в офисе с ним работает.

«Да, – думаю, – труба».

– Я ее попросила и она кое-какие вещички в качестве подарка взяла, даже автограф.

Смотрю – и действительно написанно: «Гвейну, С новым годом». И про фиг даже не напомнил. Класс. Там и майка, и кепка, видео, и диск. Я сразу надел майку. Классно. По дороге домой еду в майке, в метро жарковато, и я растегнулся. Увидел майку мужик (похожий такой на этих самых – молодых фашистов) и подходит.

– Ты че, не за Путина?! – и вид у него такой, и главное – мускулы. Я думал сначала, как ответить, и решил – правду говорить всегда лучше.

– Неа, – говорю, – Владимир Вольфович у меня сосед.

И показываю автограф. Мужик стоял, стоял и погнал прочь. Я с облегчением дышал и думал: майка классная, но, наверное, надену в следующий раз только в Канаде. Вот и уложил за два года до отъезда, и она так и ждала. Теперь ношу по возможности, если выхожу гулять или чай пью.

Книга «Рассказы» М. М. Зощенко

Еще одна книга. Нашел на кухне за холодильником. Как она там оказалась – другая история. Все чемоданы уже набиты были, и оставить жалко, поскольку книга замечательная. Настоящая книга. Читать ее можно и плакать, и радоваться, и хотеть жить, и разхотеть жить – все вместе. Открывать ее и читать уже не могу – так вызывает она во мне «идеологическое шатание, крупные противоречия и меланхолию». И так как сейчас у меня «на душе полная ясность и розы распускаются», не хочется вернуться в прежнее состояние.

Вот, когда-то читал и все вместе делал – и радовался, и плакал, и упал на пол в метро. И привлек внимание других пассажиров так, что отходили от меня самую малость. Лежал скучный, на полу, и хохотал.

Жил на Южной тогда и работал в один день на Менделеевской, в Ясенево, в Альтуфево и на ВДНХ. Ехал день деньской, или поконкретнее – примерно 4 часа. В 10 часов вечера уже отправлялся домой от Менеделеевской. Одна ветка, прямо, примерно 45 минут. Если толкаться, то не проблема найти место возле двери, где написанно «Не прислоняться», чтоб можно было прислоняться и – читать 45 минут. Вообще-то классно. Я эту книгу читал. Она меня так потрясла, что перестал ощущать себя – погрузился в книгу. Время пролетело незаметно, и я только в последний момент врубился, что девушка-голос-метро сказала: «Южная». Двери уже вот-вот закроются, и придется на Пражской пересесть. Не хотелось, конечно, хорош уже ехать – и я попытался выпрямиться и выйти из вагона быстро. Но нога-то онемела. И я не сразу понял, что лежу на полу, – так решительно упал. Вот когда понял, мне стало очень неловко и весело. Из-за Зощенко смешно стало. Двери закрылись, и мы помчались к Пражской. Я все хохотал, и люди начали отходить в сторону. Я пытался встать, но ноге больно – свело. Людишки, понятное дело, спешили выйти и перепрыгивали через мое скучное тело, пока я не встал и не перенес свой организм на платформу. Несколько дней ходил веселым.

Открываю книгу сейчас с трепетом, вспоминаю о былых временах и вижу маленький листочек бумаги. Беру в руку с таким чувством, будто оно – послание от себя из прошлого к себе в будущее – на листочке написаны три слова моей рукой – «не дрова везешь». Интересно, но, к сожалению, не знаю, что я имел в виду.

Хохлома

В Волгограде работал с парой американцев. До этого не знал настоящих американцев – в моем городке в Канаде они редко появлялись, и мы их не любили. Вот, встретил американцев впервые в Волгограде, и они были хорошие, они меня спасли. Когда я проснулся один раз посреди ночи и обнаружил, что таракашки у меня везде, я убежал к американцам и спал на диване в их комнате. Они позволили мне жить у них, пока не нашел новую квартиру. Это было веселое время. Сидели мы на кухне допоздна и курили. И разговаривали. И ловили мышей.

У них дом был хороший, прямо в центре Волгограда на Проспекте Ленина. Был у них мусоропровод – интересное изобретение. Муссор выбросить можешь в любое время, только открывай. Это и делали жители дома – иногда и поздно. Слышишь что-то похожее на бомбу – а это всего лишь ребята или бабушка сверху выбрасывают бутылки пива опять, благодарю. Но привыкаешь быстро и в один день – сам начинаешь выбрасывать бутылки в четыре утра.

Вот один раз сидели на кухне и вдруг ниоткуда незванный гость. Кэйт как увидела, давай кричать и убежала на улицу. Джо более сдержан был. Глянул и тихо выругался: ну и татарин. Уговорили Кэйт вернутся в дом, и мы с Джо начали планы планировать.

Взяли веники и начали ждать. Недолго ждали. Сразу же высовывается и бежит, как курица. Мы с Джо бросаемся вдогонку, Кэйт – на улицу, но мышку не поймали. Видно, так не получится, слишком она быстрая.

Тогда коробку поставили, с сыром в ней, на коробку – доску под наклоном, чтобы мышка туда за сыром забралась, да не могла выбраться. Поставили и ушли на работу. Приходим и видим: сыр еще там. Либо только в фильмах любят сыр, либо коробки испугалась.

Тогда глубокую стеклянную тарелку поставили на подоконник, чтобы могла видеть что в ней ничего страшного нет, и в нее кусок шоколада положили, ведь все любят шоколад, небось, и мышки тоже. На тарелку опять доску, чтобы мышка могла туда забраться. Таков был план, по крайне мере. Мы ушли на работу и вечерком вернулись посмотреть. В тарелке шоколад наполовину съели, следы мышиных зубов видны, да мышки нет. Все же сумела выбраться, курица. Тогда Кэйт пошла в туалет, и послышался крик, и она вновь убежала на улицу. Небось, мышка нашлась. Пошли с Джо посмотреть – там мышка лежит на полу. Нагнулись поближе – мертва. Очень было жаль, не хотели мы убить ее, а просто поймать – и на улицу, Кэйт даже плакала.

В конце года Джо и Кэйт уехали к себе обратно на чужбину в Америку. Кэйт коллекционировала доски, особенно любила те, которые постарше, в стиле хохломы или гжели, но ту, которая в доме помогала в убийстве мышки, не хотела брать. У меня в квартире тоже была такая, хорошая, старая, тоже в стиле хохломы. Я спросил у хозяина, но он не мог понять, для чего, мол, мужику нужна доска. Но не возразил, и я взял, чтобы подарить Кэйт при следующей встрече, что и сделал.

Часть вторая. У себя на чужбине

Русское зарубежье

Когда я наконец уехал из России, я очень волновался, типа, как это я буду без русских?! Но зря, оказывается, – от русских так просто не убежишь.

Здесь у нас в Ванкувере они тоже есть. Не в таком количестве как, допустим, китайцы или филипинцы, конечно, но есть. И соответственно есть и русское радио, русские газеты, и русские магазины – в этих магазинах можно даже «Боржоми» купить. И аджику. И ткемали. И много других любимых русских продуктов. Но главное, конечно, не в продуктах, а в отношениях. И они здесь тоже есть, будь здоров. И их пытаются избежать на каждом углу. То есть русские друг друга пытаются избежать.

Гуляем мы с женою вечерком, так красиво, горы, океан, все такое и – почти что ни души. Улицы пустые, по крайне мере, канадцев нет, все канадцы дома. Ящик смотрят, как норальные люди.

Какие-то китайцы есть, может, одинокий иранец с работы плетется, и вот впереди – какое-то семейство, очень похоже на наших, то есть, ваших. Мы к ним приближаемся и невольно затихаем. Это русские.

Вот мы замолчали, и прошли мимо, и по новой заговорили. Не раз я замечал такую привычку. Но откуда она у меня, я же не русский?

На другой стороне улицы две семьи китайские, подходят друг к другу, останавливаются, разговаривают. Обнимаются. Дружненько все. Потом расходятся. Корейцы подходят, так – смотрят друг на друга, слегка поклонившись. Иранцы – друг на друга кричат. А русские – замолкают.

В следующий раз, когда мы с женою гуляли, мы опять встретили группу явно советских людей. Я решил провести маленький эксперимент. Начинал говорить громко, размахивал руками и пел что-то для них, что-то, от чего они не могли остаться равнодушными: «Оле, оле, оле, Россия вперед!»

Смотрели они на меня испуганно и быстро переходили на другую сторону.

– Да ничего это не значит, – говорит моя жена, – ты их просто напугал, я тоже хотела перейти на ту сторону.

И вправду, может, не удачно выполнил задание. Помню в Москве, первый раз когда я эту песенку услышал, ехал в метро. Проезжаем станцию Динамо. После матча какого-то. Двери открываются, и фанаты крича запихиваются в вагон. Было страшно. Одна дама с собачкой в руке начала отбиваться, собака лаяла и кусала, в основном меня, потому что я рядом стоял. Маленькая девочка заплакала. Люди возмущались, толкались, типа, получайте, фашисты, гранаты! И фанаты от этого, похоже, только получали кайф. Короче – бардак.

Но все равно как бы есть такое – русские люди странно реагируют, когда видят других русских. В своем «Дневнике писателя» Достоевский написал вещь которая мне показалась курьезной:

«Особенно тяжело встречаться с незнакомыми русскими за границей, где-нибудь глаз на глаз, так что нельзья уже убежать, … например, если вас запрут вместе в вагоне. А меж тем, казалось бы, „так приятно встретиться на чужбине с соотечественником“»…

Был я в магазинчике на днях, что-то покупал, и смотрю – мужик, точно русский. Вот, значит, подхожу.

– Вы говорите по-русский? – спрашиваю.

– Иногда, – говорит и смотрит так, типа, «гуляй, Вася».

– Ну да, – говорю, – извините.

И отхожу. С русскими лучше, конечно, иногда поосторожнее за границей, они не всегда хотят, чтоб их опознали. Я-то знал, но да подзабыл на момент.

Русский Дом

Недавно у нас здесь, в Ванкувере, была Олимпиада. Вся моя семья – коренные жители этого края – ждали с нетерпением, пока игры не закончатся и все «прошенные» гости не разойдутся. А между тем, новые канадцы, в том числе и русские, были, в основном, более открыты к играм и ждали с некоторым эксайтментом.

Вот, так как следующая Олимпиада будет в Сочи, русским выделили большой дом в центре города – «Русский Дом», или, как там было написанно, «Russkiy Dom». Все канадцы, как увидали эти непонятные им слова, еще сильнее заволновались, вспомнили времена холодной войны, старые предубеждения и перешли на другую сторону улицы. А наши канадские русские – те кто сюда переехал жить да поживать – не перешли на другую сторону, а давай туда переть пачками.

За месяц до Олимпиады уже чувствовалось оживление в воздухе. Среди русских слышались каждый день все более яркие заявления этого оживления.

– Газманов приезжает! – произносили ярко. – Говорят, он будет тусоваться каждый день в Русском Доме!

– Газманов! Да ты что! Давай сходим на концерт в Русский Дом!

– Давай! В Русский Дом!

И примерно так каждый день. Эксайтмент.

– Валерия приезжает!

– Валерия!? Да ты что! Давай сходим!

– Давай! В Русский Дом, с Валерией тусоваться!

Чувстовалось, как обычно индифферентный друг к другу народ невольно объединяется. И в этом едининии все ждали новых слухов про Русский Дом.

– Говорят теперь, что русские спортсменки будут присутствовать на концертах.

– Классно! Я со спортсменками буду танцевать в Русском Доме!

– Да, я слышал, что если хочешь в Русский Дом, надо объязательно танцевать!

– Да! В Русском Доме все танцуют!

– Да, говорят, что Овечкин будет там танцевать!

– Овечкин! Он любит танцевать. Я еще слышал, что он будет там с народом смотреть все матчы по хоккею.

– Да ты что! Он не будет играть!?

– Он будет и играть, и смотреть!

– Клева, давай сходим!

– Давай! В русский дом!

И этот эксайтинг достиг новых вершин. Пока билеты не начали продавать.

– Пятьсот баксов, они что, издеваются!?

– Это вообще-то самые дешевые, это еще ничего. Но подумай только, стоит, чтоб с Газмановым и Валерией, да еще со спортсменками танцевать. Помнишь? Все в Русском Доме танцуют.

– Ага.

Успокоились немножко, но не угасла совсем тихая гордость, что будут здесь все. Игры открылись, и начали распространяться другие слухи.

– Еду в Русском Доме бесплатно раздают.

– Чего!? Да это уж слишком, ты что.

– Я те сериозно, мои знакомые сходили и действительно – халява.

– А как же бомжы? Когда они услышат, они туда так попрут, что не останется ничего.

– Да надо за вход платить.

– Пятьсот баксов, небось?

– С русским паспортом бесплатно.

– Да ты что? Бомжам русского происхождения будет хорошо.

– Давай сходим.

– Давай.

