Рейчел Уорд

Рожденная водой

Эту книгу я посвящаю людям, вдохновлявшим меня во время работы над нею.

Оззи, Эли и Питу – они, естественно, первые в списке.

Моим родителям.

Преподавателям и учащимся средней школы в Понтипридде.

И Мэтью Эвансу, удивительным образом показавшему, как всерьез стать автором своей истории.

Пролог

Рожденная водой

Керри, январь 2017 г.

Если вы няньчите маленьких детей, вам очень пригодятся глаза на затылке. Только что твое сокровище сидело рядом, а через минуту – ищи-свищи.

Рядом кричат, звук выталкивает меня из размышлений в реальность. Оглядываюсь по сторонам. Ее нигде нет. Моей Ни´колы. Куда ее опять понесло? Далеко убежать она не могла, я же все время за ней следила.

Потом я ее вижу. И понимаю, из-за кого поднялся крик – из-за моей внучки. Черная точечка на льду. Поворачивается к берегу, машет рукой. И вдруг исчезает. Лед под ней проламывается. Моя малышка ушла под воду.

Я кричу вместе с остальными, но не могу сдвинуться с места. Не могу пошевельнуться. В нескольких метрах от меня парень бросается к озеру. Вначале он чуть ли не бежит. Потом замедляет шаги, останавливается, приглядывается, прислушивается. Ложится на живот и, помогая себе локтями, продвигается к зияющей полынье.

Мое сердце готово выпрыгнуть наружу. Я слежу за парнем. Он наклоняется. Ноги широко раздвинуты и упираются в лед. Его голова, грудь и плечи скрыты под водой. Кажется, вода перерезала его на две неравные части. Он подвигается вперед. Немного, всего на дюйм. Еще. Теперь он движется быстрее и весь скрывается под водой.

Вокруг орут громче прежнего, но только не я. Я онемела. Я представляю их обоих под водой, их руки и ноги, бьющие по холодной воде.

Нет. Это не могло… не должно было повториться.

Из полыньи высовывается рука и хватается за кромку.

Парень чуть приподнимается и выталкивает на лед маленький темный сверток, толкает его к берегу, затем вылезает сам. Кто-то порывается выйти на лед, но парень кричит, что это опасно. Он распластывается на льду и ползет, толкая сверток, пока они не оказываются в безопасности.

Только теперь ко мне возвращается способность двигаться.

– Это мой ребенок, – шепчу я. – Моя девочка. Моя внучка.

Протискиваюсь сквозь толпу. Кто-то дотрагивается до ее шеи, нащупывая пульс.

– Жива. Нужно очистить ее дыхательные пути.

Мою внучку кладут на спину. Кто-то надавливает ей на живот. Изо рта вытекает струйка воды. Тогда этот человек давит сильнее. Струйка превращается в поток. Никола шумно вздыхает и открывает глаза. Карие, как у ее матери.

– Возьмите мое пальто! – кричу я. – Заверните ее.

Но меня опережают. Внучку закутывают в большую клетчатую куртку. Голова Николы укутана в капюшон с меховой подкладкой. Сейчас она напоминает пузатого жука с выпученными глазами. Я опускаюсь перед ней на колени. Мне передают Николу вместе с курткой. Я качаю ее, как младенца.

– Все хорошо, – бормочу я. – Все уже позади.

Из чужой куртки высовывается ручонка Николы. Я беру ее в свою ладонь и чувствую что-то гладкое и холодное. Холоднее, чем кожа внучки. Наверное, льдинка. Сейчас заберу ее и закину подальше.

Нет, это не лед, какая-то металлическая штучка. Между пальцами Николы торчит тонкая цепочка. Осторожно разжимаю ее кулачок. На ладошке лежит серебряный медальон в виде сердечка.

– Что за… Откуда у тебя это? – лепечу я.

Никола смотрит на меня невидящими глазами. На ее лице нет даже страха. Лицо куклы.

Медальон я сую себе в карман, ее руку запихиваю обратно в куртку, потом крепче прижимаю внучку к себе.

Сморю на лед и бормочу:

– Ты по-прежнему здесь?… Спасибо. Спасибо, что вернул ее мне. Спасибо, что не забрал с собой.

Но действительно ли он вернул мне Николу? Или этот смелый парень сумел вырвать у него мою внучку?

Я качаю ее на руках. «Теперь, Никола, ты в безопасности, – думаю я. – Но больше тебе нельзя появляться на озере. И оставаться в этом городе тоже нельзя. Особенно сейчас».

Глава 1

Никола, июнь 2030 г.

Справа от меня кто-то устремляется в бассейн, пронзает водную поверхность. Ныряльщик кажется мне получеловеком, поскольку вода как бы отсекла верхнюю половину тела. На нем ярко-оранжевый костюм. Пловец беззвучно достигает дна, поворачивается, и теперь я вижу его лицо. Гладкое и доброжелательное. Я не в силах отвести от него глаза. Пловец ложится на дно. Но что с его лицом? У него нет рта. Он не может дышать. Не может позвать на помощь.

В прошлые выходные утонула девчонка, моя ровесница. Это случилось в окрестностях города. Она плавала в искусственном озере. О происшествии много говорили по телевидению, писали в газетах. Меня преследует мысль, что между утонувшими есть связь. Два безжизненных тела под водой.

До этого момента я плыла медленно, но теперь прибавляю скорость. Хочу убраться от него подальше. Успокаиваю себя, говоря, что это вообще не человек, а обыкновенная надувная кукла. Только и всего. И тем не менее отплываю подальше, а когда вдыхаю, поворачиваю голову влево.

К бортику я подплываю последней. Остальные уже здесь. Мы плещемся на мелководье и шумно дышим. Ко мне подходит Клайв, наш тренер. Во рту у него свисток, к груди прижат пюпитр.

– Ник, да что с тобой сегодня? Ты какая-то несобранная.

Едва он начинает говорить, свисток выпадает у него изо рта и серебристым маятником раскачивается на веревочке.

– Я неважно себя чувствую.

Не хочу плавать в бассейне, пока на дне лежит эта кукла. Почему она утонула? Нет, тонут живые существа. А она просто… погрузилась на дно. Я вылезаю из воды и усаживаюсь на бортик.

– У тебя хорошие данные. Ты могла бы показать результаты и повыше.

– Я знаю. Просто я сегодня… ну… не в той я форме.

– Может, заболела?

Неплохой предлог, чтобы уйти.

– С животом что-то… Я…

– Может, тебя отпустить с тренировки?

Не помню, чтобы кто-то вот так просто уходил с тренировки. И не знаю возможных последствий. Если сейчас уйду, позволят ли мне вернуться?

– Я, наверное, не смогу сегодня плавать, – мямлю я.

Он кладет руку мне на спину:

– Тренировка почти закончилась. Иди переодевайся. До завтра.

Облегченно вздохнув, я встаю. Оглядываю бассейн. На скамейках скучковались спасатели. Тренировка почти закончилась. Гарри – высокий худощавый блондин – собрался нырнуть и достать надувную куклу. Он покачивается на бортике и смотрит сквозь воду на оранжевое пятно внизу. У Гарри золотистая от загара кожа и рельефный брюшной пресс. Руки замерли по швам. На мгновение он и сам застывает, готовясь к прыжку. Гарри вскидывает голову, убеждается, что зрители ему обеспечены. Его взгляд скользит над шапочками пловцов, плещущихся в мелкой части бассейна. Наконец наши глаза встречаются. Гарри вопросительно поднимает брови: «Что случилось?»

В бассейне жарко, но я покрываюсь мурашками. Мой купальный костюм позволяет ему разглядеть фигуру, пусть и прикрытую тканью. Мне одновременно приятно и противно оттого, что он пялится на меня. От смущения опускаются плечи и подгибаются колени. Я отвожу взгляд и топаю к раздевалке по выложенному плитками полу. Сейчас я похожа на мокрого хоббита.

Оглянувшись, вижу, что Гарри уже согнулся и отвел руки назад, готовый нырнуть. Чего он ждет? Поймав мой взгляд, красиво прыгает и красиво погружается в воду. Полуспортсмен, полутанцор. В этот момент я понимаю: он ждал… меня.

Его золотистое тело уверенно движется в толще воды. Он почти достиг оранжевой куклы. Водная рябь скрывает подробности, но мысленно я вижу, как Гарри переворачивает куклу, чтобы было удобнее тащить ее к поверхности. Я не говорю «спасать». Спасают живых, а эта кукла никогда не была и не будет живой. Почему на берегу озера не нашлось никого, кто мог бы помочь той девчонке?

Раздевалка пуста. Иду в душ. Напор воды отвратительный, целую вечность смываю с волос шампунь. Иногда я задумываюсь: а не обрезать ли волосы? Короткие легче и мыть, и высушивать. Но я знаю, что не сделаю этого. У меня длинные черные прямые волосы. Настоящий водопад, что доходит до половины спины. Волосы – часть меня.

Я успела вытереться и теперь надеваю школьную форму. В раздевалку вбегают девчонки.

– Что это с тобой? – спрашивает Нирмала.

Никому не хочу рассказывать о трюке, который устроил мне собственный разум. Я бы с удовольствием забыла про эпизод в воде.

– Живот болит. Сама знаешь…

Она кивает, подхватывает вещи и отправляется в душ. У каждой из нас свои ритуалы. Свой привычный «дамский набор», помогающий скрасить повседневность. У меня он такой: дезодорант, трусики, лифчик, школьная рубашка, юбка, белые носочки, туфли, галстук и часы. После плавания мне жарко. Пока еще утро, но я знаю, что на улице печет вовсю. Поэтому блейзер не надеваю до последней минуты.

Я выжимаю костюм. Струйка воды уходит в сливное отверстие на полу. Костюм я заворачиваю в полотенце, туда же кладу купальную шапочку. После этого подхожу к зеркалу перед умывальником. Это место, где мы любим поприкалываться друг над другом, пока подкрашиваем глаза и губы, увлажняем кожу лица, высушиваем волосы. Кристи прихорашивается, заполнив собой все пространство. Шеннон и Нирмала загораживают зеркало.

– Слушайте! Дождитесь своей очереди! – возмущается Кристи.

– Вот мы и дождались, – парирует Нирмала. – А твое время истекло.

– Я сегодня должна выглядеть на все сто. Быть эффектной.

– Зачем?

– Вы же знаете, кто сегодня дежурит, – смущается Кристи.

– Гарри Горячие Губки? – подкалывает ее Нирмала.

– Заткнись! Не называй его так!

Кристи покраснела. Совсем как я, когда Гарри поймал мой взгляд. Он смотрел на меня, а не на нее, однако я не собираюсь хвастаться. Это наш секрет. Так лучше.

– Замечталась ты, – фыркает Нирмала.

– Если и так? Мечтать не запрещается. Особенно о нем.

Кристи умело подкрашивает губы, выпячивает их, любуясь оттенком.

– Он кого хочешь заведет.

Выйдя из раздевалки, я смотрю на часы. У меня целых семнадцать минут, чтобы добраться до школы. Отлично.

В коридоре иду впереди девчонок и чуть не налетаю на кого-то. Подняв голову, вижу Гарри.

– Бум! – выдает он.

– Прошу прощения.

Его руки – у меня на плечах. Как это понимать? Жест отторжения? Или знак того, что он хочет быть рядом? Я отстраняюсь, Гарри наклоняется ко мне:

– У тебя все нормально?

– Да.

– Я сегодня следил за тобой. В общем-то, я всегда тебя высматриваю.

Он говорит так тихо, что я почти не слышу слов. Иду, опустив глаза, но слегка улыбаюсь. Коридор заканчивается, я толкаю дверь и выхожу на улицу. Только здесь до меня наконец доходят слова Гарри. У меня вспыхивают щеки, и пусть все думают, что от жары.

Я же знала! Он смотрел на меня, а не на Кристи. Я оглядываюсь, но ничего и никого не вижу. Стеклянная дверь залита солнцем. Девчонки, которые тоже вышли, молча смотрят на меня. Брови Кристи изумленно подняты чуть ли не до середины лба.

– Едва не столкнулась с ним, – запинаясь, поясняю я.

– Или он с тобой… – уточняет Нирмала. Она надувает губы и обмахивается рукой.

– Нет. Так получилось. Я смотрела под ноги, а не перед собой… А вот и мой папа. Пока, девочки.

Папина старенькая «фиеста», как всегда, припаркована у обочины. Дверца со стороны водительского сиденья бросается в глаза, она выкрашена в другой цвет. Отец приходит на каждую мою тренировку и стоит на галерее. А пока я моюсь и переодеваюсь, подгоняет машину и ждет меня, как настоящий личный водитель.

Спортивную сумку я закидываю на заднее сиденье, а сама усаживаюсь рядом с отцом. Ланч уже ждет меня. На приборной доске лежат банан и энергетический батончик, а в держалке – пластмассовая кружка с молочным коктейлем, куда добавлен клубничный сироп. Я тянусь за коктейлем. Мимо машины проходят девчонки, отражаются в зеркале заднего обзора. У Кристи такая физиономия, будто она жует лимон.

– Принцесса, что с тобой сегодня было? Ты как-то вяло плавала.

Отцу я тоже не хочу рассказывать про оранжевую куклу. Я с таким трудом уговорила родителей разрешить мне заниматься плаванием. Помню, в пятом и шестом классе мама с папой заставляли меня выбрать какой-нибудь вид спорта. Я отбрыкивалась. А потом, когда остановилась на плавании, они вдруг начали отговаривать меня, не объясняя причин. У нас в классе многие девчонки плавали. Я не хотела от них отставать, стояла на своем и в конце концов уломала родителей. Нырнув впервые в воду, почувствовала себя рыбой. Казалось, вода терпеливо дожидалась, когда я услышу свое спортивное призвание.

– Ничего особенного. Просто живот свело. Уже все нормально.

Пока я отвечаю, отец трогается с места и вливается в уличный поток машин. Кто-то отчаянно сигналит. У нас открыты окна, и звук кажется особенно громким и резким. Отец поднимает руку, не то извиняясь, не то благодаря за понимание.

– Спасибо! – говорит он и вполголоса добавляет: – Идиот.

– Па-па!

– Кто-то уже перегрелся до градуса нетерпимости, – замечает он. – Разумеется, не я. – Он оглядывается на меня. – А сейчас, принцесса, ты хорошо себя чувствуешь?

У меня полон рот, и я могу лишь мычать в ответ. Смотрю на часы. Осталось четырнадцать минут. Движение плотное, но утром оно другим и не бывает. По правде говоря, я могла бы и пройтись, однако отец всегда подвозит меня до школы, и мне это даже нравится. Он проверяет, собран ли мой рюкзак, отвозит в школу и забирает после занятий. Он знает расписание моих уроков и все изменения в них. Такое ощущение, что он учится вместе со мной. Иногда я спрашиваю себя: а о чем еще известно моему отцу?

Радио в машине настроено на местную станцию. Передают выпуск новостей:

– После серии несчастных случаев, произошедших за последние недели, полиция настоятельно призывает юношей и девушек не заплывать далеко от берега, избегать открытых участков водоемов. Тяга к воде, естественная в жаркую погоду, только в центральных графствах унесла жизнь пятерых молодых людей, погибших в каналах, реках и озерах. Последняя жертва в этой трагической цепи – девочка-подросток Самми Ша, которая в минувшие выходные утонула в озере Терли. Инспектор Рави Патель сказал, что прекрасно понимает, как трудно в эти жаркие дни устоять перед искушением поплавать. Особенно для молодежи. Но, помимо прохлады, вода таит в себе опасности, и обычное купание нередко оборачивается бедой.

Я тянусь к приемнику, чтобы переключиться на другую станцию. Неужели там нет музыки или еще чего-то вместо этой назидаловки? Но отец берет меня за руку:

– Оставь.

– Па-ап, они такую тоску нагоняют…

– Они серьезные вещи говорят. Давай послушаем.

Мы молча дослушиваем сообщение до последней фразы:

– …еще раз повторяем: будьте осторожны на воде.

Папа нажимает на панели кнопку «без звука».

– Ник, вода действительно бывает очень опасной. И коварной. Помни об этом.

– Я знаю, папа.

– Конечно. Конечно, ты знаешь. Ты ведь любишь воду и делаешь большие успехи в плавании. Русалочка ты наша. И все равно…

Мы подъезжаем к временной стоянке у ворот школы. Тренькает мобильник – кто-то прислал мне эсэмэску.

– До встречи. – Отец целует меня в щеку. – Ты после школы сразу домой?

– А куда же еще, папа? Ранний чай, и в восемь часов – заниматься.

Он кивает, поскольку знает мой распорядок дня наизусть.

– Пока, Ник.

Я подхватываю рюкзак и блейзер. Оглянувшись, вижу, что отец опять слушает радио. Выпуск новостей продолжается. Папа машет мне рукой. Я ему тоже машу и достаю мобильник. Сообщение прислал Гарри: Хорошо выглядишь сегодня.

Улыбаюсь, запихиваю мобильник в карман и вливаюсь в толпу спешащих учеников.

Глава 2

Попробуйте при такой жаре вникать в материал урока! Даже учителя сдались. На занятиях мы без конца смотрим то фильмы, то видеоролики. Некоторые даже отдаленно не связаны с темой урока. Кажется, будто это последняя неделя перед летними каникулами, хотя до них еще целых три недели. В классах открыты все окна. На столах у нас – бутылки с водой. Нам разрешили не надевать блейзеры, и все равно мокрые рубашки прилипают к телу.

Жарко так, что и дурака валять не хочется. Мы сидим с остекленевшими глазами и пялимся в экран на передней стене. Я беспрестанно думаю о плавании, о мире, частью которого стала, о словах «старший состав» и «элита». Я создана для этого!

Не понимаю, почему вода вызывает у отца такое беспокойство. Для меня она эталон безопасности. Прямоугольник воды в прямоугольном здании бассейна. Привкус хлорки во рту, ее ощущение на коже. Это место я не променяю ни на какое другое. Я бы и сейчас с удовольствием плавала, но никак не могла выбросить из головы оранжевый торс куклы. Затонувшая кукла… и девочка, утонувшая в озере.

На большой перемене я сижу с одноклассницами в тенистом уголке двора. Вроде бы все как всегда, но… Я примостилась на краю круга, не ощущая себя частью компании. Никто не сдвигается, чтобы меня впустить. Раньше мы по-настоящему дружили, но с тех пор, как я начала плавать, наши отношения изменились. После школы я уже не могу отправиться с ними в город. У меня тренировки. Я не выпиваю, не курю и избегаю всего, что плохо влияет на спортивную форму. Когда отдаляешься от компании, можешь взглянуть на своих друзей со стороны. Замечаешь особенности, которые тебе не нравятся. Пока все сидят вместе, кажется, подруги неразлейвода. Но вот одна уходит, и о ней почти сразу же начинают сплетничать. Колкие замечания, едкие шуточки. И так постоянно. Не сомневаюсь, мне тоже кости перемывают. Иногда даже любопытно: какие мои недостатки они смакуют?

Вынимаю из рюкзака приготовленные отцом домашние сэндвичи, фрукты и йогурт. Ем и прислушиваюсь к разговорам. Сегодня тема одна: несчастная девочка, утонувшая в озере. Новости распространяются быстро, и то, о чем не сообщили СМИ, дополняется людской молвой. Погибшая училась в школе имени Стэнли Грина. Наша сверстница. Старшеклассница. Ее сестра играет на кларнете в Бирмингемском школьном оркестре. На озеро она пришла не одна, а с друзьями. Все резвились в воде, пока не заметили, что подруга куда-то исчезла, совсем недавно – минуту назад. Этого оказалось достаточно, чтобы бедняжка утонула. Скорее всего, запуталась в водорослях и не смогла выбраться.

Разговор продолжается. Такое ощущение, что они сплетничают о другой девчонке, которая жива и поныне. С кем дружит, по кому сохнет, кто сохнет по ней. И вдруг кто-то говорит:

– Интересно, а как это – тонуть?

Все замолкают. Каждая представляет себе последние мгновения жизни этой девочки. Одна. Вокруг вода. Страх, перерастающий в панику. И неоткуда ждать помощи.

После еды уроки становятся еще невыносимее. Мы занимаемся в новом корпусе. Там большие окна, причем с двух сторон. Солнце прожаривает класс. Сидящие на солнечной стороне обильно потеют и ерзают на стульях. Мне повезло, мое место – в тени, но воздух все равно жаркий и липкий. Идет урок английской литературы. Тема – стихи о войне. Трудно думать о зимней распутице, о глинистой жиже, хлюпающей в траншеях, когда за окном тридцатиградусная жара. Миссис Годдард интересуется нашим мнением о прочитанном. Ее вопрос повисает в воздухе, похожий на воздушный шар, оставшийся после вечеринки. Шары, когда из них выйдет весь гелий, оседают на пол. Так и вопрос учительницы. Никто даже не пытается ответить.

– Неужели вам нечего сказать? – удивляется миссис Годдард. – Не оправдывайтесь жарой. Я таких отговорок не принимаю. Оценки нужны не мне, а вам. Я свои получила уже давно. Кстати, самые высокие. Давайте включайтесь в работу…

Мы не отговариваемся, мозги действительно плавятся. Кошмарная жара стоит уже пару месяцев. Я не помню, когда в последний раз шел дождь. Сколько еще может продолжаться эта пытка?

Селма поднимает руку.

– Наконец-то. Давай, Селма.

– Мне нехорошо, мисс… – успевает произнести та.

И сползает со стула, грохается на пол, как полупустой мешок. Девчонки вскрикивают, собираются вокруг Селмы и машут руками. Толку от их усилий – ноль. Многие обмахивают собственные физиономии, боясь разделить участь Селмы.

– Только этого нам не хватало! – восклицает миссис Годдард. – Никола, иди за миссис Чемберс.

Я с радостью бросаюсь вон из класса, где нарастает паника. Спускаясь, слышу новую волну криков. Вскоре раздается глухой стук еще одного упавшего тела. Похоже, мои одноклассницы будут опрокидываться, как сбитые кегли.

Двигаться на такой жаре тяжело, но я все же бегу трусцой к главному зданию. Прибежав, я просовываю голову в будку дежурной.

– У нас в классе М-четыре – обмороки, – выпаливаю я.

Миссис Субраян закатывает глаза и уточняет:

– Массовые обмороки?

– Когда я уходила, было двое. Может, сейчас уже больше.

– Я вызову помощь. Спасибо, Никола. Возвращайся в класс.

Главное здание выстроено в викторианском стиле. Кирпичное и довольно обширное. Здесь прохладнее, чем в нашей парилке. Я не тороплюсь назад, брожу по коридорам, поднимаюсь, прохожу мимо учительской и библиотеки. Возле питьевого фонтанчика останавливаюсь и долго пью воду. Поначалу она теплая, но потом делается все прохладнее. Трубы проходят глубоко под землей, куда не добирается сумасшедшая жара. Вдоволь напившись, брызгаю себе на лицо. Потом достаю носовой платок, смачиваю холодной водой, протираю лицо и шею.

Невдалеке от меня открыто окно, из него доносится шум. Я выглядываю и вижу наших девчонок, по двое и по трое выходящих из нового корпуса. К ним отовсюду бегут учителя и школьные служащие. Что же там случилось?

Выбираюсь из главного здания и тороплюсь назад. Жара, подстерегавшая снаружи, тут же напоминает о себе.

– Что происходит? – спрашиваю я у первой встретившейся мне ученицы.

Это Таня. Она сидит на земле, уперев подбородок в колени. Рядом – еще одна наша девчонка.

– Невыносимая жара, – бормочет она. – Невыносимая жара.

– Об этом я догадалась. Что в классе?

– У четверых обмороки. Или у пятерых.

– У-у, черт.

У меня самой слегка кружится голова. Перспектива грохнуться в обморок становится пугающе реальной.

«Мне просто жарко. Всего лишь жарко. Я прекрасно себя чувствую», – твержу я себе.

Платок еще не успел высохнуть. Снова вытираю лоб, и это дает некоторое облегчение. Иду в класс.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает меня учительница.

– Нормально.

Мы поднимаемся на крыльцо, заходим в здание. Класс в жутком состоянии. Девчонки сидят и лежат на полу. Многие ревут, как будто это поможет! Кого-то вытошнило. При такой жаре… бррр! От вони у меня самой начинаются позывы к рвоте. Зажимаю рот рукой.

– Не хватает еще, чтобы и ты грохнулась на пол, – говорит миссис Годдард. – Иди-ка лучше домой. Все равно занятия скоро закончатся. Вот здесь распишись и оставь лист на столе у двери. Кто уходит, не забывайте расписываться.

Мне не нужно повторять. Я беру ведомость, нахожу в рюкзаке ручку, печатными буквами вписываю свою фамилию, расписываюсь и убегаю. Ручка с ведомостью остается на столе.

Бреду по коридорам, выхожу во двор, иду к боковым воротам и наконец оставляю за спиной школьную территорию. Смотрю на часы. Почти без десяти три. Обычно занятия оканчиваются в три ровно. Сейчас мне нужно домой – перекусить, выпить чего-нибудь холодненького и просмотреть домашнее задание. В тридцать пять минут четвертого отец подъедет к дому, заберет меня и повезет на вечернюю тренировку. Пешком путь домой занимает двадцать пять минут. Я приду в пятнадцать минут четвертого, если только… Если только – что? Вдруг понимаю: у меня есть целых двадцать минут, которые можно потратить как угодно. Двадцать минут свободы. По спине ползут мурашки. От волнения. Чем же заняться?

Чувствую себя роботом, у которого включился запрограммированный маршрут. Он пролегает мимо стоянки подержанных машин, мимо магазинов. Возле пищевого банка[1] сворачиваю налево. Вот и мужская школа. У мальчишек занятия заканчиваются позже, но из ворот уже кто-то вышел. Высокий, крепко сбитый, с портфелем в руке. Парень оборачивается, замечает меня. Солнце отражается в толстых стеклах его очков, солидных, в роговой оправе. Лицо парня расплывается в широкой улыбке.

– Привет, Никола!

Слишком поздно. Теперь не свернешь и не сделаешь вид, будто я его не заметила.

– Здравствуй, Милтон.

Парень останавливается и ждет, пока я не подойду. Он живет на моей улице, наши дома почти рядом. На класс старше меня, однако мне он почему-то всегда кажется младше. Заметив его на улице, я стараюсь переждать, пока он не скроется из виду. В общем-то, парень как парень. Антипатии к нему я не питаю. В детстве он постоянно толкался у наших ворот. Играть один он не умел и всегда звал меня, а я никак не могла от него отвязаться.

– У нас последнего урока не было. Заставили делать домашнее задание, – докладывает он, думая, что мне это интересно. – Я справился раньше, и вот… А у тебя что?

– А у нас урок сорвался. В классе все девчонки в обморок попадали.

– Все-все? – удивляется Милтон.

– Человек шесть. Опрокидывались, как кегли. Остальных отпустили домой.

– Это почему же?

– У нас в классе жарче, чем во дворе. Вот они и не выдержали. Я думала, тоже грохнусь, но пронесло.

Рассказываю о чужих обмороках и чувствую, что у самой снова закружилась голова. В ушах шумит. Успокаиваю себя: это просто жара. У меня крепкое здоровье, и сознания я не потеряю. Милтону не легче. У него вспотел лоб и верхняя губа, кожа блестит, как золото, но он даже не подумал снять или хотя бы ослабить галстук. Манжеты его рубашки с длинными рукавами застегнуты и слегка высовываются из рукавов блейзера. От одного его вида мне становится еще жарче.

– Идиотизм какой-то, – заявляю я.

Мои слова можно отнести и к его одежде «по всей форме», и к обморокам в классе. Милтон выбирает второй вариант.

– Страшное зрелище. Похоже на железнодорожную катастрофу или что-то в этом роде. Тела валяются повсюду.

Я вспоминаю раскаленный класс и бледнею.

– Людям становится все хуже, – продолжает Милтон. – А потом возникает ощущение, что мир кружится, и невозможно перевести дыхание…

Я стою на месте, однако тротуар продолжает двигаться, поднимаясь и опускаясь под подошвами моих туфель. У меня подкашиваются ноги. Плюхаюсь на невысокую стенку, поверху которой идут перила.

– Наклонись и зажми голову между ногами. Я серьезно, Ник. Это поможет. Опусти голову и дыши медленно.

Я делаю так, как он говорит. Сердце бьется быстрее обычного, дыхание тоже учащенное. Надо успокоиться.

Применяю способ управления дыханием, которому научилась в бассейне. Прохладнее от него не становится, но страх погас. Тротуар остановился. Я знаю, что уже не упаду в обморок.

Милтон роется в своем рюкзаке.

– Вот, возьми, – предлагает он. – Холодная. Только что налил из кулера.

Я поднимаю голову. Милтон протягивает мне бутылку с водой. Снаружи она запотела. Откручиваю крышку и делаю большой глоток. Пресная холодная вода освежает лучше всего. Делаю еще несколько больших глотков, чувствуя, как горло и живот наполняются прохладой.

– Лучше? – спрашивает он. Я киваю и возвращаю ему бутылку. – Оставь себе. Тебе нужнее.

Снова припадаю к горлышку, потом закручиваю крышку и вожу бутылкой по лбу и затылку. Вытираю ее о юбку и снова пытаюсь вернуть Милтону, но он пожимает плечами.

– Оставь себе, пожалуйста. Пригодится.

– Спасибо.

Милтон улыбается и протягивает руку, помогая встать. Я не тороплюсь подниматься. Он это замечает, и его улыбка меркнет, он уже собирается убрать руку, когда я протягиваю свою. От бутылки наши ладони стали холодными и влажными. Они соединяются со странным звуком, похожим на громкое детское пуканье. Мы хохочем, потом смущенно замолкаем. Милтон помогает мне встать. Мы быстро расцепляем руки и вытираем их: он о брюки, я – о юбку. Чувствую себя неуклюжей. Не хочу, чтобы он счел меня неблагодарной. Еще, чего доброго, подумает, что вместе с влагой я стираю с ладони и его прикосновение.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Твоя вода меня просто спасла.

– Всегда рад помочь, – отвечает Милтон.

Смотрю на часы. Пять минут четвертого. От моих двадцати минут почти ничего не осталось.

Мы идем рядом. Уже не помню, когда в последний раз так ходили. Наверное, в детстве. Мне немного стыдно. Спрашивается, почему я сторонюсь этого парня? Пусть он зануда и растяпа, но в нем нет ни грубости, ни агрессии. Неплохой, в общем-то, мальчишка.

– Если появятся странные ощущения, остановись.

– Все хорошо. Я и в классе нормально себя чувствовала. Это просто… просто…

– Массовая истерия, – подсказывает он.

– Что?

– Симптомы похожи. Такое бывает в местах большого скопления людей: в школах, в церквях, на фабриках. Стоит кому-нибудь упасть в обморок, и рядом все тоже начинают грохаться. Очень часто этому подвержены девочки-подростки… – Поймав мой угрюмый взгляд, Милтон осекается.

– Ты хочешь сказать, что я истеричка?

– Я этого не говорил. Просто назвал вероятную причину обмороков в твоем классе.

– Значит, я истеричная девчонка-подросток?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Такие явления… Они иногда случаются. Это научный термин. В нем нет ничего оскорбительного. Просто…

– Довольно, Милтон! Я думала, ты воспитанный парень.

– Вроде да.

– Нет. В тебе ни капли тактичности. Ты считаешь меня истеричной девчонкой-подростком!

Мой голос – все пронзительнее. Я действительно веду себя как малолетняя истеричка, но я вошла в раж и не могу остановиться.

– Тебя там не было. Ты не знаешь, как все происходило. Ты вообще ничего не знаешь, Милтон! – Я замолкаю, видя, как понуро опустились его плечи, да и голова тоже. Я его обидела. – Извини, – прошу я. – Давай больше не будем об этом. Спасибо за воду. Она мне помогла, и теперь я прекрасно дойду одна.

Он еще ниже опускает голову.

– Хорошо, – бормочет Милтон. – Пока.

Он останавливается посреди тротуара. Я иду дальше. Такое чувство, будто я сшибла щенка. Он поранился, а я бросаю его истекать кровью. Но вернуться я уже не могу. Мне надо домой.

Дойдя до Мортимер-стрит, я оборачиваюсь. Милтон бредет в двадцати шагах от меня. Заметив мой взгляд, он тут же опускает глаза. Надо мне было все так глупо испортить! Я толкаю калитку и иду по дорожке к дому.

Как обычно, отец открывает мне дверь. Мохнатой серой стрелой вылетает Мисти, лижет мне колени, потом ноги. Пушистый хвост колли так и мелькает в воздухе. Интересно, отец заметил меня из окна? Или ждал, стоя в коридоре? Я так и вижу, как он, подняв меня утром и отвезя в школу, возвращается домой и встает на пост за дверью. Стоит семь часов подряд и ждет.

– Привет, принцесса! Как прошел день?

Не знаю, с чего начать, и просто иду мимо него на кухню. Мисти несется за мной. Я ее любимица и нередко, тайком от родителей, даю ей чего-нибудь вкусненького.

На столе стоит древний отцовский ноутбук. На экране вижу что-то вроде таблицы. Я не всматриваюсь, иду к раковине, чтобы налить себе воды. Достаю стакан, открываю кран и только тогда осознаю заголовок увиденной таблицы – «Утонувшие».

Отец спешно прикрывает крышку ноутбука и не торопится убирать руку.

– Ты мне так и не рассказала про свой день, – быстро говорит он.

Предвидя его реакцию, я все-таки рассказываю и про обмороки, и про путь домой.

– Присядь, Ник. Отдохни. Что-то ты бледная.

– Ты это говоришь только потому, что узнал про обмороки. Но я сознания не теряла. Я прекрасно себя чувствую.

– При такой безумной жаре администрация должна закрыть школу. Это небезопасно для учащихся.

– Пап, я же сказала: со мной все в порядке. Мир не может залечь на бок и ждать, когда пройдет жара.

– Я говорил не об этом.