И наши русские были приняты заграничными русскими (то есть теми, кто там в России еще поживают) таким же эксайтментом. И вопросами. Расказывали мои друзья:

– Чтобы пройти, надо показывать паспорт русский. Показываешь – и начинают задавать вопросы. Сначало такие, типа, «Когда уехали?», «Как нравиться здесь?» А потом более такие, типа, «Почему чаще не ездите в Союз?», «Чего не возвращаешься жить, пес неблагодарный?» Особенно к детям и молодым пристают. На фиг надо мне туда идти, чтоб допрашивали и приставали к моим детям!?

Вот так вмиг умерла мечта о Русском Доме. Не у всех, правда, некоторые мне ничего не говорили о препятствиях и вроде веселились, танцевали, кушали и вообще говорили, что «кайф». Но некоторые начали переходить на другую сторону улицы.

Школа без русских

В языковой школе здесь, где я работаю, русских не бывает. Бывают корейцы и японцы. Они не очень похожи на русских, и все очень чино. Бывают и бразильцы. И это утешает. Это очень хорошо. Потому что они похожи на русских. На занятия редко приходят вовремя. И не извиняются, когда опаздывают. То есть, не то, что не извиняются, они и вовсе не замечают, что есть назначеное время для начала занятий. Когда мужики приходят, то независимо от того, что делаем, входят и с полным размахом обходят весь кабинет, со всеми здороваясь. Только вместо того чтоб руки пожимать, как русские мужики, они обнимаются. Особенно с дамами. И целуются. Дружелюбные такие.

Еще бывает же, не понимают что-то, конечно, постоянно, и они не смущаются, как, допустим, японцы, и не говорят «извините» или даже «сорри». Нет, они более в русском духе отвечают: «Чего!?» И ищут среди своих соплеменников ответов, типа: «Че он сказал? Че он вообще хочет, а?» Или даже прямо мне говорят: «Че ты хочешь, а?» И это нормально и точно так это было когда то с моими студентами в Москве. Главная разница – в поцелуях. Русские студенты меньше целуются на занятиях. Но это все. Что касается всего остального – точь-в-точь, как русские. Даже чувство юмора. Вот мне бразильские ребята рассказали анекдот.

Собрались из ЦРУ, Израйльского МОССАДа и Полиции Рио-де-Жанейро, чтоб разобраться в том, кто быстрее сможет поймать зайца в лесу. Сначала америкосы пошли. Путем спутника поискали, потом исследовали ДНК зайца, побежали в лес и – 15 минут. Потом ребята из МОССАДа. Составили психологический профиль зайца, поискали, нет ли среди родствеников террористов, побежали в лес и – 10 минут. Наконец пришел черед ребят из местной полиции. Не думая ни секунды, побежали в лес и через 2 минуты вернулись с кабаном. У кабана глаза подбитые, кровь течет. Все смотрят: «Вы что, это не заяц, это кабан». На это отвечает кабан: «Нет, я заяц, я заяц!»

Рассказал я этот анекдот своим канадским друзям, но по-ихнему – глупый, нереалистичный анекдот. А когда я рассказал русским парням, они поняли.

О, вспомнил еще одну разницу. Любимый напиток бразильских мужиков – свежевыжатый клубничный сок. У русских, наверное, другой напиток. Так что, может, они не такие уж похожие.

Наши детки

Хочется же, чтобы ребенок по-русски говорил. И не кое-как (хотя и так тоже можно), но, скорее, чтобы красиво. И чтобы читал поэмы какого-то там, допустим, Лермонтова, особенно же «Ангел», и еще – «Прощай немытая Россия»; и чтобы размышлял о важном, и задумался, и так далее. Хочется еще, чтобы смотрел на ночное небо и знал, что там именно – «звездочки» и «тучики темненькие» и не только «stars» и «dark clouds», хотя и они тоже несомненно есть.

По английский все-таки успеет. Все здесь говорят на нем, кроме, может, каких-то там китайцев, да квебекцев, и так далее. А по-русски-то? Успеет? В окружении темного духа канадского наречия, смогут ли семена русского, так сказать, образа мышления пасть в нужную почву и дать свой плод? Вопрос реальный, волнующий многих русских родителей иммигрантов. Как Владимира и Татьяну. Они здесь лет десять. У них дочка одиночка Ксюша, 15 лет ей. Родилась в Перми и отказывается говорить по-русски.

– Ксюш, иди-ка сюда, пожалуйста, досья, на секундочку, – говорит мамочка.

– What!? Ugh, I’m busy.

– Помоги мне, пожалуйста, с этим.

– No! I’m watching tv, and then I’m going out with my friends. Give me some spending money!

И примерно так каждый день. И сколько ни встречал здесь родителей-русских, все практически одно – детки по-русски не хотят говорить, все телек смотрят, никакого Лермонтова, никакой поэзии. Что делать теперь – не понятно, и что случилось, из-за чего так получилось, – тоже не очень понятно.

Вот когда у меня родился первенец, я готов был уже волноваться и готовился сражаться. Не дадимся без бою! Но сначала дитя мое не хотело говорить, немножко задерживалось. Тогда начали обсуждать люди, в чем могут заключаться причины задержки.

– Да здесь столько китайцев, – говорили, – он не может понять, наверное.

– Да ну, он с китайцами не общается, – отвечал я.

– Да все равно, их столько много, и филиппинцев, он не может сориентироваться. Да и ты еще по-русски, и он не может определиться.

И действительно. То есть, мы дома только по-русски говорили, в основном, и дед с бабой украинские тоже; моя семья живет в другом городе и очень редко приезжает. Так что, с точки зрения малого, выбор должен был быть только один. А между тем, говорить не хотел, и вроде счастлив. Смотрит на тебя, улыбается, показывает пальцем: ох, как все хорошо! И ты только начинаешь что-то ему говорить, а он машет ручкой, типа «пока», и удирает в другое место улыбаться да быть довольным в одиночестве.

Но и это в свое время прошло и, кажется, приблизился момент. Он стоял, не удирал и вроде ротик приоткрыл. Все затаили дыхание – заговорит? Заговорил!

– Пипи!

Все смотрят друг на друга в раздумье: что имеет в виду? Я сразу понял. Мы каждый день читаем, он любит слушать, особенно про животных. Среди них есть такая курочка-рябушечка. Она пошла на речку за водичкой для своих цыплят. И как цыплятки просят пить? Пипипи!

Я ему дал попить – и оглянуться не пришлось, то есть говорить ой как начал, особенно среди ночи и рано утром. Классно. И так месяца два, и каждый день новые успехи.

Тогда вдруг ниоткуда пришла беда – великая, непонятная.

– Что это?

– Кат!

– Что!? А это что?

– Бал!

Как это было возможно? Откуда он мог такое услышать? Что это такое? Может, кровная связь с языком, ну очень сильная?

Пока он настаивал на своих новых словах, мы пытались его нежно уговорить.

– Cat!

– Нет, Ванечка, это кошечка.

– Ball!

– Нет, Ванечка, это мячик.

– Car!

– Нет, Ванечка, это машинка.

– Bird!

– Нет, Ванечка, это птичечка.

И я допонял часть тайны. Нужные ему английские слова просто-наспросто более простые, односложные. И за этим открытием последовало почти сразу другое открытие. Ваня сидел на полу в комнате и повторял свои новые простые слова. Я прислушался и вдруг услышал второй голос. «Второй голос!? – подумал я, – что это значит!?» И побежал я в комнату, но не было там второго человека, вора или кого нибудь другого, скрывавшегося в доме с целью переучить нашего ребенка английскому вместо русского. Ваня на меня посмотрел, и я на него. Так стояли и смотрели, но ответа не было, пока он не нажал на кнопочку игрушки.

– Ball! – твердила игрушка.

– Ball! – согласился Ваня. И тайна была раскрыта. Русские наши друзья здесь приносили нам кучи игрушек, когда он только родился. Оказывается, зараза распространяется русскими же….

Но было еще одно мнение. Я рассказал своему другу в Москве обо всем этом, и он мне курьезную историю рассказал в ответ.

– Я часто слышу, что если ты хочешь, чтобы твой ребенок говорил по-русски, надо говорить с ним по-русски дома, и тогда он автоматически будет владеть, так сказать, домашним языком. Может, помнишь, в моей компании работала девушка из Боливии? У нее родился сын, и она, понятное дело, с ним говорила по-испански. Ему теперь три года, он не ходит еще в школу, в детский сад не ходит и, когда он играет один, то разговаривает сам с собою по-русски. Вот так.

Корейцы

Работаю сейчас с корейцами и невольно сравниваю их с русскими. Нельзя сказать, что они прямо друг на друга очень похожи. А вот некоторые моменты на прошлой неделе показались мне все же курьезными, почти что связанными.

В первом случае один у другого хотел курево стрельнуть, но когда увидел, что у того последняя сигарета, не стал. Вспомнил я тогда русскую поговорку: последнюю сигарету даже мент не берет. Показалось мне, будто аналогичный случай только что случился, и я поделился своими наблюдениями с корейцем, на что он ответил:

– Да это действительно есть, только не так у нас, а вот как: последнюю сигарету человек ни за что не отдаст. Поэтому я и не стал спрашивать, все равно не отдаст мне.

Вот. Второй случай произошел вечером. Шел по коридору от своего кабинета и свистел от избытка, что ли, хорошего настроения. Иду я, и прибегает ко мне девушка, вся с ума сходящая:

– Что ты делаешь?! Прекрати сейчас же!

– Что прекратить, чувствовать себя хорошо? – говорю.

– Нельзя свистеть в здании! – говорит.

Вот как!

– А что, деньги, что ли, – говорю, – уйдут? Впрочем, я не первый раз так, а ты раньше ничего не говорила.

– Раньше, – говорит, – ты свистел до заката, а сейчас уже темно на улице.

«Как интересно», – подумал я.

– А деньги, – говорю, – только после заката уходят в Корее?

– Да не деньги и не уходят, а змеи и приходят. Перестань!

Третий случай связан с тем, что сейчас читаю Достоевского, «Дневник Писателя». Там прочитал «…что всякий ребенок, достигая первых трех лет своей жизни, уже приобретает целую треть идей и познаний, с которыми ляжет стариком в могилу».

И в тот же самый день, когда я это прочитал, говорит мне девушка по какому-то поводу корейскую пословицу: у трехлетнего ребенка есть уже все привычки, с которыми ляжет в могилу.

Вот!

Меня все эти незначительные чепухи поразили сильнейшим образом, ну, какие совпадения! Какие очень, почти похожие вещи! Как это может быть, что они такие похожие, и в то же время не совсем? Очень, по моему, интересненько.

Четвертый момент чисто, может, случайный и явных связей не имеет ни с чем, но и он, по-моему, тоже достаточно интересненький. Один мой студент, мальчик такой, курицу не ест из-за России. Вместо того, чтобы заниматься глаголами, как надо было, он рассказал мне эту историю.

С отцом (отец у него какой-то крупный человек в компании «Самсунг») поехал на экскурсию в Сибирь на рыбалку, потом в Татарстан, на страусиную ферму. Рыбалка ему не понравилась, потому что доставили их на место, а потом и забрали на старом кукурузнике, и ему было страшно. Летчика, говорит, не понимал. Смеялся тот, когда взлетели, будто очень доволен, что получилось, и сам не поверил в свое счастье. Потом, когда приземлялись, просил, чтобы все молились за удачное приземление. Студент не видел в этом ничего смешного.

На ферме больше понравилось, пока не заставили их ездить верхом на страусах. Опять-таки боялся. Может, говорит, для русских это обыденное занятие, ездить на страусах, а у корейцев – нет, у корейцев минимальное общение с животными (даже с насекомыми) редко встречается, ну когда-то в глубоком детстве видел муравья. Поэтому сначала отказался. Но от него не отставали, и в конце концов он согласился. Бегала эта курица, говорит, по началу дружно, ничего. Но потом, говорит, не хотела останавливаться. Фермеры пытались курицу большую поймать, а не могли. Бежала, бежала, у него руки устали, он не мог больше держаться. Упал. Лежит на земле, больно, но вроде уцелел. Лежит, и подбегает к нему курица, не страусиная, а настоящая, и начинает ему клевать лицо. Хотел он сопротивляться, а сил нету, руки не может даже поднять. А курица, рыбий глаз, в лицо все целится, клюет. Страх и ужас его объяли, но он бессилен был что-то делать. Лежит в грязи (тоже необычное для него дело) и переживает за свою жизнь. До сих пор не может терпеть даже запах курицы.

– И все потому, что тебя клюнула курица в лицо? – спрашиваю я.

– Да. Именно потому. И еще потому, что в тот вечер заставляли ее есть. Прибежали фермеры, взяли этот рыбий глаз, свернули ей шею и пожарили на костре, типа, барбекю из бывших врагов. Ужас! Раньше не представлял, откуда мясо, покупала мама в супермаркете, и было очень вкусно. А так – не вкусно.

– Так ты стал совсем вегетарианцем?

– Нет, я не видел, как убивают других животных, поэтому их есть еще могу.

– А рыбу-то не убивали тогда?

– Рыба так рыба, она и для того создана, чтобы ее есть. А вот курица – другое дело.

Вот и вся история.