– Об этом, папочка…

– Нет. Я всего лишь… всего лишь хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Папа, сколько можно? Я такой же человек, как и все остальные. Невозможно обезопасить себя на сто процентов. Я не могу всю жизнь проторчать дома, закутавшись в одеяло.

Вдруг вспоминаю свои разговоры с родителями, предшествующие началу занятий по плаванию. Отец находил десятки причин, чтобы я не переступала порог бассейна: от соображений безопасности до лишних расходов в семейном бюджете.

– Прости, папа. Я тебя понимаю.

Он не смотрит мне в глаза, разглядывает свою ладонь, будто заметил на ней что-то интересное.

– Все нормально. Я не буду тебе докучать… Просто ты мне очень дорога.

– Знаю.

У отца такой потерянный вид. Я отставляю стакан, подхожу и крепко его обнимаю.

– Пап, я тебя люблю.

– И я тебя, принцесса.

На жаре не очень-то пообнимаешься. Но мы прижимаемся друг к другу минуту или две, и никто из нас не решается первым разомкнуть руки.

– А мне можно к вам присоединиться?

В дверях стоит мама. На ней футболка и шорты, в которых она спит. Должно быть, только что проснулась. Через час начинается ее смена в больнице.

– Ник, девочка, что-то ты сегодня бледная. Хорошо себя чувствуешь? Ничего не случилось?

От мамы не отговоришься никакими «нормально». Я подвергаюсь полному медицинскому осмотру. Мама проверяет мой пульс, измеряет температуру и трогает за ушами.

– Ты не забываешь пить много воды?

– Нет.

– Выпей еще стакан. Организм легко обезвоживается.

– Обязательно выпью. Чуть позже.

– Посиди. Или лучше полежи. Нельзя перенапрягаться. Вечернюю тренировку можешь пропустить.

– Не могу. Скоро начнется отбор в команду.

– Всего одну тренировку.

В кармане пиликнул мобильник. Опять сообщение. Конечно же, от Гарри. Надеюсь, родители не заметили моего покрасневшего лица, мне кажется, я вся горю. Но, как бы мама ни протестовала, вечером я буду в бассейне.

– Сейчас для нас важна каждая тренировка. Пропустишь одну – потеряешь форму.

Мама вздыхает:

– Твое здоровье, Ник, тоже важно. Не хочу, чтобы «скорая» привезла в приемный покой мою дочь.

– Мама, да что вы оба так волнуетесь? Если в бассейне я почувствую недомогание, сразу остановлюсь.

– А сейчас полежи на диване. Я приготовлю тебе поесть и налью сока.

Я плюхаюсь на диван и включаю телик. Мисти пытается устроиться сверху, но дополнительная печка в такую жару мне не нужна. Осторожно спихиваю ее. Колли со вздохом укладывается на ковер, не слишком далеко от дивана. Она рассчитывает, что за ушами я ее обязательно почешу. Показывают игры Уимблдонского чемпионата по теннису. Сквозь стук мячей и возгласы болельщиков слышу разговор родителей.

– Сарита, ты видела утонувшую девочку? Ее, кажется, к вам в Сент-Маргарет привезли, – интересуется отец.

– Какую девочку?

– Самми Ша. Утонула в озере Терли.

– Впервые слышу.

– Ладно.

Они ненадолго умолкают, потом мама говорит:

– Кларк, это было семнадцать лет назад. Пора отпустить прошлое.

– Не могу.

– Ты себе же делаешь хуже.

– Не могу это выбросить из головы. Не знаю, сумею ли вообще когда-нибудь забыть.

Комната плавает в липкой жаре, но меня вдруг пробирает озноб.

Глава 3

– Учтите, я не могу орать подсказки на весь бассейн. Понимание должно приходить к вам изнутри. Разговаривайте с собой в воде. Будьте сами себе тренерами.

Такие беседы Клайв называет «разогревом». Эту он устроил перед финальным заплывом сегодняшней тренировки. Мы стоим на мостиках, а он расхаживает перед нами. Его прекрасно слышно, но даже сейчас он выкрикивает слова, и выложенные плиткой стены бассейна откликаются эхом.

– Я все сказал. И хочу видеть потрясающие результаты у каждой из вас. Хочу видеть вашу преданность плаванию.

Я поворачиваюсь, делаю шажок вперед и пальцами ног ощущаю край мостика. Жара за стенами бассейна, странное поведение отца, утонувшая сверстница и даже Гарри, наблюдающий за мной со спасательского насеста, – все отходит на задний план. Есть лишь короткий миг, предшествующий старту, мостик под ногами, вода, ждущая меня, и воздух, отделяющий от воды.

– На старт… Внимание… Марш!

Свисток Клайва срывает нас с места. Он еще звучит в ушах, а я уже лечу вниз. Слышится знакомый шумный плеск. Я прорезаю поверхность воды и погружаюсь в любимую стихию.

Для меня это лучшая часть тренировки. В заплыве не нужно обгонять других девчонок. Задача совсем другая: показать лучшее время, чем прежде. Побить свой же рекорд. Но тот факт, что я плыву не одна, накачивает меня адреналином. Конечно же, я хочу обогнать всех и прийти к финишу первой.

Говорить с собой в воде. Быть тренером самой себе.

Ты можешь. Ты можешь. Я слышу свой голос. Он непрерывно звучит в голове, подстегивая и ободряя.

Сквозь овальные стекла очков мне видна цепь синих плиток, вытянувшаяся в бирюзовой воде. Она – как дорожка на дне, чьи очертания слегка искажены водой.

Вперед. Не сбавлять темпа.

Я выныриваю, и в уши бьет лавина звуков. Плеск, крики. В бассейне все это звучит по-особому.

Делаю шесть быстрых гребков под водой и снова высовываю голову. Обнаруживаю, что Кристи меня обгоняет. Ее ноги равномерно шлепают по воде, брызгая в лицо. И не только в мое. Мне мешают чужие плески, я не хочу плыть следом, как будто после Кристи вода становится… второсортной. Хочу вырваться вперед. Обогнать ее.

Ты это можешь.

Напрягаю мышцы, стараясь увеличить скорость. Руки одеревенели, стали похожи на весла. Молочу ими по воде, ноги двигаются все быстрее.

Вперед. Вперед.

Высовываю голову за очередной порцией воздуха. Кристи отрывается от меня. Или она тоже увеличила скорость, или я сбавила свою.

Нет! Так не должно быть!

До поворота совсем немного. Набираю побольше воздуха, делаю пару широких взмахов и вырываюсь вперед, кувыркаюсь в воде. Мои ноги касаются спины, и я отталкиваюсь от стенки бассейна.

Мне не хватает воздуха. Я вынуждена все чаще высовывать голову. Стремясь это компенсировать, увеличиваю скорость гребков. Руки и ноги гудят от напряжения. Я двигаюсь как плавательная машина, как робот. Мышцы деревенеют все сильнее.

Плыви. Плыви во что бы то ни стало.

Ритм дыхания совсем сбивается. Я вынуждена высовывать голову после каждого третьего гребка, затем после каждого второго. Такое ощущение, что воздух совершенно не задерживается в легких, свистит в дыхательных путях и куда-то исчезает. Я вынуждена дышать чаще.

Разрыв между мной и Кристи увеличивается, и ее всплески мне больше не мешают.

Ты позволила ей обойти тебя! Идиотка! Лузерша несчастная!

Я настолько поглощена разговором с собой и настолько сердита на свое неподатливое тело, что стенка бассейна становится для меня полной неожиданностью. Пальцы ударяются о плитку. Торопливо упираюсь руками в стенку, чтобы не удариться головой. Глотаю воздух, а вместе с ним и воду. Она попадает не в то горло. Я кашляю и отплевываюсь, выставляя себя круглой дурой, впервые попавшей в бассейн. Девчонки уже лежат на спинке, слегка дрыгают ногами, восстанавливают дыхание и сердечный ритм. Наслаждаются покоем.

У меня дерет в горле. Чертова вода так и лезет в дыхательные пути. Снова пытаюсь вдохнуть, выкашливаю воду, а заодно и комок слизи. Хорошо хоть отвернулась.

– Что случилось?

Поворачиваюсь и вижу Клайва. Он сидит на корточках у кромки воды, сжимая в руках секундомер и пюпитр. Я даже не посмотрела свое время заплыва. Не до того было.

Сдвигаю очки на лоб.

– Сама не знаю, – отвечаю я Клайву. – Пыталась говорить с собой и только все испортила. Потом увидела, что Кристи меня обгоняет. Стало досадно. Я рассердилась. Дальше все пошло наперекосяк. Дыхание сбилось, руки и ноги гудят до сих пор. В общем, провалила заплыв. Не получилось у меня. Не получилось, хоть тресни.

От досады ударяю ладонью по воде. Фонтан брызг заставляет Клайва отпрыгнуть подальше.

– Эй, уймись! – кричит он, и я понимаю, что хватила через край.

Не могу смириться с поражением. Тренер может говорить что угодно, это не имеет значения. Я уже отругала себя последними словами. Нагибаюсь над водой. Жаль, здесь мелко, а то бы погрузилась на дно и лежала бы, зная, что от макушки до поверхности еще целый метр воды. Вместо этого складываю ноги перед собой и сажусь на плитки. Злость сменилась жалостью к себе. Очки защищают глаза от хлорированной воды, но сейчас они на лбу, и вода щиплет глаза. Зато не видно слез.

Оглядываюсь по сторонам. Девчонки продолжают нежиться на спине. Черные плавательные костюмы, бледные руки и ноги. Вся растительность на ногах тщательно выбрита. У меня узкие бедра, икроножные мышцы едва выступают наружу. Я с детства была худышкой. Такой и осталась. Но сейчас я сильнее, да и фигурой больше похожа на женщину. Мне это нравится.

Срываю с себя очки, потом купальную шапочку. У меня сегодня был скверный день. Очень скверный. А ведь я уже привыкла считать себя пловчихой. Если отобрать у меня плавание, если не пускать в бассейн, что вообще от меня останется?

Мои волосы убраны в косу. Тяну за эластичную резинку, которая их держала. Освобождаю гриву, провожу по ней пальцами, распрямляю, пока прическа снова не становится русалочьей. Встряхиваю головой, волосы послушно рассыпаются по спине, успокаивая.

Это мое место. Я здесь не случайный человек. Сегодня у меня дрянные результаты, но всего лишь в одном заплыве. И только на тренировке. Я ничего не проиграла. Просто в следующий раз должна показать, на что способна.

Я отталкиваюсь от дна и выбираюсь из воды.

Клайв уже здесь, хмурится:

– Твое счастье, что тренировка закончилась, а не то я бы просто вытурил тебя.

– Извините. Мне очень хочется победить.

Его лицо теплеет.

– Я понимаю. Всякое бывает. Ты победишь. Поверь мне, Никола, ты победишь, но только не таким способом.

Я смотрю на галерею. Отец собирает вещи. Даже издали чувствую грозовые тучи, сгущающиеся в его душе. Меня ждет малоприятная поездка домой.

Тащусь в раздевалку, не собираясь нагонять девчонок. Краешком глаза вижу, что Гарри спускается со своего насеста. Головы к нему я не поворачиваю, но замедляю шаг, украдкой слежу за ним. Он идет ко мне вдоль боковой стены бассейна. На углу мы встречаемся.

– Привет, – окликает он.

Я поднимаю голову, делая вид, что только сейчас его заметила.

– А, привет.

– Смотрю, ты сегодня решила показать характер.

Я морщусь и краснею.

– Ты чего? – удивляется он. – Мне это нравится. Нравится, когда есть немного… страсти.

Последнее слово он произносит таким тоном, будто оно самое грязное и непристойное в английском языке. Лицо у меня сейчас наверняка ярко-красное.

Не знаю, что ответить.

– Ладно. Мне… в общем… мне надо идти.

Гарри смеется и пытается загородить дорогу. Конечно, это шутка. Он отступает. Я прохожу мимо, проклиная свою неуклюжесть. Почему я не ответила какой-нибудь остроумной фразой? Могла бы сказать: «Еще бы тебе не понравилось!» – и он бы подумал, что я раскованная, сексапильная девица, а не глупый ребенок, бормочущий невнятную чушь. Умею же я все испортить.

Обнаруживаю, что костюм задрался, приобнажив ягодицы. Может, не трогать до раздевалки? Не могу. Оправляю эластичную ткань, возвращая ее на место. Слышу одобрительный свист Гарри. Держу пари, он думает, я сделала это нарочно. Во всяком случае, он еще раз посмотрел в мою сторону.

– Что у тебя стряслось?

Отцовские пальцы впились в рычаг скоростей. Даже костяшки побелели.

– Сама не знаю. Наверное, хотела показать лучшее время. Не рассчитала силы, а когда увидела, что отстаю от других, малость запаниковала.

– Сегодня ты покрыла дистанцию на полторы секунды позже, чем в прошлый раз.

– Да, папа. Я показала отвратительное время. Но это всего лишь один заплыв. Один неудачный заплыв.

Я устала. Хочу есть и не желаю выслушивать отцовскую критику. Особенно на голодный желудок.

– Тебе сегодня вообще не следовало тренироваться. Мы с мамой были правы.

– Думаешь, твои слова что-то изменят? Мои результаты они точно не улучшат. У меня сегодня был дрянной день. Только и всего. Дрянной день.

Жаль, нельзя открыть дверцу и выскочить из машины. Не хочу быть мишенью для отцовского недовольства. И допроса с пристрастием тоже не желаю.

Опускаю защитный козырек, но вечернее солнце висит низко, светит все еще ярко, режет глаза. Никакого намека на прохладу. В машине открыты все окна, но задувающий ветер лишь добавляет жара.

– Пап, ты бы починил кондиционер, – прошу я.

Отец вздыхает:

– Похоже, мы скоро вообще останемся без машины. Завтра дам объявление о ее продаже.

– Завтра?

– Нет работы, нет машины. Нам ее не потянуть.

У него, как всегда, включено радио. Круглосуточный канал новостей.

– …посмертное вскрытие тела несовершеннолетней Самми Ша подтвердило, что она утонула. Полиция сегодня заявила об отсутствии подозрительных обстоятельств, поэтому данная смерть отнесена к категории несчастных случаев с трагическим исходом…

Отец скептически усмехается и качает головой. Мы почти дома. Осталось проехать пару улиц. На тротуаре играют мальчишки, не подростки, на вид им лет десять-двенадцать. Устроили водяную войну, стреляют друг в друга из мощных водяных пистолетов. Пожалуй, это даже водяные автоматы! Игроки прячутся в садиках, пригибаются за стенами. Дав водяную очередь, исчезают. Мы подъезжаем ближе. Один мальчишка – помладше других, в промокшей футболке – отчаянно ищет, где бы спрятаться. Он бежит по тротуару вровень с нашей машиной и орет так, словно по нему палят из огнеметов. Нападающие тоже успели переместиться и теперь выскакивают из-за кустов, атакуют мальчишку с обеих сторон. Серебристые струи хлещут из стволов их пистолетов по мокрому мальчишке. По нам тоже.

Бывает, видишь, чтó тебя ждет, но все равно испытываешь шок. Сейчас именно такой момент. Струя ударяет мне в щеку, и я вскрикиваю. Вода на удивление холодная. Она расплескивается, попадает на приборную доску, защитный козырек и мою одежду.

Отец мгновенно тормозит. Задет лишь верх его плеча, но папа пригибается, чтобы получше рассмотреть нападающего. И тут же второй стрелок попадает ему в левый глаз.

Скрежет горячей резины на горячем асфальте. Передние колеса машины замерли, но задние еще двигаются. На миг возникает ощущение, что ты на балу в сказочном царстве. Это ощущение не завораживает. Наоборот, вызывает легкую тошноту, поскольку ты кружишься в одну сторону, а мир – в другую.

Я вцепляюсь в приборную доску, вскрикиваю и хватаю ртом воздух. Отец ревет, словно раненый лось. Машина останавливается по диагонали, перегородив проезжую часть.

Я разжимаю руки и успокаиваюсь. Отец тоже сидит тихо. Наверное, последствия чужой войны преодолены. Сейчас мы с папой глубоко подышим и поедем дальше. Но нет, это еще не конец.

В глазах отца зарождается гнев, и я замираю от страха. Это не вспышка раздражения, а холодная ярость. Таким я никогда его не видела. Он рывком распахивает дверцу.

– Нет, папа! Не надо!

Отец молнией обегает машину спереди. Он не пытается поймать водных стрелков, хватает за шиворот их жертву и со злостью сминает в большом кулаке мокрую ткань футболки. Я боюсь, что он сломает мальчишке шею.

– Папа, прекрати!

Одной рукой отец поднимает мальчишку в воздух. Оба стрелка смотрят, разинув рты. Водяные пистолеты опущены.

– Что за идиотская игра? Здесь дорога, по которой ездят машины! Как ты…

Отец кричит в лицо мальчишке, потом разворачивает его, чтобы тот видел дорогу. Я по-прежнему сижу в салоне. Задрав голову, я вижу перекошенную болью и страхом детскую мордаху.

– Папа, ты видишь, что у него нет пистолета? Это не он стрелял по нам! – кричу я. – Пожалуйста, отпусти его!

Отец меня не слушает. Я вылезаю наружу, подбегаю к мальчишке и хватаю за подмышки, чтобы ему было не так больно висеть.

– Отойди от него! – орет на меня отец. – Я сейчас с ним разберусь!

– Нет, папа, это ты отойди от него. Он не стрелял по нам. Он не сделал нам ничего плохого.

В уголках мальчишечьих глаз блестят слезы. На шортах появляется темное пятно, по ногам течет струйка. Мальчишка со страху обмочился.

– Папа, отпусти его. Ты меня пугаешь…

– Отпустите его.

Я оборачиваюсь на голос.

Говорит один из стрелков. Ему не больше двенадцати, но его голос звучит спокойно и даже властно. Стрелок не шутит, и дуло водяного оружия смотрит уже не в землю, оно направлено на моего отца. Второй стрелок тоже взял отца на мушку.

– Папа…

Отец оборачивается к стрелкам.

Мне хочется, чтобы он поскорее отпустил мальчишку. Глупо воевать с ребятней. Нам разумнее всего уехать. Я ловлю себя на том, что даже дышать перестала.

Но отец поднимает описавшегося мальчишку еще выше, чтобы я не могла дотянуться. Тот вопит.

– Жалкие пакостники! – кричит отец. – Вздумали угрожать мне своими брызгалками?

Он едва успевает спросить… Мальчишки дают очередь из обоих стволов, целясь в лицо. Струи делают свое дело. Отец выпускает мальчишку. Тот падает и распластывается на тротуаре. Отец заслоняется от новых выстрелов.

Мы вваливаемся в машину. Двигатель не выключен, и мы мгновенно покидаем поле битвы.

Молчим до самого дома. Доехав, отец глушит мотор. Промокшие, мы сидим в мокром салоне и смотрим перед собой.

– Они залили мне глаза, – возмущается отец. – Там и сейчас вода.

И лихорадочно вытирается подолом футболки.

– Пап, что ты так волнуешься? Это обыкновенная вода. Была и нет.

– Весь салон мокрый.

– Высохнет.

Отец вытаскивает ключ зажигания. На кольце надето еще несколько ключей, один врезается ему в ладонь.

– Пап, ты почему сорвался на них? Что с тобой случилось?

– Кто им позволил баловаться с водой? Они что, не знают про ограничения на ее использование?

– Ты многого от них хочешь. Они еще дети, просто играют.

– Доиграются, – угрюмо произносит отец.

– Дети любят играть с водой. Разве ты сам в детстве не любил брызгаться?

Он поворачивается ко мне. Кажется, хочет что-то сказать, но не решается. Только смотрит на меня. Я чувствую: в нем идет борьба, вижу это по его лицу. Зрелище тяжелое.

– Пошли в дом, – предлагаю я.

Глава 4

Экран ноутбука вспыхивает, едва я поднимаю крышку. Отец не перевел его в спящий режим, даже пароля не поставил. Доступ открыт.

В доме я одна. Утром отец вынул из шкафа поношенный пиджак и отгладил рубашку. Объявлен набор в городской колл-центр, после обеда папу ждет собеседование. В прошлом он работал на стройках и в домах для престарелых. Сейчас готов взяться за любую работу: колл-центры, уборка… Словом, куда возьмут. Мама на этой неделе дежурит днем и дома появится не раньше половины шестого.

И все равно я оглядываюсь по сторонам. Естественно, никого. Поворачиваюсь к компьютеру, замечаю, что у меня дрожат руки. Замираю в раздумье. Неужели я действительно хочу узнать, что просматривал отец?

Гляжу на список недавно открытых файлов. Вон он, вверху: «Утонувшие». Значит, тогда я правильно прочитала заголовок. Глубоко вдыхаю и открываю файл.

Передо мной таблица. Столбцы и строчки. Заголовки столбцов просты: «Имя», «Дата», «Место», «Обстоятельства». Самое страшное в «Обстоятельствах». Просматриваю таблицу, пытаясь ухватить содержание.

Утонувшие отличаются по возрасту и месту трагедии. Тело двухлетнего малыша выловили из пруда на заднем дворе. Девятнадцатилетний парень спрыгнул с дамбы. Всех объединяет одно: они нашли свою смерть в воде.

Изучаю таблицу дальше, потом открываю другой файл, который отец смотрел недавно. Это карта, где более двух десятков значков-булавок. Стоит навести курсор на любой из них, и высвечивается название места. Лезу в Интернет, открываю свой почтовый ящик. Создаю сообщение, адресованное себе, прикрепляю к нему таблицу и карту. Нажимаю «Отправить». Потом я внимательно просмотрю и то и другое.

Выхожу из ящика, закрываю сайт и подвожу курсор к краю окошка поиска. Он застывает над стрелочкой, острие которой направлено вниз. Если кликнуть по ней, я увижу, по каким сайтам путешествовал мой отец и что искал. Мне становится не по себе. Даже чуть-чуть страшно. Мало ли что обнаружится? Это все равно что заглянуть в чужой дневник. Мне с детства говорили, что так делать нельзя.

Прикрываю глаза, смотрю на экран сквозь частокол ресниц… Кликаю по стрелке.

В списке – более десятка пунктов. Слева – иконки сайтов. Справа – названия черным цветом и адреса – зеленым. Быстро просматриваю список, готовая сразу же его закрыть, если увижу что-то такое. Там все такое, но не из числа «журналов для взрослых». Просто новостные сайты. Длинный список новостных сайтов. Всматриваюсь в них, и у меня перехватывает дыхание, скручивает живот. Кажется, меня вот-вот вытошнит. Это все истории утонувших, чьи имена перечислены в отцовской таблице. Сообщения СМИ о людях, чью жизнь оборвала вода.

Просматриваю их. Передвигаю курсор на «Закладки» и снова кликаю. Еще один список, покороче. Сюда отец поместил лишь происшествия с моими ровесницами.

Сообщения идут в хронологическом порядке. Самые последние – вверху. Вижу репортаж о Самми Ша, утонувшей в озере Терли, но о ней я уже читала, поэтому перехожу к другим новостям.

По сообщению местных властей, удалось найти тело 16-летней Наринды Пау, пропавшей десять дней назад. Тело девушки обнаружено нарядом полиции в субботу, в половине седьмого вечера, на дне колодца. Колодец находится в Ледингтоне, невдалеке от поля и примерно в двух милях от деревни Оклейд, где погибшая жила с родителями и двумя братьями…

В воскресенье на пляже в Майнхеде было обнаружено тело девушки-подростка из Уотчета. В настоящее время выясняется, как и при каких обстоятельствах она погибла. Личность погибшей установлена: это 16-летняя Мэдди Каур. Последний раз ее видели 17 мая дома, где она жила с…

Читаю одно сообщение за другим. Утонувшие девчонки. Мои ровесницы. Там же – фотографии, где они весело улыбаются. Сейчас их уже нет в живых. Как много лиц. Думаю, мне не скоро удастся забыть эти истории. Но почему ими так заинтересовался мой отец? Какая связь между утонувшими девчонками и папой?

В мозгу всплывают страшные слова «серийный убийца». О чем это я? Мой отец не убийца. Кто-кто, только не он… Но ведь родные всех серийных убийц думают и говорят то же самое. Иначе они бы заявили в полицию или расстались с таким родственником. Разве можно жить под одной крышей с отцом, сыном, братом или мужем, зная, что за ним тянется кровавый след?

Вспоминаю недавнюю сцену, когда папа дико сорвался на шалопая с водяным пистолетом. Таким его я еще не видела. Как будто внутри у него что-то щелкнуло, и он перестал быть собой. В те жуткие минуты им целиком управлял гнев. Отец одной рукой поднял перепуганного мальчишку и был готов держать его так целую вечность. Знаю ли я своего папу? Могу ли утверждать, что мне известны все стороны его характера?

У меня вспотели ладони. В горле пересохло, пытаюсь сглотнуть, но слюны нет. Скольжу взглядом по списку статей. Приказываю себе успокоиться и рассуждать логически. Поле в Глостершире, пляж в Майнхеде – эти места не имеют никакого отношения к моему отцу. Когда обнаружили тела, папа был дома. Утром, в восемь сорок пять – так точно. Вернулся в половине четвертого. Мог ли он в промежутке куда-то поехать, найти жертву, расправиться с ней и возвратиться к моменту окончания занятий у меня в школе? И мог ли незаметно исчезать из дома ночью? Вряд ли.

Самми утонула на глазах у друзей.

Следовательно, отец не имеет прямого отношения к этим происшествиям. Но логические выводы меня не успокаивают. Что-то ведь заставляло его искать эти материалы. Что-то, связанное с утонувшими девчонками.

Лучше бы я не лезла в ноутбук. Лучше бы вообще не заметила заголовка над проклятой таблицей.

Выхожу из Интернета и закрываю ноутбук. Половина пятого. У меня еще есть время.

Мисти бежит за мной в коридор. Ей очень хочется проникнуть наверх.

– Нет, собачка, – говорю я ей. – Оставайся внизу. Ты знаешь правила.

Она пятится назад, садится на пол в коридоре и укоризненно смотрит на меня.

Поднимаюсь по лестнице, чувствуя себя взломщицей в своем же доме. Открываю дверь родительской спальни.

В детстве я могла войти сюда когда угодно. Помню, я просто открывала дверь в темную комнату и говорила: «Не могу заснуть», «Живот болит», «Страшная жуть приснилась». Родители никогда меня не прогоняли. Их кровать была для меня спасительным островком. Она пахла стиральным порошком и маминым блеском для волос. Пахла папой и мамой. Восхитительный запах.

Подхожу к двуспальной кровати, наклоняюсь, нюхаю мамину подушку. Конечно, в шестнадцать лет так себя не ведут, но… я вдыхаю знакомый аромат. Мед и миндаль. Запах мамы.

Представляю ее голову на подушке. Рядом лежит папа. И вдруг понимаю: постель – это место интимных отношений между женами и мужьями, мужчинами и женщинами, если брать шире. Здесь мои родители занимались сексом… Они занимались сексом?

Выпрямляюсь. Мне хочется поскорее уйти отсюда. Чувствую себя грязной девчонкой. У меня не только грязные помыслы, но и тело не чище. Футболка прилипла к потной спине. Откуда во мне такая распущенность? И вообще, я пришла сюда не для исследования родительского ложа. У меня другая цель, к которой я еще и не попыталась приблизиться.

Поиски не займут много времени. Спальня небольшая, мебели не много – комод и гардероб. По обе стороны от кровати – столики, на них – куча книг. Родители всегда любили книги и передали мне любовь к чтению. У каждого столика – выдвижной ящик, а пониже – что-то вроде маленького шкафчика. Не могу заставить себя выдвинуть ящик. В мыслях продолжает крутиться слово из шести букв. Мне хочется дочиста отскрести голову изнутри, отмыть от гадкого слова.

Подхожу к гардеробу и открываю дверцу. Родительская одежда висит на металлических вешалках, словно сменная кожа. Внизу штабелями стоят обувные коробки – удобное место для тайника. Беру их поочередно и открываю крышки. Только обувь. И за коробками, у задней стенки гардероба, ничего. Возвращаю коробки на место, закрываю дверцу и берусь за ящики комода. Методично осматриваю их, двигаясь сверху вниз. Каждый ящик выдвигаю почти до упора и сразу лезу к задней стенке. Пытаюсь действовать механически, как продавщица в магазине. Не получается. Трудно сохранять равнодушие, когда знаешь, в чьих вещах роешься.

В задней части ящика, где лежат отцовские футболки, мои пальцы наталкиваются на что-то твердое. Вытаскиваю наружу. Деньги. Свернуты в трубочку и туго перетянуты цветной резинкой. Снимаю ее, пересчитываю деньги. Сто семьдесят фунтов. Деньги, сэкономленные человеком, у которого уже несколько лет нет постоянной работы. Опять сворачиваю купюры в трубочку, надеваю резинку и кладу на место.

В других ящиках не нахожу ничего заслуживающего внимания: футболки, джемпера, джинсы, леггинсы, пояса, пижамы и майки.

Итак, остается обследовать прикроватные столики.

Поскольку я ищу подсказки, связанные с отцом, начинаю с его столика. Носовые платки, монеты, коробочка с берушами и упаковка с презервативами. Меня захлестывает новая волна стыда.

Мысленно отчитываю себя за дурацкую стеснительность. Как будто я не знаю, для чего существует презерватив! Остальные ящики тоже не дают подсказок – сплошные носки и трусы, и ничего больше. Задвигаю ящики, закрываю дверцы и перехожу к маминому столику.

От писка мобильника я подпрыгиваю. В тишине спальни он звучит слишком громко. Новое сообщение, прочту потом. Выключаю телефон и убираю в карман.

Верхний ящик я выдвигаю почти на всю длину. У мамы – полный порядок. Множество коробочек: одни с крышками, другие без. Косметика, серьги и кольца, ленты и заколки. Все очень красивое. Мир в миниатюре или интерьер кукольного дома. Мне незачем что-либо вынимать. Вещи лежат в один слой. Открываю крышки коробочек. Там тоже мамины украшения. Некоторые из них мне знакомы. Например, этот кулон. Его мама надевала к блузе с широким вырезом. И серьги помню. Мне нравилась игра света на их гранях.

Я уже собираюсь задвинуть ящик, как вдруг замечаю то, чего не увидела сразу. У задней стенки из-за коробки с мелкими пуговицами что-то выглядывает. Чуть сдвигаю коробку и вытаскиваю конверт.

Обыкновенный небольшой конверт из плотной коричневой бумаги. На нем – три слова, написанные от руки, дата и инициалы: Найден при Николе. 22.1.2017. К. А. Почерк корявый. Писавший не соединял буквы, отчего те похожи на печатные.

Переворачиваю конверт. Клапан открывали, после чего заклеили лентой. Внутри не лист бумаги, а некий предмет. Дно конверта оттопыривается. Ощупываю его, держа между ладонями, оцениваю вес. Подношу к окну, но бумага слишком плотная, чтобы увидеть содержимое на просвет.

22.1.2017. Мне было почти два с половиной года, и что-то нашли при мне. Вместе со мной. Но где была я, если меня искали?

В мозгу щелкает. Если меня нашли, не означает ли это, что я приемный ребенок?

Ноги подкашиваются. Сажусь на пол. Комната тускнеет, бледнеет и отступает. Ясно видимым остается только конверт в руке. На него я и смотрю.

Найден при Николе.

Разве я могу на этом остановиться? Хуже уже не будет.

Замечаю щелочку с одного края клапана и просовываю туда кончик ногтя. Потихоньку отклеиваю пленку, так, чтобы ее можно было приклеить снова. Бумага конвертика рвется, и я оставляю затею бесследного вскрытия. Интуитивно понимаю, что конвертик все равно не вернется в ящик.

Надрываю бумагу и заглядываю внутрь. Что-то металлическое. Подставляю ладонь, другой рукой трясу конвертик; из него выпадает медальон на цепочке. Он выскользнул бы из ладони, но цепочка наматывается на пальцы, спасая украшение от падения. Теперь оно маленьким маятником раскачивается взад-вперед в луче яркого солнечного света из окна.

А дальше происходит что-то из ряда вон выходящее. Комната исчезает. Пол – тоже. Я падаю, ныряю в нечто. Холод лишает меня дыхания. Погружаюсь в него и попадаю туда, где нет ни света, ни красок. Кто-то говорит: «Вот я тебя и поймал». Можно подумать, мы с кем-то играем. Но рядом нет никого из детей. Голос звучит у меня в голове, и он мне не нравится. Я достигаю дна и вслепую шарю по нему. Рука натыкается на что-то холодное. Холодный камешек. Нет, даже холоднее камешка. Пальцы сжимаются вокруг него, и он запутывается в собственном хвосте…

По лицу текут струйки пота, падают на ладонь. Слышу звук подъезжающей машины. Вскакиваю, спешно задвигаю ящик маминого столика и оглядываюсь по сторонам: не остались ли следы вторжения? Затем быстро ретируюсь. Конвертик зажат в левой руке. Медальон болтается в правой.

У себя в комнате засовываю порванный конверт между матрасом и деревянными планками кровати. Не раздумывая, открываю замок на цепочке и надеваю медальон. Смотрюсь в зеркало. Вырез моей футболки совсем небольшой, пропихиваю под нее медальон и слегка прижимаю цепочку к плечам, чтобы и она не была заметна.

Найдено при Николе. Значит, эта вещица моя? Я вполне взрослая, чтобы носить украшения. Пусть медальон будет моей тайной.

Отец открывает входную дверь, но я не слышу обычного «привет!». Дверь закрывается, собачьи когти царапают плитки… Отец идет в кухню. Я спускаюсь к нему.

Папа сидит ко мне спиной, пиджак висит на спинке стула. Отец развязывает галстук, торопясь его снять.

– Как успехи? – спрашиваю я.

Он поворачивается, и дальнейших вопросов можно не задавать. Выражение его лица красноречивее слов. Глаза полны досады.

– Извини, папа.

– Двести пятьдесят претендентов на три места.

– Я тебя понимаю.

– Мне начинает казаться, что я уже никогда не найду работу.