Русский вопрос

Есть другие вопросы, более острые для канадцев, чем русский вопрос. Ну, допустим, китайский вопрос, хотя он, собственно говоря, уже решен, или цейлонский, который далеко не решен. И обычно теряется русский вопрос среди них. Но все-таки вспыхивает время от времени. Основные моменты этой проблемы очень хорошо характеризовал один мой знакомый русский друг из Тюмени, когда позавчера выехал на встречную: «Я русский, мне можно».

То есть, хотя русские более или мне похожи внешне на здешних, все равно выделяются в толпе. Идут русские – сразу видно. Ну, например. В центральном парке гуляем с русскими друзьями. Гуляем-гуляем, вдруг увидели друзья кое-что, бросаются в кусты, ветки ломают, разбрасывают. Чего там? Ежевика! Сочная, спелая, в огромных количествах. Начинают собирать. Люди проходят мимо, смотрят, говорят друг другу: смотри, тут русские собирают ягодки, прикольно. И русским – до лампочки, что смотрят и говорят. По барабану, пока не пришли местные копы. Стоят копы, вроде не знают, что делать – никогда не видели, чтоб в парке собирали ягоды, нет для таких случаев протокола, надо придумывать на ходу. Подходят, говорят:

– Ну, извините, граждане, позвольте осведомиться, что это такое, блин?

И русские еще не понимают, что к ним обращаются, не подозревают. Смотрят, потом продолжают. Не обращают внимания. И копы, слава богу, не сразу в истерику, еще раз спрашивают.

– Братья, – говорят, – ничего не понимаем.

– А че, не видите, – говорят, не из грубости, а просто, из русской прямоты, – ягоды собираем.

– Это очень интересно, – говорят, – замечательно. А откуда у вас такая идея пришла, что можно так делать? Как интересно.

– Че!?

– То есть ребята, это парк, понимаете? Это ягоды для животных, ну, для птиц и прочих незначительных тварей. Это не для людей. Если вы хотите фрукты, идите в супермаркет.

И друзья вынуждены бросить свое дело.

Другой раз пошли в парк делать шашлыки. Только выгрузились, как услышали: «Я свободен!» Кто-то играл на гитаре, ребята лазили по деревьям, падали – все очень весело. Пошли в другой конец парка, но и там тоже нашлись свои. Под деревом одна дама постарше каштаны собирала.

Или еще, в другое время года, в другом парке дедушка грибы на виду у всех собирает. Подходят взволнованные местные.

– Что вы делаете!? – говорят. – Это опасно, так нельзя, прекратите. – А дедушка им только машет ручкой, бормочет. – Нельзя, – повторяют, – вы что, не можете в магазине купить? Так нельзя. – Волнуются местные, не понимают и уходят, очень раздраженные. – Отравится, – говорят, – бессовестный!

Много таких случаев вообще, и они, конечно, мелкие случаи, почти ничего не значащие. А вот и менее мелкие тоже бывают.

Тормознули одного моего друга за превышение скорости. По здешним правилам надо ждать в машине, пока не подойдет к тебе полицейский. Очень не любят, когда высовываются из машины преждевременно, паникуют, думают, что стрелять хотят. Обычно не просят вообще выйти из машины и если просят – дела плохи.

Вот, друг-то только приехал, знал только свои правила. К тому же очень активный товарищ он вообще, много у него энергии, стоять на одном месте долго не любит. В этот конкретный день опаздывал на встречу с девушкой, которая не любит ждать, еще надо было и меня подбросить. Поэтому, когда его остановили, он сразу выпрыгнул из своей тачки и подбежал к полицейскому, чтобы скорее получить свой штраф, и говорит, типа, «Давай-ка побыстрее, фараон, я спешу».

Полицейский его встретил полным отчаянием и недопониманием. Начал кричать, достал пистолет и велел на дорогу лечь среди машин. Но друг не хотел ложиться туда, где, по его мнению, опасно, да и шмотки у него были чистые, не хотел пачкаться. Он пытался успокоить полицейского, но тот стрелять уже хочет. Я, тем временем, сидел в машине и не знал, что делать. Выпрыгнуть и получить пулю за компанию вроде не хотелось, но в то же время я имел очень важное понимание ситуации, и надо было, наверное, поделиться с полицейским. Но успею ли до того, как полицейский окончательно подумает, что на него нападают? Друг все отказывался слушаться мента:

– Но, – говорит, – ай ду нот лай даун, ю лай даун.

Поэтому я решил выпрыгнуть. Выпрыгнул я, и вместе со мной глаза у полицейского выпрыгнули. «Быстро надо объяснить, – подумал я, – нельзя и секунды терять, а то щас будет стрелять».

– Простите, ради Бога, – говорю, – это мой друг, – говорю, – он русский, он просто не знал, что не надо выходить из машины, и он спешит к девушке.

Полицейский сразу успокоился.

– Русский? – говорит. – К русской девушке? Ну понятно, хорошо, идите.

И отпустил даже без штрафа.

Хочется что-то сказать и про мелкие виды транспорта, такие как автобус. Метро это круто, и сдается мне, на автобусе ехать не считают классным. А зря, мне кажется.

Когда я первый раз ехал на автобусе, меня поразила его доступность – стоило тогда 2 рубля. И за эти 2 рубля можно было войти через любую дверь; стоять, где придется – у нас всегда мало людей в автобусе и поэтому надо сидеть; разговаривать с кем попало и вообще просто двигаться вперед. Классно. Даже подходят прямо к тебе и дают возможность купить на месте билетик. Вот и обслуживание.

Но кондукторы бывают очень разные. Предлагают тебе билетики по-разному. Одни более агрессивно, мол, ну-ка гони сюда деньги, тварь. Другие более сдержанны, пристально смотрят тебе в глаза и ничего не говорят.

Бывают еще и такие – контроллеры. С ними тоже бывает по-разному.

Один раз ехал я на автобусе, в час пик. Люди теснились – что тоже интересно – и не успел кондуктор ко мне еще подойти. Деньги у меня были в руке, но руку-то не мог поднять из-за толкотни – все защищался от ударов в сторону животика от одной дамы, которая стояла передо мной и зонтиком тыкала нечаянно много. Вот подходит мужчина с серьезной мордой и говорит, мол, билетик покажи, пока я тебе не выбросил в слякоть. Было неприятно объяснять, пока в животик тыкали, и я молчал. И он выбросил меня в слякоть. Я на него зла не держу, работа у него не простая.

А вот кондукторы почти всегда (в моем опыте) женского пола. И почти всегда с полными бедрами. Один раз был худой мужчина, но его я видел всего один раз. Любимая моя кондукторша была женщина, достаточно крупная. Но несмотря на крупность, умела проходить по полному автобусу с невероятной ловкостью, как горячий нож по маслу. Еще и приятная была. Предлагала билетики очень культурно. Голубчик, говорит, на тебе, голубчик. В добрый час. И так далее. Очень приятно было у нее покупать билетики. И когда случалось, что не злилась, не ругалась матом.

– Билетики, – говорит паре мужчин, – голубчики, купите?

А они в ответ дали понять, что ничего подобного и не собирались покупать, и даже немножко посмеялись. И она, в свою очередь, немножко посмеялась – не сердилась, даже не ругалась, а только хорошего пожелала. «Чтобы вы были здоровыми!» – говорит она. И на следующей остановке двоих взяла и выбросила вон из автобуса.

Молодца она вообще. Я ей восхищался.

Чуть-чуть попозднее в тот же день, не в час пик, был очень интересный и, на мой взгляд, необычный случай. Людей было мало. Я стоял сзади. Подъезжает к остановке автобус. В задние двери впрыгивает один мужик, и с улицы начинают загружать диван. Попросили меня отойти в сторону («Пошел вон!») – попросили и очень быстро поставили возле двери.

Подходит кондукторша моя любимая и смотрит спокойно.

– Чтобы вы были здоровыми! – говорит. – Боюсь, граждане, это не пойдет.

– Да ладно, – говорят, – сейчас мало людей, никому мы не мешаем. – И садятся на диван.

– Голубчики, – говорит, – это автобус, люди покупают билетики и на нем едут.

– Ну давай купим билетик, – говорят, – за диван тоже, раз жалко вам.

– Да не жалко мне, голубчик. Не красиво это вы. Я вас прошу выйти на следующей.

Спорили немножко, но потом убедились в ее настойчивости и решили выйти красиво.

Вообще очень интересная женщина. Хотел с ней познакомиться, но боялся.

Русски язик необходимо искаzhат к луchему

В университете мы проходили реформы советского периода (1956 года), к примеру, такие изменения в прaвописании как «идти» и «итти», а также более ранее устранение букв «ять», «фита», и т. д. Но только недавно я понял, как (для некоторых) орфография (не говоря уже о языке вообще) на самом деле изменилась.

Я был на летних курсах церковно-славянского языка в зарубежном монастыре и наш учитель, профессор из Принстона и архимандрит, мимоходом сказал что-то, кажущееся мне крайне интересным. Всего несколько слов, но достаточно, а именно: мы не используем советскую орфографию. Вот как.

«Белых» я здесь встречал, хотя их уже мало осталось, но чтобы так живо представилось в примере – не допонимал до этого момента. После этого взял в руки книги из их библиотеки – сложновато читать, пока не привык. Новые какие-то там старые буквы.

И начал я тогда мечтать. Если орфографию не раз уже меняли, то почему бы, чисто ради шутки, не поменяли еще один раз? И на этот раз поменяли ради таких как я, то есть – иностранцев?

Я люблю русский язык в такой форме, в какой он сейчас, но все-таки достаточно что-нибудь прочитать на рунете про какие-то там «превед медвед» и всякое такое, или достаточно разговаривать с подростками, или, например, завхозами, чтобы понять, что люди не так говорят, как пишется. А если еще и разговаривать с иностранцами, изучающими русский язык, то можно понять: так совсем не пишется и не может писаться.

Так что вот у меня кое-какие пожелания.

Я мало чего убрал бы, на самом деле. Я бы ограничился ненужными вещичками, такими, которые уже, можно сказать, упразднились и которые ненавистны и тяжелы иностранцам. Начнем, к примеру, с чего-то простого и, по моему, очевидного: уже давно убрали твердый знак, теперь, пожалуй, пора разобраться и с мягким. Считали, что твердый знак уже не нужен – и так понимают, когда смягчить звук и когда оставить твердым. Так чего оставили мягкий знак!? Сказали же, знают, когда смягчить и когда оставить как есть, вот и уберем его, как надо было давно.

Да и плюс к этому, все равно его не слышит никакой нормалный иностранец. Так что убрали. Сразу же по упразднению мягкого знака, некоторые буквы тоже теряют свое значение. В первую очеред, по моему, это буквы «щ» и «ю». Хотя они до слез красивы, и все иностранцы просто обожают смотрет на них, но куда менше любят их произносить. Опят – даже и не слышат их. К сожалениу, они тоже потеряли значение и их надо убрат.

Другая буква из этого раздела – «ц». Посколку ее нет в латинском алфавите, она немножко экзотичная и с точки зрения красоты – бесподобная. Но, надо заметит, она может быт вполне сносно передаваемая другими, более понятными буквами. Заместо «ц» ест у нас «тс». И сразу будет намного легче миллионам инострантсев.

«Ы», «й» и «э» – эти букви, как и осталние, очен красивые, увы, лишние. Первая, «ы» – звучит гордо и непроизносимо – никто не лубит, когда випендриваутся. Да и, в контсе контсов, на каком-то этапе развития «ы» с «и» фонетически совпали, наверное; или то еше можно сказат, что это буква отражает фонетическое явление смягчения согласных, и много чего еше упраздненного.

Что до второй – если хочеш произнести короткуу букву, пожалуиста, кто тебе мешает? Но зачем надо об этом напоминат каждии раз спетсиалнои буквои, неужели ви сами не можете помнит?

Третия – просто загадка – чем «е» не угождает? Хотелос би на етом и остановится, я лично вполне удовлетворен, но ради других надо идти еше далше.

Раз ми решили убрат несчастнуу «ц», кажется, для тселостности, надо убрат и ети красивие, не латинские букви – «ж» и «ч». Их уберем все вместе одним страшним движением руки на клавиатуре, потому что они все очен легко и удобно передадятся уже сушествуушими буквами с одним маленким добавлением в язик из латинского алфавита, а поконкретнее – з + h = ж (как по-англииски, собственно говоря); с + h = ч;

Вот и все, друзия! Всего несколко изменении – и в мире станет лусhше всем зhит. И ми дазhе не дошло до того, что надо делат с буквои «г», когда она произносится как «в»; с буквами «р», «н», «в», и т. д…. которие путаиут англоязиchние без пошади, и еше вообше куchа всего. Нелзя все сразу. Оставим следуушим поколениям доделат то, chего ми не могли. Мозhет к етому времени они еше и доидут до самои граматики. Но нелзя все сразу.

Мозhет сеисhас кто-то спросит громко – как это лусhше!? Кому!? Инострантсам!? Сhего ето ми русски язик исказит станем ради каких-то там иностраних гразhдан, когда настояшие русские дазhе и не любят инострантсев!?

Именно потому, друзя мои, что не любим, именно поетому необходимо русски язик исказhат к лусhшему.

Вот маленкая притchа-иллустратсия чтоби осенит тему.

Один мои друг работает в органах власти и по каким-то вопросам пришлос ехат за гранитсу, казhется в Швеитсариу. В россиискои делегатси он один говорил chут-chут по-англииски. Осталние крупние там государствение литса смотрели на сhузhои язик свисока – и плунули.

В перви весhер все делегати всех стран сидели за одним огромним столом и разговаривали. И мои друг насhал разговариват на своем ломаном англиском. Снасhала с немкои, потом с китаитсами, канадтсами, испантсами, коросhе – со всеми. И как-то сумел обяснится. Тем временем осталние делегати сидели молсhа, хмурие, ни с кем не обшалис.

– Где ти так наусhился по-англиски говорит? – говорили ему на следуушее утро. – Ти не русски, ти предател, шпион, англисhанин, интеллигент, не наш.

Но мои друг не обиделся, у него возникла мисл.

– Если хосhеш chтоби мир бил безопасен, – говорил он мне потом, – ти долзhен уговариват твое государство платит за уроки англиского для русских, а то они просто не понимаут вас и как известно, луди боятся того, сhего не понимаут.

И так как никто в моем государстве не отвесhает на мои звонки, и скорее всего не согласятся платит за уроки, мозhет надо работат изнутри самого русского?

Русский алфавит

Не могу оставить русский алфавит в покое. В моменты неясности тянет к нему.

Видел когда-то старый советский учебник английского языка. Сидели у друзей и чаи гоняли с тортиком. Говорили о методике. Выдвинули друзья (русские филологи) такую теорию, будто нарочно в Союзе учили языку плохо, чтобы, если вдруг надо было, не смогли бы разговаривать с иностранцами. Интересная, по моему, теория. В ее поддержку показывали учебник. Вау и ой! Очень интересно и так далее.

Если теория действительно правдивая, то хотя бы есть резон. А у нас такая книга есть про русский язык. В юности я ее нашел в библиотеке. Была серия книг о разных языках. Читал про русский язык после венгерского и перед греческим. Не знал еще, что жизнь меня сведет с русским. Теперь, как читаю ее, подозреваю, что, может, имею не совсем правильные представления и о других языках. Но все равно хорошая книга. Увлекательная. Чувствуешь, как докапываешься до глубины языка и культуры.

Начинается с загадочного предупреждения, которое сразу интригует: в русском алфавите, в отличие от латинского, имеются 33 буквы, хотя далеко не все произносятся одинаково. За этим следует и расшифровка алфавита. Перевожу и надеюсь на понимание. По-английски звучит все внушительно, грозно и в высшей мере научно, а не бредово, как это сейчас выглядит.

Итак, русский алфавит:

(Отсутствуют указания как правильно произносить буквы А, Б, Г, Ф. Скорее всего, ошибка типографического порядка.)

В – представьте что-то среднее между «У» и «Ф». Точного аналога не существует.

Д – что-то среднее между «Д» и «Т». Часто путают с английским «D», но это ошибка. Лучше представить будто «Д» и «Т» произносятся одновременно.

Е – произносится как крик.

Ё – произносится без крика.

Ж – одна из самых трудных для англо-говорящих звуков. Чтобы произнести правильно, надо получить удовольствие.

З – не отличается от других букв какими-нибудь отличительными характеристиками. Произносится как слово «царь» с английским акцентом.

И – пишется вместо «Й».

Й – произносится как буква «И», только надо сначала выдохнуть, опорожнив легкие. Получится что-то мягкое и неопределенное – это и есть «И краткое».

К – первая из так называемых «любовных» букв. Перед тем как произнести, надо скривить губки, как будто для поцелуя, выговаривая быстро и заодно расслабляя губы.

Л – произносится легче со смехом, так как звук самой буквы по свойству похож на смех.

М, Н, О, П – эти буквы не представляют никакой сложности для англо-говорящего человека, поскольку они имеют свои корни в английском языке и произносятся правильнее, имея это в виду.

Р – подарок для шотландцев, которые, кажется, имеют древнюю связь с Россией.

С – произносится как английская буква «S», но в отличии от нее, никогда не расслабленно, всегда звучит безоговорочно. Помогает, для изображения, сжимать кулак во время произношения.

Т – что-то среднее между «Д» и «Т» (и т. д.).

У – вторая из «любовных» букв. Так же как буква «К», для этого звука нужно сначала скривить губки, но в отличии от нее, не расслаблять никогда.

Х – произносится в молодежной среде нахально и непристойно. Лучше ее произносить не спеша, чтобы не обидеть случайно.

Ц – не похожа ни на что. Звучит величественно, когда произносится правильно, но чаще всего легче опускать звук «Т», называя короля просто «Зарь».

Ч – твердая и динамичная, как сама Россия. Должна звучать холодно, как в слове «сыр» (cheese), а не тепленько, как в слове «выбрать» (choose).

Ш – создает скромный приятный звук теплого осеннего вечера или даже шелест плащей после летнего дождя.

Щ – не отличается от предыдущей буквы, но сохраняется по политическим причинам.

Ъ – употребляется редко, но метко. Обычно означает уверенную паузу, длительностью трех секунд, между слогами.

Ы – «Много шума из ничего» – то есть, ничего тяжелого в произношении этой буквы не должно быть. Произносится она медленно, как слово «Сэр».

Ь – означает теоретическое смягчение, хотя в практике чаще всего не имеет определенного звука. Когда произносится, похожа на букву «а».

Э – самая популярная из всех гласных звуков. Напоминает о букве «Е», только пишется по-другому.

Ю – «ты».

Я – часто опускается по причине коммунистического мировоззрения.

Вслед за алфавитом следует еще предупреждение: Главное для начинающего студента – не спутать эти три буквы: «Ё» «Й» «Ю». Не объясняется, в чем именно опасность, и студенты обычно сидят долго над этим вопросом, пытаясь понять. Иногда доходят до истины…

Но во всем этом загадочном пособии, самое удивительное то, что оно помогало, действительно помогало с трудными звуками, и до сих пор его штудируют. Или может только кажется, что помогало….

Аллюзии это гуд, но ай-яй-яй!

Самое сложное в изучении другого языка, как русского, например – аллюзии. Не то, что нравятся падежи и окончания, и уменьшительно-ласкательные, и невозможное произношение, нет – это тоже тяжелые случаи. Но труднее все-таки именно с аллюзиями. Потому что получается, ты не только сухое книжное знание там хлебаешь, а динамичное, живое явление жизни.

Конечно, изучающим русский предстоит испытать немало трудностей. С первого дня ударяют по кумполу падежи. Получается не только одно слово надо выучить, а одно слово со всеми его возможностями. Приведу примерчик.

Ну, скажем, слово «хорошо». «Хорошо» – это «гуд». То есть, хорошо. Но «хороший» есть опять-таки – «гуд», или «хорошая» – «гуд», или «хорошее» – «гуд». Сразу же в первый день университета четыре слова и одно значение. И это не говоря еще о «хороших», или там «хорошим», или еще, небось, «хорошими»! Унывается дух в первый же день, и не понимается сразу как быть, и думается, что была совершенна ошибка, и что надо было все-таки на арабский язык записаться. Это мне в голову и пришло. Одному моему товарищу пришло в голову, что легче будет с китайцами, и перешел на факультет азиатских языков. Потом он мне сказал, что не было легче, но было уже поздно. Он доучился до конца, и теперь работает в Пекине на правительство. А вот я с русским остался, но на правительство не довелось пока. Но это все как бы между прочим, а что касается вариантов слов, то, как говорится, ай-яй-яй.

Помню еще на первой неделе принялись сразу же здороваться и в капиталистическом духе определять, что принадлежит кому (то есть родительный падеж). Меня зовут так-то, его зовут Иван и т. д. Потом: у меня есть папа, мама, мало денег, долги студенческие, а у Ивана есть дом, машина, красивейшая жена и т. п. И это было откровенный стук по голове. В один момент Иван, а в другой – Ивана. Пояснили, что русский язык очень простой в смысле полов: мужики заканчиваются согласными звуками, девушки – в основном буквой «а», а все остальное пока не важно. Поняли студенты, обрадовались знанию: оказывается, Ивана это тоже Иван. Но с китайцами, говорили, не проще. Дотянулись до конца недели и начали понемногу понимать, что Иван и Ивана это одно лицо, и это лицо не поменял пол.

Ну, короче, как я уже сказал, это не самое сложное. Самое сложное, по-моему, это аллюзии. Потому что если скажешь, что Иван хорошая, над тобой посмеются, Хотя вроде и поймут. А если скажут тебе, что Иван – такой нордический тип, и выдержанный, то все хорошо, конечно, но навряд ли во всей полноте будешь знать про Штирлица, его интеллигентное лицо и крестьянские руки. Вот это, мне кажется, более существенно. То есть не руки и лицо, а общая масса знания и понимания. Потому что когда понимаешь друг друга, что-то происходит внутри. Глаза сверкают, в каком-то взаимопонимании чувствуешь, будто вы сообщники, и сознаешь, что тот, хоть и вправду иностранец и не наш, но все-таки причастен к бытию и на что-то, может, пригоден. И это, мне кажется, очень важно.

Но есть и другой важный момент.

Разразился у меня такой случай. Шел поздно вечером домой после работы, через парк. Не нравилось мне это дело, поскольку один раз ограбили там. Сказали: «Дай покурить». Я ответил: «Не курю». Сказали еще раз. Я готовился ответить еще раз и – смазали. Смазали еще, забавы ради, забрали мобильник и удрали. Но что поделаешь – путь один. Можно было, конечно, обойти парк, но это путь долгий, 25 минут. Лучше уж рискну. Рискнул в очередной вечер и – слышу голос: «Дай покурить». Не стесняюсь, братцы, признаться: я не остался, чтобы узнать, действительно ли он нуждался в табаке – сразу унес ноги.

Вот это понимание в целях безопасности тоже важно, даже очень.

Но есть как бы и третий момент.

Выучил, значит, язык в какой-то мере, и радостно стало на душе. Книги покупаешь пачками и с людьми иногда разговариваешь, если не хамят. Даже там спорт-экспресс покупаешь. И в один день нечаянно наталкиваешься на фактик, очень страшный, а именно: может, и не надо было сюда столько английских слов… И очень обидно становится, прямо не передать. Я не знаю, кому еще обидно, похоже, людям весело все эти новые слова перебирать, но мне-то обидно. И самое интересное в этом неприятном мне явлении то, что и здесь есть свои оттенки, и сколько бы ни хотелось, все равно надо тебе их выучить, если ты не намерен бросить язык. И делается мне тесно. Не нравится. Вот есть «киллер»! Ничего себе словечко старинное. Но не просто убийца, а с оттенком – наемный. А не знай этого, не сможешь новости смотреть с полным пониманием. Вот чем «наемный убийца» не нравится, не знаю, честно говоря. Оттенок, наверное. Еще и начнут говорить «наемный киллер».

Или же слышал я на днях как говорит одна интеллигентная особа, что мужик ее интенционно продинамил. Я чуть со стула не упал. То есть упал. И еле сдержал слезы. Больно было. И не в связи с падением, ну, не с падением со стула, по крайне мере. Но не буду об этом. Скажу только, что изучение языка – крутая штука. Всем рекомендую, только осторожно с аллюзиям, по-моему, они являются ключом к пониманию.

THE

Относительно любви, есть такая у нас штука, называется – правила влечения (the rules of attraction). Гласят они, главным образом, что тот, который любит, очень всегда часто не бывает любимым тем человеком, которого любит, и иногда даже бывает ненавидимым. Штука такая. Ну, я не скажу, что русский язык терпеть меня не может совсем, но, сами понимаете.

А вот я к русскому, ну, очень хорошо, так сказать, отношусь. Ласкаю, и пытаюсь быть верным. Пишу ему любовные декларации, и пытаюсь сочувствовать его грамматике. И должен признаться – в моих глазах она просто великолепна, ну, такая она красавица с грустными глазами. Но бывает и такое, что иногда и те, которых мы любим, имеют надостатки. И когда мы их впервые обнаруживаем, то пытаемся их укрыть, не замечать, и так далее. Но все равно они выпрыгивают, мы изнемогаем, и в конце концов мы вынуждены или заставить любимого человека меняться или смиряться.

Не знаю, но как бы велик русский язык не был, кажется мне, что можно было бы один единственный недостаток загладить – отсутствие артиклей. Это достаточно огромный недостаток поскольку он мешает вообще что-нибудь понять.

Проблема в том, что существительные в английском бывают конкретные, неконкретные, определеные, неопределеные, и если не указать – как, блин, понять?

Вижу, как бы, двойную пользув этой затее – не только расскрасится, станет более блестящим русский язык благодаря этой граматической жемчужине, но и поможет русским изучающим английский язык быстрее сообразить что к чему. Ведь это почти что главная проблема для русских в английском. А как будто даже не видят смысла в этой прелестной штуковине. А смысл есть, при чем глубочайший.

Начнем с простого, короткого предложения, для практики пока, и потом будет видно. (Из Карамзина великого).