Его рубашка успела измяться и взмокнуть от пота. В нескольких местах она приклеилась к телу. Отец чувствует себя проигравшим, побежденным. Слова «приемный ребенок» теряют для меня всякий смысл, даже если это и правда. Он мой отец, и я его люблю. Подхожу к папе и обнимаю за талию.

– Когда стану богатой и знаменитой, сделаю тебя своим менеджером. На разных церемониях ты будешь носить в особой шкатулке мои золотые медали.

Отец стискивает мою руку:

– Хорошая работа. И я ее получу. Правда, принцесса? Ты станешь чемпионкой и будешь брать медаль за медалью. И в олимпийскую сборную обязательно войдешь.

Я кладу голову ему на плечо и думаю о том, что отец не пропустил ни одной моей тренировки. Он часами наблюдал за тем, как я плаваю. Конечно, две последние тренировки я скомкала, но знаю: у меня есть потенциал. Я могу показать прекрасные результаты. И сделаю это для своих родителей. Прежде всего, для отца. Чем еще я смогу его поддержать, как не своими успехами?

Медальон, прижатый тканью футболки, вдавливается мне в кожу. Ощущение не слишком приятное, но мне оно нравится. Это моя тайна. Моя.

Глава 5

В бассейне начинаю волноваться. Вдруг и эта тренировка провалится? Что, если я напрасно замахиваюсь на высокие результаты?

– Никола, ты сегодня с нами? – спрашивает Клайв.

– Да.

– Сегодня я буду выжимать из вас все, потому что совсем скоро отборочные соревнования. Кто-то попадет на региональные состязания, а кто-то нет. Сегодня решающий день. Каждой из вас необходимо сосредоточиться. Прислушивайтесь к себе. К телу и к разуму. Только вы способны свести их воедино. Никола, меня встревожили твои результаты на предыдущих тренировках. Не подведи сегодня.

Несколько девочек смотрят на меня. Остальные нарочно отворачиваются. Я и сама знаю, что в прошлый раз все испоганила, и чувствую, все может повториться.

– Заплыв на четыреста метров вольным стилем. Думайте о форме. Думайте о положении тела в воде. Готовы, девочки? Встать на мостики! Покажем класс!

Жду свистка. Время тянется. Поправляю очки. Гарри сегодня не дежурит. Я одновременно обрадована и огорчена. Судорожно глотаю воздух и вдруг вспоминаю про медальон. Он и сейчас на мне, спрятан под купальником. Ощущаю его через ткань. Почему-то это меня успокаивает. Приятно сознавать, что украшение на мне.

Раздается свисток. Глубоко вдыхаю, вбираю голову в плечи, вытягиваю руки и ныряю. Высокая и худощавая, я рассекаю воду, и ноги заменяют мне рыбий хвост. Теперь пора на поверхность.

«Не выныривай».

Голос в моей голове, сочный и громкий. От его слов у меня сводит спину.

«Оставайся под водой».

Послушно заставляю себя держаться на том запасе воздуха, который еще остается в легких. Сжимаю мышцы живота, толкаю тело вперед. Легкие чувствуют напряжение. Я почти задыхаюсь, когда наконец выныриваю. Поворачиваю голову и жадно глотаю воздух.

«Опускайся глубже. Опускайся».

Это не мои слова. В прошлый раз, когда я старалась быть сама себе тренером (и все испортила), внутренний голос звучал по-иному. Сейчас же он мужской, молодой. Глупо, но я верчу головой по сторонам, ожидая увидеть оранжевое туловище надувной куклы. Его нет. Пытаюсь выбросить из головы мысли о дурацкой кукле.

Руки напряжены. Поочередно взмахиваю ими, загребая воду.

«Расслабься и опустись ниже».

Расслабиться. Какое нелепое слово. Плавание – это сила, порыв, напряжение. Тело преодолевает сопротивление воды и несется вперед. «Расслабиться». Я посылаю приказ к плечам. Он спускается ниже, к локтям, достигает кончиков пальцев. Чувствую, что мои руки становятся длиннее. В них прибавляется силы. Плыть становится легче. Я больше не сражаюсь с водой.

«Доверяй воде».

Это не соревнование на время, хотя мы всегда соревнуемся. Снова вынырнув за воздухом, осматриваюсь. Сегодня я не тащусь в хвосте, двигаюсь в общем потоке. Сейчас будет поворот. Перекувыркиваюсь, чувствую спиной стенку, отталкиваюсь и плыву дальше.

«Не выныривай».

И опять я заставляю себя пробыть под водой дольше. Потом выныриваю, поворачиваю голову влево. Кристи плывет через две дорожки от меня. Я отстаю от нее всего на пару метров.

«Расслабься. Доверяй воде».

Должно быть, о том же говорил и Клайв, когда рекомендовал нам разговаривать со своим телом. Он прав: тренер не может уследить за всеми и постоянно давать подсказки каждой из нас. Я нашла тренера внутри себя. Нашла свой голос. Возможно, он кажется незнакомым, чтобы легче было воспринимать его слова всерьез.

«Доверяй воде. Доверяй мне».

Сегодня все дается мне гораздо легче. Это не значит, что я вообще не прилагаю усилий. Прилагаю, но значительно меньше. Руки и ноги уже не ощущаются палками. Они удивительно гибкие. Я наслаждаюсь их движениями.

Снова поворот. Я почти сравнялась с Кристи.

«Опустись глубже».

Я сама определяю, как глубоко следует опуститься. Я нашла ритм. Выныриваю после каждого пятого гребка, поворачивая голову то влево, то вправо. После шестого прохода я вырываюсь вперед и чувствую всплеск адреналина. Головы девчонок больше не мелькают впереди. Только водный простор. Он – мой. Бассейн принадлежит мне.

Шестнадцать проходов – и ни капельки усталости. Чувствую, что смогла бы плавать целую вечность. Продолжаю двигаться в новом ритме, по-новому управляя телом. Вот и финальная стенка. Высовываю голову, оглядываюсь. Кристи тоже закончила дистанцию. Интересно, раньше меня или позже? Остальные приходят на одну-две секунды позже.

Клайв смотрит на секундомер. Поднимаю голову к трибуне. Отец ликует. Заметив мой взгляд, он поднимает большие пальцы.

Клайв наклоняется, кладет мне руку на плечо:

– Об этом я и говорил!

Я все еще тяжело дышу. Воздух сильно пахнет хлоркой.

– Что изменилось? – спрашивает тренер.

– Я слушала. Прислушивалась к себе.

– Да-а-а-а! Я знал, что у тебя получится.

Он поднимает правую руку. Я поднимаю свою и слегка ударяю по его ладони. Обычный жест приветствия. Я улыбаюсь, но улыбка гаснет при виде вытянутых лиц девчонок. Не хочу, чтобы они портили мой маленький праздник. Я погружаюсь под воду и смотрю вперед, пытаясь увидеть противоположную стенку.

«Мы это сделали».

Тон мужского голоса настораживает меня, но ненадолго. Всматриваюсь в лазурь воды – не блеснет ли оранжевая кукла. Лицо, лишенное человеческих черт. Полутело. Это она… он разговаривает со мной? Дурацкая мысль, но такой возможности я не исключаю.

Однако в воде нет никакой куклы. Только наши девчонки барахтаются возле глубокого конца. Только вода. Конечно же, пластиковая кукла не могла разговаривать. Голос звучал не извне, а в моей голове. Голос подсознания, или как это еще называется? Часть меня, стремящаяся к победе.

Выныриваю. Клайв дает новое задание: плавание на спине.

Я держусь за стенку и поджимаю ноги. Жду, когда Клайв подаст команду. Забрасываю руки за голову, отталкиваюсь от стенки и молочу по воде ногами, представляя, что они рыбий хвост.

«Не выныривай. Оставайся под водой».

Опять этот голос.

Не скажу, что плавание на спине – мой любимый стиль. Не сильна я в нем. Но сейчас у меня появляется уверенность, что и здесь я добьюсь успеха. Я способна на большее.

Я смогу победить.

Глава 6

– Кто-нибудь расскажет мне, что там случилось?

Мы сидим в гостиной. Маме пришлось забирать отца из отделения полиции, куда его отвезли из-за «инцидента с водяными пистолетами». Он позвонил ей на работу, и мама примчалась домой, взяла машину и поехала за ним.

– Смелее! Рассказывайте, как у вас съехала крыша и вы устроили разборку с сопляком. Может, вы еще где-то отличились, о чем из скромности молчите? Скажем, банк ограбили. Или магазин. А?

Гнев, который маме удавалось сдерживать, достиг точки кипения и выплеснулся наружу. Перепуганная Мисти выползает из комнаты, поджав роскошный хвост. Мы с отцом смотрим в пол, на руки, в окно. Только не друг на друга и не на маму. Я чувствую себя виноватой, но тоже начинаю сердиться. Почему мама все подает так, будто мы с отцом вдвоем трясли несчастного мальчишку?

– Я… немного не сдержался, – бормочет отец.

– Немного? Да ты вцепился в мальчишку! На улице, где полным-полно свидетелей! О чем ты думал? Что с тобой происходит, Кларк? Тебе тридцать два года. Когда ты повзрослеешь?

– Они залили нам весь салон. Облили Ник. Меня. Все лицо. Вода попала мне на лицо…

Почему-то отец подчеркивает, что ему забрызгали лицо.

– Но они дети.

– Они выстрелили мне в глаза. Водой…

– Кларк, тебя зациклило на воде! Ты ведешь себя глупо!

– А что у папы связано с водой? – спрашиваю я.

– Ничего, – хором отвечают родители.

– Как это ничего? – (Теперь они молчат.) – Вы не хотели, чтобы я училась плавать. Вам не нравятся водяные пистолеты. А папа… – Прикусываю язык, чтобы не выболтать про файлы на его компьютере. – Он без конца слушает по радио новости об утонувшей девочке. Так что происходит? Только не говорите: «Ничего». Я уже вышла из возраста, когда мне можно задурить голову. Я вас серьезно спрашиваю: что у папы связано с водой?

Родители долго смотрят друг на друга.

Потом мама говорит, очень медленно:

– У папы… странное отношение к воде. Оно… совершенно нелогично. Что-то вроде обсцессивно-компульсивного синдрома.

Она кивает отцу, и тот продолжает:

– Это моя проблема. Мне нужно с ней разобраться, и я разберусь. Если понадобится, с помощью психолога. Простите, что втянул вас обеих. Особенно тебя, Ник.

Мама обнимает отца за плечи.

– Все будет хорошо, – обещает она. – Ник, иди к нам.

Она протягивает мне левую руку, раскрывая объятия. Я расслабляюсь, позволяю себя обнять. Потом и сама обнимаю родителей. Я хочу, чтобы все у нас было хорошо. Как раньше. Чтобы ничего не менялось.

Мы так стоим минуту или две, прежде чем мама со вздохом расцепляет руки:

– Устала я сегодня. И жара доконала. Приму холодный душ, если это поможет.

– Что будет дальше? – спрашиваю я. – В смысле, что сказали в полиции?

– Пока ничего. По их словам, они взяли отца на заметку и собирались побеседовать с ним еще раз. Но мы должны держаться вместе. Мы поможем папе. Не исключено, что полицейские решат поговорить и с тобой.

– Пусть говорят, – машинально отвечаю я и тут же настораживаюсь. – Я не хочу… то есть я не знаю, что им отвечать.

Мама гладит меня по волосам, как в детстве:

– Не бойся. Я буду рядом. Закон запрещает расспрашивать несовершеннолетних без присутствия родителей. Скажешь им правду, она всегда лучше разных придумок. – Мама подходит к лестнице, затем оборачивается. – Надеюсь, я знаю все подробности вашей «войны»?

Папа переминается с ноги на ногу.

– Все, – не слишком уверенно произносит он. – Я ничего не утаил. – Кривится и поднимает руку с тремя растопыренными пальцами. – Честное скаутское.

Мама улыбается и идет наверх. Но меня папино «честное скаутское» не слишком убеждает. Его лицо сказало больше.

Вернувшись к себе, включаю ноутбук. В сказку об обсцессивно-компульсивном синдроме я не верю. Почему же эта гадость не проявлялась раньше? Что-то здесь не так. Нахожу электронное письмо, отправленное себе, открываю вложение: файл «Утонувшие».

Просмотрим список еще раз. Свежим взглядом.

Я начинаю сверху, пытаясь составить общую картину. Или найти общую закономерность. Знакомые столбцы с именем, возрастом, местом и обстоятельствами смерти. Внимательно просматриваю каждый, замечаю нечто любопытное. Я думала, все погибшие разного возраста. Теперь вижу: вразнобой тонут только мужчины. Данные по утонувшим девчонкам я выделяю бирюзовым фоном. Картина сразу становится очень четкой: всем им было по шестнадцать лет.

Это уже что-то. Создаю новый документ, копирую туда таблицу и убираю из нее мужчин и парней. Передо мной данные по сверстницам, которые в течение года утонули в разных районах Англии. Должно быть, я сейчас повторяю отцовские поиски. Ввожу их имена в «Гугл», читаю материалы. И вдруг… еще одна особенность. Имена и лица! Все они азиатки или полукровки. Я ведь тоже полукровка.

Тринадцать девчонок.

И все мертвы.

Открываю отцовскую карту, всматриваюсь в нее. Рядом с булавками проставлены даты. Такое ощущение, что трагедии, начавшиеся в разных местах, постепенно приближаются к нашему городу.

Мне становится не по себе. Тошно просто. Мне не нравится в этой ситуации абсолютно все: и отцовская коллекция историй об утонувших девчонках, и то, что я тоже их читала.

Отворачиваюсь от экрана. Чушь какая-то. Если вдуматься, все тринадцать смертей – результат несчастного случая. Конечно, это не делает их менее ужасными и печальными.

Но мой отец почему-то не считает эти смерти случайностями.

Я чего-то не понимаю. Или не хочу понимать.

С досады захлопываю крышку ноутбука.

Глава 7

В раздевалке тихо. Все думают лишь об одном: о сегодняшних отборочных соревнованиях. Я стараюсь держать себя в руках, но все равно волнуюсь. Я не сомневаюсь, что приму участие в командном заплыве на четыреста метров вольным стилем, однако этого мало. Хочу пробиться в индивидуальные соревнования на этой дистанции. В прошлый раз я сравнялась с Кристи. Теперь должна показать лучший результат.

Кристи – сама невозмутимость. Она спокойно убирает волосы под шапочку. Никаких признаков нервозности. Встаю рядом с ней перед зеркалом. Места хватает для обеих, но она, уходя, задевает меня локтем.

– Извини, – бормочу я, словно это я заняла слишком много места.

Жду, что она тоже извинится и мы улыбнемся. Подумаешь, с кем не бывает? Но она не извиняется и не улыбается.

– В прошлый раз я дала слабину, – отчеканивает Кристи. – Будто проклял кто. Но сегодня я в отличной форме, ты меня не обгонишь.

Она не ждет ответа, демонстративно выходит из раздевалки, оставляя меня стоять с разинутым ртом. Девчонки слышали ее слова, однако промолчали. Никто не смотрит в мою сторону. Что ужасного я сделала? Разве у всех нас не одна и та же цель – плавать быстрее и стараться стать лучшими?

Когда я пришла в команду, меня встретили очень тепло. Я сразу почувствовала себя членом команды. Наверное, поначалу они не видели во мне соперницу. Я младше их. На тренировках была в отстающих. Извините, девочки, но ради вас я не собираюсь и дальше плестись в хвосте. Я не намерена ухудшать свои результаты ради Кристи, Нирмалы или кого-то еще. Не моя вина, если от этого пострадает их самолюбие, я не нанималась ублажать их эго.

Напоследок еще раз смотрюсь в зеркало. Медальон чуть выпирает под тканью костюма. Инстинктивно касаюсь его.

Найдено при Николе.

Меня пробирает дрожь. Что на самом деле означают три этих слова? Какая история скрывается за ними? Расспрашивать родителей я больше не рискую, но мне очень недостает человека, у которого можно было бы спросить.

– Ник, ты идешь?

Оборачиваюсь, раздевалка пуста. Нирмала вернулась за мной, стоит в дверях.

– Конечно. Спасибо, Нирмала.

Торопливо иду по серым плиткам пола мимо душевых, миную коридорчик, дверь которого ведет в плавательный зал. Сегодня дежурит Гарри. Он замечает меня и подмигивает. Честное слово, мне не показалось. Он подмигнул!

– Займитесь разогревом, девочки, – распоряжается Клайв. – Соревнования начнутся через двадцать минут.

Ныряю в бассейн. Мне выделили дорожку, соседнюю с Кристи. Она уже сделала один проход и теперь плывет назад. «Это еще не состязания, – успокаиваю себя, – лишь обычный разогрев». Нужно плыть в своем ритме, разминать руки и ноги, готовить мышцы.

Я начинаю медленно. Как у нас говорят, «чувствую воду». Где-то посередине обгоняю Кристи. Она плывет по своей дорожке, я – по своей. Она будто не узнает меня, на лице – ноль эмоций. Да уж, умеет она отключаться от внешнего мира и сосредоточиваться на главном. Мое внимание, увы, рассеяно по всему бассейну. И мысли тоже. Я думаю о Кристи и о других девчонках. О полиции. Об отце. Об утонувшей Самми…

«Забудь о них. Не распыляйся».

Голос вернулся.

«Ты здесь и сейчас. Вот что важно».

Голос прав. Нужно обуздать хаос мыслей. Какое мне дело до Кристи и до всего прочего?

Напряжение постепенно сходит на нет, плечи расслабляются. Главное сейчас – войти в ритм движения. И постепенно я вхожу.

«Так лучше».

До противоположной стенки – пять или шесть метров. И вдруг под собой, на дне, я замечаю фигуру. У меня живот завязывается в тугой узел.

Кто это? Наша девчонка, решившая нырнуть на дно?

Фигура неподвижна.

Лежит на дне.

Бледная.

Безжизненная.

Я высовываю голову из воды, набираю воздуха, затем пригибаюсь и плыву ко дну. Неужели я проплыла мимо него? Поворачиваюсь – никого. Над головой – водная рябь, поднятая девчонками. На дне тихо. Здесь я одна.

Парень – я уверена, что видела парня, – исчез.

Выныриваю и плыву вдоль бассейна. Верчу головой, разыскивая парня, который, возможно, сидит на кромке или бредет к раздевалке. Отец, как всегда, на галерее. Клайв – у мелкого конца, с неизменным пюпитром в руках. Он поглядывает на меня. Гарри – на спасательском насесте, тоже наблюдает за мной. Но это же его работа – следить, чтобы в бассейне не было несчастных случаев. Гарри наверняка видел парня.

Выбираюсь из воды. Встаю на ноги. Чувствую, что отец, Клайв и Гарри с удивлением следят за мной. И есть отчего недоумевать: вместо разогрева я иду вдоль бассейна.

– Гарри, ты сейчас видел парня?

Он наклоняется, светлые волосы лезут ему в глаза. Гарри трясет головой и одной рукой придерживает челку.

– Что?

– Я видела в бассейне парня. На дне. И подумала, что он… Я подумала…

Спасатель качает головой и улыбается:

– Малышка, сейчас время девчоночьих состязаний. Никаких парней тут нет и быть не может. Ты и сама знаешь.

– Но я его видела. Я…

Гарри сбегает по ступенькам и останавливается передо мной. К нам приближается Клайв.

– Разве меня тебе мало? – шепотом спрашивает Гарри. – Тебе не нужны другие парни.

Я краснею.

– Все в порядке? – на ходу спрашивает Клайв.

– Да… Нет. Мне показалось, я кого-то видела на дне бассейна, возле глубокого конца. Мальчишку.

– Маленького? Ребенка?

– Нет, подростка. Примерно моего возраста. Мне так показалось. Я не приглядывалась.

Клайв всматривается в воду:

– Я никого не вижу. А ты, Гарри?

– Не-а. Нет на дне никаких мальчишек и быть не должно.

– Но я же его действительно…

Теперь я и сама начинаю сомневаться. Видела ли я его? Правда ли это было человеческое тело? Может, померещилось? Я стою, что-то бормочу в свое оправдание и опять выставляю себя дурой.

– Ник, это от перенапряжения. Девочки вовсю разогреваются, а ты понапрасну тратишь время. Потом окажешься в невыигрышном положении. Потренируйся лучше.

Да-да, конечно.

На моих щеках можно жарить яичницу. Все думают, что я свихнулась. Подняла шум на пустом месте. Клайв возвращается к мелкому концу. Гарри кладет мне руку на плечо.

– Все нормально? – спрашивает он, сочувственно улыбаясь, отчего мне становится еще хуже.

– Да, – выдавливаю я и иду к своей дорожке.

Я стою на кромке, смотрю вниз. Вода прозрачна, никаких теней, притаившихся на дне, никаких тел. Ныряю в воду, ее прохлада сейчас как нельзя кстати.

Мне отчаянно хочется, чтобы окружающий мир отодвинулся подальше. Хочу слиться с водой – она и я, и больше никого. Хочу полностью выключить разум и передать управление телу.

«Отпусти. Отпусти все».

Да. Нужно все отпустить.

«Доверяй воде. Доверяй мне».

Я так и делаю. Верю голосу внутри меня. Плыву, регулярно выныривая за очередной порцией воздуха, проходы даются мне без усилий.

Когда звучит свисток Клайва, я ощущаю себя готовой к соревнованиям.

Занимаем места на мостиках. Кристи возится с резинкой очков. Наверное, она все-таки нервничает.

Свисток! Начало состязаний. Я спокойно ныряю и проплываю на пару метров больше обычного. Выныриваю, глотаю воздух. Я уже нашла свой совершенный ритм. Сегодня даже краем глаза не слежу за девчонками. Я состязаюсь сама с собой. Проход за проходом.

«У тебя получится».

Осталось два прохода. Вынырнув за воздухом, оцениваю обстановку слева, ныряю, делаю пять гребков, снова выныриваю и поворачиваю голову вправо. Моя единственная соперница – Кристи. Остальные отстали. Мы идем вровень. Если сделать стоп-кадр, покажется, будто мы просто лежим на воде, почти лицом к лицу, вытянув тела.

Мне становится неуютно от столь близкого соседства. Я и она. Личное соперничество. Нечто вроде бесконтактного кулачного боя.

Короткая мысль сбивает меня с ритма, скорость чуть падает. Кристи вырывается вперед.

«Нет! Не дай ей победить!»

Кристи раньше меня делает поворот. Я только сейчас перекувыркиваюсь, изгибаю спину и отталкиваюсь ногами. Моя голова – на уровне ее бедер. Кристи опережает меня на метр.

«Ты можешь ее обойти! Это тебе по силам!»

Легкий, расслабленный ритм, в котором я сделала столько проходов, исчез. Волна адреналина отзывается напряжением в руках и ногах, но я не возражаю. Все четырнадцать проходов мною управляло дзэновское чувство единения с водой, немного агрессивности в конце может оказаться очень кстати.

«Вперед! Вырывайся вперед!»

Пытаюсь не думать о Кристи, но она рядом.

«Забудь о ней! Достигни стенки! Стена совсем близко!»

Отчаянно работаю ногами, толкаю тело вперед. На каждом гребке я стремлюсь максимально вытянуть руку и пальцы.

Касаюсь стены и смотрю на Клайва. Кажется, мы с Кристи доплыли одновременно, но так не бывает, всегда есть разница. Я тяжело дышу. Даже в воде чувствую, как горят мои руки и ноги.

Мучительный момент затягивается. В ушах громко стучит кровь, словно тиканье взбесившихся часов. Этим звуком заполнена вся голова. Наступает момент, как в реалити-шоу, когда специально приглушают свет. Ведущий нарочно выдерживает паузу, прежде чем объявить, кто останется, а кто отправится домой. Сейчас меня разорвет от затянувшегося ожидания. И именно тогда Клайв отрывает взгляд от секундомера и поднимает голову:

– Поздравляю, Кристи!

До меня почти мгновенно доходит смысл его слов. А потом… потом возникает ощущение, что мой мир лишился дна.

Заставляю себя держаться так, как подобает спортсменке.

– Ты молодчина, – говорю я.

– Спасибо, – сияет Кристи.

Она слишком взволнована, чтобы ответить насмешкой или колкостью. Она по-настоящему счастлива. Такой счастливой была бы сейчас я, сумей опередить ее на доли секунды. К Кристи подплывают другие девчонки, и она становится центром внимания. Я остаюсь на своей дорожке, стараясь не показывать досады. Сегодня – никаких выплесков гнева. Никаких слез. Пытаюсь отстраниться от эмоций и просто наблюдать за телом, которое восстанавливает силы после напряжения.

Но все равно эмоции прорываются на поверхность.

«Это нечестно».

Почему же? Она победила. Я проиграла. Тут не о чем спорить.

«Она тебя обманула».

Чем? Тем, что плыла быстрее? Хватит мусолить одно и то же.

«Ты лучше этой суки».

Согласна. Она действительно сука. С головы до пят. Просто не верится, что я позволила ей себя опередить. Никак не верится…

– Хватит дуться.

Оборачиваюсь. Нирмала прислонилась к разделительному канату.

– Я и не дуюсь, – возражаю я. – Ни капельки.

Но меня выдает хмурое лицо, Нирмала удивленно поднимает брови, морщит лоб, заставляя морщиться и шапочку.

– Нирмала, я, честное слово, не дуюсь.

Ныряю под канат и присоединяюсь к остальным, но никто и не думает подвинуться. Стая меня не принимает. Здесь я еще более одинока, чем у себя на дорожке.

Отборочные состязания продолжаются. Плавание на спине, в котором я не сильна. Заканчиваю третьей.

В раздевалке тороплюсь принять душ и одеться раньше других. Очень хочется уйти незамеченной.

– Слушай, что за шоу ты устроила, когда мы разогревались? Водичка оказалась слишком холодной? Солнце светило в глаза? Или плавать рядом с нами – ниже твоего достоинства?

Кристи надолго припадает к бутылке с водой.

Для своих вещей она облюбовала другой конец вешалки. Стоит, завернувшись в полотенце, краем которого вытирает лицо. Из второго она соорудила тюрбан для волос.

– Нет… Я… я подумала, что… в воде кто-то есть. На самом дне. Вот и все.

– Кто-то? – переспрашивает она, успев почти опустошить бутылку. – И кто же?

– Какой-то парень.

Зачем я пускаюсь в объяснения? Они унизительны, похожи на оправдания. У меня опять вспыхивают щеки. С удивлением вижу, что и Кристи стала цвета свеклы.

– Кристи, ты хорошо себя чувствуешь? У тебя все лицо горит.

– Я… Да как-то неважно. Под конец соревнований мне казалось, что я плаваю в кипятке. Кто-нибудь еще заметил? У них что, регулятор температуры сломался?

Кристи допивает последние капли. В ответ на ее слова девчонки качают головой и бормочут невнятное.

– Я ничего не заметила…

– И я тоже. Вода как вода…

– Вы не врете? Вода становилась все горячее. Я едва выдержала до конца заплыва, – признается Кристи. – Все мышцы перегрелись. А потом этот идиотский душ. Кручу, кручу, а холодной воды нет.

Кристи идет с бутылкой к раковине, чтобы налить воды из-под крана.

– Это нельзя пить, – останавливаю ее я. – Возьми мою бутылку.

Она поворачивается, неуверенно приближается и плюхается на край скамейки.

– Спасибо.

Берет у меня бутылку. Половину я уже выпила. Вторую половину она опустошает залпом.

– Извини, – говорит она и возвращает мне пустую бутылку. – Зверски хочется пить.

– Тебе лучше? – спрашиваю я.

– Вроде да. Девочки, а еще вода есть?

Она сидит, зажав голову между колен. Девчонки роются в сумках. Кто-то вынимает целую бутылку. Кристи выпивает и эту.

Посидев немного, она пытается встать, но заваливается набок и шумно падает. Шеннон вскрикивает.

– Что вы всполошились? Я в полном порядке. Кто выложил пол такими дурацкими плитками? – бормочет Кристи, слабо улыбаясь.

Я обегаю вешалку. Вместе мы поднимаем Кристи и усаживаем обратно на скамейку.

– Лучше я полежу, – заявляет она и опять сползает на пол.

Кристи упирается ладонями в плитки пола и укладывается ничком.

– Как здесь хорошо. Прохладно…

– Я сейчас кого-нибудь приведу, – говорю я.

Выскакиваю из раздевалки. Кого позвать? В бассейне есть человек, умеющий оказывать первую помощь. Но где его искать? Нужно найти Клайва… В конце коридора замечаю Гарри.

– Гарри! Беги сюда!

Он видит, что на мне, кроме полотенца, ничего нет, и широко улыбается. Потом неспешно идет.

– С Кристи что-то случилось! – кричу я. – Ей плохо.

Улыбка исчезает с лица Гарри, остаток коридора он пробегает.

– Что с ней? – спрашивает он на бегу.

– Не знаю, вся горит. Пыталась встать – упала. Постоянно жалуется, что ей жарко.

– Сейчас посмотрим.

Опередив меня, Гарри влетает в раздевалку и садится на корточки перед Кристи. За это время ей на лоб успели положить мокрое полотенце. Гарри проверяет ее пульс.

– Кристи, ты меня слышишь?

Она чуть поворачивает голову:

– Что ты здесь делаешь? Это комната для маленьких девочек… Как не стыдно? Мальчишкам сюда нельзя!

– Кристи, ты ничего не принимала перед соревнованиями?

Она вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Пить… Жутко хочется пить.

– Она уже выпила три бутылки воды, – сообщает Нирмала.

– Я не знаю, что с ней, – разводит руками Гарри. – Будем вызывать «скорую».

«Скорая» приезжает через считаные минуты. Появляются двое санитарок в форме, с чемоданчиками и носилками. Женщины оттесняют толпу и берут ситуацию под свой контроль. Задают Кристи вопросы, измеряют давление, проверяют пульс. Мы молча стоим и смотрим.

Кристи стало хуже. Она слышит вопросы санитарок, но в ответ лишь бессвязно бормочет, глаза постоянно закрываются. Санитарки тормошат ее, боясь, видимо, что потеряет сознание.

Даже нам ясно, что Кристи нужно отправлять в больницу. Ее укладывают на носилки и выносят из раздевалки. Все происходит слишком быстро. Дверь закрывается, и в раздевалке становится очень тихо.

В тишине мы переодеваемся. Никто не произносит ни слова. Двое девочек всхлипывают.

Я собираю свои вещи. На полу замечаю раздавленную пластиковую бутылку с треснутыми стенками, поднимаю ее и выбрасываю в мусорный бак.

Глава 8

Отец ждет меня в коридоре возле раздевалки, расхаживая взад-вперед.

– Что у вас случилось?

– Кристи стало плохо.

– Я видел, как ее уносили. А в чем дело?

– Пап, я сама не знаю. Она все время жаловалась, что ей очень жарко…

– Сердечный приступ? Перенапряжение? Или что-то еще?

– Нам ничего не сказали. Все может быть.

– А ты-то как? Тебе не жарко?

– Нормально я себя чувствую. Конечно, неприятно, что так получилось.

По правде говоря, теперь, когда история с Кристи позади, на меня наваливается слабость.

– Я бы от водички не отказалась.

– Держи. – Отец протягивает мне бутылку.

Я снимаю крышку и жадно глотаю воду.

– Не торопись. Вся вода твоя… Ты точно не перегрелась?

– Нет. Я просто… просто хочу домой.

Он ерошит мне волосы:

– Пошли отсюда, по дороге расскажешь.

В машине сразу же начинаются расспросы.

– Зачем ты вылезала из воды?

– Ты про наш разогрев?

Чувствую, что не должна рассказывать отцу об исчезнувшем парне. Да и рассказывать фактически нечего. Не было никого.

– Судорога схватила.

– Ногу? Но я не видел, чтобы ты хромала.

– Я вовремя спохватилась. Хождение помогло.

– А потом судороги не повторялись? Сейчас ногу не сводит?

– Нет. Все прошло.

– Это из-за солевого баланса, Ник. Нужно больше пить воды.

– Как Кристи? Ей вода не помогла… Пап, ты бы ее видел. Она подряд выхлестала три бутылки. Я ей свою отдала. И чем больше она пила, тем жарче ей становилось.

– И вода ей не помогла. Лишь усугубила ее состояние…

Такое ощущение, что папа разговаривает сам с собой. Думает вслух.

– Ник, а сколько лет этой Кристи? Она твоя ровесница?

– При чем тут возраст? – спрашиваю я и тут же вспоминаю про его таблицу. Утонувшие девчонки не дают ему покоя. – Шестнадцать ей. Как и мне.

– В этом месте недостаточные меры безопасности, – заявляет отец. – Тебе нельзя туда ходить.

– В каком месте?

– В бассейне. Мне он с самого начала не нравился.

– Пап, что ты, как маленький? Нормальный бассейн. Просто Кристи перенапряглась на тренировках. Упадок сил, тепловой удар или что-то в этом роде.

– Приедем домой, и я поговорю с мамой. Если она согласится со мной, ты больше туда не вернешься.

– Папа, ты о чем? Я не брошу плавания. Я люблю плавать. У меня хорошо получается.

– Вскоре тебе станет трудно добираться на тренировки. Кажется, нашелся покупатель на машину.

– Что-то очень быстро.

– Думаю, я маловато запросил. Нужно было установить цену повыше.

– Ничего, дойду пешком. Буду пораньше выходить, только и всего.

Отец вздыхает, качает головой. Мы останавливаемся у светофора. Пока ждем, папа включает радио.

– …согласно официальному заявлению властей, сделанному сегодня, с полуночи вступает в силу постановление о мерах экономии воды. Запрещено расходование воды на нужды, непосредственно не связанные с жизнеобеспечением; например, полив площадок для гольфа и мытье машин. В ряде районов вода в жилые и общественные здания будет подаваться по расписанию. Если погода останется такой же жаркой, как сейчас, следующим шагом может стать закрытие общественных и коммерческих плавательных бассейнов, а также производств с избыточным водопотреблением, не имеющих собственных источников водоснабжения.

– Пап, мне это совсем не улыбается. Если бассейн закроют, где я буду плавать?