«Кладу перст на уста, изумляюся и плачу!»…

Здорово и очень красиво звучит по-русски! Сам заплачу; вот поэтому и люблю русский язык, что так пишется красиво! Увы, непонятно и неопределенно, и потому тоже заплачу, ведь здесь два существительных и ни перед одним из них нету артикля! Как же понять какой перст-то!? И на какие уста!? По-английски все было бы понятно с каким-нибудь определительным артиклем. Есть пять перстов на одной руке, так что вряд ли скажем «the», это же обычно озночает одно что-то важное, а здесь по моему все-таки не важно какой перст, и скажем «а» (неопределеный артикл). А уста, вот уже важнее, ведь, не к каким-нибудь устам, а скорее своим, что-ли. Да, скорее, все-таки, кладу свой персть к своим устам. Тогда нужен определеный артикл «the». Но неудобно вести латинские буквы в русский язык исключительно ради одного, пусть и важного, словечка. Скажем, поэтому, «зи». Все равно русские когда говорят по-английски так произносят. И получится у нас:

«Кладу а перст на зи уста, изумляюся и плачу!»…

Здорово! И стало еще красивше и понятнее! И восможностей сколько открылось! Да, может я хочу сказать не какой-нибудь простой перст, а определеный! По-английски определеный палец, это уже понимается как оскорбление, понимается что имеют ввиду средный палец. Может так и есть. И предложение тогда получается уже совершенно другое, но зато, в каком-то смысле более мощное.

«Кладу зи перст на зи уста, изумляюся и плачу!»…

Вау и ничего себе! Оскорбительно! После такого было бы, наверно, дуэль, хотя кто его знает. Почему, ведь, плачет если это он оскорбил? Может не на свои уста, не на зи уста, а на другие уста, то есть уста другого человека, на а уста, и тот, чьи уста, что-нибудь такое сделал. Может укусил, что ли? Мало ли, клали перст на его уста, свинство, конечно, да и может он еще и грязный был, или просто обидно было, и укусил, блин, и поэтому плачет…

«Кладу зи перст на а уста, (укусили, блин) изумляюся и плачу!»…

Столько возможностей теперь. То есть, они все это время там были, просто англичанин не могли понять какой из них русский имеет ввиду, и поэтому затруднялись по-русски. А теперь – и проблемы нет! Попробуем еще одно предложение подлинее, и сложнее, и посмотрим как. (Теперь от Жириновского).

«Я в детстве мылся в бане для железнодорожников. Они шли без очереди. Я двадцать лет сидел в очереди. А они шли напрямую, потому что это их баня.»

В некотором смысле это, конечно, проще чем Карамзин, хотя в главном остаются черные пятна неясности. Ну, в какой бане? Для железнодорожников. Да, но в какой именно, только одна у них? Нет, наверное, есть много железнодорожников в мире. Тогда «а». Какая очередь? Пока только общее понятие, ну, не любили ждать, бывает. Тоже «а». Потом очередь опять. Теперь уже знаем в какой. Значит – «зи». А потом баня опять. Но там теперь ясно, там на этот раз «их».

«Я в детстве мылся в а бане для железнодорожников. Они шли без а очереди. Я двадцать лет сидел в зи очереди. А они шли напрямую, потому что это их баня.»

Теперь все понятно! Здорово!

Иностранка

И за рубежом гром любви слышится.

В Канаде теперь очень модны межкультурные такие браки. Китайцы там с канадцами, эскимосы с неграми, и т. д. Официальные статистики говорят, будто там через какие-то пять лет все люди будут жениться на незнакомых им культурах и вся страна преобразуется. И из-за этого, говорят знающие, будет царить полное согласие и понимание в сердцах у всех, и на улицах больше не будет раздоров, разве что после хоккея по субботам. Классно, по моему, и эффективно.

Вот недавно один мой знакомый канадец влюбился в таком духе до потери сознания.

– Ой, – говорит он, – ой. Какая она такая, фу, красивая, не могу. И хотя разглядеть не разглядел, темно-то было, фу какая, скорее всего белокурая. Помоги мне, я тебя умоляю, а не то не знаю, как я буду вставать по утрам раньше, чем в полдень.

– Хорошо, – говорю, – хорошо. Только с чего это ты взял, что я смогу тебе помочь?

– Она русская, – говорит, – в этом я уверен. Я это чувствую.

– О’кэй, – говорю, – расскажи мне, что случилось.

Главные события развернулись ночью в парке:

– Иду домой, – говорит, – с работы, часов в одиннадцать вечера, толкаюсь немножко в автобусе ради смеха и на остановке выхожу. Ну никак не думаю о любви, совсем не в любовном настроении. Вот по парку иду и вижу, что какая-то там баба в шляпе тюльпаны режет и кладет себе в корзинку. Ничего себе, думаю, наглость, крадет имущество городское, собачья кровь. И бесит меня этот фактик, и думаю: сейчас скажу гражданке, скорее, иностранке, что так нельзя в Канаде после заката, не знаю как там у вас, но у нас это неслыханно в темноте. Вот открываю пасть свою, но успеваю только вяло произнести начальные сердитые звуки, как ее собака, овчарка лохматая, на меня бежит с другой стороны, где я от нее не защищался. Я замер. Но девушка, красивая, кричит что-то на своем хрипливом диалекте и собака – по кличке Боб, как ни забавно – останавливается смирно. У меня не осталось желания замечание делать, и я удрал домой, покуда это реально было. Но странная вещь – истинная любовь. Я потом все вижу ее светлое личико, темное из-за ночи, и слышу ее нежно командно-славянский голос и забыть ее не могу. Потом я еще более начал думать о том, какая она все-таки умная – собаку там спрятала за кустом, мало ли, поздно, действительно может быть опасно, хотя вряд ли в этом хорошем районе. Но все равно умная, наверное.

– Вот, – говорю, – история познавательная. А любовь здесь это или не любовь – твое дело. Что касается до национальности, может, действительно русская. Тусуется возле цветов, собака по имени Боб – это русские характеристики.

– Русская – говорит, – еще какая русская, можешь не сомневаться. Я это почувствовал до фундамента своей души. Только русские такие красивые и умные, и храбрые. Помоги.

– Я тебе помогу, – говорю. – А ты скажи, как ты все это дело представляешь? Ее в кустах ждать и выпрыгнуть ночью? Ты думаешь, она рада будет нас увидеть? Не испугается?

– Неет, – отвечает, – она ничего не боится, хотя действительно неприятно, может, будет. Давай просто тусоваться в парке, небось, она когда-нибудь и среди дня появится.

Следующий день был выходной, и мы сидели в парке. Друг нарядился на свадьбу, очень в ожидании. Недолго пришлось ждать – часов шесть. А когда пришла, не одна была, с Бобом пришла – так мы смогли ее опознать. Еще с подружкой была. Разговаривали.

– A тут якiсь чоловiк хотiв на мене в темнотi напасти, добре що Боб поручь був. Мiй захисник. Навiть не знаю, щоб ….

Прошли мимо. Стало ощутимо жарко из-за кипячения ожидания у друга.

– Иди, – говорит, – буржуй! Чего ты ждешь!?

– Расслабься, – говорю, – и забудь про свадьбу. Она не русская.

– Как это не русская!? Я же почувствовал…

– Вот так не русская. Украинка. Извини друг, по-украински не могу.

– Да и не надо, – говорит друг с выражением разбитых надежд на морде. – Я все равно настроился на русскую.

Так что мы их не стали тревожить. Встали и пошли домой.

Как это делается в Монреале

Хочется или нет, но пожалуй пора подвести итоги. Три месяца, как я переехал жить из Ванкувера в Монреаль, и мне говорят: «Русские все в Торонто живут, не туда переехал, друг!» Но я и не особенно стремился к русским, да и все равно их нахожу, где бы ни был.

Первый месяц жил у знакомых русских в пригороде, Санкт-Юсташ. Ну, будем называть его «Монреальский Долгопрудный». Только вот в этом Долгопрудном живут одни французы, сепаратисты. Иностранцев, похоже, никогда не видели и не очень любят, в том числе и англо-говорящих. На каждом доме сине-белый флаг. Когда первый раз подъехали, подумал с восторгом: все болеют за любимую мою ментовскую команду. Но оказалось не за хоккей, а за независимость болеют, флагом «fleur-de-lis.» На доме моих друзей флаг Советского Союза. Контраст цветов интересный. Боялся я немножко выходить сам, сидел дома, и мы смотрели вместе записи Высоцкого и Цоя на Youtube. На следующий день надо было чем-то заняться, познакомиться с городом, и мне подсказали:

– Хочешь, езжай на Метро Сноудон. Это считается английским районом. Может, там тебе будет комфортнее.

Я слышал раньше о Сноудоне. Один знакомый француз (которого встретил в Москве очень давно) написал мне, что местные называют эту станцию Little Russia. Перед переездом, я читал в интернете на французском форуме, что район славится тараканами, крысами и прочими незначительными штучками. Про русских ни слова.

«Лучше, – писал чувак в форуме, – снимать квартиру в другой части города, даже в Санкт-Юсташ».

Я решил поехать на Сноудон. Гуляя по главной улице, я не видел тараканов или крыс. Я видел широкий московский проспект и также широкий магазин «Ла Пэтит Руси». Я видел грузинский ресторан и магазин европейских изделий, что обычно означает у нас – русских изделий. Если магазин итальянский, или испанский, или еврейский, или так далее, обычно на дверях написано «Открыто». А если магазин русский, написано, что он европейский. Захожу и вижу: все по-европейски, то есть, по-русски. Симпатичная дама за кассой почувствовала, зачем пришел, и сразу показала, где шпроты и «Балтика». Я выдохнул, и мне захотелось плакать, но хорошими слезами – в своей стране нахожу утешение среди русских.

Вечером сидим за столом, едим шпроты, пивко пьем. Рассказывают мне, как сюда попали.

– Браток мой, – говорит Миша, – Володя, женился на местной особе, и она хотела здесь жить со своими. У нас в большом городе не было никого кроме Володи, нам надоело жить с арапами, и мы решили переехать тоже. После двух лет они развелись, но мы к тому времени уже купили хату и начали привыкать. Соседи здесь не беспокоят, не стреляют и не мусорят. В первый год я пару раз говорил с соседом справа. Спросил он, не из мафии ли мы, посмеялся и перестал выходить из дома. С остальными никогда не говорили. Каждый раз, когда мы выходим из дома, они отворачиваются. Мы здесь теперь десять лет, и я даже не знаю, как они выглядят, я видел только их спинки. Первый год мы повесили канадийский флаг, но кто-то спер. Повесили еще раз – по-новой сперли. Потом решили повесить наш – не сперли, побаивались, наверное, или просто плевать было, только бы не канадийский.

На следующий день я поехал в город, более серьезно заниматься жилищным вопросом. Первая попавшаяся квартира понравилась – и место хорошее, и хозяйка русская. Друг мой француз мне объяснил: «Найдешь хорошую квартиру – сразу соглашайся, поверь мне, это монреальский закон. А не сразу соглашаешься – отдают другому. Ну, город такой». Так что я согласился сразу. Хозяйка пошла в свою квартиру документы взять, и я ждал в коридоре. Приоткрыла дверь соседка, подошла ко мне.

– Слышь, – шепчет по-русски, – ты лучше сматывайся, пока можешь. Ее брат будет электроэнергию тайно употреблять за твой счет, и она тебя заставит учить ее детей – ты же англичанин, нет?

– А что, – говорю, – меня по морде можно определить?

– Нет, по сильному акценту.

Что-то мне в ухо говорило: в любом случае, лучше сматываться, что-то здесь не ладное. И я смылся.

Следующие несколько квартир не подошли. Я более осторожно смотрел всем хозяинам прямо в глаза, пытаясь разобраться в их благоразумии, но ничего не видел там, кроме глаз. Потом попалась хорошая квартира опять, и я сразу согласился. Район интеллигентный, недалеко от Сноудона. Хозяйка – местная француженка, профессор из университета. Детская площадка, где местные тинейджеры пили пиво или курили свой бамбук (только ночью, когда малыши спят). И главное – очень тихо.

Я попрощался с моими друзьями в Санкт-Юсташ. Соседи вышли и, увидев нас, отвернулись. Я смотрел на флаги, попрощался мысленно с русским, и готовился морально войти в мир сине-белый. Прощай, русский язык, первая моя любовь. Меня жизнь привела к другой. Будем по-местному, прощай.

Вечером вышел из своей новой хаты, походил по району. Не плохой. Гулял и думал: что-то не слишком чужое ощущение. Смотрю на землю: бычки везде. Давно не видел такого, интересно. Перехожу дорогу, в парке пустые банки пива, интересно. На перекрестке возле метро заметил еще кое-что, раньше пропущенное – большой ресторан под названием «Rasputin», и написано под названием «европейская кухня». Боже мой, чтобы это значило? Солнце клонится к вечеру, начинают подъезжать черные тачки немецкого производства. Через час, когда солнце уже окончательно село, тихий район превращается в клуб. Люди стоят на улице и курят. Из ресторана несется звуки разных русских поп-шедевров: «Ха-ра-шо, все будет харашо, все будет харашо я это зна-а-а-Ю!» или «Небо чистая вода, тучи, тучи на ветру… Пишешь адрес в никуда, безнадега, точка – РУ!»… Через окно видно, как танцуют безнадеги, изо всех сил, в вере, что все будет хорошо, и что всем это понятно. Что же, может, так и есть.