Сегодня мы едем по другому маршруту, избегая Веллингтон-авеню, на которой нас атаковали любители стрелять из водяных пистолетов. К ручке входной двери что-то прикреплено. Скромный букетик из желтых и красных цветов, похожих на ромашки. Вместо ленточки – цветная резинка. Чувствуется, цветы появились здесь давно и успели прожариться на солнце. Стоило мне взять их в руки, как стебли печально поникли. Солнце выпило из них жизненные силы.

– Симпатичные цветочки, – улыбается отец. – И от кого же?

Под резинку подсунут клочок бумаги. Разворачиваю его и вижу мелкую бледно-голубую сетку и слова, выведенные аккуратным почерком: «Никола, надеюсь, тебе лучше».

Подпись тоже есть, но я и без нее знаю, кто это. Только он мог додуматься написать на клочке миллиметровки.

– От Милтона, – отвечаю я на отцовский вопрос.

– Это парень, что живет в двух шагах от нас?

Я киваю, смотрю влево: не удивилась бы, если бы Милтон притаился у себя в саду среди кустов и следил за моей реакцией. Но его там нет.

Входим в дом. Мисти, дремлющая в корзине на кухне, сегодня почему-то не выскакивает нам навстречу и не вертится у ног. Откладываю цветы, наклоняюсь к собаке и нежно чешу за ушами.

– Что, Мисти? И тебя жара сморила?

Она поднимает голову, пытается лизнуть мне руку, после чего снова замирает.

Не поднимается рука выбросить цветы. Может, в воде оживут? Я наполняю водой стеклянную вазу. Вода почему-то мутная и коричневатая.

– Пап, взгляни.

Показываю ему вазу. Такое ощущение, что вода взята не из-под крана, а из вонючего пруда.

– Что за… – Отец выхватывает вазу из моих рук.

– Они что, издеваются над нами?

Мне не нравится раздражение в его голосе. Сразу вспоминаются мальчишки с водяными пистолетами.

– Кто – они? Я набирала воду в раковине.

Отец поднимает вазу вровень с лицом, вертит и наклоняет под разными углами, всматривается в воду. Его поведение мне непонятно и, честно говоря, неприятно.

Я беру из сушилки стакан, наполняю водой и его.

– Пап, смотри, она стала чище.

Он выхватывает у меня стакан и кричит:

– Отойди от раковины. Вытри руки. Слышишь? Немедленно вытри руки!

Его лицо покраснело и вспотело, глаза вот-вот вылезут из орбит. Отец снова взбешен, как несколько дней назад, когда нас облили из водяных пистолетов. Но в замкнутом пространстве кухни его гнев в десять раз страшнее.

Я не спорю и молча беру посудное полотенце. Отец ставит вазу и стакан на борт раковины, закрывает кран, хватает другое полотенце и тоже вытирает руки. С ужасом смотрю, как он остервенело трет сухую кожу рук, пока она не краснеет.

Я осторожно забираю у него полотенце.

– По-моему, ты уже досуха вытер руки. Эту воду вылить? – Я киваю на вазу и стакан.

– Оставь. Маме покажу.

Он не шутит.

– Что показывать? Обыкновенная вода.

– А муть и грязь тоже обыкновенные? И такая дрянь льется из нашего крана. На нашей кухне. Здесь, в нашем доме. Не хочу, чтобы ты пила гадость. Слышишь? Отныне будешь пить только воду из бутылок. Обещаешь?

– Папа, успокойся. Уверена, есть очень простое объяснение, почему вода в кране загрязнилась.

Он качает головой. У него учащается дыхание. Рубашка покрывается пятнами пота.

– Пап, ты хорошо себя чувствуешь?

– Да. Да. Хорошо. Это… это…

– Что?

– Я беспокоюсь о тебе. О твоей безопасности. Сейчас я в ней не уверен. Ни в бассейне, ни даже здесь. Даже здесь.

– Но я-то прекрасно себя чувствую. Посмотри на меня. Ты напрасно переживаешь.

Отец смотрит не на меня, а на раковину.

– Держись от крана подальше, – шепчет он.

– Почему? Что в нем страшного?

Отец смотрит на меня так, будто спал и лишь минуту назад проснулся.

– Никола, подойди ко мне.

Он разводит руки. Я нужна ему. И мне необходимо, чтобы он снова стал моим отцом. Таким, каким я привыкла его видеть. Этого я хочу сильнее всего на свете.

Обнимаю его за талию, отец сжимает меня в медвежьих объятиях, награждая кислым запахом пота.

– Я люблю тебя, Ник.

– Так и я люблю тебя, папа.

Я действительно люблю своего отца, но меня сильно пугает его поведение.

Глава 9

– Полюбуйся!

Отец потрясает стаканом перед маминым лицом. Вода выглядит достаточно чистой, вся муть тонким илистым слоем осела на дне.

– Может, сегодня была авария на водопроводе и воду перекрывали? – предполагает мама и замечает пожухлый букет. – А цветы откуда?

– От Милтона, – отвечаю я. – Это мне.

– Очень любезно с его стороны. Настоящий джентльмен. Ник, тебе стоит сказать ему спасибо.

– Это очень нужно?

– При чем тут цветы? – взрывается отец.

Он берет чайную ложку и быстро размешивает воду в стакане, та вновь становится мутной, какой была, вытекая из крана.

– Посмотри на это. Видишь? Эта жижа течет из нашего крана! В нашем доме!

Мама вздыхает и выходит из кухни. Ее сандалии стучат по плиткам пола.

– Куда ты? Нам нужно об этом поговорить!

– Никуда, – устало отвечает мама. Порывшись в сумочке, она вытаскивает мобильник, находит номер. – Дениза? Привет, дорогая. Скажи, сегодня перекрывали воду? У нас из крана идет мутная, с коричневатым оттенком… А когда? Между полуднем и двумя часами? И что, без предупреждения?… Нет, все в порядке. Я просто хотела узнать… Спасибо, все отлично. – Мама смеется. – Спасибо, дорогая. До встречи. Пока. – Закончив разговор, мама торжествующе смотрит на отца. – Как я и предполагала, воду отключали. Сегодня днем, всего на пару часов. Дениза сказала, по улицам ездила машина с громкоговорителем. Она сама слышала полчаса назад. Вот и вся разгадка.

По отцовскому лицу видно, что мамины слова его не убедили.

– Кларк, воду закрывали не только у нас. По всей улице. Что в этом особенного?

Он стоит возле раковины:

– Не знаю.

– Давай откроем кран и проверим.

– Нет, не хочу к нему прикасаться. И ты не трогай… – Отец застыл на месте.

– Кларк, что за глупости? Я устала на работе и измучилась от жары. Я хочу проверить воду. Открой этот чертов кран, или я сама открою.

Мама подходит к раковине, но отец загораживает ей путь. Мама пытается его обойти. Тогда отец хватает ее за руки и прижимает их к маминым бокам. Такими я родителей еще не видела. Мне хочется выбежать из кухни, но я остаюсь. Вдруг маме понадобится помощь?

– Кларк, отпусти! Может, ты еще и ударишь меня?

Маминого спокойствия как не бывало, глаза потемнели от бешенства.

Отец разжимает руки. Родители застывают в полуметре друг от друга. На лицах обоих – шок, смущение, стыд.

– Прости, – бормочет папа. – Прости меня, Сарита. Я бы никогда… Ты же знаешь, я бы никогда…

– Знаю, – отвечает мама. – Ты бы никогда этого не сделал. Успокойся.

Они обнимаются, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Мама уткнулась в его грудь. Отцовский подбородок упирается ей в макушку. Я на цыпочках выхожу из кухни, однако успеваю взглянуть на отца. Глаза у него закрыты, ресницы мокрые от слез, а слезы продолжают течь.

Я выхожу в коридор, останавливаюсь. Вместо того чтобы подняться к себе, прислоняюсь к ступенькам лестницы.

– Прости, прости меня, – снова произносит отец. – Я бы никогда не посмел сделать тебе больно.

– Я знаю и не сержусь. Все нормально.

– Нет, нормальным это не назовешь. Нейша, ты – солнце моей жизни. Ты – ее смысл. Что со мной творится?

Нейша? Я не ослышалась? Почему отец назвал маму чужим именем? Похоже, у него действительно беда с психикой.

– Кларк, все нормально.

Мама почему-то делает упор на имени отца. И почему-то ничуть не удивилась, что ее назвали не Саритой, а Нейшей. Как все это прикажете понимать?

– Жара нас доконала. Она кого угодно с ума сведет.

– Жара тут ни при чем. И с ума я не сошел. Что-то происходит. Он возвращается.

– Он? Как понимать твои слова?

– Сообщения в новостях. Их очень много. Слишком много детей и подростков тонут.

– Кларк, пожалуйста, не начинай. Нестерпимая жара. Ребятня всегда любит купаться, а при такой жаре желание становится необходимостью. Мы с тобой ведь не вчера родились. Летом всегда возрастает число несчастных случаев на воде. И со взрослыми, и с детьми. Бывает, их игры кончаются трагедией. Кларк, это несчастные случаи. Они происходили и будут происходить.

– Это не просто несчастные случаи. Я уверен. Посмотри на общую картину. Тонут ровесницы Ник. Девочки-полукровки. Я набрал данные по тринадцати случаям. Сегодня из раздевалки санитарки унесли девочку из команды Ник. Ей стало плохо. Кристи – так ее зовут – выпила слишком много воды, и вода спровоцировала обморок, сердечный приступ… Не знаю, что именно. А ведь на ее месте могла оказаться Ник. Мы должны запретить дочери тренировки в бассейне.

– Успокойся. Я совсем не понимаю, о чем ты говоришь. Какие девочки? Что произошло в бассейне? Расскажи мне спокойно и подробно…

– Я тебе кое-что покажу на своем ноутбуке. Я собрал факты. Посиди здесь, я сейчас его достану.

– Хорошо. Но я действительно устала.

– Всего несколько минут.

Слышу скрип стула. Представляю, как мама сейчас смотрит те же страницы, которые я изучала вчера. Родители перешептываются, потом отец громко спрашивает:

– Посмотрела? Теперь понимаешь, почему я заволновался?

– Не вижу причин для беспокойства. Да, тринадцать утонувших. Возраст меня не удивляет. Подростки еще бесшабашнее детей. Но почему ты считаешь, что это связано с нами?

– Неужели не понятно? Все девочки – азиатки или полукровки. Всем было по шестнадцать лет. Места трагедий все ближе и ближе к нашему городу. Это не может быть совпадением.

– Вполне может.

– Нет. Нейша, я уверен, никакое это не совпадение.

– Кларк, перестань называть меня так. Вдруг она услышит? И что, по-твоему, происходит? Я же вижу: тебе не терпится выложить свою версию.

– Все яснее ясного. Это он.

– Кларк, ты говоришь глупости. Это было очень давно. За семнадцать лет – никаких признаков.

– А теперь он возвращается.

– Ты его видел?

Мама спрашивает так тихо, что я едва слышу ее слова.

– Нет. А ты?

– Неужели я бы утаила это от тебя?

Крышка ноутбука закрывается. Опять скрипит стул.

– Давай закроем тему, – предлагает мама. – Ты утверждаешь, что не сошел с ума, но твои рассуждения… они попахивают безумием. Я не верю в его возвращение.

– Тебе мало доказательств?

– Это не доказательства. Это подборка печальных историй, которые ты собрал для подтверждения собственных страхов.

– Мы должны запретить ей тренировки в бассейне. Пожалуйста, поддержи меня.

– Запретить тренировки? Ты прекрасно знаешь, как она любит плавать. Это часть ее жизни. Даже не часть, это ее мир. И потом, Ник делает большие успехи. Кларк, у нее есть шансы пробиться в большой спорт.

– Сарита, они шестнадцатилетние девчонки. Он убивает шестнадцатилетних девчонок. Это очень опасно…

– Никто их не убивал. Они жертвы несчастных случаев. Мальчишки тоже тонут. Между прочим, в твоем списке нет никого, кто утонул бы в бассейне. Подумай об этом, Кларк. Бассейн, пожалуй, самое безопасное место для нашей дочери. Там всегда полно людей. За тренировками наблюдают спасатели. Да что спасатели! Ты сам постоянно следишь, как она плавает. Кларк, давай прекратим этот разговор. Я вправду очень устала. Хочу прилечь.

Снова скрип стула. Черт! Меня сейчас застукают. Открываю входную дверь и беззвучно выскальзываю из дома.

– Сарита, меня все это очень настораживает…

– Знаю, но сейчас ничем не могу тебе помочь. И не будем больше говорить об этом, не то Ник однажды услышит…

Я закрываю дверь, приваливаюсь к ней. Поздно, мама, слишком поздно. Я уже услышала. Только ничего не поняла.

«Это он. Он возвращается».

О ком говорил отец? И что произошло семнадцать лет назад?

Я не знаю, но уверена, что обязательно докопаюсь до правды.

Глава 10

Шум справа выбивает меня из раздумий. Милтон. Выходит из калитки с металлическим мусорным ведром в руках. Милтон все делает не спеша и основательно. Ему в голову не придет закрыть калитку ногой. Нет, он ставит ведро на землю и аккуратно прикрывает калитку. Потом смотрит в мою сторону и, заметив меня, быстро отворачивается. Как малыш, которого застукали подглядывающим в щелочку. Но Милтон понимает, что я его увидела, и потому снова поворачивается, глуповато улыбается и робко машет рукой.

На самом деле глупее сейчас выгляжу я. Будет ли умный человек стоять, привалившись к входной двери своего дома? Но застенчивость Милтона поворачивает ситуацию в мою пользу.

– Привет, Милтон! – кричу я, отлепляясь от двери.

Он вытирает руки о брючины и идет мне навстречу. Мы останавливаемся посередине пути от его дома к моему. Полуденная жара совсем размягчила асфальт тротуара.

– Хотела поблагодарить тебя за цветы.

Милтон снова вытирает руки.

– Рад, что они тебе понравились. А то в прошлый раз я тебя ненароком огорчил.

Не знаю почему, но его бесхитростная доброта что-то задевает в моей душе. Из глаз брызгают слезы. Я отчаянно моргаю, чтобы их остановить, но они берут свое. За считаные секунды мое лицо мокреет от слез. Всхлипнув, я уже реву по-настоящему.

Большинство людей теряются, когда рядом плачут. Наверное, Милтон из их числа. Он изумленно смотрит на меня и бормочет что-то вроде: «Во ты даешь». Но потом лезет в карман и вынимает белоснежный, идеально отглаженный хлопчатобумажный платок, одним взмахом разворачивает его и протягивает мне. Затем подходит и обнимает за плечи. Молча, без единого слова. В его объятиях нет ничего неуклюжего и грубого. Но они меня утешают – теплые, ненавязчивые, человеческие объятия.

Даже не знаю, из-за чего развела сырость. Слезы текут и текут, пока их запас во мне не кончается. Сразу становится легче. Надо было позволить им вылиться.

Платком Милтона вытираю лицо, потом осторожно высвобождаюсь из его рук.

– Легче стало? – спрашивает он.

– Да… Сама не знаю.

Мы садимся на невысокую садовую ограду. Рядом. Платок насквозь мокрый.

– Слушай, я выстираю платок и потом отдам. Еще раз спасибо.

– Если хочешь, оставь себе.

Милтон не спрашивает, что у меня случилось, и от его деликатности у меня вдруг появляется желание все рассказать.

– Милтон.

– Да.

– Тебе хочется, чтобы твоя жизнь оставалась такой, какая есть, и не менялась?

– Но ведь у жизни много граней, – резонно замечает он. – Смотря о каких сторонах ты говоришь.

– Скажем о… домашней обстановке.

– Нет. Здесь я очень хочу перемен.

– Каких?

– Хочу, чтобы мама почувствовала себя счастливой. Чтобы не сидела в четырех стенах, а иногда выходила бы в свет. И еще хочу, чтобы она поменьше плакала.

Матери Милтона я не видела очень давно. Пожалуй, несколько лет. И как-то не задумывалась о причинах.

– Она… больна?

– Агорафобия. Боязнь открытых пространств. Депрессия. В общем-то, это болезнь.

Милтон говорит спокойно и бесстрастно, словно врач. Но когда я слегка стискиваю ему руку, в ответ он стискивает мою.

– Извини. Я не знала.

– А нужно ли тебе знать?

– Как-никак, живем по соседству.

Он пожимает плечами:

– По соседству, но за закрытыми дверями… У тебя что-то изменилось?

Мне сложно перевести эмоции в слова. Для событий, происходящих в моей жизни, не годятся ярлыки вроде «депрессия».

– Сама не знаю… Я просто… Я начинаю сомневаться… Мои родители – они не такие, какими я привыкла их считать. Мне кажется, я их вообще не знаю. Более того, мои ли они родители? У отца появилась… появилась какая-то навязчивая идея. И потом, у них есть тайна.

Мне нравится чувствовать его руку. Милтон выше меня, но ладони у нас почти одинаковые, и они совсем рядом. Нет, мы не держимся за руки. Милтон большим пальцем поглаживает мой.

– Хочешь, чтобы я тебе помог?

– А как?

– Я неплохо умею гулять по Интернету и выискивать информацию. Мог бы поискать сведения о твоих родителях.

– Возможно, – отвечаю я.

– А тебе нужно найти дома свидетельство о рождении. Тогда бы мы узнали, настоящие это родители или приемные.

– Если бы я знала, как оно выглядит.

– Как все документы. Официально. Особый бланк. Там указана дата и место рождения, имя, под которым тебя зарегистрировали, и имена родителей.

– Понятно. Хорошо, поищу.

– А я покопаюсь в Интернете.

– Ладно. Спасибо.

Я встаю и медленно бреду к дому.

– Ник! – окликает меня Милтон. – Твои родители…

– Что?

– Мне они всегда казались хорошими людьми. Ты на них особо не наезжай. Это в детстве мы хотим поскорее стать взрослыми. А как посмотришь на взрослую жизнь… не позавидуешь.

Милтон берет ведро и идет к своему дому. Я смотрю на изгиб его спины, и мне хочется снова его обнять, однако момент упущен.

– Я что-то не настроена тренироваться. Вдруг тоже перегреюсь, как Кристи?

– И я. Как-то это неправильно: она в больнице, а мы здесь. Бассейн уже не безопасное место.

Под разговоры девчонок выкладываю вещи из сумки. Если им страшно, могут сидеть в раздевалке. Я жду не дождусь, когда снова нырну в воду. Конечно, я сочувствую Кристи и желаю ей скорейшего выздоровления, но сейчас она вне игры. А я продолжаю тренировки.

Уличную одежду убираю в шкафчик, проверяю, не выбиваются ли волосы из-под шапочки, поправляю очки, чтобы удобно сидели, и выхожу в плавательный зал. Клайв тут же отводит меня в сторону.

– Ты знаешь, что Кристи сейчас болеет. Успеет ли она вернуться к региональным соревнованиям, пока неизвестно. Но у нас должны быть запасные варианты. На данный момент в вольном стиле ты у нас – номер один. Я хочу, чтобы ты максимально сосредоточилась на тренировках. Ник, это твой шанс. Громадный шанс. Ты готова им воспользоваться?

– Еще как.

– Умница.

Я говорю с Клайвом, а Гарри пристально следит за мной. Он не отрывает глаз и сейчас, когда я прохожу к средней дорожке и погружаюсь в воду.

– Пятнадцать минут на разогрев, – объявляет Клайв. – Потом займемся отработкой техники.

Тихо отплываю от стенки. Никаких рывков. Просто плыву, чувствую воду, проникаюсь ее настроением. Люди, далекие от плавания, удивятся. Бассейн и есть бассейн. Прямоугольная яма с наклонным дном. Ничего в нем не меняется. Но это лишь на первый взгляд. Перемены незаметны, но они есть. Температура воды и воздуха, содержание хлорки в воде. Все это надо понять и прочувствовать заранее. Нужно понять и прочувствовать свое тело в воде. Каждый его квадратный дюйм. Спереди и сзади, сверху и снизу.

Некоторое время лениво плыву на спине, потом на животе, по-лягушачьи. Теперь можно разогреваться по-настоящему. И все равно первые гребки, первые удары ног неторопливы, как в замедленной съемке. Идет растяжка мышц, их разогрев. Вода сегодня замечательная. Я плыву впереди девчонок. Можно сказать, что в эти минуты бассейн принадлежит мне. Без малейшего напряжения двигаюсь вдоль дорожки.

«Хорошо выглядишь, Никола. Плыви ко мне».

Я еще даже не пыталась плыть быстро, ни с кем не состязалась, а голос уже появился. Я близка к раздражению. Он нарушил мое блаженное уединение. Но ведь это мой внутренний голос. Мое подсознание. Оно меня тренирует, делая независимой от подсказок Клайва.

Закрываю глаза. Мне не хочется вглядываться в воду и гадать, есть кто-то на дне или нет. Но, даже зажмурившись, я ощущаю чье-то присутствие. Открываю глаза.

Действительно, там кто-то есть.

Под водой.

Парень.

Устремляюсь к нему, на глубокий конец. Бледное тело почти у самого дня. Подплываю ближе и вижу его лицо. Глаза закрыты, рот тоже. Короткие каштановые волосы венком покачиваются надо лбом.

Да, это тот самый парень, которого никто не заметил. Даже Гарри, сидящий на спасательском возвышении, проворонил момент, когда парень вылезал из воды. Кто он? Почему оказался в бассейне в это время? У нашего клуба четкое расписание тренировок. Когда мы занимаемся, посторонних в бассейне нет. Так было всегда.

Сегодня я не стану звать подмогу. Если парню нужна помощь, я сама его спасу. Я владею необходимыми навыками, и сил у меня ничуть не меньше, чем у того же Гарри.

Подплываю к месту, где лежит странный парень, замираю и смотрю на дно. Набрав побольше воздуха, я легко опущусь на дно, подхвачу бедолагу и… Я только собираюсь высунуть голову из воды, как он открывает глаза.

Я невольно раскрываю рот. Вода попадает в горло, чувствуется знакомый привкус хлорки.

– Никола, – произносит парень.

Десятки пузырьков воздуха вырываются из его губ и устремляются на поверхность. Ко мне.

Его голос – это и есть голос, звучащий у меня в голове.

– Не пугайся, – говорит парень.

Он лежит на спине и смотрит на меня. Глаза у него тоже бледные; не то серые, не то синие. Взгляд притягивающий. Не могу оторваться от его взгляда, хотя воздух в легких на исходе.

Я не верю тому, что вижу. Разговаривать в воде невозможно. Захлебнешься на первом же слове. Как ему это удается? Как он ухитряется дышать? Откуда знает, кто я?

– Прости, что в прошлые разы пугал тебя. Я не хотел этого.

На его теле видны следы не то травм, не то порезов. Вместо шорт для плавания, какие обычно надевают парни, на нем белые трусы-боксеры.

Я больше не могу смотреть. Задыхаюсь.

Высовываю голову из воды, судорожно глотаю воздух. Опять привычное эхо под крышей бассейна. Девочки плывут в мою сторону.

Снова ныряю.

Парень исчез.

Такого не может быть.

Опускаюсь глубже, описываю круг над местом, где видела парня, верчу головой по сторонам.

«Пора плавать. Покажи этим сукам, кто здесь главная».

Голос очень близок. Рядом со мной. Но сколько я ни оглядываюсь, парня не вижу.

«Я с тобой. Не волнуйся. Я здесь. Займемся делом».

Он – со мной. Он – голос во мне. В прошлый раз, когда я добилась успеха, он направлял меня советами. Но сейчас я пугаюсь.

Не понимаю своего состояния. Уже не знаю, хочу ли я тренироваться. Парень, которого только что видела… плод моих галлюцинаций? Или нет? Мне почудилось, хотя в душе я знаю, что нет.

Снова выныриваю. Доплываю до стенки, держусь за нее и оглядываю бассейн. Девчонки шумно плывут ко мне, гоня перед собой изумрудную волну. Бассейн перестал принадлежать мне одной.

«Но он снова станет твоим. Забери его у них. Ты способна плавать лучше, чем все они, вместе взятые».

Его голос вкрадчив.

Мне и сейчас неспокойно, но мурашки страха сменяются трепетом возбуждения. Я хочу ему верить. Хочу быть лучше всех. Хочу победить.

Делаю мощный вдох и погружаюсь в воду. Резко отталкиваюсь пятками от стены, устремляюсь вперед. Я ощущаю себя дельфином. Мое тело – волна. Я становлюсь частью воды.

«Правильно. Чувствуй воду. Повелевай водой. Будь водой».

Я плыву вперед, перекувыркиваюсь, достигаю стенки, отталкиваюсь и скольжу дальше. Равномерно дышу, ритмично двигаю руками и ногами.

И никому меня не догнать.

Глава 11

– Ваша дочь показывает феноменальные результаты. Говорю вам, мистер Энсон, такое не часто увидишь.

После тренировки Клайв попросил нас с отцом остаться. Он сходил к торговому автомату и взял нам по бутылке холодной газировки, после мы уселись за круглым металлическим столом в холле.

– Ник, продолжай в том же духе. Твой распорядок дня должен стать строже. Правильное питание, обязательный отдых. Выдержишь – покажешь класс на региональных состязаниях. У нас появится новая восходящая звезда.

Отец пытается держать себя в руках, но я же вижу: его распирает от гордости за меня. Он старательно изображает внимание. Клайв не замечает, а я вижу знакомое подергивание уголка рта.

Отец достает записную книжку. Ту, куда скрупулезно заносит все мои результаты.

– Пока что мы не придерживались какого-то особого режима, – признается он. – Но после ваших слов я понял, насколько он важен. Например, питание. Что бы вы могли порекомендовать?

Клайв отвечает, а отец старательно записывает. Белки, углеводы, калории… Я отключаюсь от этих подробностей. Уж мне ли не знать, в чем причина успеха! Не в питании, не в отработке стилей плавания и не в распорядке дня. Вернее, даже не в чем, а в ком. Причина – в том парне. В его голосе.

Он сказал, что у меня получится, и у меня получилось.

Не могу отогнать мысли о нем.

Думаю о его худощавом, бледном теле. О странных шрамах.

Кем бы ни был тот парень, откуда бы ни появился, он мой союзник. Мое тайное оружие.

Я и сейчас его побаиваюсь. Даже себе не могу объяснить, кто он или что он. Но знаю: мне хочется снова его увидеть. Заглянуть в его глаза. Какие они? Синие или серые? Мне надо получше его узнать. Просто необходимо.

– Ник, ты согласна?

Отец о чем-то меня спросил, а я не имею даже отдаленного представления о его вопросе.

– Пап, извини. Я мысленно уже на соревнованиях. Наверное, это от усталости.

– Все нормально, дорогая. Пора домой.

Мы идем пешком, и это прекрасно. Драгоценное время, когда можно о многом подумать. Но отец возбужденно рассуждает о датах и тренировках, убеждает меня в ценности распорядка дня и правильного питания. Я вынуждена хотя бы односложно ему отвечать. Его вопросы мешают сосредоточиться.

Девять часов вечера, а тротуар по-прежнему пышет жаром. За уличными столиками пабов нет свободных мест. Из окошек проносящихся машин грохочет музыка. Впереди замечаю двух подвыпивших парней, одетых в какую-то рвань. Они что-то не поделили и затеяли пьяную драку. Удары сильные, но почти все мимо.

Отец обнимает меня за талию и переводит на другую сторону улицы.

– Не стоит рисковать, – объясняет он. – От такой публики лучше держаться подальше. Двуногие животные, по-другому не скажешь.

– Пап, да успокойся ты.

– До сих пор не могу привыкнуть, что остался без машины.

– Ничего страшного. Многие живут без машин.

– А как мы поедем на региональные соревнования? На общенациональные? Трястись в автобусе или поезде? Нет, Ник, нам нужны собственные колеса.

– Ты же знаешь: если я начну занимать призовые места, мы сможем рассчитывать на финансовую поддержку.

– Да. Клайв говорил.

– И мы ее получим. Вот увидишь.

Он крепко обнимает меня за плечи:

– Да, Ник. Я тоже так думаю. Ты стоишь у подножия большой карьеры. Я верю в твой взлет.

– Значит, ты рад, что сегодня я пошла на тренировку? Теперь понимаешь, как важно не пропускать ни одного дня?

– Да, дорогая. Конечно же понимаю. И хотя мне ненавистно каждое твое погружение в воду, я взволнован и горд. Тебе выпал шанс. Ты сможешь изменить свою жизнь и, быть может, жизнь всех нас.

– Ты сказал… тебе ненавистно каждое мое погружение в воду. Но почему, папа?

– Потому что… я не…

– Есть какая-то причина?

– Я не… Наверное, дело в том, что сам я не ахти какой пловец. Отсюда и тревога.

А ведь я действительно не помню, чтобы отец плавал. В детстве он никогда не возил меня на пляж. И в лягушатник мы с ним не ходили.

– Но ты же умеешь плавать? – спрашиваю я. – В школе у вас наверняка были занятия?

– Были, только очень мало.

– А в скаутах ты состоял?

– Нет, конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Ты недавно сказал: «Честное скаутское».

– Это просто выражение. Не был я в скаутах. Кстати, не все мальчишки туда стремятся.

– А каким мальчишкой был ты?

Ловлю себя на том, что ничего не знаю ни о детстве отца, ни о его семье. Не помню, чтобы он говорил со мной на такие темы.

– Да таким же, как сейчас. Только ростом поменьше. Волос на голове было больше. И татуировки еще не успел сделать.

– Чем ты любил заниматься?

Отец пожимает плечами:

– Да, в общем, обычными мальчишескими играми. Болтался по улицам, гонял в футбол…

– И купался. Ни за что не поверю, чтобы ты не любил купаться. Но ты признаешься, что плохо плавал. Я плаваю хорошо. Тогда почему тебя настораживают мои тренировки?

Отец кривит губы, медленно выдыхает. И молчит.

– Папа, вы с мамой еще будете мною гордиться, – обещаю я.

– Да, Ник. Я в этом уверен, – отвечает он, однако его глаза полны сомнения.

Сворачиваем на нашу улицу. Впереди замечаю Милтона. Он, очевидно, поджидает меня, но, завидев нас с отцом, наклоняется и делает вид, что завязывает шнурок кроссовки.

– Привет, Милтон, – окликаю я.

Он выпрямляется.

– А, привет. – Милтон добросовестно изображает удивление. – Добрый вечер, мистер Энсон.

– Здравствуй, Милтон.

Мы с отцом идем дальше, Милтон не отстает.

– Я пошел в дом, – сообщает отец.

– Я сейчас тоже приду… Милтон, ты извини, но я жутко устала. Еле на ногах стою.

– Это недолго. Минуту. Или две.

– Может, отложим до завтра? – спрашиваю я. – И вправду с ног валюсь.

– Лучше сегодня.

Отец стоит на крыльце. Милтона он знает с детства и не считает источником потенциальной угрозы для меня. Пожав плечами, папа уходит в дом.

– В чем дело? – накидываюсь я на Милтона.

– После твоих слов… Я порылся в Интернете.

– И что?

– Ты говорила, что совсем не знаешь своих маму и папу и даже сомневаешься, действительно ли они твои родители.

– Говорила.

– Я просил тебя поискать свидетельство о рождении. Но сейчас такие вещи легко найти в Сети. Вот я и начал поиски.

Очки Милтона опять сползают с носа. Струйки пота катятся у него по лбу и по щекам, норовя попасть в рот. Милтон спокойно возвращает очки на место, достает такой же белоснежный чистый платок и вытирает лицо.

– Потрясающе! И ты что-то нашел? Рассказывай? Ссылку можешь кинуть?

– То-то и оно, что данные по другим людям есть, а по тебе…

– А по мне?

– Твоих данных я найти не смог.

– Как это? По-твоему, меня не существует? Тогда кто стоит перед тобой?

Я раскидываю руки, демонстрируя, что я не призрак и не плод его фантазии.

– Ты существуешь, – невозмутимо отвечает Милтон. – Но записей о твоем рождении нет. Точнее, нет записей о рождении Николы Энсон.

– Выходит… выходит, мои родители даже не регистрировали мое рождение?

– Или зарегистрировали тебя под другим именем, которое затем поменяли. Велика вероятность, что так и было.

– С чего ты взял?

– Когда не нашлось данных по тебе, я принялся искать данные по твоим родителям и… тоже не смог отыскать. Ни одной строчки по Кларку и Сарите Энсон. Получается, в официальных документах твои родители не фигурируют.

Глава 12

– Тогда кто я?

Милтон смотрит на меня непонимающе:

– Ты та, кем была всегда.

– Ты понимаешь, о чем я спрашиваю. Кто мои настоящие родители? И кто те люди, с которыми я живу под одной крышей?

– Не знаю. Я помогу тебе все выяснить, но когда отвечал на твой вопрос, то подразумевал совсем другое. Пойми, Никола: кем бы ни были твои родители, тебя это никак не изменит. Ты та же, какой проснулась сегодня утром. Ты остаешься той же Николой.

– Говоришь, не изменит? Еще как изменит! Это перевернет все! Получается, в нашем доме все построено на лжи! Как мне жить с их враньем? Как мне жить с… ними? Я даже не смогу заставить себя сказать «мама» и «папа», поскольку эти слова потеряли прежний смысл.

– Твои родители какими были, такими и остаются. Возможно… что-то заставило их сменить имена.

У меня земля уходит из-под ног. Мир становится зыбким и непрочным.

– Милтон, я не могу вернуться… туда. Мой ли это дом? Как я войду в ту дверь?

– Ты пока не думай об этом. Просто дыши. Все будет нормально.

Я сажусь на садовую ограду и наклоняюсь. Милтон пристраивается рядом, массирует мне спину. В движениях его руки есть что-то такое… Словом, они меня успокаивают. Я глубоко дышу. Даже через кофточку чувствую тепло руки Милтона. Постепенно мир возвращается в привычное состояние. Я медленно выпрямляю спину.

– Пить хочется, – выдыхаю я. – В сумке у меня еще осталась вода.

Милтон вынимает бутылку, протягивает мне. Я делаю большой глоток. Вода успела нагреться, но лучше такая, чем никакой. Глотаю снова и слышу голос парня из бассейна. «Они врали тебе». Да, так и есть. Вся моя жизнь построена на лжи.

– Полная неразбериха, – сокрушаюсь я.

Милтон поправляет сползающие очки. Другая его рука по-прежнему лежит на моей спине.

– Сейчас тебе это кажется неразберихой, но потом все встанет на свои места.

– Откуда ты знаешь?

– Твои родители – хорошие люди. В этом они не изменились.

– Ты говоришь о мужчине и женщине, называющих себя моими родителями?

– Они твои родители, даже если и приемные. Ты не можешь сказать, что они плохо обращались с тобой или не заботились о тебе.

Я сердито мотаю головой. Терпеть не могу общих фраз.

– Милтон, а ты знаешь, что я недавно услышала от мамы? «Лучше всего всегда говорить правду». Как тебе? Учит меня правдивости, а сама живет в густой оболочке лжи!

Он не убирал руки с моей спины. Его ладонь вспотела, и пот просочился сквозь ткань, кофточка прилипла к спине. Я шевелю плечами, пытаясь освободиться от прилипшей ткани.

– Ты говоришь о вранье. Но могут быть и другие варианты. Полным-полно причин, заставляющих людей менять имена. Иногда государство идет им навстречу и оказывает помощь.

– Я слышала. Но это в очень серьезных случаях. Защита свидетелей и все такое… Черт!

– Все могло быть. Я лишь высказываю предположение. Ты когда-нибудь спрашивала их о своем имени?

– Нет. Да и зачем? Спокойно жила себе… до недавнего времени.

– Не думаю, чтобы родители лгали тебе просто так. Возможно, они оберегали тебя или самих себя. Мы не можем делать выводы, пока не узнаем причин.

Он моргает, и по его лицу ползет струйка пота.

– А с чего ты их защищаешь? Мне назло?

– Я не… Я…

– Милтон, извини, но мне жарко от твоей руки.

Я встаю.

Он поднимает руки ладонями вверх, словно защищаясь от меня.

– Никола, я всего лишь пытаюсь помочь.

Мне снова становится зыбко и неуютно.

– Понимаю, но меня все это достает. Да и день был…

– Безумный день. Ты права, Никола.

– Милтон, пожалуйста, называй меня просто Ник. Во всем мире только ты зовешь меня полным именем.

Он моргает. Я понимаю, что снова его обидела.

– Хорошо, Ник. Как скажешь. – И тоже встает. – Что ты намерена делать?

– Придется тащиться домой. Они всполошатся, если не приду.

– Ты могла бы пойти ко мне.

– Нет, и так уже поздно. Мне пора спать.

– И попробуй найти свидетельство о рождении. Возможно, оно окажется ключом.

– Постараюсь.

Меня вовсе не тянет домой, но сейчас хотя бы появилась цель, ради которой туда стоит пойти.

Глава 13

Родителей в кухне нет. Да и я не в том состоянии, чтобы вести беседы. Поднимаюсь к себе, плотно закрываю дверь и валюсь на кровать.

Искать свидетельство о рождении я смогу, только когда их обоих не будет дома. Одному богу известно, как скоро такой момент наступит. А может… может, спросить напрямую? Мало ли, зачем мне понадобилось свидетельство о рождении. Допустим, для получения паспорта. Или водительского удостоверения.

Мне и сейчас не верится, что у них от меня столько секретов. Даже не знаю, кто я на самом деле. Милтон может говорить в их защиту что угодно, но это лишь предположения.

А что делать с моей тайной? С парнем в бассейне?

Мысли о нем пугают, однако выбросить его из головы я не могу. Стоит закрыть глаза, и я его вижу. И никак не получается отделаться от голоса.

«Доверяй воде. Доверяй мне».

Этот парень нереален. Его нет. Я его придумала. Необычайно живая, правдоподобная галлюцинация. Я всегда была фантазеркой. В детстве придумала себе подругу по имени Моди. Она была старше меня на два месяца. Блондинка с длинными косами и веснушчатым носом. Говорила она странным, плачущим голосом. За столом я просила маму поставить еще одну чашку «для Моди».

Может, и сейчас мне понадобился друг, и он появился. Парень из моих грез. Но почему мой разум наделил его шрамами и следами от порезов?

Мобильник негромко тренькает. Новое сообщение.

Привет, Ник, поиграть хочешь?;)

Это Гарри. У меня внутри все замирает. Так всегда бывает, когда я вижу Гарри или ловлю на себе его взгляд.

Смотрю на дисплей мобильника.

Я ему нравлюсь. Должно быть, это правда. Представляю, как бы развивались наши отношения, будь он моим парнем. В первый раз прошлись за руку, в первый раз поцеловались, в первый…

Отстукиваю ответ.

Идет. Давай встретимся…

Моя рука замирает. Отцу очень не понравится, если я так поздно куда-то отправлюсь. Но мне необязательно встречаться с Гарри.

Удаляю написанное и пишу другое.

Сейчас выйти не могу.

Отправляю.

Лежу с мобильником в руке, жду ответа, тот приходит очень быстро.

Ничего. Можем поиграть и здесь.

?

Проходит еще минута. Новое сообщение.

Здесь все жарче.

Где здесь? Ничего не понимаю. Пока обдумываю фразу, Гарри снова присылает сообщение.

В нем два слова и фото.

Гарри с голым торсом.

Теперь ты.

Не могу отвести глаз от его фото. Гарри потрясающе выглядит. И он снялся специально для меня.

На мгновение в голове вспыхивает изображение другого парня с голым торсом. Парня из бассейна.

Мои мысли прерваны очередным сообщением.

Я себя показал…

Он хочет получить ответный снимок. Теперь я понимаю, в чем заключается игра.

Но я же не должна предстать перед ним топлес? На мне футболка, но она мятая и с пятнами пота, а потому не годится. Нужно либо продолжать игру, либо выходить из нее. Бросаю телефон на кровать. Вскакиваю. Подбегаю к гардеробу, роюсь в одежде и нахожу тонкую рубашку. Несколько верхних пуговиц оставлю расстегнутыми. Все вполне пристойно, продолжа игру.

Сбрасываю футболку на пол. Смотрюсь в зеркало. Честно говоря, я плосковата, но сегодня на мне симпатичный лифчик, делающий грудь чуть больше. Белый, с розовым бантиком вверху. В ложбинке висит медальон.

Принимаю эффектные позы, щелкаю пару снимков. Какой из них больше понравится Гарри? Этот? Или этот? В нашей игре нет ничего предосудительного. Ходят же девчонки в бикини на пляжах. Так что, может, и рубашки не надо?

Беру мобильник и делаю несколько селфи, но с близкого расстояния, когда самой не видно, чтó ты снимаешь. Потом решаю сфотографировать свое отражение в зеркале. Проверяю, как получилось. Фигура очень даже ничего, а вот физиономия никуда не годится. Удаляю и снимаю заново. Здесь я нравлюсь себе больше. Да, этот можно отправлять. Гарри понравится. Наверняка понравится.

Я таю.

Прицепляю снимок.

Отправляю.

Жду. Что дальше, Гарри?

У меня пересохло во рту. Я захвачена игрой, но не понимаю, что это за игра и где она закончится?

Из-за жары не могу уснуть. Окна открыты настежь, но от них никакого толку. Ни дуновения. Скомканная простыня, которой я накрывалась, валяется на полу. Та, что подо мной, мокрая от пота.

Голова полна картин, слов, ощущений. Настоящая лавина. Вихрь. Торнадо. Налетит, все взбаламутит, потом – короткое затишье. «Видеоряд» более чем странный. Голый торс Гарри… Отец одной рукой поднимает обмочившегося от страха мальчишку… Мама, ее лицо и голос: «Скажи правду…» Экран ноутбука с именами, датами, картой… Утонувшие девчонки.

И лицо. Голос. Лицо и голос парня, умеющего дышать и говорить под водой. Парня, знающего мое имя.

А по моему лицу текут струйки пота.

Если я все-таки усну, кто мне приснится? Гарри? Тот парень? Или тонущие девчонки, чьи последние мгновения заполнены паническим ужасом?

Сажусь на постели. Спать я не могу, даже если бы и хотела.

Значит…

Значит, можно воспользоваться моментом и разыскать ответы на другие вопросы. Подходящее время для поисков моего свидетельства о рождении. Родители спят… во всяком случае, дверь их спальни заперта. Если я сойду на цыпочках вниз, они ничего не услышат.

Подхожу к двери, приоткрываю. В доме темно. Но я живу здесь тринадцать лет и могу хоть с закрытыми глазами пройти по площадке второго этажа и по лестнице вниз. Предпоследняя ступенька всегда скрипит. Перескакиваю через нее и благополучно достигаю коридора.

Из кухни сразу же выбегает Мисти. Слышу стук ее когтей по паркету, потом вижу темный силуэт. Только бы не затявкала от радости.

– Тсс! – приказываю ей.

Хватаю колли за ошейник, веду в гостиную и плотно закрываю дверь. Включаю свет. Если не поднимать шума, все пройдет отлично. Мисти, хитрая зверюга, понимает, что ее хозяйка занимается чем-то тайным и кричать не станет. Псина почти бесшумно прыгает на диван и блаженно растягивается. Я могу лишь погрозить ей пальцем и оставить лежать.

В углу гостиной стоит небольшой письменный стол. Над ним – полки. У стола три выдвижных ящика. В самом верхнем лежат ручки, конверты и другие канцелярские мелочи. Тем не менее выдвигаю и его. Ничего примечательного.

Второй набит меню закусочных, картами и билетами. Осторожно роюсь в этом хаосе и опять ничего не нахожу.

Нижний ящик глубже. Он до краев заполнен разными документами. Выгребаю их и опускаю на диван, где между Мисти и мной еще осталось свободное пространство. Коричневые конверты со страховками, документы на машину, налоговые декларации. На некоторых рукою отца и мамы сделаны пометки, на других нет ничего. Пролистываю их все, ища зацепки и подсказки. На некоторых значится имя Анила Гупты. Это мой дед, до замужества мамина фамилия тоже была Гупта.

Вскоре мне попадается первый фрагмент семейного пазла.

Табель с результатами экзаменов. Датирован августом 2015 года. «А» по трем предметам и «Б» по четвертому. Вверху стоит имя: Нейша Манджула Гупта.

Нейша. Имя, которое я услышала от отца во время спора в кухне. Настоящее имя моей матери.

Отцовского табеля здесь нет. Как и аттестата о среднем образовании, не говоря уже о дипломах. Однако назвать отца необразованным я не могу. Он читает больше, чем мама. Думаю, он проштудировал все книги в нашем доме. В детстве постоянно читал мне сказки перед сном. Каждую неделю водил меня в библиотеку. Я считаю отца интеллектуально развитым человеком. Что же могло случиться в его школьные годы?

Продолжаю рыться в кипе документов и вдруг замечаю, что Мисти грызет уголок конверта.

– Не смей! Ты что делаешь, противная псина?

Щелкаю ее по носу и забираю конверт, на котором уже видны следы собачьих зубов. Внутри лежит плотный лист бумаги. Вытаскиваю его.

Заверенная копия, соответствующая основному документу процедуры записей о рождениях и смертях

Акт регистрации № 1953

Дата и место рождения: двадцать второе апреля 2014 года, отделение им. принцессы Анны, Королевская объединенная больница, Бат.

Имя и фамилия: Никола Манджула Адамс.

Пол: женский.

Имя и фамилия отца: Карл Адамс.

Место рождения отца: Кингслей.

Род занятий: рабочий.

Имя и фамилия матери: Нейша Манджула Гупта.

Место рождения: Бирмингем.

Род занятий: студентка.

И так далее, вплоть до последней записи.

Дата регистрации: третье мая 2014 года.

Значит, это все-таки я. Я – Никола Адамс, и мои родители настоящие, а не приемные. Несложно понять, что Нейша Гупта – дочь Анила Гупты. Она моя мать, какой я ее всегда знала. А Кларк Энсон на самом деле Карл Адамс. Тоже легко догадаться.

Получается, я дочь своих настоящих родителей. Уже приятно.

Часть пазла нашлась, но рядом зияет другая незаполненная дырка. Что заставило их сменить имена? Вряд ли простая прихоть: надоело мне быть Нейшей…

В гостиной чуть прохладнее, чем наверху. Я убираю документы в ящик стола, оставив лишь свое свидетельство о рождении. Сижу верчу его в руках, смотрю на записи. Мисти повернулась ко мне задом и улеглась на лапы. Вскоре ее сопение сменяется негромким собачьим храпом. Я подтягиваю ноги, уперев их в спину Мисти, а голову кладу на боковую спинку дивана.

Там родители и находят нас утром.

Сквозь ватное пространство сна я слышу шаги на лестнице. Открываю глаза и мгновенно вспоминаю, почему заснула в гостиной. Свет по-прежнему не выключен, а на полу, рядом со мной, лежит конверт. И не просто конверт. Хватаю его и прячу под футболку, подпихнув уголок в верхнюю часть трусиков. Скрещиваю руки на груди. Мисти успевает спрыгнуть с дивана. В это время дверь открывается и входит мама. Нейша.

– Ник? Кларк, она здесь. Почему ты спишь в гостиной и почему здесь собака? Я же вижу, она валялась на диване.

– Я… не могла заснуть у себя. А в гостиной прохладнее. Хотела немного полежать и не заметила, как уснула.

– Если не будешь следить за временем, на тренировки опоздаешь.

Тренировки. Конечно.

Спускаю ноги на пол. Руки по-прежнему скрещены. Бочком выскальзываю из гостиной и поднимаюсь к себе. Свидетельство о рождении убираю в школьный рюкзак. После занятий разыщу Милтона, и вместе покумекаем, что к чему.

Глава 14

Ты это видела? Весь Интернет забит.

Сообщение от Милтона появляется, как только я выхожу из школы и включаю мобильник.

Кликаю по ссылке, смотрю на экран. Похоже на форум, и я читаю сообщения ветки. Тему начал человек, называющий себя Пареньизкингслея. Он написал:

2030 оказывается печально рекордным по числу утонувших. Таких смертей слишком много, чтобы считать их случайными. Вода таит зло. Оно обитает в воде. Держитесь подальше от прудов, бассейнов, цистерн и озер. Помните о мерах безопасности. Ваши дочери должны быть постоянно у вас на глазах. Не допускайте, чтобы кто-то из них пополнил трагический список. #зловводе

Ответов десятка три, если не больше. Некоторые спорят с автором тревожного сообщения, расписывая удовольствия купания в открытых водоемах. Они приводят ссылки на сайты клубов и обществ плавания. Другие разделяют параноидальный страх автора:

Вода доберется до вас.

купайтесь только с друзьями и только днем.

Чувак, а я вообще не пью воду. Пиво намного безопаснее.

Снова Пареньизкингслея. Отвечает на комментарии (не на все, конечно) и приводит ссылку.

Не верите мне? Посмотрите статистику.

Кликаю по ссылке и вижу таблицу с именами, датами и обстоятельствами смерти. Таблица озаглавлена «Утонувшие девушки».

Отец. Это наверняка он.

Кликаю по другим ссылкам, полученным от Милтона. Везде одно и то же. Предостережения, разосланные по всем адресам, какие отец сумел найти.

Посылаю Милтону ответ:

Можно к тебе зайти?

Само собой. Сейчас?

Сначала заскочу домой. Минут через двадцать.

Захожу в дом. Отец на кухне, изливает свое безумие на просторы Интернета. Услышав мои шаги, быстро закрывает крышку ноутбука и оборачивается.

– Как дела, принцесса? Все в порядке?

Обычный вопрос сегодня кажется насквозь лживым. И дурацким. Что может быть в порядке, если отец годами скрывал от меня свое настоящее имя? Если им овладела навязчивая идея, которую он проталкивает в мир?…

– Да, пап. Мне нужно ненадолго уйти.

– Уйти? – Он смотрит на часы.

– Ты не забыл, что сегодня у меня нет тренировок? И пойду я совсем недалеко. К Милтону.

– Ладно… иди. Но если только он… сразу скажи. Я с ним поговорю по-своему.

– Ты о чем, пап? Милтон – воспитанный парень. Я попросила помочь мне с домашним заданием. У них эта тема была в прошлом году.

– Хорошо. А телефон у тебя при себе?

– Тут идти два шага. Но телефон я взяла.

У двери меня настигает новое предостережение:

– И не пей там ничего, слышишь? Ты взяла с собой воду?

– Взяла! – торопливо отвечаю я и выскакиваю прочь, пока отцу не взбрело в голову проверить что-нибудь еще.

Например, смену белья, носовые платки или деньги на непредвиденные расходы.

Солнце так и жарит.

Подхожу к двери с номером 12, нажимаю на кнопку звонка. Жду недолго. Милтон открывает и приглашает меня войти. В доме сумрачно и душно. Застываю на месте, чтобы глаза привыкли к темноте. Шторы на окнах плотно задернуты, но в гостиной бело-голубым светом мерцает телевизор.

– Мама сейчас там, – поясняет Милтон. – Хочешь поздороваться с ней?

– Конечно.

Милтон ведет меня в гостиную, такую же, как у нас. В этой части улицы все дома построены по одному проекту. Но из-за обилия мебели гостиная Милтонов кажется гораздо меньше. Пол завален грудами газет и журналов. На боковом столике жужжит электрический вентилятор, поворачиваясь в разные стороны. Воздух затхлый, пахнет чем-то вроде копченой селедки. Телевизор совсем древний. Ему лет тридцать как минимум – в те годы еще делали такие «ящики». Он стоит на тумбе и показывает какую-то мелодраму. Двое парней выясняют отношения в захламленном переулке.

– Мам, Никола пришла. Наша соседка.

Мать Милтона сидит к нам спиной. Услышав сына, она приподнимает пульт и замораживает действия на экране, где парень уже схлопотал по физиономии. После взмахивает пультом, приглашая нас подойти поближе.

– Никола, девочка, иди сюда. Дай на тебя посмотреть.

Дойдя до середины комнаты, поворачиваюсь. В сумраке не разобрать, где кресло и сидящая в нем миссис Адейеми.

– Милтон, включи свет, я ничего не вижу.

Милтон включает торшер у стены, за диваном. Когда я была совсем маленькой, мать Милтона часто заходила к нам в гости, они с моей мамой сидели на кухне и пили чай. Как давно она перестала нас навещать?

Насколько помню, она всегда была женщиной рослой и крупной. Милтон пошел в нее. Но то, что я вижу сейчас… Миссис Адейеми заполняет собой все кресло. Ноги прочно упираются в пол. Даже в жару она носит тапки на меху. Руки полностью закрывают подлокотники кресла. Под голову положена вязаная подушечка.

– Вот так-то лучше… Неужели это Никола? – Она оглядывает меня с ног до головы. – Я же тебя не видела с тех пор, когда ты была вот такусенькая. – Мясистыми руками она показывает, какой тогда у меня был рост. – Нет, вы посмотрите! Как выросла!

Мать Милтона расплывается в улыбке, показывая ослепительно-белые, ровные зубы. Сомневаюсь, что они настоящие. Во всяком случае, вряд ли она с ними родилась и сумела так идеально сохранить.

– Как я рада тебя видеть, – кудахтает миссис Адейеми. – Как поживают твои мама и папа?

– Спасибо… нормально, – отвечаю я. – Мама по-прежнему работает в больнице. Папа сейчас ищет работу. А вы как?

– Хм, сама видишь. У меня есть телевизор и Милтон. Он такой заботливый сын. Возится со мной.

Милтон переминается с ноги на ногу. Чувствую, ему хочется поскорее убраться из гостиной, но его мать настроена поговорить.

– Какой ты красавицей выросла. Даже не верится. Ты и в детстве была красивой девочкой. Когда Милтон тебя впервые увидел, у него глаза стали размером с блюдца. Ты шла за ручку со своим дедом. Уж не помню, сколько тебе было. Три? Или четыре? Милтон просто запал на тебя, и я его понимаю. Помню, мы с Саритой частенько говорили, что вы вырастете и поженитесь.

Миссис Адейеми взрывается смехом. Кресло скрипит под ней. Она раскачивается, ударяя себя по ляжкам. Кресло скрипит еще отчаяннее. Ее смех заразителен, я уже готова и сама рассмеяться, но потом замечаю беднягу Милтона. Его лоб блестит от пота, большой палец ноги утонул в ковре. Сам он сидит неподвижно.

– Так мы… мы же… – бормочу я.

– Да. Мама, Никола просила помочь ей с уроками. Мы пойдем?

Смех слегка затихает, но говорить она еще не может, просто кивает и машет рукой. Потасовка на телеэкране возобновляется.

Вслед за Милтоном иду наверх. Здесь тоже сумрачно и душно. Может, я напрасно притащилась к нему? Он проходит в комнату и включает свет.

– Ты извини… У меня не прибрано. Не думал, что ты придешь.

И чего он стал извиняться? По сравнению с гостиной в его комнате идеальный порядок. Кровать застелена. На полу ничего не валяется. И письменный стол не превращен в джунгли. Только ноутбук и стаканчик с ручками, карандашами и ножницами. На стенах развешены постеры – крутые винтажные плакаты с рекламой фантастических фильмов шестидесятых и семидесятых годов прошлого века. Книжные полки – предмет искусства. Аккуратно расставленные книги подобраны по цвету корешков, отчего на каждой полке получается радуга.

Он видит, что я это заметила, и робко улыбается:

– Пытаюсь расставлять книги по цвету корешков. Конечно, логики никакой, и нужной книги не найти…

– А мне нравится. Я и свои книги расставлю так же.

Милтон улыбается шире. Очень не хочется возвращать его к действительности, но что поделаешь.

– Милтон, я прошлась по твоим ссылкам. Автор этих сообщений – мой отец.

– Знаю.

– Откуда?

– Все сообщения приходят с твоего IP-адреса. Ни ты, ни твоя мама не стали бы их писать.

– Оказывается, он уже несколько месяцев этим занимается. Его зациклило на утонувших девчонках.

– А тебе он что говорит?

– Когда у нас была машина, он без конца слушал выпуски новостей. Теперь слушает их дома. Недавно на нашей улице отключали воду. Потом включили, и некоторое время она текла мутная, с коричневым оттенком. Ты бы видел, как он испугался! С тех пор запрещает мне пить воду из-под крана. И еще был случай. Мы возвращались с тренировки. На улице ребятня бегала с водяными пистолетами. Брызнулись и в нас. Так отец в бешенство впал. Схватил одного мальчишку и чуть душу из бедняги не вытряс. Потом отца в полицию вызывали. Дело пока не закрыто, и мы не знаем, чем оно кончится.

– Понятно.

– Эту таблицу я уже видела. Случайно, в ноутбуке отца. Он не закрыл крышку, а я проходила мимо и увидела. Отец об этом не подозревает. В последнее время он очень странно себя ведет. Такое ощущение, что он… на грани.

– Его сообщения – тоже.

– Мама говорит, у него нервное расстройство… обсцессивно-компульсивный синдром, но мне не верится. Не понимаю, что творится вокруг меня.

Какое облегчение, когда есть с кем поговорить. Кончается тем, что я выкладываю Милтону больше того, что вообще собиралась рассказывать кому-либо.

– Ты прошлась по всем ссылкам? – спрашивает он.

– Да.

– А через поисковик смотрела?

– Нет. Думала, ты прислал мне все. Есть еще?

Милтон смотрит на меня очень выразительно, однако ничего не говорит.

– Милтон, значит, таких сайтов намного больше. Ты их видел?

Он старательно выдыхает, даже щеки опадают, потом говорит:

– Давай посмотрим.

Жестом приглашает меня сесть в его компьютерное кресло, а сам на коленях встает рядом и открывает закладки.

– Вот, полюбуйся. Это тоже написал твой отец.

Вижу онлайн-обращение, озаглавленное: Закрыть все бассейны. Ввести строжайшие меры по экономии воды.

Читаю весь текст, он призывает к введению целого ряда запретов, но основное внимание уделяется закрытию общественных и частных бассейнов.

– Почему ты решил, что это папа? У автора совсем другое имя.

– Все тот же IP-адрес. Значит, твой отец назвался чужим именем.

– Когда появилось это обращение?

– Дня два назад.

– Милтон, тогда получается полная бредятина, если не сказать хуже. Отец всегда противился моим занятиям плаванием. И вдруг недавно превратился в их горячего сторонника. Во всяком случае, внешне это выглядит так. Он строго следит за расписанием моих тренировок у Клайва, составляет мне диету…

– …а одновременно хочет, чтобы ты завязала с плаванием, и делает все возможное, чтобы тренировки прекратились.

– Но почему? Зачем ему это нужно? Для чего отбирать у меня любимый вид спорта? Я добилась результатов. От моей спортивной карьеры отчасти зависит и будущее нашей семьи.

– Никола, он чем-то напуган.

– Но чем? Эти страхи… фобии, так их называют? Они же не возникают на пустом месте. Должна быть причина или несколько причин, заставивших моего отца так себя вести. Но в последние годы у него не было никаких потрясений.

– Возможно, причина лежит в более далеком прошлом. Сцена с резиновой уточкой.

– Как ты сказал?

– Я читал книгу о том, как писать сценарии. Там это названо сценой с резиновой уточкой. Момент, когда герой фильма или пьесы вспоминает эпизод из прошлого. Но не любой, а который сильно подействовал на психику героя и изменил его поведение.

– Но мы говорим не о фильме и не о компьютерной игре. Ты забыл, Милтон?

– Нет, конечно. Извини, если это тебя задело.

– А зачем ты читал книгу про сценарии?

– Видишь ли, я… в общем… я тоже пишу сценарий.

– Что-о?

– Сценарий фильма. Научно-фантастического.

– Я думала, тебя ничего не интересует, кроме компьютеров и программ к ним.

– Компьютеры – только часть моих интересов.

– Милтон, ты никак будущий гений? Может, дашь автограф, а то потом к тебе и не пробьешься? Или я пробьюсь, но ты не захочешь со мной говорить?

– Ты подсказала мне хорошую мысль. Когда напишу сценарий и по нему снимут фильм, у меня просто не останется времени на маленьких людей вроде тебя.

Понятия не имею, говорит ли он всерьез, или у него такая манера шутить. И лицо непроницаемое. Я уже собираюсь рассердиться, когда Милтон взрывается хохотом. Смеется он недолго и быстро замолкает. Передо мной снова внимательный Милтон, готовый помогать.

– Я сейчас перебираю в памяти свое детство… Ничего такого, что могло бы заставить отца вести себя подобным образом. Может, с ним что-то случилось еще до моего рождения?

– А помнишь, где ты жила до переезда в наш город?

Напрягаю память… и вдруг вспоминаю про медальон у меня под футболкой. Я ношу его уже несколько дней. Металл соприкасается с горячей кожей, но почему-то остается холодным. И вновь возникают странные ощущения, как в день, когда я нашла конверт с медальоном…

Я падаю, ныряю в нечто. Холод лишает меня дыхания. Погружаюсь в него и попадаю туда, где нет ни света, ни красок. Кто-то говорит: «Вот я тебя и поймал»…

Надо бы рассказать Милтону и о найденном медальоне. Нет, не могу. Пока не могу.

– Ничего не помню. И родители не рассказывали. Зато смотри, что я нашла… – Я лезу в рюкзак и достаю сложенное свидетельство о рождении.

– Блестяще, Ватсон! – восклицает Милтон.

– Не угадал. Адамс. Меня по-настоящему зовут Никола Адамс. Смотри.

Разворачиваю свидетельство и кладу на стол.

– Нейша Гупта. Карл Адамс. Никола Адамс. Кингслей. Теперь я могу начать поиски. Ник, это же золотая жила.

– По крайней мере, я не приемный ребенок.

Он поднимает руку. Я поднимаю свою. Мы ударяем ладонями, но такого ликования, как у Милтона, у меня нет.

– Ты что такая кислая? – удивляется Милтон. – По-моему, радоваться должна. Родители у тебя настоящие.

– Да. Но кто они? И почему отец ведет себя как псих?

– Говорю тебе, Ник: он чем-то напуган. Если найдем причину его страхов, то сможем ему помочь. Обещаю. Начнем поиски?

Я смотрю в нижний правый угол экрана. 17:35.

– Пора домой.

– Правда?

Я пожимаю плечами:

– Мама вернется с дежурства усталая и голодная. Надо что-нибудь приготовить.

– Что ж, тогда я хоть целую ночь могу искать. Уроков завтра нет.

– Если что-то найдешь, кинь эсэмэску. Я вряд ли рано засну. Слишком жарко. И слишком много всякого в голову лезет.

– Договорились.

Тянусь к свидетельству о рождении, чтобы убрать в рюкзак.

– Можно его сфотографировать? – спрашивает Милтон.

– Пожалуйста.

– Отлично. – Милтон щелкает камерой мобильника.

– Спасибо, Милтон.

– Я тебя провожу.

– Не надо. У нас одинаковые дома. Сама найду выход.

– Хорошо. Тогда я начну поиски…

Он плюхается в кресло и набирает запрос. Его лицо подсвечено экраном ноутбука.

– Пока, – говорю я.

Милтон даже не кивает. Он весь в поисках. Во внешнем мире осталась лишь оболочка.

На выходе из его дома получаю сообщение от Гарри.

Хочу продолжения.

Только не сейчас. После того снимка я ему ничего не посылала. Игнорирую сообщение, но следом приходит другое.

Что на тебе надето? Сними немедленно!

Невольно усмехаюсь, воображая, как раздеваюсь на глазах прохожих. Потом представляю, как Гарри сейчас сидит с мобильником в руке и ждет. Ждет моего ответа. От этих мыслей по спине забегали мурашки.

Глава 15

Больницы пугают многих, но только не меня. Для меня Городская клиническая больница – всего лишь место маминой работы. Сколько себя помню, она всегда работала акушеркой. Я спокойно отношусь и к запаху антисептиков, и к длинным белым коридорам. Но у дверей отделения интенсивной терапии мне становится не по себе.

Зачем я сюда иду? Мы с Кристи далеко не подруги. Она меня, мягко говоря, недолюбливает. Но когда Нирмала решила ее проведать, я сказала, что тоже пойду. Как бы Кристи ко мне ни относилась, но не навестить ее в беде – верх черствости и эгоизма.

– Может, Кристи не в том состоянии, чтобы общаться с нами? – делюсь я сомнениями с Нирмалой.

– Чепуха. Она обрадуется. Мы с ней немного поболтаем и уйдем, не станем ее утомлять.

– Ладно.

Палата Кристи поражает меня обилием медицинской аппаратуры. Мониторы, провода, трубки. Кровать Кристи – в цветах и открытках. За ними я не сразу замечаю больную, а та похожа на восковую куклу. У постели сидит ее мать и держит Кристи за руку. Заслышав шаги, женщина поднимает голову.

– Здравствуйте, девочки, – произносит она.

У нее черные круги под глазами.

– Здравствуйте, миссис Пауэлл. Вы не хотите передохнуть? – предлагает Нирмала. – Или выпить чая? Мы с Ник посидим тут.

– Я… даже не знаю. – Она смотрит на Кристи, потом снова на нас.

– Вы же здесь всю ночь провели?

– Да.

– Вам обязательно нужно отдохнуть. И поесть. Рядом с больницей – неплохое кафе. Сходите туда, миссис Пауэлл. А за Кристи не беспокойтесь.

– Пожалуй, схожу. – Она встает, наклоняется и целует лоб Кристи. – Дорогая, я совсем ненадолго. – Наградив нас усталой улыбкой, мать Кристи идет к двери. – Сразу же позовите меня, если… если… вы знаете…

– Конечно.

Я стою у Кристи в ногах, Нирмала садится на стул и берет больную за руку.

– Кристи, привет. Это я, Нирмала. Со мной и Ник пришла.

Нирмала поднимает голову и кивает мне.

– Привет, Кристи, – выдавливаю я из себя.

Мы замолкаем. В палате становится тихо, если не считать негромкого гудения медицинской аппаратуры.

– Не знаю, о чем с ней говорить, – шепчет мне Нирмала.

– Расскажи, чем занималась в эти дни, как дела в школе…

Мы некоторое время перешептываемся, и вдруг меня ударяет сознание полной абсурдности моего визита. Он так нелеп, что даже смешон. Чувствую, что сейчас захихикаю. Вроде бы ничего веселого: бедняжка Кристи лежит в коме, отключившись от внешнего мира. Но от этих мыслей мне еще больше хочется смеяться.

И я не выдерживаю. Из плотно сомкнутых губ вырывается сдавленный смешок, следом летят брызги слюны.

Нирмала в ужасе смотрит на меня, потом вдруг сама начинает хохотать. Она закрывает лицо руками, стискивает губы, даже отворачивается, однако смех продолжает ее сотрясать.

– Прекрати! – высоким, пронзительным голоском выкрикивает Нирмала.

– Не могу! – в тон ей пищу я.

Хватаюсь за металлическую спинку кровати. У меня появился новый страх: обмочиться в палате. Изо всех сил скрещиваю ноги, сгибаю колени и пытаюсь взять себя в руки. Но смех продолжается. Мы с Нирмалой беспомощны перед взрывами хохота. Так проходит пара долгих минут.

Наконец смех утихает. У меня даже слезы выступили, у Нирмалы – тоже. Вытираем лица бумажными платками и глубоко дышим.

– Какой ужас, – шепчет она.

– Перестань шептаться, – во весь голос говорю я. – Из-за нашего шепота все и началось.

– Хорошо, – уже громко отвечает Нирмала. – Только ты пока не смотри на меня. Ладно?

– Не буду.

Нирмала рассказывает Кристи о школе, о погоде, о наших тренировках. Поначалу говорит не слишком бойко, но потом успокаивается и болтает вовсю. Односторонняя сплетня – вот как это называется. Я тем временем рассматриваю цветы и открытки. Ими завален весь прикроватный столик. Открытки от тетушки такой-то и дядюшки такого-то. Обычные пожелания скорейшего выздоровления, какие пишут родственники и друзья. Среди них замечаю открытку с плюшевым мишкой, в лапах которого красное сердце. Любопытство заставляет меня развернуть открытку и прочитать: «Самой лучшей подружке, какие только бывают. Поскорее выздоравливай. Со всей моей любовью, Гарри ххххххххх».