Гуляю дальше, ресторан уже не слышен, все тихо. Фонарик сгибается вперед под тяжестью ночи. Подъезжает машина, из нее слышен шедевр: «Пей пиво, бум, бум, ешь мясо!» Мужик останавливается, окно открывает.

– «Распутин» на углу, – говорю.

– Благодарствую, – говорит и уезжает.

Добрый доктор Корней

И как только я приготовился быть утомленым современым миром и его очередями, встретился человек просто замечательный. И говорил он по-русски. Причем бегло и интересно. Стоял за мной в очереди в супермаркете и разговаривал с моим Ваней.

– Приветик, – говорит, – Ванюша. Как делишки?

И Ваня, похоже, с ним тоже знаком уже.

– Приветик, – отвечает, – дядя Джамбо.

Поворачиваюсь – и вижу высокого, благородного на вид негра средных лет. Оказывается, познакомились они, когда жена моя с Ваней здесь покупала продукты в прошлый раз. Но не Джамбо мужчину звали, а Корней.

Решили мы обменяться номерами, как-нибудь чайку попить.

Пришли они в гости по-русски, без пустых рук – принесли тортик и шоколада и подарок для Вани – Айболит.

– Откуда, – удивился я, – с Айболитом знакомы?

– Чаи гоняли, – сказал Корней.

Родился он и вырос в Нигерии, но поехал на Украину медицину учить. Кажется, в Харьков. Встретил жену. Влюбился и научился по-русски говорить. Читал книги.

– Сначала детские штуки читал, – говорит, – потому что дети говорят очень просто, без офигительных оборотов, которые любят люди, которые уже выросли. Но и стал любить эти детские штуки. Классные. Особенно Айболит. Ты, – говорит, возложа большую руку на мое плечо и тряся меня, – мой сердечный друг, может, не можешь понять, потому что не лечишь других. А для человека, который хочет быть врачом и который тоже из Африки, Айболит – очень важная штука. И в то же время, такие вещи пишет про Африку, ужасные. Это плохо. Почему так пишет плохие штуки о нас? Был ли в Африке мистер Чуковский? Впрочем, знаешь, у нас пишут о России: не ходите дети, в Россию гулять. В России медведи, в России миллиционеры, в России злые бабы-яги. Хи-Хи. Ужасно. Не удивительно, что русские считают нас темными и имеют неаккуратные представления о нас. Но и опять, правдиво пишет все-таки – совсем не нужно, чтобы ваши дети ходили в Африку. Я ужасаюсь, думая о том, что бы случилось, если бы ваши дети ходили в Африку гулять. Не надо. Ни за что. Но вообще – офигительно. Айболит для меня – противоречивая, но вдохновительная штука. Такой добрый.

Вообщем, поменял имя. Был Набояне и стал Корнеем.

– Никто в Союзе, – говорит, – чисто-конкретно не захочет стать здоровым у врача Набояне. И я люблю всех, хочу всех сделать здоровыми. Не хочу отталкивать от себя без хороших причин. Не любят Набояне – не буду Набояне. Буду Корнеем.

Он закончил учебу, но даже с новым именем его не приняли на работу.

– Не хочу, – сказал Корней, – говорить худое ни об ком. Все люди добрые. Бывает, ранят друг друга, как разбойники, но это случайно, они ошибаются.

Короче, поехал в Москву и был жестоко избит на зеленой ветке, которая и славится у темнокожего населения Москвы тем, что очень опасная. Лежал очень долго с разбитыми костями и решил не переставать любить Россию издалека – из Канады.

Мы с ним на смеси английско-русского говорили, но он с сыном, Всеволодом, говорит только по-русски. Хочет, чтобы сынок знал этот язык и чтобы читал про доброго доктора Айболита. И замечательно говорит, очень интересно. Прямо немножко завистно, как сильно говорит, не стесняясь. И Всеволод, учась у папы, тоже говорит замечательно. И когда Ваня с ним играет, тоже заимствует интересные речевые обороты. Идем по улице потом, и Ваня показывает пальцем на разные вещи. Проезжает машина скорой помощи – «вспомогательная машина», потому что помогает. Доходим до фонаря – «осветительная штука». Магазин уже не магазин, а «здание для покупки штук».

Здорово. Мне очень нравиться. Смотрю на Корнея и в чем-то, лингвистически говоря, вижу себя. А что делать? Пожимаю плечами. Посмотрим. Может, Ваня все-таки будет говорить по-русски нормально, несмотря на меня и мое худое речевое влияние?

Пошли к Корнею на чай, подарили Маршака. Они еще не читали, а Ване очень нравится. Я думаю, им тоже понравится.

Там немножко по-русски говорили, почитали вслух. По дороге домой я решил, наконец: с Ваней буду теперь только по-английски. Ну, посмотрим.

Студенты

Открываешь студентам новые слова или новую грамматику, показываешь на примере, как с новыми вещичками обращаться, и, наконец, предоставляешь студентам возможность самим употреблять их, работая с партнером. Такова методика.

В группах здесь, где кореец сидит рядом с иранцем, или японец там подходит к арабу – все очень здорово и эффективно. Потому что нет возможности понять друг друга с полуслова, слишком уж студенты разные, и когда кто-то осмеливается нести какую-нибудь чепуху – приходится обсуждать до тех пор, пока не осенит, а то просто не поймут друг друга.

А в группах в России и в некоторых других странах (не во всех) встречаются несколько препятствий для эффективности этой методики.

Первое препятствие: не все хотят воспользоваться предоставленной возможностью разговаривать с партнерами. Ну, некоторые товарищи такие (настроения что ли нету) предпочитают хандрить. В принципе, я их понимаю лучше всех. На уроках русского языка в университете тоже хандрил на последнем ряду. «Зачем мне, – думал, – говорить с этими подобными мне типами по-русски, они же не русские?» И махал, как потом махали и мои студенты на меня, пальчиком на учителя, типа, ноу, ноу, санк ю, не хочу, не интересно.

Второе препятствие: те, кто не против языком трепаться, слишком хорошо понимают друг друга. С полуслова ошибаются вместе. И что самое, на мой взгляд, интересненькое, говорят пес знает что. И кивают головами и понимают друг друга полностью. Стоишь как дурак и изумляешься: «Это на моем языке они разговаривают?! Но я ни фига не понимаю».

Ну, с удовольствием тогда, для сравнения и все такое, встретил группу американских студентов русского языка. Удовольствие – это не то слово. Изумление. Интерес. Утомление.

Учились они в РГГУ, жили в общаге. Подписали контракт перед отъездом, который их обязывал в течение учебного года говорить только по-русски. И в лучшем протестантском духе – никто не отступал ни на секунду, ни ради какой-либо логики. Даже с людьми, которые не были с их курса. Энергичные они были, и, честно говоря, я даже немного завидовал. В некотором смысле они были молодцы. Усердно занимались, много читали, хотели все испробовать, и называли всех «товарищами».

Говорили они иногда очень правильно, но часто сомневались по поводу того, что говорят и на каком языке, хотя, по всей видимости, прекрасно понимали друг друга.

– Как ты чувствуешь сегодня, товарищ?!

– Вполне прилично, товарищ. Как ты чувствуешь сам?

– Тоже прилично, спасибо. Что нового?

– Ничего многого. Я долго говорил русский вчера.

– Замечательно! Кем ты говорил с?

– С настоящим русским персоном! Хотя, чтобы сказать всю правду, не очень понимал его, он не очень понятно говорил. Он, наверное, был не очень грамотным товарищем.

– Почему ты считаешь так?

– Ну, я не понимал его, но это не значит что-нибудь конкретное. Он продавал томаты на рынке. Я купил томаты от него, и он мне подсказал шепотом, где купить очень вкусный однодневный кефирчик.

– Кефирчик!

– Вкусненький, товарищ!

Короче, очень вкусные и дружные всегда были разговоры про еду и рынки. Но иногда ссорились они тоже, особенно мальчики с девушками, которые влюбились друг в друга на первой неделе. Но и даже тогда отказывались нарушить свой обет.

– Я не могу тебя стоять!

– Утихомирься, она ничего не значила ко мне.

– Не прикасайся меня! Забирай от меня руки!

– Драгоценная, не отойди от меня! Я умею объяснить!

– Да не «умею», болванчик, а «могу».

Как бы все это ни было интересно, я начал притворяться, будто по-русски не понимаю, когда сталкивался с кем-нибудь из них. Они издевались надо мной в своем рунглише:

– Он в России живет и не говорит русский! Какой необдуманный человек!

Но в целом было интересно и полезно их слушать. И они молодцы, хотя все-таки лучше, сдается мне, когда группа смешанная, студенты из разных стран (если, конечно, не возможно вообще толковаться только с носителями языка).

Перенесемся на пару лет вперед.

Знакомый мне товарищ из Кишинева, Сергей, пошел учиться в колледж. Государство здешнее платит, стипендию дает новым иммигрантам, чтобы они могли не работать, а освоиться. Здорово, вроде. Но в первый день занятий обнаружил, чисто случайно, что вся группа, кроме двух человек, из Молдавии, и русско-говорящие. Не то что это плохо, но… все понимали друг друга с полуслова, и чувствовалось, что все делают ошибки, но понимают из-за общего менталитета. Никто не хотел бросать уроки, потому что стипендию получали. И каждый стремился тогда работать в паре со студентом из другой страны. Один был из Индии, но он вроде испугался сразу и больше не приходил, несмотря на стипендию. Другой человечек – не понятно откуда. Белый, но не понятно. Учились полгода, так и не знали, пока дело не дошло до шуток. Учитель попросил на следующее занятие приготовить анекдот, и человечек рассказал анекдот из своей страны:

«Читает в газете товарищ, будто его сосед выиграл лотерею и ему дадут машину. Удивился сосед, да и завистно стало, и он решил позвонить на радио государственное, узнать, правда ли это. Звонит, и отвечают там на радио: конечно же правда, раз написано в газете, там, конечно, правду пишут. Вот только не машину, а велосипед, и не дадут ему, а забирают у него».

Смотрит Сергей со всеми остальными и глаза открываются – оказывается, единственного студента в группе, который не говорил по-русски, тоже можно было легко понимать. Румын он был. Заговорил по-английски очень прилично и перешел в другую группу.

Фотография

Я его видел только на фотографии – снимали в кабаке. Сидит он, темно-волосый, худой, на вид немножко интеллигентный, и пьет молоко через трубочку. Рядом с ним сидит девушка, русская, тоже темноватая, с немножко отчаянными глазами, на четвертом месяце беременности – пиво хлестает. Встретились они вдруг, как обычно встречаются, и все как по маслу. Сам он – канадец из Квебека. То есть когда спрашивают, типа, «О, ты из Канады?» Он всегда отвечал: «Нет, я из Квебека». Все туземцы уважали его за непредсказуемость – любил он употреблять выражения, которые не ожидали услышать от иностранца. Ну, называет кого-то вдруг ласково «парнишкой» или пословицу выговаривает в тему.

Много было у него любимых таких слов, но самое-самое – слово «блат». И все делал «по блату», от самых важных до самых незначительных вещей. Нашел себе работу в Москве по блату. Работал личным помощником какого-то знакомого директора. Купил себе машину «Ниву» и по блату получил президентские номера. Милиция постоянно тормозила его, не могли понять, чего это «Нива» с президентскими номерами. Подходили к машине, и он как начинал кричать – сразу понимали, откуда у него номера. Познакомился с девушкой по блату. То есть, он дружил с австралийкой, и у нее была подружка русская. Он ее увидел один раз и потерял сознание. Когда оклимался, попросил сразу познакомить с ней.

Австралийка по имени Вика тоже была на фотографии, сидела рядом с русской девушкой с другой стороны. С Викой я был слегка знаком, а лучше знал ее бойфренда. Вика была, так сказать, интересная. Как и многие, она не сразу могла ответить на вопрос: зачем приехала? Колебалась несколько недель, потом стремительно поняла: русского мужика найти. Когда какой-нибудь мужик проходил мимо, она выходила из себя и чем бы ни занималась, сразу бросала дело, глазки начинала строить, с волосами начинала играть, и не переставала, пока не пропадет мужик из вида. Учила русский, но не очень получалось у нее. Во-первых, потому что она большинство времени проводила, играя с волосами. Во-вторых, потому что у нее просто не было таланта к этому делу.

Приехал примерно в одно время с ней молодой швейцарец из итальянской семьи, который на фотографии сидит рядом с молокопьющим нашим другом. Темненький и очень талантливый. Играл на аккордеоне и на трубе. Говорил по-немецки, по-французски, по-итальянски. Английского не терпел и практически ни слова не говорил. Хотел русский учить и, естественно, найти себе русскую красавицу. Когда говорил о русских красавицах, у него глаза начинали выпрыгивать из головы: «Мама миа! Какие они милые и прекрасные! Боже, как они все понимают красоту!» И все такое.

Проходили австралийка и швейцарец мимо друг друга каждый день в коридоре школы. Две противоположности. Она вся в улыбках, не смотрит куда идет, людей задевает, хохочет, и так далее. А он – тихо идет, хандрит себе, не особо улыбается. Она на него случайно смотрит, словно его нет, и даже своей сумочкой его ударяет, не замечая того. А он, как только ее слышит, английскую речь ее, весь напрягается, пытается уйти в другую сторону, иногда успевает до того, как она его заденет, иногда нет. И так каждый день в течение года. Замечали друг друга? Думаю, что да. Влюбились сразу? Это уж, не думаю. Даже когда начали встречаться, по всей видимости, делали это с некоторой неохотой.

Видно его раздражало, когда она говорила по-английски (друг с другом они говорили по-русски), и то, что она говорила по-русски с английским акцентом.

Ее, думаю, очень сильно раздражало то, что он не русский. Немецкий, французский, итальянский – ей были по фигу. То, что он хорошо говорил по-русски – помогало. Помогало и то, что играл на аккордеоне. Когда ей становилось особенно тяжело от того, что он не русский, она его просила играть какую-то русскую мелодию. И он любил играть, ради нее даже быстренько выучился играть на балалайке, и это помогало.

Разговаривали между собой на русском, но очень упрощенном, поскольку она по-другому не умела. Темы разговоров у них были, соответственно, простые: как тебя зовут, какая сегодня погода, откуда ты, что ты любишь делать в свободное время, и так далее. Вскоре на все возможные темы переразговорились. Тогда пошли на улицу, с местными знакомиться. Ну, к какому-то киоску ходили «Боржоми» покупать, потом обратно домой – узнать друг у друг еще раз как зовут.

Он пытался ей помочь с русским, но очень они были разные, и способы изучения у них тоже были разные. Он любил сидеть, читать, информацию зубрить, а вот ей такое не пойдет. Не могла так долго сидеть на одном месте. Тогда пошли они на улицу опять. В живой жизни учить, на примере. Сначала он подходит к киоску, чтобы дать ей пример того, как дело делается, и спрашивает: «Будьте, любезный до конца госпожа, „Боржоми“, силь ву плэй».

Но на него всегда очень плохо реагировали, почти никогда не давали, что хотел, не понимали, а если давали, то без лишних спасибочек или пожалуйста. Ну, его не любили, морда у него такая невеселая, темная, ну, почечник что ли?

Потом ее очередь повторить по примеру, она подходит и говорит: «Ха-ха, привет, „Балтику“ дай?»

И ее всегда понимали, будто с полуслова. Не договаривала еще – и «Боржоми» уже в руке. Любили.

Полагаю, его это раздражало самую малость. То есть, акцент у него – отменный. Иногда, правда, принимали за русского из Прибалтики или же с Кавказа, но уж точно не за иностранца западного. У нее – ну, такой, сильный. Иногда принимали за американку. Грамматика у него – тоже отменная. Иногда исправлял ошибки у туземцев. «Прошу прощение, – говорит официантке, – кофе, конечно, он, а не оно», – или подобную незначительную ерунду. И анекдот на эту тему любил рассказать: «Приходят люди, и каждый там заказывает: „Одно кофе“. И начинаешь думать, будто никто не понимает ничего. Приходит мужик, на вид не самый умный, и говорит: „Один кофе“. Думаешь, типа „Ура! Наконец!“ – и все такое. И просит еще мужик: „И один булка, пожалуйста“».

Любил очень этот анекдот и смеялся.

А у нее – грамматики не было, и главное, желания ее учить – тоже. И анекдота не понимала. И хотя, казалось бы, все должно быть в его пользу, люди его не понимали и не любили, а ее – очень любили и понимали.

Вот у нее была знакомая русская красавица – Жанна. И когда наш друг из Канады, Льюи, ее увидел, то сразу забыл дышать и в обморок упал. Когда проснулся, ее не было. «Познакомь, – говорит, – поскорее, а то я в монастырь уйду».

Но не познакомили – такова судьба. Русская красавица уехала иронично со своим бойфрендом в долгое путешествие в Швейцарию. И он ушел в монастырь – иконописью заниматься. Год прожил послушником. Почти в тот день, когда она приехала, он ушел из монастыря. Четыре месяца спустя они сидели в кабаке, млеко и пивко пили.

Австралийка Вика и темно-угрюмый швейцарец начали встречаться с другими, вскоре после того как эту фотографию сняли. А у Льюи с Жанной первенец родился. Эммануил. По русскому обычаю не хотели пускать Льюи в больницу на роды. Ждал он под окном и бросал камушки в него. Медсестра злобно вышла сообщить ему, что родился мальчик, который не доживет до утра, и попросила камушки оставить в покое. «Нормально, – сказал он. – Умрет сейчас мой сын, и мне даже не дадут его увидеть в живых».

Тогда не задумаваясь он помчался домой, одел рясу, которую еще хранил со времен монастыря. Вернулся в больницу и спрятался за дверью, пока медсестра, которая злобно говорила, не вышла куда-то. Тогда подошел к другой медсестре и сообщил, что его вызвали младенца несчастного крестить поскорее. Его подвели, и он ребенка крестил своим чином. Дал ему имя Эммануил. «Потому что должен был умереть», – сказал он потом, таинственно. Но Эммануил выжил. Тогда и Льюи с Жанной расстались.

Смотрю на эту фотографию и думаю философически: какой все-таки смешной и бессмысленной иногда кажется жизнь…

Дословный перевод

Переводить дословно, кажется, никто уже не переводит. Нет, студенты теперешные уже более утонченные, по тем старым граблям больше не ходят. Поумнел народ. А по сравнению с новыми людьми, мы-то, елки-палки, какие были невежды. Прямо неловко признаться. Ошибались вокруг да около. Какие устаревшие ошибки мы только не совершали в своем научном невежестве. Но всего больше – грешили в дословном переводе. Думали по-своему, переводили по словам, не подозревая о собственной грубости. Говорили своими словами на другом языке.

Так, кто-то может тут подумать невольно, по старой привычке: ну и что ж тут такого? И даже может тайно недоумевать. А в том-то все и дело, что такая ошибка приводит прямо к недоумениям, путем недопонимания и его сестры – негодования. Уж такая она вещь злоопасная и тонкая. Кто-то говорит, кто-то слушает, и тот, который слушает, думает: вот и высказал собеседник, старый хрен, слова совершено четко на моем языке, правда с каким-то хрупким акцентом. Все понятно, а смысл-то совершено неожиданный, то есть: чего он пытается добиться? И чаще всего кажется тому, кто слушает, будто говорящий то ли над ним издевается, то ли просто тормоз какой-то. И после любого из этих выводов, сердится, блин.

Ну, возьмем пример из чистосердечных ошибок прошлого.

Кушать надо всем. И в гости ходить тоже, особенно когда зовут. Бывает и обратное – к себе привлекаешь, ну, захотелось стряпать вдруг, и зарплату получил, есть что поесть, кроме картошки. А вот если гостей принимать и переводить дословно, продолжая думать по своему западному образцу, будут недоумения. Будут, может, слезы и обиды. Рассердятся и покажут, где раки зимуют.

Начнется с приветствия, самого обыкновеного и вежливого. Откроешь дверь и скажешь по-английски, только на русском: «Сделай себя дома (make yourself at home)». Услышат гости и не поймут сразу. Подумают, может, показалось, может, не так услышали. И так как вечер только начинается, и настроение еще вот какое, всё же войдут и разденутся. Ботинки снимут. Оденут тапки, если с собой принесли. Немножко посидят, встанут, выйдут на балкон покурить.

Когда придут, ужин уже будет стоять на плите, и вокруг нее – куча тарелок. И стукнет гостей тогда второе самое что ни на есть вежливое и уважительное выражение английской культуры. Скажешь тогда гостям: «Помоги себе (help yourself)». И не дожидаясь, пока гости себе помогут, сразу возмешь тарелку и начнешь себе накладывать, а потом пойдешь в другую комнату. И гости могут очень серьезно ошибиться в понимании того, что только что произошло. Могут подумать, будто что-то плохое. Не берусь даже представить, какие могут прийти темные мысли. Сказал бы только, что не просто так, а от избытка уважения все сделано было. От избытка уважения предоставил дом в распоряжение гостей. Честь такая, на самом деле. Честь и дословный перевод.

Скорее всего, гости еще тут. Потому что кушать еще не начали, да и еще раз подумали: может, не так поняли. Может, галлюцинации. Ну, непонятно. Но если не начнут быстро класть себе еду, если будут стоять и думать, смогут услышать еще одно заботливое выражение, переживание за гостей. Переживая, что гости стесняются, подойдешь и скажешь несколько раз: «Идите вперед (go ahead)». Улыбнешься и скажешь это. И подумаешь, что гости понимают: ты хочешь, чтобы всем было свободно и вкусно. И если они перетерпят это сложное начало, не скажут открыто о своих недоумениях, то почти все уладится. Потому что больше вежливых выражений не осталось. Пришло время жрать. Что и сделаешь. И не будешь отвлекаться, потому что не любишь, когда отвлекают от жратвы.

Конечно, и тогда небезопасно. Гости могут подумать: «Странно, что никто не желает приятного аппетита». Могут не понять, что те, кто пригласил, не желают ничего, потому что желание, так сказать, прямо у всех на глазах. Это может показаться странным и немножко несовременным. Ну, что я скажу в ответ на это? Ничего не скажу. Понимаю, понимаю, как это выглядит, но опять – выражения нет такого у них, у чужеземцев. Можно, конечно, как французы: бон аппитит синьер. Но это другой язык. Можно перевести, но и это уже будет дословный перевод, потому что понятие отсутствует. Да и ладно.

Вот если гости пройдут через это, и никто еще не скажет ничего, то можно уже расслабиться и, буквально говоря, наслаждаться собой (enjoy yourself). Если, конечно, не захотят гости еще раз пожрать, в случае чего им повторно скажут: «Идите вперед, помогите себе (go ahead, help yourself)». Но предположим, все прошло хорошо, и все уже начали наслаждаться собой, тогда можно и расслабиться.

Хотя осталось еще одно выражение, не подлежащее переводу. Но оно применяется, когда сам в гостях, а не когда гости к тебе пришли. Поэтому его не услышат. Ну, по крайне мере, пока не пригласили в гости чужеземца, чтобы показать, какое на самом деле должно быть гостеприимство. Тогда услышат. Но только после долгого и прекрасного вечера. И каким бы выражение не было сильным и непереводимым, сможет ли оно разбить такой хороший вечер, который без каких-нибудь приключении приключился? Ну, может, гость еще, конечно, по-своему поступит, может, будет упорно отказываться водку пить, не понимая, что надо, или возьмет еду и начнет сам себе на тарелку накладывать, а потом хавать до того, как те, чей дом, даже присели. Но это все, так сказать, может быть, а может и нет. От обстоятельств зависит.

А вот выражение под конец. Ну, проводят до двери, скажут спасибо, что пришел, и тут чужеземец ответит, очень вежливо, но дословно: «Спасибо, что поимели меня за ужин (thank you for having me for dinner)». И что хозяева подумают? Не знаю. Могу только головой качать. Не знаю я, не знаю, что подумают, и знать не хочу. Скажу только, что гость не это хотел сказать, а другое – то, что звучит очень нормально и безобидно. Вот.

Should I stay or should I go…

Совесть не дает мне покоя, считаю своим долгом всех предупредить: не приезжайте в Канаду, вам не понравиться здесь, если вы русские. И среди русских люди есть разные, конечно, но даже те, кому нравится, не нравится. Жалуются, а потом говорят: нет, Канада прекрасная страна, мы не жалеем, что уехали, хотя здесь полный отстой во всех отношениях. Но особенно в том, что касается людей. И медицины. И культуры. И языка.

Поэтому не могу больше молчать, хочу всех предупредить: не приезжайте в Канаду, не понравится вам.

Каждый, за исключением может двух-трех человек за всю историю, доходит до момента, когда его новый язык и культура становятся ему ненавистны. Когда я только вернулся в Канаду и работу искал, в «Обществе для Новых Иммигрантов» («ОНИ») в Ванкувере говорили об этой ненависти приезжих, связанной с канадской культурой. Существует пять, говорили «ОНИ», стадий, и ненависть эта, по их мнению, обычно начинает проявляться на третьей стадии.

Правильно говорят, конечно, знают свое дело, но все же я хочу выдвинуть альтернативную схему для рассмотрения в «ОНИ», потому что им не приходилось часто иметь дело с русскими. В одном я согласен: ненависть в полной мере не проявляется до третьей стадии, в этом «ОНИ» совершенно правы.

Вот. По данным «ОНИ» на первой стадии люди испытывают что-то вроде эйфории. Все в новой стране проживания кажется блестящим, красивым, прекрасным, культурным. Возможно, так действительно бывает и у китайцев, филиппинцев, гаитян и т. д. А по моим данным русские в Канаде, как правило, испытывают почти мгновенное разочарование. На первой стадии они видят грязь, бездомных людей, которых часто называют «шпаной», местных людей, которых тоже называют «шпаной» и путают с бездомными, и полное отсутствие какой бы то ни было культуры. Это еще не ненависть, это всего лишь глубокое презрение. Ну, мгновенное разочарование.