Значит, лучшая подружка, какие только бывают?

Оглядываюсь на Нирмалу, та продолжает упоенно трещать.

– …всерьез думает, что он по ней сохнет. Но я слышала, он делает это на спор…

– Нирмала!

– Чего тебе?

– Тут открытка…

– И?

– Ты ее видела?

– Здесь их куча. А что там?

Протягиваю ей открытку. Нирмала читает.

– Очень мило.

– Так он… Так они… в смысле…

– Да, – улыбается Нирмала. – В общем-то, это секрет, но наши все равно знают. Они закрутили где-то месяц назад.

Должно быть, у меня раскрылся рот. Нирмала смотрит на меня и хмурится:

– Ты чего?

Я закрываю рот и пытаюсь изобразить заурядное любопытство.

– Ничего. Я просто… не знала.

– Он втрескался в нее по уши. Так романтично. А с тех пор как она здесь, он места себе не находит.

– Представляю, каково ему, – в тон ей говорю я. – Бедняжка Гарри.

Хочу продолжения. Что на тебе надето? Сними немедленно!

У меня пылает лицо.

– Ник, что с тобой?

– Жарковато здесь.

– А ты присядь. Заодно с Кристи поговоришь. Теперь твоя очередь.

Я обхожу кровать и сажусь на освободившийся стул.

Белая простыня поднимается и опускается, показывая, что дышит Кристи легко и равномерно. Ее лицо – как маска. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. Я вспоминаю ее в раздевалке: жаркую, потную, с неутолимой жаждой. Потом представляю ее, жаркую и потную, рядом с Гарри… Но ведь их связывает не только секс. По выражению Нирмалы, они «закрутили», и это «так романтично».

Гарри любит ее, а не меня.

Я для него лишь маленькое развлечение на стороне. Дурочка, которой можно попользоваться. Никто.

Мобильник подает сигнал. Открываю сообщение. От Гарри.

Что поделываешь, сексапильная крошка?

Боже мой! Ощущаю себя чуть ли не шлюхой. Убираю мобильник.

– Значит, это была ты. Все время. Конечно, так оно и было, – шепчу я.

Нирмала смотрит на меня и хмурится:

– Ты о чем?

Я пропускаю вопрос мимо ушей и внимательно разглядываю лицо Кристи, пытаясь понять, что же такое есть в ней, чего нет во мне. Что делает ее той девчонкой, в которую влюбляются парни? И что делает меня той, с кем можно поразвлечься и отпихнуть?

Смотрю на Кристи и вдруг… замечаю, что у нее слегка дернулся уголок глаза.

– Нирмала! Ты видела? Посмотри! Она просыпается!

Нирмала подбегает ко мне:

– Ничего не вижу. Тебе не показалось?… Ой, и вправду!

Веки Кристи дрогнули. Глаза открылись. Закрылись. Снова открылись.

– Кристи! – вскрикивает Нирмала. – Кристи, ты очнулась!

Нирмала хватает ее руку и крепко сжимает. Глаза Кристи мечутся влево и вправо. Ей трудно сфокусировать взгляд. Потом она замечает меня, и я чувствую себя кроликом, попавшим в свет автомобильных фар.

– Это же так чудесно! – вопит Нирмала. – Побегу за ее матерью!

Нирмала выскакивает из палаты. Я остаюсь наедине с Кристи. С девчонкой, которую предала. Но она об этом даже не знает. И никто не знает.

Кристи не отводит от меня взгляда, моя голова вспотела.

Сухие, потрескавшиеся губы Кристи слегка раздвигаются. Она высовывает кончик языка и облизывает их. Потом напрягает мышцы шеи, пытаясь наклонить голову.

Кладу ей руку на лоб. Мама всегда так делала, когда у меня был жар.

– Не волнуйся, Кристи. Все хорошо. Скоро вернется твоя мама. Медсестры…

Даже не знаю, кого я пытаюсь успокоить: ее или себя.

Губы Кристи снова двигаются, она кривится и издает скрипучий звук. Пытается говорить.

Я приникаю ухом к ее губам, надеясь разобрать слова.

– Во-о-о, – шепчет она.

– Что? Что ты хотела сказать?

Кристи делает новую попытку:

– Во… ды…

Ей хочется пить. Вспоминаю, как тогда, в раздевалке, она жадно пила, опустошая бутылку за бутылкой.

– Не знаю, есть ли здесь вода. Сейчас посмотрю…

На шкафчике, рядом с кроватью, замечаю пластиковый мерный стакан и кувшин с крышкой, он наполовину пустой.

– Только совсем немного…

Наливаю воду. Приподнимаю голову Кристи и подношу стакан к ее губам. Она издает странный звук. Наверное, благодарит. Вливаю воду в щелочку между губами. Часть проливается ей на подбородок. Бессвязные звуки сменяются кашлем. Кристи выкашливает воду на меня. Ее тело дергается.

Испугавшись, отставляю чашку и массирую Кристи верх спины. Обычный прием, когда надо кого-то успокоить.

Ее глаза округляются, готовые выпрыгнуть из глазниц.

– Что ты делаешь? – раздается у меня за спиной.

Оборачиваюсь и вижу вбежавшую медсестру.

В палате вдруг становится очень людно. Медицинские аппараты тревожно пищат. Меня оттесняют от кровати. Я ретируюсь в угол и оттуда наблюдаю за медсестрами. Те окружили кровать Кристи и от волнения кричат друг на друга.

В дверях вижу мать Кристи, а за ее спиной – Нирмалу. Медсестра закрывает дверь у них перед носом, затем замечает меня, хватает за руку и подталкивает к двери.

– Тебе здесь нечего делать!

Меня выпихивают из палаты. Дверь снова закрывается. Я оказываюсь рядом с перепуганной миссис Пауэлл.

– Моя малышка, – бормочет она. – Что они делают с моей малышкой?

Я поворачиваюсь. В верхней части двери есть окошко, составленное из стеклянных ромбиков. Вижу, как медсестры, задрав простыню, прикладывают к груди Кристи большие прямоугольные пластины. От них тянутся провода. Отворачиваюсь. Не хочу смотреть, как тело Кристи содрогнется от электрошока.

– Они всего лишь… Уверена, это…

– Что случилось? – Миссис Пауэлл хватает меня за руки. – Что произошло, пока Нирмала ходила за мной?

– Кристи проснулась. Попросила пить.

– Она говорила с тобой?

– Да… можно сказать и так. Всего одно слово: «Воды». Перед этим она пыталась облизывать губы.

– И ты дала ей воды?

– Да…

Миссис Пауэлл еще больнее стискивает мне запястья.

– Вода ее убивает. Избыток воды. У нее разбухает мозг! Она гибнет изнутри!

Вижу набрякшие вены на ее висках. Ее пальцы готовы прорвать мне кожу, впиться в мясо.

– Простите, – бормочу я. – Я не знала… С ней все будет в порядке. Врачи помогут.

Дверь палаты открывается. Выходит врач. За ее спиной – пугающая тишина. Медсестры молча убирают детали электрошокера, кто-то снова накрывает Кристи простыней.

– Миссис Пауэлл, – произносит врач.

Мать Кристи разжимает пальцы. Я отхожу в сторону. Взгляд миссис Пауэлл не сразу останавливается на лице врача.

– Только не говорите мне… только не говорите…

– Миссис Пауэлл, мне очень, очень жаль. Мы сделали все, что в наших силах.

– Нет! Только не говорите, что моя крошка умерла. Нет, нет, нет, нет, нет!

Ее одичавший взгляд мечется по сторонам, цепляется за меня.

– Это ты убила мою девочку! Ты!

Она плачет. Злыми, отчаянными слезами.

Нирмала и врач смотрят на меня.

– Я не знала… не хотела. Простите меня! Простите!

Бросаюсь бежать по коридору. Это ошибка. Сейчас я проснусь у себя в комнате… и окажется, что мне всего лишь приснился кошмар.

Я сейчас проснусь… проснусь.

Глава 16

– Ты почему не отвечала на сообщения?

– Я их не получила.

– Ник, не морочь голову. Все ты получила.

– У меня был отключен мобильник. Специально выключила. Нужно было в себя прийти. Пап, Кристи умерла. На моих глазах. Мне нужно было… Я хотела…

– Хорошо, это мы понимаем. Правда, Кларк?

Мама встает в коридоре между мною и отцом, берет меня за руку.

– Ник, ты не имела права взять и исчезнуть, – не сдается отец. – Мы с мамой места себе не находили.

– Послушайте, меня не было всего два часа. Неужели это катастрофа?

– Ты только что сообщила о смерти Кристи. Она все меняет.

– Не понимаю. Что меняет?

– Ник, ты в опасности. И можешь попасть в большую беду. Ты должна меня слушать и делать то, что говорю.

– Кларк, пожалуйста…

Мама поднимает руку, словно этот жест может его остановить.

– Сарита, ты должна бы меня поддержать, а не игнорировать очевидное.

– Кларк, посмотри, в каком состоянии Ник! Мы должны ей помочь, а не читать нотации.

– Это не нотации. Я думаю о ней. Забочусь.

– Вы что, оба ничего не понимаете? Речь сейчас не обо мне! И не о вас. Моя подруга умерла.

У меня текут слезы. Настоящие. Но я не знаю, по кому плачу: по Кристи или по себе.

Я напоила Кристи водой, которая ее убила. В голове неотступно вертится мысль: куда я ни пойду и ни поеду, я не убегу от правды. Она будет путешествовать со мной. Всегда.

Я убила Кристи. Вот так. И с этим мне придется жить до конца своих дней.

– Я тебя понимаю, – утешает мама. – Ты пережила настоящий кошмар. – Она обнимает меня, крепко прижав к себе.

– Я не хотела, чтобы так случилось, – бормочу я. – Почему все не может оставаться прежним?

– Тсс. – Мама целует мои волосы. – Все хорошо. Все нормально.

О чем она говорит? Как после этого все может быть хорошо и нормально?

– Я хочу лечь.

– Конечно, дорогая. Приляг. Отдохни. Если мы понадобимся, позови.

Я поднимаюсь на несколько ступенек.

– Сарита, ты хочешь оставить все как есть? – сердито шепчет отец.

– Тише!

– Не затыкай мне рот. Нам надо поговорить. Мы должны ей объявить: с плаванием покончено, больше никакого бассейна.

– Вы не отберете у меня тренировки! – кричу я. – Это все, что у меня осталось!

– Плавать опасно. Ты могла оказаться на ее месте. Попасть в больницу и…

– …умереть?

– Да.

– Но как видишь, я жива и здорова! – Я сердито взмахиваю руками. – Я не покинула этот мир. И ты не помешаешь мне заниматься плаванием.

– Никола, я твой отец. Если я тебе говорю…

– Мне уже шестнадцать. Ты не сможешь мне помешать… если только не наберешь достаточно подписей под своим обращением.

– О чем ты говоришь?

– Да, Ник. Что за обращение? – удивляется мама.

Сил сдерживаться больше нет.

– Тебе лучше знать, Карл, какое это обращение.

– Ник, не болтай ерунды! И нечего называть меня чужим именем.

– Нет, папочка. Это твое имя. Твое настоящее имя.

Мама вскрикивает. Потом становится тихо.

Отец приваливается к стене:

– Откуда ты узнала?

– Отсюда.

Распахиваю клапан рюкзака, достаю сложенное свидетельство о рождении и помахиваю им перед носом родителей.

– Здесь вся правда. Как говорят, черным по белому.

Они молча переглядываются. Никто не решается заговорить первым.

– Получается, что я Никола Адамс. Ты никакой не Кларк, а Карл. А тебя, мама, когда-то звали Нейшей.

– Да, Ник, когда-то нам пришлось поменять имена.

Она почти спокойна. Дамба лжи прорвалась, но не испугала маму, а, наоборот, успокоила. Зато на отца больно смотреть. Он весь скрючился. Стоит, обхватив руками голову. Лица его я не вижу.

– Мама, что мешало вам рассказать правду? Или вы думали, что я ее вообще не узнаю? Зачем вам понадобилось менять имена? Почему у вас столько дерьмовых секретов?

Теперь отец не выдерживает, подбегает к лестнице, ставит ногу на ступеньку и кричит:

– Не смей так разговаривать в нашем доме! Мы тебя таким словам не учили!

– А как мне разговаривать? Знать, что вы врали, и улыбаться? Я уже не понимаю, кто я такая и кто вы такие. Вечно перешептываетесь, боитесь, как бы я не услышала. Значит, ваши тайны дерьмовые. Вам не хотелось сложностей на свои задницы, вот вы и молчали! Спасибо за вашу дерьмовую заботу!

Отец в два прыжка подлетает ко мне.

Мама бросается к нему и вцепляется в ноги.

– Кларк! Остановись! Успокойся!

Но он схватил меня за руки. Наши лица почти вплотную.

– Все это делалось и делается, чтобы защитить тебя. Так было всегда, с первых дней твоей жизни.

– Вы что, из-за меня переехали? Сменили имена и фамилию? Повсюду водили меня за ручку? Стерегли чуть ли не круглые сутки?

– Да, представь себе! Все делалось ради твоей безопасности.

– Ты не можешь уберечь меня от жизни. А в жизни бывает всякое, в том числе и страшное… Пап, отпусти. Я задыхаюсь в твоих руках. – Пытаюсь вывернуться, но отец и не думает разжимать руки. – Ты мне делаешь больно! Отпусти!

– Не отпущу! Я должен постоянно тебя видеть. Она уже близка. Опасность, она надвигается.

– Какая опасность?

– Стихия, убившая Кристи.

– Вода?

– Вода.

– Папа, это бред сумасшедшего.

К нам подбегает мама, мы втроем толпимся в узком пространстве. Она берет отца за руку:

– Кларк, отпусти ее. Неужели ты действительно хочешь сделать ей больно?

И снова он будто просыпается от кошмарного сна:

– Сделать больно?… Сделать больно Ник?… Никогда в жизни.

Он разжимает руки. Я спешу наверх.

– Папа, от кого мы убегаем? Что происходит?

Отец стоит всклокоченный и вспотевший. Глаза сумасшедшие. Узнаю ли я когда-нибудь ответы на эти вопросы? Угроза, от которой он всеми силами пытается меня защитить… возможно, она не во внешнем мире, а здесь, в нашем доме. Обитает у отца в душе… некое навязчивое состояние. Или скрытая форма безумия.

Вопрос повисает в жарком, тяжелом воздухе коридора. Я ухожу к себе.

Глава 17

– Я тебе поесть принесла, – слышится из-за двери мамин голос. – Салат.

– Я не голодна.

– Могу оставить на полу, но не гарантирую, что Мисти не учует.

Я вздыхаю:

– Хорошо, неси в комнату.

Мама входит с подносом:

– Поставлю на стол. Знаю, тебе сейчас не до еды. Может быть, потом. Хотя бы попей. Это лимонад, а не…

– …а не вода?

Она кивает:

– Прости.

– За что?

– За случившееся внизу. Ты, конечно, ударила по отцу. Но он сам виноват. Я давно предлагала все тебе рассказать.

Сейчас, когда рядом нет папы, мне не хочется продолжать спор. Тем более что мама извинилась. Не могу на нее сердиться.

– Мам, посиди со мной.

Она присаживается на край кровати. Мобильник сигнализирует об очередном сообщении. Смерть Кристи вызвала бурную реакцию.

– Тебе сообщение пришло, – говорит мама.

– Знаю. Потом посмотрю.

– Можешь открыть сейчас. Я подожду.

– Потом. Их полным-полно.

Перевожу мобильник в режим «без звука» и отодвигаю подальше.

– Это по поводу Кристи? – спрашивает мама.

– Да. Никто поверить не может.

– Я так сочувствую ее матери. Случаи смерти от отравления водой очень редки. Даже не представляю, что могло спровоцировать подобное.

– Как ты сказала?

– Отравление водой. Ей поставили такой диагноз. За все время моей работы в больнице это первый случай. Говорю тебе, такое случается крайне редко.

– Ее мать сказала… у Кристи распух мозг.

– Да. Когда пьешь слишком много жидкости, могут пострадать внутренние органы. Бывает, что пациента не удается спасти.

Но ведь Кристи проснулась. Наверное, она шла на поправку.

В одиночку я не справлюсь со страшной правдой. Я должна кому-то рассказать.

– Мам, это моя вина. Я ее убила.

– Что? – вздрагивает мама. Она смотрит мне в глаза.

– Мы с Нирмалой пришли к ней в палату. Сначала Кристи лежала неподвижно, потом вдруг открыла глаза. Нирмала побежала за миссис Пауэлл, а я осталась с Кристи. Она попросила воды, и я дала ей глоток.

– Глупая ты девочка. Глоток воды не мог ее убить. Ты не виновата.

– Мама, ты не понимаешь. Она захлебнулась. Закашлялась и… умерла.

Мама на несколько секунд закрывает глаза, потом наклоняется и берет меня за руки:

– Ник, это был несчастный случай. Ты ее не убивала.

– Я не должна была ничего ей давать. Почему я не дождалась медсестер?

– Конечно, правильнее было бы позвать дежурную медсестру. Но ведь ты не вливала ей воду насильно, она сама попросила.

– Да… Ее губы совсем пересохли. Я думала, вода ей поможет…

Мама снова придвигается ко мне, берет за руку, гладит по волосам:

– Все будет хорошо. Все будет хорошо. Тсс…

– Что происходит?

– Ты о Кристи?

– Обо всем. О Кристи. О мальчишке с водяным пистолетом. Ты бы видела тогда отца… Как это связано с плаванием? С нами? Мир сошел с ума?

– Тише. Невозможно волноваться сразу обо всем. Постепенно все придет в норму.

– Отец уже давно вне нормы.

– Согласна. Но сегодня он узнал хорошую новость. Родители того мальчишки решили не выдвигать обвинений. Так что полиция вынесла твоему отцу официальное предупреждение и временно занесла сведения об инциденте в его досье. Можно считать, легко отделался.

– Мама, что творится с папой?

– Я же говорила: обсцессивно-компульсивный синдром. Бывают обострения, сейчас как раз острый период. Я заставлю его сходить к врачу и принимать назначенные лекарства. Это уже моя обязанность. Тебе нечего беспокоиться. – Мама немного отодвигается от меня. – Ты пережила настоящий кошмар. Нужно спокойно пережить сегодня, завтра, послезавтра. Не терзай себя сомнениями. Все будет хорошо… А что это у тебя?

Мама заметила серебряную цепочку медальона. На мне тонкая футболка. Медальон слегка выпирает под тканью, и я прикрываю его рукой.

– Обычный кулончик, – отвечаю я.

– Не помню, чтобы в будние дни ты надевала украшения. Что это?

Моя рука приклеилась к футболке. Если мама увидит медальон, она сразу поймет, что я рылась в ее вещах.

– Ничего особенного. – Однако я краснею.

– Значит, особенное. Это подарок? Ты с кем-то встречаешься?

– Нет!

Пытаюсь отшутиться, но мой смех звучит фальшиво и дает обратный эффект. Мамины глаза расширяются. Неужели она рада? У нее округляется рот. Она наклоняется ко мне:

– У тебя появился друг? Почему же ты со мной не поделилась?

Возможно, мама сама подсказала мне выход из непростой ситуации.

– Я… в общем… еще рано о чем-то говорить.

– И кто же он?

Черт побери, кто он? Ник, соображай быстрее! Мама смотрит на меня сияющими глазами и ждет.

– Ты его не знаешь.

– И что? Как его зовут? Где ты с ним познакомилась?

Сколько вопросов сразу.

– Мам, он парень как парень. Тебе достаточно? Зачем я буду рассказывать подробности? Может, у нас с ним ничего не сложится.

– Назови хотя бы имя.

Мама умеет быть настырной. Я вдруг понимаю, что она давно ждала этого момента. Момента, когда ее дочь станет взрослой и поделится с нею сердечными тайнами. Наверное, это некий женский ритуал, в котором я ничего не понимаю. Мне немного стыдно, поскольку долгожданный для мамы день – обыкновенное вранье.

– Его зовут…

Мозг готов уцепиться за любое имя. Первое попавшееся. И куда делась моя способность быстро соображать? Где моя изобретательность? Сижу как дурочка и хлопаю ресницами.

– Это… это Милтон.

Слово выскакивает раньше, чем я успеваю спохватиться. Зажимаю рот, но уже поздно. Дверь конюшни распахнута, воображаемая лошадь ускакала, оставив на моей физиономии пыль, поднятую копытами.

Мама смотрит на меня и хмурится.

– Милтон? – переспрашивает она. – Не тот ли Милтон, что живет рядом с нами?

– Да… он.

Семь бед, один ответ. Чешу щеку, ожидая маминой реакции.

– Милтон, – повторяет она и тоже прикрывает рот, но я замечаю мелькнувшую улыбку.

В этот миг мой мобильник, мигнув, возвещает о новой эсэмэске. Мы обе бестолково на него пялимся. Мамина улыбка становится шире.

– Слушай, это секрет. Поняла? Мы только начали встречаться. Ты никому не говори. Ни отцу, ни другим. – (Мама кивает.) – И хватит улыбаться. Не такое уж это событие.

Мама опускает руку и пытается сделать серьезное лицо.

– Ник, ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

Смотрю на нее и понимаю: «о чем-нибудь» – это о сексе.

– Нет! Нет. Все, мама. Ты спросила, я ответила. Я же сказала: встречаться мы начали совсем недавно.

– Он знает о Кристи?

– Кажется, нет. Я пока не рассказывала…

– Может, тебе стоит с ним поговорить? Это помогает.

– Хорошо. Только никому ни слова. Запомнила?

– Никому не скажу. Обещаю.

Мама наклоняется, целует меня в лоб и уходит.

Откидываюсь на подушки. В голове – полный разброд, мой прежний мир разлетелся на мелкие кусочки. Но мама права: закрывшись в четырех стенах, наедине с жуткими мыслями, я ничем делу не помогу. Зажмуриваюсь – и передо мной сразу встает лицо Кристи. Ужас в ее глазах, когда она поперхнулась водой.

Моя футболка взмокла от пота. В комнате невыносимо жарко. Подхожу к окну, чтобы приоткрыть его пошире. Ноги упираются в батарею отопления, и я чуть не вскрикиваю. Батарея раскалена, как в лютую зиму. Понятно, почему моя комната превратилась в печку!

Нагибаюсь и плотно заворачиваю вентиль. Почему батарея горячая? Неужели в запуске отопления летом тоже виновато помраченное отцовское сознание?

Вибрирующий мобильник подпрыгивает, как игрушка. Беру и просматриваю сообщения. Их десятки. Даже не знаю, с каких начать. Большинство пришло за последний час, когда стало известно о смерти Кристи. Пролистываю все, вплоть до сообщения Гарри, которое он прислал мне в больницу.

Странно, очень странно. Потом от него не было ни слова. Он наверняка уже знает о случившемся. И что испытывает сейчас? У меня к нему ни капли сочувствия. Гнусный врун. Скользкий, как змея. Тошнит от одной мысли о нем. И что я находила в этом парне?

У меня не комната, а душегубка. Такое ощущение, что из жаркого, влажного воздуха выдавили весь кислород. Так бывает в сауне, у нас сауна на дому. Скоро стены покроются испариной.

Я даже не пытаюсь уснуть. Стаскиваю с себя мокрую от пота одежду, надеваю трусики и майку и устраиваюсь на кровати. На мобильник больше не смотрю. Открывать ноутбук тоже не тянет. Сижу смотрю в пространство и жду, когда кончится жуткий день.

В комнате темнеет, а я все сижу и сижу. Глаза подстраивают мне разные фокусы. Темнота наполняется цветными пятнами, которых на самом деле нет. С улицы долетают голоса прохожих. Мне они кажутся голосами с далеких планет. Там живут другие люди, у которых обычная жизнь. У них есть живые друзья и подруги. Их семьи ничего не скрывают от своих детей. И отцы этих детей никогда не пугали. Словом, иная цивилизация, в которой мне нет места.

Опять эсэмэски.

Беру мобильник. Открываю.

Милтон.

Мой воображаемый парень.

Что ему нужно?

Ник, ты как?

Более или менее.

Слышал про Кристи. Сочувствую. Жалко девчонку.

Спс.

Кажется, я нашел резиновую уточку.

?

Кликни по ссылке.

Кликаю. Открывается новостной сайт со статьей, опубликованной семнадцать лет назад. Фотографий нет, только текст.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ОБЕРНУЛСЯ СМЕРТЬЮ

МЕСТНОГО ПОДРОСТКА

Трагедией обернулось для 17-летнего жителя Кингслея Роберта, Роба, Адамса желание поплавать в живописных местах. В ходе расследования стало известно, что 24 сентября 2013 года после школы он отправился купаться в озере Империал-парка, взяв с собой младшего брата Карла и их приятельницу Нейшу Гупта. Игнорируя знаки о запрете на купание в этом месте, все трое зашли в воду, и всего через несколько минут их накрыл сильнейший ливень, сопровождавшийся ураганным ветром. Карлу и Нейше удалось выбраться на берег, а тело Роберта вскоре обнаружили и извлекли из воды спасатели. Коронер Оливер Таунсенд, проводивший вскрытие, констатировал смерть от несчастного случая.

Дважды читаю статью. Потом изучаю ее в третий раз.

Значит, был старший брат.

У моего отца был брат.

И он утонул.

Глава 18

Еще раз перечитываю статью. Теперь понятно, почему мой отец панически боится воды. У него утонул старший брат. И мама была с ними, они с отцом чудом выбрались на берег. Психологическая травма на всю жизнь.

Отцовский страх перед водой уже не кажется паранойей.

Милтон присылает новое сообщение.

Что думаешь об этом?

Многое объясняет.

Надо полагать, что да.

Но почему они скрывали это от меня?

Наверное, им было тяжело.

Откладываю мобильник, приваливаюсь к подушке. Состояние такое, что вот-вот расплачусь и буду реветь долго. Бедный папа. Столько лет жил с этой трагедией, и время ее ничуть не исцелило. Да и лечит ли время подобные травмы? Можно ли примириться с потерей брата, с которым вместе провел столько лет, начиная с раннего детства? Даже рассказать об этом тяжело. М-да.

Опять сообщение. Наклоняюсь к мобильнику.

Еще ссылки.

Сомневаюсь, нужны ли они мне. Я и так получила достаточно объяснений. Я-то думала, отец сходит с ума. В какой-то степени так оно и есть, он обезумел от горя, не сумел с ним смириться.

Смотрю на часы. Два часа сорок три минуты. Глубокая ночь. Я должна бы видеть десятый сон. Но, невзирая на усталость, мне не спится. Открываю мобильник. Еще ссылки. Посмотрим. Вдруг они помогут глубже понять отцовскую трагедию и то, что он переживает в душе?

Кликаю по верхней. Тоже статья с новостного сайта, но написанная несколькими месяцами раньше. Репортаж по горячим следам. С фотографиями. Портретные снимки, какие обычно делают в школах. Видели, наверное: снимки подростков с прилизанными волосами и смущенными улыбочками. Моя мама, в ее шестнадцать лет. А красивой девчонкой была Нейша Гупта, честное слово. Гладкие черные волосы, миндалевидные глаза с искоркой.

Смотрю на снимок двух парней. Братья, один на пару лет старше другого. Попеременно гляжу на каждого из них. Оба похожи на моего отца: те же серо-голубые глаза, слегка прищуренные, тот же квадратный подбородок. Младший брат смотрит не в объектив, а вбок. Чувствуется, он не слишком уверен в себе. Зато старший держится дерзко. Не удивлюсь, если фотограф намучился с ним, прежде чем сделал снимок. Это и есть Роберт, Роб, Адамс, старший брат моего отца. Мой дядя, которого я никогда не видела.

Но я его знаю.

Я видела это лицо прежде. Сегодня.

Лицо парня в бассейне.

Глава 19

Вглядываюсь в лицо на экране. Этого не может быть. Невозможно.

Надпись:

Карл Адамс, 15 лет (слева) и Роберт, Роб, Адамс, 17 лет (справа).

Отец и его брат, погибший в 2013 году.

Мой дядя.

Он похож… Да он и есть тот парень, что появляется в бассейне, под водой.

Безумие. Такого не может быть. Он же утонул семнадцать лет назад.

Должно быть, это кто-то похожий на него. Родственник; троюродный или четвероюродный брат. Возможно, даже его сын. Мой мозг изо всех сил ищет логическое объяснение. Однако сердце твердит другое. Я знаю… Я поняла с самого начала: парень в бассейне не похож ни на кого из живущих.

Он умер до моего рождения.

Он обитает под водой.

Он… не обычный смертный человек.

Он нечто другое. Эхо того человека, каким он был при жизни.

Мобильник переходит в спящий режим. Дотрагиваюсь до экрана, снова смотрю на снимок и большим пальцем обвожу контуры запечатленного лица. Серо-голубые глаза заглядывают в душу.

Мне страшно, и в то же время я чувствую удовлетворение от разгадки. Я ему, безусловно, знакома. Я не представлялась ему, но он назвал меня Ник. Была причина, почему он нашел меня, а не другую девчонку из команды. Между нами существует связь. Предположение безумное, дикое, но не лишенное логики.

Может, я должна не пугаться, а, наоборот, радоваться?

У нас дома нет принтера. Перебираю в памяти одноклассниц и знакомых. Кажется, у них тоже нет. Жаль, распечатала бы фотографию Роба. Довольствуюсь тем, что сохраняю ее в галерее мобильника. Теперь я в любое время смогу на него посмотреть.

Как-нибудь, в подходящий момент, заведу с отцом разговор и скажу: «Я знаю, что у тебя был брат». Но смогу ли признаться, что видела Роба и даже говорила с ним?

Надо ли рассказать об этом Милтону? Все или только часть?

Вряд ли об этом вообще стоит рассказывать. Неподходящая тема для разговоров.

Снова смотрю на часы. Без десяти четыре, через два часа надо вставать. Субботняя утренняя тренировка в бассейне. Но состоится ли она? Вдруг после смерти Кристи девочки не захотят плавать?

Мои веки тяжелеют. Перевожу мобильник в режим ожидания и ложусь. Закрываю глаза, но вместо лица Кристи вижу фотографию из далекого 2013 года. Серо-голубые глаза, прилизанные волосы, которые все равно норовят топорщиться. И странный взгляд. Он словно спрашивает: «Узнала? И что теперь будешь делать?»

Роб Адамс. Мой дядя. Человек, выпавший из времени и навсегда оставшийся семнадцатилетним парнем.

Он где-то рядом. Он ждет меня в воде.

Глава 20

Раннее утро. Продолговатое окно в дальнем конце бассейна только-только начинает розоветь от первых лучей солнца. В плавательном зале – тишина. Момент покоя.

Тренировки отменили. Никто из девочек сегодня не пришел. Можно поплавать в свое удовольствие. Заняться тем, что люблю, и на время забыть об окружающем мире.

Удивительно, но Гарри здесь, сидит на спасательском насесте. Плечи ссутулены, взгляд устремлен на воду. Я останавливаюсь у нижней ступеньки лестницы:

– Что ты здесь делаешь?

Гарри смотрит на меня. Глаза потухшие, без знакомого блеска. С таким же успехом он мог бы взглянуть на подошву ботинка.

– Не мог больше сидеть дома и пялиться на стены.

– Она была твоей подругой?

– Самой лучшей, – кивает он.

Я думала, меня это не заденет. Задело, и еще как.

– Ничего себе. Спасибо за пояснение, – фыркаю я.

– За какое?

Оглядываюсь по сторонам. Никого.

– А как насчет нас? – спрашиваю я сердитым шепотом.

– Ты о чем? – Чувствуется, Гарри искренне удивлен. – У нас с тобой ничего не было.

– И телефонной игры не было? Снимков тоже?

Вижу, до него дошло. Быть может, теперь он извинится? Устыдится, что, помимо Кристи, флиртовал со мной?

– А-а, вот ты о чем. Так это просто прикол. Все так делают.

– Я тебе не верю. Для меня это был не просто прикол.

– Девочка, тебе пора бы повзрослеть. Некоторым свойственно…

– Как тебе не стыдно! Я и не подозревала, что ты встречаешься с Кристи. Если бы я знала…

– Только не строй из себя наивную. Все знали. Кристи не умела хранить тайны. Даже если бы от них зависела ее жизнь… – Он осекается, сообразив, какие слова только что произнес, но затем продолжает: – Она была крутая девчонка. Потрясающая.

Глаза Гарри стекленеют. Он смотрит на меня, но наверняка видит Кристи. Слышит ее голос. Вспоминает…

Иду к глубокому концу бассейна. Слова Гарри и сейчас звенят в ушах.

«Это просто прикол. Все так делают».

Я не хочу плакать. Не имею права. Кристи мертва. А что трагического случилось со мной? Подумаешь, придурок, на которого жалко тратить время, задел мои чувства дурацким приколом. Буду я еще из-за него реветь! Вытираю навернувшиеся слезы, встаю на мостик, смотрю в лазурное пространство воды и ныряю.

Я плыву по лазури, потягиваясь всем телом и разогревая мышцы. Свет пробивает водную толщу, по дну тянется дорога из синих плиток.

Он здесь, рядом. Парень по имени Роб. Он не шевелит ни руками, ни ногами, однако плывет, выдерживая мою скорость. Его бледное тело движется вровень с моим. Он так близко, что я могу до него дотронуться.

Роб.

«Ты знаешь мое имя».

Я знаю, кто ты.

«Был. Давным-давно».

Семнадцать лет назад. Почему ты здесь?

«Я искал тебя. Никола, я играю с тобой в нашу игру. В прятки. Помнишь?»

Не знаю, о какой игре он говорит. При чем тут прятки?

«Однажды я тебя уже нашел, но потом потерял. Кто-то забрал тебя у меня. С тех пор я тебя все время искал».

Чего ты хочешь?

«То, что и так мое. То, что мне задолжали».

Его лицо приближается. Мне видны поры на его коже, ссадины и порезы, полоски грязи.

Не понимаю.

«Просто плавай. Никола, ты принадлежишь воде. Как и я, ты принадлежишь воде».

Зря я сюда пришла. Я эгоистка, которая делает вид, что ничего не случилось. Это неуважение к памяти Кристи. Но если бы я не пришла, не услышала бы циничного признания Гарри. Не поговорила бы с мертвым дядей. Не увидела бы его лицом к лицу. Совсем близко. Почти впритык.

Я хочу уйти из бассейна.

«Ты расстроена».

Мне кажется… кажется, я допустила ошибку.

«Это твое место, Никола. Вода – твоя стихия».

Нельзя было приходить сюда сегодня.

«Отдай мне свои чувства. Отдай их мне».

Поверь, они тебе только помешают.

«Нет, не помешают. Отдай».

Мне нужен воздух.

«Кто тебя огорчает? Назови имена».

Гарри. Мама. Отец.

Слышу шум в ухе. Звук, похожий на вдох и на шипение.

«Забудь о них. Ты лучше, чем все они, вместе взятые. Самая лучшая. Дыши и плавай. Отдайся воде».

Я выныриваю, набираю полные легкие воздуха и снова погружаюсь в воду. Чем больше плаваю, тем лучше себя чувствую. Руки и ноги становятся сильнее и будто бы длиннее. В плечах и бедрах тоже появляется сила.

Я разрезаю воду. Мои гребки напоминают прыжки, все прочее отступает. Я сосредоточена на движениях рук, ног и шеи. На ритме дыхания. Проплываю под водой, выныриваю, набираю воздуха, снова под воду, чтобы потом опять вынырнуть.

Я тренируюсь до тех пор, пока бассейн не заполняется любителями поплавать с утра. В основном это старики и старухи, которым не спится. Кто-то плещется на мелководье; иные плывут неуклюжим брассом к глубокому концу. Приходят мужчины с волосатыми спинами и зажимами для носа – так называемые профессиональные любители. Они плывут, прихватив с собой бутылочку воды, в конце дорожки переворачиваются на спину и делают несколько глотков. Никто из них мне не помешает. Я двигаюсь в прежнем ритме, почти не чувствую тела, онемевшего от повторений.

Роб по-прежнему рядом, но я его не вижу. Он затих, однако я знаю: он здесь.

У глубокого конца делаю паузу. Держусь за стенку, сдвигаю очки на лоб. Часы показывают без двадцати девять. Быть такого не может. Прищуриваюсь и смотрю снова. Получается, я проплавала больше двух часов. Остановившись, сразу же ощущаю, насколько у меня отяжелели руки и ноги. Кожа на пальцах сморщилась. Пора на сушу.

Вылезаю только с третьей попытки. Уже начинаю сомневаться, получится ли выбраться самой, но в этот момент мне удается сдвинуть центр тяжести и вытащить ноги из воды.

В нескольких метрах от меня Гарри натягивает канат, разделяющий дорожки. Он видел, что я устала, но помощи не предложил. Второй спасатель, Джейк, тоже занят установкой каната. Как всегда, спасатели устанавливают разделительные канаты сразу с двух концов. Канат змеится у ног Гарри. Мне нужно или пройти мимо него, или топать в обход, что довольно глупо.

Гипнотическое спокойствие, обретенное мною в воде, улетучивается. Я не знаю, о чем говорить и что делать. Лучше просто молча пройти мимо.

– Слушай, Ник, – окликает меня Гарри, когда я подхожу достаточно близко; рядом нет никого. – Я про то, что… раньше. Нам нужно об этом забыть. Согласна?

– Я…

– Другим об этом незачем знать. Как будто ничего и не было.

Я слишком устала, чтобы выдержать еще один плевок в душу. Стараюсь молча уйти, но Гарри не договорил.

– Я про те снимки. Ты удали их. Удалишь?

– Испугался, что их кто-нибудь увидит? Не хочешь, чтобы другие узнали, какой ты жалкий обманщик?

Теперь Гарри смотрит на меня с нескрываемым отвращением.

– А ты хочешь, чтобы твои снимки попали в Интернет? Или тебе больше нравится, если я осчастливлю ими «Твиттер»? И все узнают, какая ты шлюшка. Ты этого хочешь?

Вода за его спиной журчит и голубеет от рук и ног пловцов. Но я вижу только красный цвет. Красный туман своего замешательства, униженности и гнева.

«Шлюха – это он сам. Отдай его мне».

Снова голос Роба у меня в голове.

Не успев подумать, я выбрасываю вперед руки и с силой толкаю Гарри в грудь.

Мир превращается в фильм с замедленной съемкой. Гарри кренится назад и отчаянно машет руками. Пятится, пытаясь удержать равновесие, и одной ногой оказывается на самой кромке. Пару секунд он балансирует на краю. Лицо искажается гримасами, он похож на персонажа комикса. Кажется, сумел удержаться. Руки больше не молотят воздух. Еще немного – и он отойдет от опасной черты. И в этот момент ему как будто ставят подножку. Гарри взлетает в воздух, потом его ноги с шумом погружаются в воду, а голова ударяется о жесткие плитки, которыми выложена кромка бассейна.

Шум от удара ни с чем не сравнить. В фильмах и телепередачах я видела сцены насилия, однако в реальной жизни и само зрелище, и сопровождающие звуки оказываются намного ужаснее. На что они похожи? На выстрел из винтовки? На треск расколовшегося арбуза, выброшенного с верхнего этажа? Не знаю, с чем можно сравнить этот звук, который я не забуду никогда.

Гарри лежит в воде, лицом вниз. Из раны на голове хлещет кровь. В воде она похожа на красный дым. Его тело, окруженное кольцами синего каната и оранжевыми буйками, тонет в море крови.

Испуганно вопят пловцы. Из противоположного конца бассейна раздается крик Джейка. Он бежит вдоль боковой стенки. К моменту, когда Джейк одолел половину расстояния, я сбрасываю оцепенение. Прыгаю в воду.

Хватаю Гарри за подмышки и переворачиваю на спину. Его глаза открыты, рот тоже. Боже мой.

Буксирую его к кромке бассейна. В воде я еще могу управляться с его телом, но одной мне не вытащить Гарри из воды. Из-за крови тело скользкое. У него все лицо алое, мои руки тоже. А кровотечение продолжается.

Подбегает Джейк:

– Я помогу!

Джейк приподнимает тело Гарри. На краю бассейна – лес протянутых рук. Гарри вытаскивают из воды и укладывают на пол. Я смотрю, как ему ощупывают шею, кто-то прикладывает ухо к его груди.

– Дышит? – спрашивает Джейк.

Я поворачиваюсь к нему и застываю, разинув рот. Зачем Джейк надел перчатки? Минуту назад он был без перчаток. Джейк опускает руки в воду, и перчатки растворяются. Их и не было. Это кровь. Смотрю на свои руки, вцепившиеся в край бассейна. На них тоже красные «перчатки».

Джейк косится на меня:

– Как его угораздило свалиться в воду?

Я слышу вопрос Джейка, но не отвечаю. Все мои мысли заняты кровью. Чужой кровью на моих руках. Потом все вокруг становится черным, и я куда-то проваливаюсь.

Глава 21

Чужие руки. Они везде: под моей шеей, подмышками, у талии и бедер. Меня вынимают из воды и укладывают на холодные, жесткие плитки пола. Мне что-то подсовывают под ноги, чтобы приподнять их выше головы.

– Смотрите, она моргает.

– Ничего страшного, небольшой обморок. Отойдите, не толпитесь.

Я переворачиваюсь на бок, поджимаю ноги и выталкиваю воду из дыхательных путей.

Ко мне наклоняются незнакомые лица. Потом вижу Джейка и… отца.

Я потеряла сознание лишь на считаные секунды. Сразу же вспоминаю Гарри, упавшего и ударившегося головой. И кровь.

Поворачиваюсь. Гарри лежит в нескольких метрах от меня. Кто-то разыскал аптечку и перевязал ему голову. Кровотечение продолжается – темное пятно на повязке тому доказательство. Глаза Гарри закрыты.

– С ним… что?

– Дорогая, ты о чем-то спросила? – Отец наклоняется ко мне.

– Что с… Гарри?

– «Скорая» уже едет.

Папа без конца гладит мне лоб. Про какую «скорую» он говорит? Для меня или для Гарри? Не хочу в больницу.

– Я в норме. – Я пытаюсь сесть.

– Полежи. Отдохни немного.

– Нет. Я прекрасно себя чувствую. И хочу уйти отсюда.

Отец помогает мне сесть.

– Мы можем пойти домой?

– Сначала тебя должны осмотреть. А потом… конечно, пойдем домой. Потерпи немного.

Люди, собравшиеся вокруг меня, переключаются на Гарри. Отец помогает мне подняться.

– Как ты себя чувствуешь?

Если честно, я ощущаю полную отстраненность, словно все происходит с кем-то другим. Смотрю на свои пальцы, сжимаю их в кулаки, потом разжимаю. Это мои руки. Я – в бассейне. У меня случился обморок. И все равно я не чувствую реальности происходящего. Кажется, это сон или фильм.

– Мне надо в душ, – говорю я отцу.

– Только не ходи одна.

– Я пойду с ней, – вызывается седая женщина.

Она довольно толстая, одета в яркий купальный костюм с подобием оборок на бедрах, чтобы скрыть пласты жира, не иначе. Женщина берет меня под руку, и мы выходим из плавательного зала. Джейк наблюдает за нами, точнее – за мной. Лицо у него каменное.

Женщину зовут Ширли. Она помогает мне достать из шкафчика шампунь и полотенце.

– Ты дверь не закрывай. На всякий случай. Вдруг опять станет плохо? Я постою снаружи, так что никто к тебе не войдет, – предлагает она.

Я вхожу в душевую, вешаю полотенце, ставлю на полочку шампунь и включаю душ. Через несколько секунд холодная вода теплеет. Закрываю глаза и подставляю лицо под струи. Откидываю волосы назад и, не открывая глаз, стаскиваю плавательный костюм, бросаю его на пол. Стою под искусственным дождем, пока струи не ослабевают и не исчезают совсем – в целях экономии воды душ оборудован таймером. Снова нажимаю кнопку, поворачиваюсь и приседаю. Пора смыть с себя это тяжелое утро.

Открываю глаза и у двери вижу ноги, преграждающие мне выход. Голые ноги, покрытые следами порезов.

Они прозрачны. Сквозь них видны плитки пола.

Шумно глотаю воздух.

Хочется зажмуриться, но я продолжаю смотреть на ноги. Волосатые, с глубокими шрамами на бледной, прозрачной коже. Поднимаю голову. Мокрые белые боксеры прилипли к телу. Худощавый торс с просвечивающими ребрами. И лицо. Он выше меня и потому смотрит, наклонившись.

Роб.

Остаюсь на корточках и как могу заслоняюсь от него руками, головой, плечами и коленями.

– Ты не должен… Тебе нельзя, – запинаясь, бормочу я.

«Тише».

Он подносит к губам указательный палец.

– Как ты там? – кричит Ширли. – У тебя что-то упало?

– Нормально. Шампунь уронила.

В бассейне Роб читал мои мысли. Попробую и здесь общаться с ним мысленно.

Тебе нельзя здесь находиться.

Эти слова я произношу про себя, стараясь, чтобы они прозвучали весомо. Одновременно пытаюсь сохранять спокойствие.

«Мне здесь нравится».

Нет! Нет. Так нельзя. Пожалуйста, уходи.

«Двумя меньше, – продолжает он. – Двое уже не в счет».

Что?

«Мы сделали это. Работа сделана».

Не понимаю.

«Ты и я. Мы решили твою проблему».

Гарри? Это несчастный случай. Я совсем не хотела, чтобы он бился головой…

«Он получил по заслугам».

Душ снова выключается. Тоненькие струйки текут по моей спине. Вода капает с подбородка на колени. И Роб начинает таять. Дверь за его спиной – пластик с имитацией под дерево – и полотенце на крючке теперь видны отчетливее.

Что за… Куда ты уходишь?

«Ник, нажми кнопку».

Нет. Встретимся в бассейне. Завтра. Я обязательно приду. Обещаю.

«Нажми! Кнопку!»

Он не просит. Приказывает, причем с оттенком угрозы.

Не могу дотянуться до кнопки. Слегка приподнимаюсь, ладонью прикрываю сиськи, локтем – лобок, другую руку протягиваю к кнопке.

Снова хлещет вода, и Роб возвращается.

«Умница».

Хочу поскорее вытереться. Хочу домой.

«Домой. К мамочке и папочке».

Да.

«К Нейше и Карлу».

Конечно же, он знает имена. И все равно мне становится не по себе, когда он их произносит.

«Я по ним соскучился».

Не удивляюсь. Мама была твоей приятельницей. Отец – братом. Семнадцать лет – долгий срок.

«Долгий. Но скоро он закончится».

Что? Как это понимать?

Душ опять выключился.

Роб, мы увидимся завтра?

Он молчит. Просто смотрит на меня. Безжалостный взгляд сверлит мое голое тело.

Дверь душевой приоткрывается на дюйм. Протягиваю руку и закрываю ее.

– Ты уже вымылась? – спрашивает Ширли.

– Почти.

Роб тает в воздухе. Я снова одна в тесном пространстве душевой. Голову я так и не вымыла, но мне все равно. Больше я не нажму душевую кнопку. Сегодня уж точно.

Встаю и заворачиваюсь в полотенце.

Ширли по-прежнему дежурит у двери.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да.

То, как я себя чувствую, не описать словами. Но даже если бы я и могла выразить свои ощущения, никому бы о них не рассказала.

– Можно мне быстренько сполоснуться в душе, пока ты одеваешься? – спрашивает Ширли.

– Конечно.

Кто-то приоткрывает дверь раздевалки, и я слышу сирену отъехавшей «скорой». Расстояние приглушило резкий звук, Гарри везут в больницу. Интересно, если машина везет мертвого, она тоже едет с сиреной? Не представляю, как можно остаться в живых, потеряв столько крови.

«Он получил по заслугам».

«Мы сделали это».

«Работа сделана».

Но это же несчастный случай! Да, я толкнула Гарри. Но откуда я могла знать, что он споткнется о канат? Как я могла предвидеть, что он не просто упадет в воду, а ударится головой о край бассейна?

«Мы сделали это».

Роб взялся решать мои проблемы, попросил назвать всех, кто мне чем-либо помешал. И я назвала. Маму, отца и Гарри.

«Двумя меньше. Двое уже не в счет».

Двумя меньше. Значит, он имел в виду и Кристи? Боже! Что я наделала? В какой ад влезла с головой?

Из душевой выходит Ширли.

– Ты еще не одета? – удивляется она. – Может, ты плохо себя чувствуешь?

Мои вещи разбросаны по скамейке. Привычный хаос.

– Нет, все нормально. Просто эта история… немного вышибла меня из колеи.

– Тебе помочь?

– Спасибо, справлюсь сама.

На полном автопилоте вытираюсь и одеваюсь, расчесываю волосы и собираю сумку.

Отец уже возле раздевалки, расхаживает по коридору. Увидев меня, бросается навстречу, забирает сумку и обнимает за плечи.

– Девочка моя, ты как? Едем домой. Я вызвал такси.

– Как ты узнал, что я пошла в бассейн? Тебе тоже прислали сообщение об отмене тренировок?

– Да, прислали. Я его прочитал и снова уснул. Потом проснулся, увидел, что тебя нет, и сразу понял, где искать. Ник, я же знаю тебя с первых дней. Я могу читать свою дочь, как книгу.

– Ты рассердился?

– Сначала – да. Но когда увидел тебя в бассейне и кровь вокруг, у меня сердце остановилось. Весь гнев пропал. Только бы с тобой ничего не случилось. Других мыслей не было.

– Как видишь, со мной ничего не случилось, если не считать… кроме…

– Кроме чего?

– Папа, мне страшно.

Он еще крепче сжимает мое плечо. Я утыкаюсь ему в затылок, он целует мои волосы.

– Мне тоже страшно, но главное – ты в полном порядке. Поехали домой.

Быть может, отец невнимательно слушал. Или не понял, что мой страх никуда не делся. Он и сейчас со мной.

Кажется, у меня появляются те же ощущения, что и у него.

Я боюсь того, что уже натворила и на что способна.

Мне страшно за него и маму.

И за себя тоже неспокойно.

Глава 22

Лежу в постели. Простыни взмокли от пота. Спала ли я? Даже не знаю. Я проснулась, когда в щель между шторами робко пробился рассвет. Наверное, я очнулась вместе с птицами. Воздух в комнате и сейчас душный и тяжелый.

Смотрю на часы. Почти шесть утра. Обычно в это время я уже поднимаюсь, легко завтракаю и иду на тренировку. Но сегодня никуда не пойду, сделаю небольшую паузу в тренировках.

Весь вчерашний день я не могла отделаться от мыслей о Кристи и Гарри. И никак не получалось избавиться от назойливой фразы Роба: «Мы сделали это».

Мобильник подает сигнал. Сообщение от Клайва.

В 8:30 командная встреча в память о Кристи.

Потом тренировка. Ник, можешь подойти на час раньше? Надо поговорить.

Со стоном отбрасываю мобильник.

Легкий стук в дверь, которая сразу же открывается. Входит отец.

– Получил эсэмэску от Клайва, – сообщает он.

– Я тоже. Сегодня мне не хочется идти в бассейн. За пару дней, надеюсь, форму не потеряю.

– У администрации есть к тебе вопросы по поводу вчерашнего. Не волнуйся, я пойду с тобой.

– А потом я смогу уйти?

– Ник, у вас же будет поминальная встреча. Из уважения к команде тебе стоит пойти. Потом вернешься домой. Никто тебя не заставляет плавать.

Я вздыхаю:

– Пап, теперь и мне бассейн кажется небезопасным местом.

– Знаю, моя девочка. Но я же буду рядом… Ох и духотища у тебя.

– Еще бы, когда батарея жарит, как зимой.

– Что?

– Не могу ее закрыть.

– Отопление сейчас вообще не должно работать! Я же помню, как выключал его. Пойду проверю бойлер. Не торопись вставать. Полежи. Может, сумеешь еще немного поспать. – Он затворяет дверь, а я закрываю глаза.

Уснешь тут с этим мобильником! Теперь Милтон.

Проснулась?

Вроде того.

Поболтаем по скайпу?

Сажусь на кровати, тянусь к ноутбуку. Едва открыв скайп, вижу вызов Милтона. Принимаю звонок. Открывается два окна: я и он. Милтон у себя за письменным столом. Я – в кровати, с прической, похожей на птичье гнездо, и невероятно сонными глазами.

– Вид у меня как у бродяги, – жалуюсь я ему.

Пытаюсь пригладить волосы, но они не больно-то слушаются. Потом изо всех сил тру кулаками глаза, рискуя их повредить.

– Доброе утро, Ник. Ты прекрасно выглядишь.

– Милтон, надеюсь, ты меня разбудил не ради дурацких комплиментов?

Он улыбается:

– Нет. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Я слышал про Гарри.

– Думаешь, это я его так?

Кто тянул меня за язык? Наверное, сонливость делает человека менее осторожным.

– Что?

– Ну… толкнула, чтобы он ударился.

– Нет! Ни в коем случае. – Милтон морщит лоб. – А ты… действительно…

– Хотела… въехать ему как следует.

– Ого! И за что?

– Я думала, он мне нравится, а он оказался свиньей. Больше чем свиньей. Мразью. – Я слежу за реакцией Милтона. – Извини. Я не должна была говорить о нем так, когда он в больнице, но…

– Но он и вправду мразь. Могу сказать о нем то же самое.

– Ты его знаешь?

– Когда-то мы с ним вместе учились. В первый год он попытался запихнуть меня головой в унитаз. Правда мило?

– Брр, Милтон. Жаль, я раньше не знала. Держалась бы от него подальше.

– Надеюсь, твою голову он не пытался засунуть в унитаз? – улыбается Милтон.

– Нет. Он… Не скажу что. В общем, я сделала то, чего не надо было делать. Я не знала, что он… Он наговорил мне гадостей, а я толкнула его в бассейн. Честное слово, я не хотела его покалечить. Хотела только столкнуть в воду, а он упал неудачно и ударился головой… Слушай, может, поговорим о чем-нибудь другом?

– Ник, насколько я понимаю, это несчастный случай. Они происходят везде и всюду. Согласна? Либо ты не знаешь своей силы. Буду иметь в виду… Слушай, я тут раздумывал о твоем отце и дяде, который утонул.

Сна как не бывало. Я не сразу вспоминаю, что Милтон все о них знает, но его слова мгновенно возвращают меня в невеселую реальность.

– Мне не кажется, что нынешнее поведение твоего отца целиком объясняется тем далеким событием. Конечно, это огромная трагедия. Но вокруг достаточно людей, потерявших близких родственников при трагических обстоятельствах. Тут должно быть что-то еще.

– Должно быть или есть? Ты что-то нашел?

– Через несколько недель после гибели твоего дяди в Кингслее произошло жуткое наводнение. Река настолько разлилась, что окрестные дома почти полностью затопило. Вода доходила до вторых этажей и даже до крыш. В одном доме жила твоя мама. Твои родители тогда пострадали от наводнения и оказались в больнице. Ты бы разузнала у них подробности.

– Да. Надо только момент выбрать. Но у мамы нет панической боязни воды. Ее беспокоит лишь поведение отца.

– Тогда попробуй расспросить ее одну.

– Хмм.

Вспоминаю наш последний разговор с мамой, и у меня краснеют щеки.

– Милтон, я должна тебе кое-что сказать.

– Говори.

– Тебя это может смутить.

– Не суть важно. Выкладывай.

– Мне было нужно быстренько придумать что-нибудь, и я брякнула маме первое, что пришло в голову…

– Да?

– Я, в общем… я сказала маме, что мы с тобой встречаемся.

– Так и сказала?

– Я сказала, что ты мой парень, но попросила держать это в секрете.

Несколько секунд Милтон переваривает услышанное, после чего расплывается в широкой улыбке. Этого я больше всего и боялась. Надо поскорее объяснить, чтобы не питал ложных надежд. А то создам себе новую головную боль.

– Ник, это не такое уж и вранье. Ты же знаешь, что всегда мне нравилась.

Милтон продолжает улыбаться, и я не могу понять, как он воспринял мои слова.

– Это не было… я хочу сказать… на самом деле… это совсем не…

Теперь он смеется по-настоящему:

– Ник, не волнуйся. Расслабься. Ты мне нравишься. По-настоящему нравишься. Я польщен, что мое имя первым пришло тебе на ум, но…

– Но ты понимаешь. Мне надо было вывернуться…

– Ник, я не об этом. Просто я сильно подозреваю, что я гей. Без шуток. Даже уверен. Вот такая смешная особенность.

– Ого!

– Я не парень для свиданий в обычном смысле. Во всяком случае, с тобой.

Он поднимает руки, всем своим видом вопрошая: «Что я могу с собой поделать?»

– Но ты согласен быть моим… воображаемым парнем? Если моя мама тебя спросит?

– Ни капельки не возражаю.

Я облегченно вздыхаю:

– Спасибо, Милтон. И этот медальон подарил мне ты. Кстати, очень симпатичный.

Вытаскиваю медальон из-под майки и держу перед камерой ноутбука.

– Приятно узнать, что у меня хороший вкус. Спасибо, Ник. Ты подняла меня в собственных глазах! А на самом деле кто тебе его подарил?

– Никто. Я его… нашла.

– Понятно. А что внутри?

– Сама не знаю. Не могу открыть. Или заржавел, или там какой-то хитрый замок.

– Надо попытаться открыть. Может, тогда поймешь, чей это медальон, и даже сумеешь вернуть владельцу.

– Возможно, – уклоняюсь я, не желая углубляться в тему.

Милтон оглядывается на дверь своей комнаты:

– Кажется, мама проснулась. Пойду взгляну. А ты будь осторожна, слышишь? Больше не сталкивай парней в воду. Лишние проблемы тебе ни к чему.

– Спасибо за совет.

– Пока… подружка.

– Пока… дружок.

Его половина экрана чернеет. Отключился. Думаю, я могла бы рассказать Милтону не только про медальон, но и про Роба.

Роб. Первый раз я услышала его… Когда же это было? А когда впервые пришла с медальоном в бассейн. Совпадение? Возможно. Но Милтон прав: надо открыть эту штучку. Оглядываю комнату в поисках чего-то, чем можно разделить створки медальона.

Опять стук в дверь.

– Ник, нам через двадцать минут выходить. Вставай. Завтрак готов.

Вскрытие медальона обождет.

В бассейне нас уже ждут. Я думала, начальства будет больше, но администрация ограничилась одним менеджером. Рядом с ним стоят Клайв и Джейк.

– Нам необходимо поговорить с тобой о вчерашнем происшествии, – сообщает незнакомый мне мужчина.

– А нельзя ли пообщаться после тренировок? – спрашивает отец, загораживая меня собой.

– К сожалению, нет. Мы сейчас пройдем в служебное помещение. Ник, у тебя нет возражений?

– Я тоже пойду, – заявляет отец.

– Конечно.

Мы приходим в тесную комнатку. Пара письменных столов, сдвинутых вместе. Пара компьютеров, поставленных мониторами друг к другу. Окна нет. Тут и двоим-то тесно, а нас набивается пятеро. И стульев всего два.

Менеджер садится. На второй стул усаживают меня. Я лезу в сумку, достаю бутылку с водой, жадно пью.

– Ник, давай познакомимся. Меня зовут Стив. Я дежурный менеджер. Как ты знаешь, Гарри – наш спасатель – вчера получил серьезную травму. Я хочу выяснить обстоятельства этого происшествия. Можешь рассказать, что произошло?

– Что с Гарри? Он поправится?

– Мы пока не знаем, как прошла у него ночь. Вчера ему наложили швы. Сделали рентген. У него сильное сотрясение мозга.

– Мне очень жаль… Я надеюсь…

– Мы все тоже надеемся. А теперь, Ник, расскажи о подробностях случившегося.

– Мы с ним говорили о тренировках. Дурачились. Пихались. Я в шутку его толкнула, он начал падать, но устоял на ногах. Я думала, этим все и закончится. А потом он вдруг упал в воду. Думаю, зацепился за канат или еще за что-то. Он просто рухнул вниз.

– Джейк утверждает, что ты сильно толкнула Гарри.

Джейк стоит за стулом менеджера, скрестив руки. Взгляд жесткий.

Я снова подношу бутылку к губам, чтобы выиграть немного времени на обдумывание. Вода проливается на подбородок. Вытираю ее тыльной стороной ладони и слышу слабый шепот.

«Канат, Ник».

Оборачиваюсь, но нас по-прежнему пятеро. В комнату никто не заходил.

– Я же вам сказала… я толкнула его чуть-чуть. Мы играли. Дурачились. От моего толчка он бы не упал. Гарри продолжал смеяться. Я думала, сейчас он выпрямится, шагнет ко мне… как вдруг у него подкосились ноги.

Джейк качает головой. Я опять слышу шепот.

«Канат».

– Возможно, кто-то по ошибке взялся за другой конец каната и дернул. Там, на противоположной стороне бассейна.

Смотрю на Джейка. Мы все смотрим на Джейка. Его лицо пылает, шея покрылась ярко-красными пятнами.

– Стив, клянусь вам, я не дергал за канат. Не первый день в бассейне.

– Это могло произойти по ошибке, – невинным тоном говорю я. – Мы же живые люди. Допускаем ошибки.

– Все было совсем не так. Это ты его столкнула. Даже спихнула. Я видел.

Джейк уже не говорит. Кричит. В тесном пространстве его голос звучит оглушительно громко. Я чувствую, как он меня ненавидит, и мне становится страшно.

– Ладно, Джейк, остынь. – Клайв подходит к нему и загораживает меня.

Ко мне подскакивает отец:

– Вы слышали ее? Всему виной канат. Ей ли не знать? Моя дочь стояла рядом.

– Папа, успокойся.

Отец кладет руку мне на плечо. Его ладонь блестит от пота.

– Вам необходимо всерьез задуматься о мерах безопасности в бассейне. – Отец сердито указывает пальцем на Стива. – Сначала Кристи, теперь этот парень. У вас бассейн или безнадзорный пруд? Могу ли я быть уверен, что во время тренировок ничто не угрожает моей дочери?

– Папа, я тебя очень прошу, успокойся.

– Проще всего упрекать нас, – заявляет отцу Стив. – Мы очень серьезно относимся к мерам безопасности и заботимся о здоровье тех, кто приходит к нам плавать. И у вас нет оснований связывать болезнь Кристи с…

– Их уже двое! – перебивает Стива отец. – «Скорая» дважды увозила из вашего бассейна пострадавших. И вы смеете называть ваш бассейн безопасным? Очень сомневаюсь.

Менеджер вскакивает на ноги. Теперь все галдят разом, перекрикивая друг друга. Я выскальзываю из отцовских пальцев и выбегаю из жуткой комнаты. В коридоре приваливаюсь к стене, взрослые продолжают спорить. Всего восемь часов утра, а я уже насквозь мокрая. Хочется пить. Мне нужна прохлада.

Я могла бы сейчас уйти, но даже в восемь утра солнце жарит так, что улица напоминает духовку. Мне страшно, однако прямоугольник лазурной воды по-прежнему остается желанным местом. Столько прохладной воды. Как хочется в нее погрузиться.

Я иду в раздевалку.

Глава 23

До поминальной встречи полчаса. У меня есть целых двадцать минут, чтобы поплавать, остудить тело и отключиться от всех дрязг. Насест, где обычно восседал Гарри, пуст. В бассейне не разминается Кристи. Но Роб обязательно появится. Неужели я хочу снова с ним встретиться?

Смотрю на воду. В бассейне уже плещутся любители утреннего плавания. Пара дорожек отделены канатом и пустуют. Вижу щит с надписью «Дорожки для тренировок». Для нас или для спасателей? Не важно. Главное, сейчас они свободны. Уж лучше плавать там, чем пихаться локтями на общей «быстрой дорожке».

Сажусь на край бассейна. Смотрю в воду.

Никаких тел под водой. Никаких потусторонних голосов в голове.

Возможно, он оставит меня в покое. Я не хочу сейчас показывать чудеса скорости – просто поплавать, слиться со стихией.

Ныряю. Наслаждаюсь мгновением встречи с водой. Доверяюсь ей, как подруге. Вода подхватывает меня, и я плыву, разогревая мышцы.

Он здесь.

Я его не вижу, но чувствую.

Роб.

Он близко. Слишком близко.

«Приятное ощущение, правда?»

Какое?

«Ощущение победы. Над Кристи и этим парнем. С ними покончено. Убрали их с дороги. Наказали».

Я не хотела с ними расправляться… Во всяком случае, не так…

«Нет, хотела. Сама знаешь, что хотела».

Нет! Только не так.

«Никола, все случилось с твоей подачи».

А ведь он прав. Я дала Кристи воду. Я толкнула Гарри.

«Мы это сделали вместе. Ты и я. Мы – команда».

Я хочу, чтобы это закончилось.

«Скоро закончится. Если не забыла, остались еще двое».

Мои родители. В запале я назвала ему имена.

Я совсем не хотела причинять им зло, я была сердита. Меня бесили их тайны, но я не хотела, чтобы они пострадали.

«Не хотела? Никола, они столько лет тебе врали. Они хотят управлять тобой».

Всего лишь стремятся уберечь меня от опасностей. Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось.

«Ты их не знаешь».

Что он говорит? Я хорошо их знаю. Мы живем под одной крышей. Шестнадцать лет они заботились обо мне. Любили меня.

«Шестнадцать лет вранья. Бегства от правды».

Ничего не понимаю. Я понятия не имею, зачем ты здесь и чего хочешь. Пора выбираться из воды. Не получится у меня сегодня поплавать, я больше не выдержу его присутствия. Хочу, чтобы это прекратилось.

Я недалеко от глубокого конца бассейна. Прибавляю скорость. Скорее бы доплыть до стенки.

«Это был не несчастный случай, а убийство».

Хватит! Больше не желаю ничего слушать. Они мои родители. Я их люблю.

«Приведи их в воду. У меня с ними осталось незаконченное дело».

Подплываю к стенке бассейна, вцепляюсь в нее, высовываю голову из воды и тяжело дышу. А вокруг меня обычное воскресное плавание. Люди наслаждаются водой и даже не подозревают о кошмаре, обитающем рядом. Я смотрю, как беспечно они плещутся. У мелкого конца полно родителей с малышами. Те радостно визжат. Мне трудно поверить в реальность происходящего со мной.

Может, я перенапряглась и у меня упадок сил? Может, все это существует лишь в моем воспаленном мозгу? Должно быть, так и есть. Роб утонул семнадцать лет назад. Каким образом он мог появиться здесь?

Не убирая рук со стенки, опускаю голову под воду.

Его голос настолько близок, что кажется, он внутри меня.

«Никола, ты у меня в долгу. Приведи их ко мне, иначе снова запятнаешь себя кровью».

Выныриваю. Обеими руками хватаюсь за кромку и вылезаю из воды. Встаю на ноги, трясу головой, затем смахиваю воду с рук и ног. Как же хочется выскрести его голос из моих ушей, а его самого – из памяти.

Возвращаюсь в раздевалку. До поминальной встречи – она состоится в кафетерии бассейна – считаные минуты. Времени на душ уже не остается, но меня туда и не тянет, особенно после вчерашнего. Быстро переодеваюсь, засовываю вещи в сумку и иду в кафетерий.

Прихожу последней. Все уже собрались и сидят за двумя сдвинутыми столиками. Рядом стоит Клайв, а отца нигде нет.

Заметив, что я подошла, Клайв отводит меня в сторону:

– Твой отец ждет на улице. Нам пришлось попросить его покинуть бассейн. Он повел себя очень… агрессивно.

В моих ушах и сейчас звенят угрозы Роба. Интересно, отцовская агрессивность – от подражания старшему брату? Или Роб по характеру ничем не отличается от моего отца? Два брата с одинаково взрывными темпераментами. Должно быть, наследственная черта.

– Простите его, пожалуйста, – прошу я Клайва. – Он очень нервничал.