Видят, конечно, и пару хороших вещей. Во-первых, цветочки везде. По бульварам, в парках. И конечно, никто, кроме новых иммигрантов, не крадет их. И еще видят, что все так расслаблены, и поэтому местные одеваются как бомжи. И нравится, действительно, расслабленность, нравится отсутствие стресса, нравится тишина. Но это более или менее все. Это первая стадия.

По мнению «ОНИ», вторая стадия включает в себе то, что называют «культурный шок». У кого он сильнее, у кого слабее, обычно, зависит от того, насколько сильную испытывали эйфорию. Так как русские, по нашему мнению, испытывают шок сразу под видом разочарования, вторая стадия бывает всего лишь продлением первой. Но так как она длится достаточно долго, она отличается все-таки от шока, испытываемого на первой стадии. Бывает она более утонченная, более открытая. Если на первой стадии боялись открыто признаться в недоумении, то на второй уже переходят на бранные слова.

И тогда, по мнению «ОНИ», начинается третья стадия, с полной ненавистью и разочарованием. Хочется домой. «Какого черта мы здесь торчим? Нас не любят, мы их не любим, и т. д…. Безумные они все. Ходят в кедах без носков. Об утюгах никогда не слышали. Бабы не знают свое место, феминисты какие-то разъяренные правят балом. Мужиков настоящих нет, все какие-то геи. Не стригутся, не бреются. Штаны не могут правильно поднять, все висит возле колен, как у черных. Это явные признаки безумия. Избалованные эти западные люди. Шашлыки не делают, только гамбургеры да гамбургеры. Избалованные. Да и сколько здесь китайцев».

И все это, уверяют в «ОНИ», вполне обычное дело. Это не только неизбежно, это нужно и закономерно. Бывает это у всех. У самих китайцев, у корейцев, у египтян, у всех. Ничего для науки здесь нового нет. Об этой третьей стадии давно знают. Только не знают о ней новые иммигранты. Приезжают и не подозревают. Об этом никто не говорит заранее. И это, я считаю, стыд и срам для канадского государства. Они просто обязаны предупреждать. Поэтому я и пишу. Будьте подготовленными к третьей стадии. И будьте готовы на ней буксовать.

Да говорят, что часто буксуют на ней. Что значительная часть иммигрантов не может ее проехать до самой смерти. Только маленькая, заветная часть достигает четвертой стадии – стадии смирения. Чаще всего совсем не могут смириться с участью. И до пятой стадии, до тихого довольствия, уж точно не доходят. И почему – плечами пожимают, хмурятся. Не знают точно. Ну, трудно привыкнуть к новой культуре. Где родился, там и пригодился. Если в детстве ели манную кашу и любите часто об этом говорить с другими, кто тоже ел манную кашу, чего вам делать в стране, где едят бекон с кленовым сиропом на завтрак и по настоящему любят только гамбургеры? Где крокодила Гену не знают и смотрят только плохие мультики Дизни? Но самое обидное, на мой взгляд, это то, что канадское государство молчит. Вроде знают, что не понравится никому, но молчит. Может, потому, что, как ни странно, учитывая все обстоятельства, никто не уезжает. Остаются мучиться, бедные страдальцы. И решает государство, что все довольны, раз не уезжают. Но это не так. Хотя действительно хотелось бы знать: почему не уезжают?

Рабби Бернс и Вечное Шотландство

25 января. Саскатчеван, место нашего изгнания. Мне десять лет. Падает снег крупными снежинками. Солнце садится. Стоит мороз крещенский. Я весь трясусь но не от холода. Сидит отец мой возле камина и улыбается.

– Паренек, – говорит, улыбаясь еще пуще – поздравляю, черт возьми! Сегодня ты станешь мужиком. Первый раз сыграешь на Бернс Дай. Играй на славу. Не забудь клан Макаули, да и Камбел. Ну, и для этих негодяев из Клана Камрэн тоже сыграй разок, на фиг. Шотландию не забудь.

А как. Забыть-то я конечно не собирался, если бы и мог. С детства меня поднимает отец в четыре часа ночи, дышась тяжело со сильным запахом односолодовой шотландской гордости, и выводя на кухню заставляет меня петь песни Клана Макаули и Клана Камбел. И заканчивалось всегда тем что заставляет меня клясться умереть ради Шотландии, что и всегда охотно делал. Умереть-то ради страны которую никогда не видел я готов был, даже в десять лет. А сыграть на вечер Роберта Бернса – куда страшнее. Потому что если паршиво сыграешь – захочешь сдохнуть, да тебя не возмут в рай и придется тебе всю жизнь ходить с башкой опушенной от понимания того что изгадил день памяти вечного поэта.

Приехали на место. Через окна видны мужики в кильтах. Волынщыки курят и разминаются. Мы входим в зал, где накуренно и в тоже время как-то свежо. Легкий запах потрохи смешается с тем самым односолодовым виски. Запах счастливого канадско-шотландского детства. Запах вечного поэта Рабби. Запах сразу выбил из меня страха. Клин клином. Я сыграл на славу. Для Клана Макаули. Для Клана Камбел. Даже для тех негодяев из Клана Камрен которые, как уверял отец, всегда спирали наши овечки и коровы зимой. Но паче всего сыграл для Рабби, бедного да честного шотландца, как мы все, черт возьми. «Был честный фермер мой отец, он не имел достатка…»

Пятнацать лет прошли с того дня, и много изменилось в моем понимании жизни и самого вечного поэта. Вот, 25 января. Стою я в подъезде на второй балтийской улице в москве, пиво пью с пацанами и пытаюсь объяснить суть этого изменения Кольке и Грише. Ване по барабану, ему можно и не объяснить.

– Да я не говорю, – говорю, – что Маршак плохо перевел стишки, просто другой дух получился, понимаешь? Ну, вкус-то другой. В оригинале он не серьезный, он вообще шут, понимаешь, издевается, а вот у Маршака получился какой-то пафосный образ патриота. Это непременно есть, есть. Но настоящий шотландский патриот – издевается над пафосом, понимаешь?

Но Колька не впечатлен. Он вобще не верить что Бернс шотландец, и думает, кажется что писал на русском языке.

– Да че ты гонишь!? Бернс – поэт Советского Союза, Бернс наш, – говорит, и убегает в киоск за бутылкой портвейна как бы слыша слова самого Рабби «Вина мне пинту раздобудь…»

– Да, – хочу сказать, – Россия родина слонов, я понимаю, – но Гриша меня перебивает. – А ну-ка, стишок какой-нибудь помнишь в оригинале, раз он не наш?

– Ей Богу!– говорю, – сейчас получишь в оригинале, блин. – И начинаю я читать первое что приходит в голову. – Fair fa» your honest, sonsie face, great chieftain o» the pudding race! Aboon them a» yet tak your place, painch, tripe, or thairm…

– Че-че?! Че это значит?!

– Да пес его знает. Не на английском же он писал, а на смесь шотландского с английским. Вот. Да знаешь, Маршак молодец, но мне кажется что для того чтобы правильно передать всю глубину путаницу, он должен был перевести на смесь русского с украинским.

– То есть, если бы он не был советским писателем и не писал на русском в оригинале…

– Ну да, конечно.

Православие и Вилли Валлас

Когда бываю в штатах всегда ожидаю неожиданное. Такая уж страна. в своей непредсказуемости штаты похожи на россию. Кто-то всегда стреляет в меня из-за какого-то нелепого угла.

В городе С., штат Массачусетс, в приходе Русской Зарубежной Церкви, познакомился с американцем, который, как я, вырос на среднем западе, который, как я, тоже играл на волынках, у которого, как у меня, было то достаточно серое и предсказуемое пресвитерианское детство тех мест, но который, в отличие от меня, не убежал в россию, не говорил по-русски и никакого желания не имел приближаться к чему-либо русскому.

– Что тебя тогда привело сюда – спрашиваю, недоумевая, – блин?

– Не что, – говорит, – а кто. И ответом сразу осведомлю: Виллям Валлас.

– Ничего, – говорю, – себе. Как это понять? Осведоми пожалуйста целым рассказом чтобы понять.

Так вот, осведомил.

Когда американец нашего рассказа был пацаном, он по семнадцать с лишком раз посмотрел, как, впрочем, и почти все нормальные люди на планете у кого были телевизор и видеомагнитофон, фильм Храброе Сердце с Мель Гибсоном. И после стольких просмотров, он почувствовал, как, впрочем, почти все эти нормальные люди на планете, даже те которые не играли каждый день на волынках, что Шотландия заслуживает свободу и что он сам готов бы положит свою душу вместе с храбрым сердцем, да и не раз, а сколько понадобится пока шотландия не станет воистину свободна от фараонов, тиранов, негодяев и прочих англичан.

Со временем острота чувства ослабевала да не погасла совсем. Она ждала свой момент. И вот несколько лет спустя, появилась возможность, он ее не упустил а оказался со своими волынками в самой шотландии, в горных местах недалеко от Инвернес, столицы Хайландса. Он играл, люди бросали монеты в его шапку, японские туристы фоткались рядом с ним, и он почувствовал себя счастливым каждую минуту без передышки. Пока однажды не заметил седобородого старичка. Старичок проходил мимо каждый день утром, и каждый вечер на обратном пути всегда останавливался посидеть на скамейке по близости. Сидел и слушал, встал и пошел. Так каждый день. И наш американец, будучи любопытным и дружелюбным американцем стал по возможности с ним болтать, здороваться, языком трепать. Когда как. И старичок, будучи дружелюбным шотландцем, не всегда возражал. И со временем они стали общаться на короткой ноге, и старичок с нашим американцем начал говорить как с другом и открыть тайны принадлежащие шотландцам. Однажды заболтались они о Вилли Валлас, о храбром сердце, когда глаза у старичка прикрылись, выражение его лица стало серьезным и тихим. Наш чуткий американец понял что сейчас будет что-то особенное, ну, открытие даже, может, и ждал без слов.

– Перед битвой, – говорит старичок, прищуриваясь еще пуще, – с гордым Эдуардом Английским несли гроб, – говорит.

Чуткий американец ждал молча.

– Да, – продолжает после короткого молчания – гроб с мощами святого Колумба, просветителя Шотландии.

Старичок посмотрел на американца строго и ушел. Американец был впечатлен, но не мог совсем понять почему. Ну гроб, хорошо. Ну ст. Колумб, хорошо. Он вспомнил из фильма что храброе сердце Мель Гибсон вроде слыл набожным каким-то, хотя особого значения не придавал этому фактику.

Достаточно много японских туристов фоткались с нашим американцем, достаточно много шотландского дождя падал на его голову пока с ним старичок не прищурил глаза опять. На этот раз он одним легким движением руки приглашал нашего американца пойти с ним куда-то. Американец, сам не совсем понимая почему, быстро сложил свой инструмент, извинился перед толпой готовящих фотоаппараты туристов, и ушел за шустрым старичком. Шли они сначала через улицы. Когда улицы кончились, шли они через лес на окраине города. Дошли до заброшенного места с маленьким холмиком. американец понял что это все-таки могильный холмик, но ему не стало страшно, ему почему– то стало светло на душе. Он как будто чувствовал что скажет старик.

– Да, – говорит старик, как бы читая его мысли. – После того как англичане подвергли Вилли потрошению и четвертованию и разослали части его тела по бунтующимместам королевства в предупреждение, один верный священник, духовный отец Вилли, собрал эти части и принесли сюда чтобы похоронить по христиански.

Они стояли еще долго без слов, и американец долго размышлял о том, что говорил старичок, потом решил сделать то, что счел нужным, то есть принял Православие и начал ходить в Русскую церковь.

– Никогда, – говорит, – не особо впечатляли меня предание или там религиозные святыни. Никогда не чувствовал в них ничего живого, настоящего, истинного.

– Ну как, – говорю, – теперь впечатляют?

– Да, – говорит. – Почувствовал и теперь верю.

Вот такие дела.

Content

Моя жизнь с русскими
Или Свой среди чужих
Гвейн Гамильтон

Часть первая

Жаворонки

Топорная работа

Вагон и маленькая тележка

Нервные люди

Собачья жизнь

История болезни

Первое худо – худой сосед

Достоевский

Биг Бэн

Закон и связь

Казак

День такой

С кем поведешься

Банк

ЛДПРовская майка

Книга «Рассказы» М. М. Зощенко

Хохлома

Часть вторая. У себя на чужбине

Русское зарубежье

Русский Дом

Школа без русских

Наши детки

Корейцы

Русский вопрос

Русски язик необходимо искаzhат к луchему

Русский алфавит

Аллюзии это гуд, но ай-яй-яй!

THE

Иностранка

Как это делается в Монреале

Добрый доктор Корней

Студенты

Фотография

Дословный перевод

Should I stay or should I go…

Рабби Бернс и Вечное Шотландство

Православие и Вилли Валлас