– Ему запрещен доступ в бассейн. Мне очень жаль, Ник, но мы всерьез заботимся о безопасности нашего персонала и посетителей.

– Конечно. Но вся его агрессивность словесная. Он бы никого и пальцем не тронул. Это лишь…

– Я понимаю: лишь неумение сдерживаться.

Мы подходим к сдвинутым столам. Свободных мест нет, и никто не хочет потесниться. Беру стул и сажусь рядом.

– Тише, девочки. Теперь, когда Ник здесь, все в сборе.

Девочки переглядываются. Возникает долгая-предолгая пауза. Наконец одна чуть сдвигается, освобождая мне… не место. Узкую полосу. Я придвигаю стул, но все равно нахожусь вне круга.

– Начинаем, – говорит Клайв. – Спасибо, что пришли. Мы все сейчас переживаем тяжелое время. Но я хотел, чтобы мы помянули Кристи, поделились нашими воспоминаниями о ней, нашими чувствами. Быть может, вы проведете заплыв в память о ней. Понимаю, вам нелегко. Но наша команда была ее миром. Кристи очень дорожила духом команды, взаимной поддержкой. Она прекрасно понимала: ее успехи – это успехи всей команды… Кто-нибудь хочет выступить?

Две девочки уже плачут. Говорить никому не хочется.

– Хорошо. Тогда я скажу… Для меня Кристи была подопечной, о которой любой тренер может только мечтать. Она от природы обладала блестящими способностями к плаванию. Но что еще ценнее, понимала, насколько важно шлифовать эти способности. Она выкладывалась на тренировках, каждый раз стремясь превзойти свои результаты. И, что не менее важно, была горячо предана команде. Я счастлив, что у меня была такая ученица, и до сих пор не могу поверить, что Кристи больше нет…

Последние слова Клайв произносит дрогнувшим голосом. У него покрасневшие глаза. Он отворачивается, стыдясь своих чувств.

Теперь уже плачут все. Только не я, хотя и у меня комок в горле. Слезы совсем близко, но я не позволяю им вылиться.

– Я в команде совсем недавно, – начинаю я, – но хотела бы сказать…

– Помолчи, Ник! – обрывает меня Нирмала.

– Почему?

Все смотрят на меня.

– Больше ни слова! Тебя здесь вообще не должно быть.

– Это почему? Я часть команды. И к Кристи я относилась по-дру…

– Только не говори, что была ее подругой. Это ложь! Подруга никогда бы не дала ей воды, не спросив у врачей…

– Нирмала, успокойся, – одергивает ее Клайв. – Мы собрались здесь не для выяснения отношений.

Но остальные одобрительно кивают, соглашаясь с Нирмалой.

– А как ты вчера обошлась с Гарри? Парень потерял подругу, но тебе все мало. Ты неспроста его толкнула. Он-то что плохого сделал тебе?

– Я могу объяснить. Я…

– Не трудись. Не желаем слушать твои объяснения. Тебе здесь нечего делать. Кристи не понравилось бы твое присутствие.

Я оглядываю девчонок, надеясь хоть в чьих-то глазах увидеть искорку поддержки. Но они даже не смотрят на меня. Клайв растерянно поднимает руки и качает головой.

Сама не помню, как выбираюсь из кафетерия и оказываюсь на улице. Иду по бетонному тротуару. Окружающий мир размыт. Слезы, которые я так долго сдерживала, прорвались наружу.

Отец ждет меня.

– Что случилось? Где ты была?

Я соплю, пытаясь успокоиться.

– Немного поплавала, потом пошла на поминальную встречу. – (Он смотрит на часы.) – Остальные отправились на заплыв, но с меня довольно.

– Думаю, с меня тоже, – подхватывает отец. – По горло сыт этим местом. Идем домой. – Он протягивает мне бумажный платок, и мы уходим.

– Пап, они думают, это я виновата.

– В чем?

– В смерти Кристи. В травме Гарри. Считают, я нарочно угробила Кристи и столкнула Гарри.

Отец останавливается. Поворачивается ко мне, сжимает мои плечи. Его ладони липкие от пота. Мы идем рядом с проезжей частью, мимо проносятся машины, наполняя теплый воздух горячими и удушливыми выхлопными газами.

– Ник, это были несчастные случаи. Мир не застрахован от них.

– А с теми девочками тоже?

– С какими?

– О которых сообщали в новостях. Об утонувших. Думаешь, с ними произошли всего лишь несчастные случаи?

– Твоя мама думает, что да. Я сомневаюсь. Едва ли эти смерти можно назвать несчастными случаями. В них много схожего.

Я согласна с отцом. Кристи. Гарри. Девочки из отцовской таблицы. Я знаю, на что способен Роб. Возможно, он погубил их сам… или у него были сообщники вроде меня.

– Но о чем ты говоришь, Ник? Кристи и Гарри – совершенно разные истории. Не казнись. Твоей вины здесь нет.

– Прямой нет. Но я все равно чувствую свою причастность.

– Выбрось дурные мысли из головы. Ты не виновата. Может, и глупо было толкать Гарри, но ты же не собиралась калечить его. И Кристи дала воды по ее просьбе…

– Девчонки меня ненавидят.

Отец ерошит мне волосы:

– Они сейчас в шоке. Горе затуманило им разум, но потом они поймут, что были не правы. Дай им время.

– Пап, а ты когда-нибудь оказывался в таких ситуациях? Как ты из них выбирался?

– Конечно оказывался, дорогая моя девочка. Тоже возникало ощущение беспросветности. Думал, так будет всегда. Но проходило время, и все налаживалось.

– Наверное, не все.

– Почти все.

– Пап, я знаю про твоего старшего брата. У тебя был брат, и он погиб.

Отец надувает щеки, потом шумно выдыхает. Кажется, он решил полностью очистить легкие от воздуха. Он наклоняется, упирает руки в бедра, как будто мои слова причинили ему физическую боль. И молчит.

– Ты ведь тоскуешь по нему. Почему никогда не рассказывал мне про дядю?

Отец по-прежнему молчит. Должно быть, шокирован тем, что я знаю про Роба. Он даже не спрашивает, откуда мне это известно. У него взмокла спина, и на потной футболке отпечаталась моя ладонь.

– Это было очень давно, – наконец произносит отец. – Семнадцать лет назад.

– Да. Но одно упоминание о нем выбило тебя из колеи. Значит, не все события можно оставить позади и идти дальше.

Отец поднимает взгляд:

– Ник, я пытался его забыть. Это все, чего я хотел. Забыть его и жить дальше.

– Почему? Он же был твоим братом?

– Он… Я… Мы совершали поступки… поступки, о которых стыдно вспоминать. Он был… опасным человеком.

«Шестнадцать лет вранья».

Я вздрагиваю:

– А что с ним стряслось? Я нашла в Интернете старые статьи. Там пишут, что произошел несчастный случай. Ты тоже так считаешь?

– Да. Мы дурачились в воде. И вдруг погода резко изменилась. Хлынул жуткий ливень. Нам с мамой удалось выбраться на берег… а Роб не сумел.

Дурачились. То же говорила и я, рассказывая о происшествии с Гарри. История для любопытных ушей. По сути – вранье.

Может, и отец мне сейчас рассказывает такую же историю? Свою версию прошлого, которая устраивает его больше, чем правда?

«Это был не несчастный случай, а убийство».

Глава 24

Автобус еле ползет по пригородным улицам. По обеим сторонам тянутся магазины и торговые центры. Вот и наша остановка. Выходим с родителями из автобуса, проходим сквозь массивные чугунные ворота. Мы боимся опоздать и идем быстро, насколько позволяет одежда, в которую облачились по случаю церемонии. Отец в костюме, последний раз он надевал его на собеседование, мы с мамой – в черных платьях. Я выпросила у нее черные кожаные туфли на высоком каблуке и уже сама не рада. Они мне жмут, каблуки стучат, словно конские копыта по асфальту. Я бы сейчас согласилась идти босиком!

Другие участники траурной церемонии собрались у дверей часовни. Прежде чем войти, нужно дождаться, пока освободится зал. Сквозь штакетник, по которому вьются чахлые ползучие растения, вижу, как из боковой двери выходят люди. Они провожали кого-то другого, чья жизнь тоже оборвалась в эти жаркие дни. Кто-то из выходящих нагибается и читает карточки, приложенные к венкам.

Нирмала, Шеннон и другие девочки и здесь держатся командой. И Джейк с ними.

Мое появление не остается незамеченным. «Она пришла», – говорят губы покосившейся на меня девчонки, чье имя я все время забываю. Нирмала и Шеннон тут же упираются глазами в землю, показывая, что я здесь лишняя. Но я не собираюсь так легко сдаваться.

Отрываюсь от родителей и пытаюсь присоединиться к команде:

– Привет.

Никто не отвечает.

Возможно, не услышали?

– Привет, – уже громче повторяю я.

Нирмала поднимает голову, но не выдерживает моего взгляда, смотрит вбок, туда, где стоят мои родители. У нее горят щеки, в глазах неестественный блеск.

– Не начинай, Ник, – цедит она. – Нам не о чем с тобой разговаривать.

– Нирмала, я не хотела причинить ей вреда. И воды дала чуть-чуть. Она сама попросила.

– Даже не верится, что у тебя хватило наглости явиться сюда.

– Еще раз тебе говорю: я лишь выполнила просьбу Кристи. Она была моей подругой.

– Не ври! Ты не была ни ее подругой, ни нашей. Тебе вообще здесь нечего делать.

К часовне подъезжает длинный черный автомобиль.

– Нирмала, ты еще не команда. Можешь меня ненавидеть, но тебе не удастся вытолкнуть меня из команды.

– Да ты сама себя вытолкнула, шлюха, когда отправила ту картинку парню Кристи.

У меня земля уходит из-под ног. Гарри показал им мое фото! Результат нашей «игры».

– Если он пересылает картинки, значит ему стало лучше?

Ненавижу себя за этот вопрос, но я не позволю им поливать меня грязью.

– Он в сознании, – отвечает Джейк. – Вчера был у него в больнице. Гарри отдал мне свой мобильник. Сказал, у меня сохраннее будет.

– Все совсем не так, как вы думаете! – выпаливаю я. – Я даже не знала, что они с Кристи встречаются. Я не…

– Закрой рот! – обрывает меня Нирмала. – Хватит оправдываться. Здесь не тусовка. Прояви хоть каплю уважения… Ее уже привезли.

Похоронный автомобиль останавливается у входа в часовню. Участники церемонии заходят внутрь. Девчонки из команды идут, держась за руки. Я остаюсь одна. В раскрытые дверцы машины мне виден гроб. Он стоит на постаменте, окруженный морем цветов. Странно, но он похож на кубок за стеклянной витриной.

Мама берет меня за локоть:

– Идем внутрь. Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – мямлю я.

Родители ведут меня в часовню. Мы садимся на дальнюю скамейку.

Траурная церемония проходит как в тумане. Многие плачут. Распорядитель церемонии говорит, что служба должна стать торжеством жизни, однако его слова кажутся пустыми фразами. Залом управляет горе. Наверное, взрослых и стариков хоронят по-другому, сейчас же на лицах написан откровенный шок. Люди до сих пор не могут поверить, что жизнь Кристи оборвалась так трагически рано.

Я хочу быть со всеми. Хочу скорбеть и оплакивать Кристи. Но мои глаза остаются предательски сухими. Часть меня слушает священника, его стихи и молитвы. Другая часть сжимается от стыда и бурлит от негодования.

Девчонки знают. Вскоре это станет известно всем, кто собрался в зале часовни. Узнают мои родители. Весь город проведает, что я крутила с парнем Кристи. Я шлюха, предавшая ее.

Шлюха. Сука. Отъявленная дрянь.

Отрицать и оправдываться бесполезно. Я ведь действительно послала Гарри свои снимки. Сколько бы я ни объясняла, что Гарри предложил мне поиграть, что я понятия не имела об их отношениях с Кристи, меня не захотят слушать. В чужих глазах я виновна и достойна лишь презрения.

Церемония подходит к концу. И вдруг на скамейке, где сидят участницы команды, происходит нечто странное. Шеннон, переполненная скорбными чувствами, не выдерживает напряжения. Звучит завершающий гимн, но она не в силах стоять и тяжело плюхается на скамейку, наклоняется вперед. Девчонки массируют ей спину и обмахивают лицо.

Священник читает последнюю молитву, и под ее слова вокруг гроба опускается занавес. Прощай, Кристи.

Раздается крик. Шеннон сползает на пол, ее родители бросаются к ней. Еще одна девочка тоже не выдерживает и падает.

Вспоминаю слова Милтона. Обмороки в моем классе он назвал массовой истерией. Наверное, сейчас мы наблюдаем еще одно ее проявление. Сама я не чувствую ни тошноты, ни слабости, но мама начеку.

– Ты в порядке? – шепотом спрашивает она.

– Да.

– Наверное, девочки слишком переволновались. Пойду окажу им помощь. Ты оставайся с папой.

Мама пробирается к скамейке девчонок и вскоре смешивается с толпой. Конец траурной церемонии омрачен хаосом. Мне это только на руку. Возможно, в суматохе про меня забудут и я благополучно выберусь, не выслушивая гневных слов о своих прегрешениях.

– Пап, давай выйдем на воздух.

Он кивает. Из-за возникшего хаоса невозможно пробраться к боковой двери, и мы выходим через переднюю. Снаружи уже стоит толпа участников следующей церемонии. Похоже, здесь настоящий похоронный конвейер и время расписано по минутам. Мы проходим мимо них и сворачиваем в примыкающий к часовне садик, намереваясь дождаться маму там.

Но она не выходит. Что же случилось? Конвейер заклинило… Наконец показывается пожилая пара. Может, это дедушка и бабушка Кристи? Они находят тень и облегченно вздыхают. Отец идет к ним:

– Что произошло?

– Они падали, как кегли, – отвечает старик. – Бедные девочки. Не выдержали.

В душном воздухе слышится сирена «скорой». Вижу ее мигалки. Машина едет вдоль кладбищенской стены, поворачивает к часовне. За первой «скорой» появляются еще две.

– Пап, наверное, там что-то ужасное.

Отец перехватывает меня, не позволив вернуться в часовню.

– Не ходи туда!

– Но они же мои подруги.

«Были подругами», – мысленно поправляю себя.

– Ты, кроме охов и вздохов, ничем им не поможешь, – возражает отец. – Тем более «скорые» уже приехали. Пусть ими занимаются профессионалы. А ты остынь и не накручивай себя.

Как можно остыть на раскаленном солнце? Оно жарит мой затылок.

– Пап, у тебя есть вода?

– Есть. Иди в тень.

Кромка крыши нависает над боковой стеной часовни, создавая тенистую полоску. Прислоняюсь к стене. Отец протягивает мне бутылку. Я с наслаждением глотаю.

– Ник, на жаре нужно пить по чуть-чуть.

Но я не могу! У меня пересохло в горле. Запрокидываю голову и глотаю воду. Часть проливается на подбородок, затылок и шею. Какое блаженство.

Отец выхватывает бутылку и брызгает мне на лицо. И тогда я слышу голос Роба.

«Все это ради тебя, Ник. Поганые девки. Суки».

– Пап!

– Достаточно, Ник. Не забывай, где ты и почему мы здесь, – шепчет отец.

«Плюнь на его слова. Ник, его время истекло. Приведи его ко мне. Сделай это, иначе убийства продолжатся».

Я оглядываюсь вокруг. Конечно же, его нигде нет. Да и откуда ему взяться?

И в то же время он здесь. Рядом со мной.

Вздрагиваю при мысли о том, что от Роба отвязаться невозможно. Я думала, он не способен выйти за пределы бассейна. А получается, папин братец может появиться везде, куда я ни пойду. Он искал меня, нашел и теперь не собирается отпускать.

Зажмуриваюсь. Представляю слово «НЕТ», написанное огромными буквами. Я хочу, чтобы это прекратилось. Больше не желаю быть частью безумств Роба.

«НЕТ! – Всеми доступными силами я передаю послание Робу. – НЕТ. ХВАТИТ».

– Ник, у тебя голова не кружится? – спрашивает отец.

Я открываю глаза:

– Нет. Просто здесь очень жарко. Даже в тени. Пап, а ты веришь в призраков?

Он сердито смотрит на меня и молчит.

В этот момент из боковой двери часовни выходит мама, торопливо идет к нам, а подойдя, ощупывает мой лоб.

– Ник, ты как себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Нормально. Жарко только.

– Поехали домой.

– Что с девочками?

– У всех резко подскочила температура. Некоторым еще и трудно дышать. Я подозреваю легионеллу.

– Это еще что такое?

– Потом объясню. Надо вызвать такси.

В такси мама не спускает с меня глаз, мое самочувствие не изменилось. Жарко, да. Но жарко сейчас всем.

– Мам, ты обещала рассказать про легионеллу.

– Это бактерия. Она способна очень сильно попортить человеку жизнь.

– Даже убить?

– Иногда, – после секундной паузы отвечает мама. – Но это касается стариков и людей со слабым здоровьем. Смертельные случаи среди заболевших подростков крайне редки.

– Но они все-таки есть?

– Доли процента.

– А как люди заражаются?

– Через воду, – отвечает отец. – Достаточно капельки, нескольких брызг.

Меня начинает мутить.

– Мама, это правда?

– Да. Легионелла обитает в водоемах и резервуарах, в системах кондиционирования воздуха и в аналогичных местах.

– И в плавательных бассейнах?

– Там регулярно проверяют состояние воды. Берут пробы. Риск вроде бы сведен к минимуму, хотя… Легионелла может прятаться в душевых. И в кондиционерах.

– Но если вся команда…

– Кроме тебя. Ты же нормально себя чувствуешь?

– Да.

– Я все время пытаюсь понять, почему эта пакость не затронула тебя?

Наверное, меня спасло то, что после заплыва я не пошла в душ. И не плавала с другими девочками. А у них все было как обычно: тренировка, душ.

– В последний раз я не ходила в душ. Может, это меня уберегло?

Мама достает мобильник и звонит в больницу, пересказывает дежурному врачу мои слова.

– Эпидемиологическая служба проверит воду. Это их прямая обязанность. На время проверок они, скорее всего, закроют бассейн.

– Закроют бассейн?

– Да, Ник. Массовое заболевание – слишком серьезный инцидент, чтобы рисковать здоровьем других. Понимаю, тебе тяжело это слышать…

– Нет, мама. Не тяжело. Я как раз собиралась вам сказать, что хочу… немного отдохнуть от плавания.

– Ты серьезно? – удивляется отец.

– Да. Наверное, я действительно перенапряглась.

Отец обнимает меня за плечи. Только бы он сейчас ничего не говорил. Не высказывал бурной радости вслух. Отец молчит. Я кладу голову ему на плечо и еду так до самого дома.

Глава 25

Дверь ванной открывается не сразу, налегаю на ручку, поворачиваю, толкаю, и только тогда она распахивается. Меня встречает мамин вопль:

– Нет!

Она сидит на бортике ванны, совершенно голая.

Я не впервые вижу мать голой. Точнее, видела в детстве. Сейчас же мы обе в шоке. Это, конечно, нелепо. Могут ли две женщины стесняться своей наготы? Я не помню, чтобы у мамы были предрассудки на данный счет. Но сейчас ей почему-то стыдно.

– Мама, извини, пожалуйста, – бормочу я и уже собираюсь выйти из ванной.

Но тут до меня доходит вся странность ситуации.

– Мам. А что ты делаешь?

– Я?… Я моюсь.

– Как? Без воды?

Ванна пуста. Душ не включен. В руках у мамы влажная гигиеническая салфетка. Я застала ее за обтиранием подмышек. Мытьем это никак не назовешь.

– Мы с тобой потом поговорим, хорошо? Я приду к тебе в комнату. А сейчас, пожалуйста, оставь меня.

Я выхожу, закрываю дверь. У меня вдруг тоже возникает яростное желание счистить с себя не только пот, но и ощущение чего-то постыдного. Как будто я увидела то, что не предназначалось для моих глаз. Иду к себе, сажусь на кровать. Через несколько минут заходит мама. На ней тонкий летний халат, подвязанный кушаком.

– Ник, в следующий раз обязательно стучись, – просит она.

– Я думала, там пусто. Что же ты не закрылась на защелку?

– Я закрывалась… Кажется. Наверное, защелка сломалась. Плохо держит.

– Извини. Я же не специально. Конечно, нужно было постучаться.

– Ладно. Проехали.

Сидим молча. Между нашими словами и реальностью – пропасть.

– Так ты… – начинаю я, хотя на языке вертится совсем другой вопрос: «Мама, что за странные ритуалы?»

– Я… я не решилась наполнить ванну.

– И принять душ тоже?

– Да.

– И ты не могла налить воды и помыться с мылом?

– При жаре влажные салфетки помогают лучше воды.

– Или… или ты так же боишься воды, как отец?

Мама смотрит на меня испуганно, потом отводит взгляд. Глядит куда угодно: влево, вправо, вниз, но только не в глаза. Затем теребит свое ухо.

– Мам, не нужно больше врать. Ты сама учила меня, что лучше всего говорить правду. Вот и скажи мне сейчас правду. Ты боишься воды?

Она закрывает глаза. Глубоко дышит.

– Да. Боюсь. И не хочу, чтобы твой отец узнал. Он и так на грани срыва. Я пытаюсь его отвлекать, успокаивать. А если он поймет, что я тоже…

Это все из-за Роба. Не воды они боятся, а того, что Роб умеет делать с водой. Но никто из них не решается называть его имя. Может, пора признаться, что и это мне известно?

– А в чем причина? Почему вы оба так боитесь? И чего вы боитесь?

– Давно, еще до твоего рождения, вода дважды чуть не погубила меня.

– Озеро. Я видела в Интернете старые статьи.

– Да, озеро. И наводнение. Оно разрушило дедушкин дом, а я в тот момент была внутри.

– Ты мне об этом не рассказывала. Наверное, я еще очень многого не знаю.

– Для меня это уже далекие события. А для тебя и вовсе история.

– И все равно я не понимаю. Сколько я помню, ты никогда не боялась воды. Да?

– И да и нет. Есть ужасы, которые не забываются, остаются с тобой, сколько бы лет ни прошло.

– Но, мама, я же помню, как ты любила мыться. Приходила с работы и сразу вставала под душ. И никогда не обтиралась влажными салфетками вместо того, чтобы принять ванну. Мы с тобой вместе купались. Помнишь? Когда я была маленькая…

Ее глаза полны сомнения. Чувствую: она решает, сказать ли мне правду или снова увильнуть.

– Ты боишься не воды. Зла, обитающего в ней. Я угадала? Вы с отцом оба его боитесь.

Мама кусает нижнюю губу.

– Я вполне это допускаю, – признает она. – Нам всем нужно быть осторожными. Тебе, мне, папе. Ник, если ты вдруг увидишь в воде… что-то… или кого-то, кого там не должно быть, обязательно скажи мне. Мне, а не отцу.

Кого-то. Может, рассказать ей? Надо ли?

– Мам, в бассейне есть парень…

– Тот, кто тебе нравится?

– Нет, совсем нет…

– А я думала, ты встречаешься с Милтоном. Ник, он хороший мальчик. Только не надо его дразнить. Все эти девчоночьи приемчики… Ты понимаешь, о чем я? Не давай ложных надежд, если Милтон тебе безразличен, не обманывай его. Он очень восприимчив. Ему и так непросто живется.

– Я знаю. Я не… Это совсем другое.

Дверь моей комнаты открывается. Входит отец с пластиковым тазом и инструментами в руках. Смотрит на нас.

– Что у вас тут? Девичьи секреты? Я помешал? – И, не дождавшись ответа, продолжает: – Никак не получается отключить бойлер. В него словно бес вселился. Решил спустить воду из труб отопления. Если воды не будет, он выключится. – Отец подходит к батарее.

– Может, лучше вызвать водопроводчика? – спрашивает мама. – Вдруг ты выпустишь воду, но бойлер не выключится? Не думаешь, что это опасная затея?

– Не волнуйся, я справлюсь. Такой вызов обойдется нам фунтов в сто. У нас что, есть лишняя сотня? Говорю тебе, сделаю сам.

– Кларк, ты все-таки не специалист по отоплению.

– Сарита, я достаточно поработал на стройках. Мы монтировали подобные системы. Не волнуйся по пустякам. Кстати, о чем вы тут шептались?

– Ни о чем, – хором отвечаем мы и переглядываемся.

И обе чувствуем себя маленькими девчонками, которых застукали на горячем. Но отец тут же забывает о вопросе. Все его мысли поглощены батареей. Он встает на колени, подставляет таз под место слива и пытается разводным ключом открутить заржавевшую гайку, та не поддается. Отец кряхтит от напряжения.

– Ничего. Девочки, мне нужны еще тазы и ведра. Я решил слить воду из всех батарей. Это зашло слишком далеко. Чем быстрее в трубах не останется воды, тем быстрее утихомирится чертов бойлер.

Мы с мамой идем за ведрами и тазами.

– Мам, а не проще ли вырубить в доме электричество? Или хотя бы отсоединить бойлер. Он же не сможет нагреваться самостоятельно.

– Отец нашел себе занятие. Не будем ему мешать. Пусть лучше воду сливает, чем опять уткнется в компьютер или начнет приставать к тебе с мерами предосторожности.

– Значит, снова вода? Он хочет избавиться от воды в трубах?

Мама не отвечает, заглядывает в шкафчик под раковиной.

– Ник, по-моему, у нас есть еще ведра в сарайчике. Сходи туда. И заодно вытащи мангал для барбекю. Мы давно не жарили колбаски, надо устроить себе хоть небольшое развлечение. Если хочешь, пригласи Милтона. – Она улыбается уголками рта.

– Мама!

– Я пошутила. Тебе решать…

Мне не хочется говорить на такие темы, и я ухожу с кухни. Мисти, конечно же, увязывается за мной. В сарае она деловито обнюхивает все подряд, но я немедленно выпроваживаю ее на двор. Мне хватило памятного случая, когда Мисти опрокинула металлическую банку с белой краской, перепачкалась сама и понеслась оставлять белые следы по всему дому. Достаю ведра, мангал и запираю сарай. Мисти прячется под тень кустов.

День проходит вполне нормально. Отец возится с батареями. Мы с мамой устанавливаем мангал, раскрываем большой уличный зонт и готовим салаты. Мама отправляет меня в ближайший магазин за булочками и замороженными гамбургерами. Обычно я беру Мисти с собой, но сегодня иду одна. Зачем мучить собаку прогулкой по раскаленному тротуару? Она и в тени тяжело дышит, высунув язык.

Подошвы моих шлепанцев прилипают к асфальту. Идти становится труднее. Можно их снять, но тогда я обожгу ступни.

Из магазина выходит Милтон, придерживает мне дверь:

– Привет, подружка.

– Привет, – краснею я.

– Тяжелый день?

– Да. Слышал, что случилось с девчонками из команды?

– Этим заполнен весь «Твиттер». Ты-то нормально себя чувствуешь?

– Вроде да.

Милтон закрывает дверь и ведет меня под витринный тент. Мы прислоняемся к стене.

– Ник, я начинаю думать, что твой отец не напрасно поднял панику. Он что-то почувствовал. Что-то действительно происходит. И это вовсе не цепь трагических случайностей. Все серьезнее и… страшнее.

– Я знаю.

– Ты тоже так думаешь?

– Есть кое-что…

– Ну?

– Не могу тебе рассказать.

– Можешь. Со мной ты можешь делиться чем угодно.

– А если это бред сумасшедшего?

– Тоже подойдет… Значит, послушаю бред. Мне не привыкать, каждый день слушаю. Давай, Ник, колись…

Не знаю, с чего начинать. Мысленно пытаюсь составить рассказ, но слова куда-то разбегаются.

– Это связано с твоим отцом?

– Да. Нет… Со мной.

Я чувствую: если произнесу эти слова вслух, со мной что-то случится. Что-то ужасное. Например, невидимый топор рассечет меня надвое. Если расскажу о том, что со мной происходит, то потом не смогу жить как нормальный человек. Я уже ненормальная. И все, что творится вокруг меня, тоже ненормально.

– Я вижу… своего дядю. Утонувшего. Он делает… делает жуткие вещи. Не знаю как, но это его рук дело.

– Объясни подробнее.

– Я вижу его в воде. Он нашел меня в бассейне. И с тех пор… начались эти происшествия.

– Какие?

– Я… я дала Кристи воды, которая ее убила. Я толкнула Гарри, и он ударился головой.

– И он… твой дядя… заставлял тебя это делать?

– Да! Нет… Не знаю. Он понимает мои чувства. Умеет читать мои мысли. Тут девчонки из команды ополчились на меня, наговорили гадостей, вытолкнули из своего круга… и теперь они в больнице.

– Но я читал, они чем-то заразились. Ты же их не заражала.

– Я – нет. Это сделал он. Наверное, отравил воду в бассейне. В том месте, где они плавали.

Милтон запрокидывает голову, зажмуривается и медленно выдыхает:

– Ну и ну!

– Ты мне веришь?

Он снова открывает глаза. Искоса наблюдаю, как струйка пота скользит по его лбу, перетекает на нос. Я не решаюсь взглянуть Милтону в глаза, но мне нужно знать, считает ли он меня сумасшедшей или же встал на мою сторону.

Его карие глаза внимательно меня изучают. Мне вспоминаются все случаи, когда я была груба с Милтоном, осаживала его, насмехалась. Сейчас ему представился отличный шанс поквитаться со мной.

Милтон сдвигает очки и слизывает пот с верхней губы.

– Я верю тебе, Ник, – отвечает он. – Верю всему, что ты говоришь.

Сейчас слишком жарко, чтобы обниматься, и я просто беру его за руку. Милтон слегка стискивает мне пальцы.

– Но ты никому не должен рассказывать о том, что узнал. Отец и так на грани срыва. А мама… Мама тоже напугана. Они оба… Я еще не видела их такими. Поэтому, Милтон, я тебя очень прошу: никому ни слова. Я с этим как-нибудь справлюсь.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю.

– Помни, ты не одна. Тебе не придется распутывать клубок в одиночку.

– Спасибо.

– Я понимаю, тебе надоели предостережения. Но я тоже должен тебя предостеречь. Ник, будь осторожна, предельно осторожна. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Некоторое время мы стоим, взявшись за руки. Потом я захожу в магазин, а Милтон ждет меня снаружи. Я покупаю все, что заказывала мама. Обратно мы идем вместе, Милтон несет свои и мои покупки.

– Если хочешь, приходи к нам на чай. И на барбекю от семейства Энсон.

– Или от семейки Адамс?

– Наверное, это правильнее. Так хочешь поучаствовать в нашем маленьком шоу ужасов? Приходи с мамой.

– Мама точно не пойдет. А мне не хочется оставлять ее одну.

– Уверен?

– Да.

– Горячие гамбургеры…

– Это, конечно, вкусно… Может, в другой раз. Мне еще нужно кое-чем заняться. Пороюсь в «Гугле», поищу материалы по теме «столкновение с призраком». Может, чего-нибудь и нарою.

Не знаю, шутит он или говорит всерьез. Милтон отдает мне пакет с покупками.

– Свяжись со мной по скайпу, – предлагает он. – Или пошли сообщение. Мобильник всегда при мне. Круглые сутки.

– Ладно. Спасибо.

Милтон толкает калитку, входит на свой участок и идет по дорожке. У двери дома он поворачивается:

– Будь осторожна, подружка!

На этот раз он улыбается. И я отвечаю ему улыбкой.

Над крышей нашего дома поднимается струйка серого дыма. Обхожу сад и толкаю заднюю калитку. Отец, одетый в шорты, бейсбольную кепку и старые сандалии, кочергой ворошит угли в мангале. На складном столике стоит открытая бутылка пива.

Из дома выходит мама, неся два блюда с салатом.

– Ты все угли в порошок сотрешь, – поддразнивает она отца.

– Я знаю, что делаю. Мужчина разводит огонь. Мужчина готовит еду.

Отец выразительно похлопывает себя кулаком по голому торсу.

Я улыбаюсь. В детстве я часто видела отца таким. Тогда многое было по-другому. Удастся ли нам вернуть прежнее состояние счастья? Все возможно.

– Что ж, мужчина, начинай готовить. Ты знаешь, насколько опасны голодные женщины, – смеется мама.

Я отдаю отцу пакет, а сама сажусь на пластиковый стул, разрезаю булочки пополам и выкладываю их на тарелку.

Глава 26

Из-под кровати торчат задние лапы Мисти.

– Ты чего здесь разлеглась? – спрашиваю я собаку. – Тебя все ищут. Внизу тебя ждет персональная колбаска. – Я деликатно умалчиваю, что колбаска попросту свалилась с шампура, отчего и стала персональной. – Поднимайся, хватит дрыхнуть.

Обычно Мисти восторженно реагирует на каждое мое слово. Сейчас она должна бы мгновенно вылезти, запрыгать и завилять хвостом. Да что там слово. Как правило, достаточно звука моих шагов! Но эта чертова жара сморила колли. Даже на предложение о колбаске не отозвалась. Я и сама жутко устала от жары.

Обхожу кровать. Под батареей стоит таз, в него натекло ржавой воды – не много, всего на пару дюймов. Рядом с тазом на боку лежит неподвижная Мисти. Ковер вокруг ее головы темный и мокрый.

– Мисти! – зову я.

Она не поднимает головы, даже уши не вздрагивают. Остекленевшие глаза устремлены в одну точку. Я наклоняюсь, трогаю шерсть на шее. Ощущения привычные, тело Мисти не остыло и не одеревенело, но собака лежит неподвижно. И она не спит. Во сне бы она дышала и подрыгивала лапами. Говорят, колли часто снится охота на белок…

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет! – повторяю я, как будто мое отрицание что-нибудь изменит. – Прошу тебя, не делай этого. Слышишь? – Я опускаюсь на колени рядом с собакой. – Давай просыпайся. Все хорошо. Никто на тебя не сердится за то, что ты пробралась наверх. Просыпайся.

Я глажу ее морду, удивительно мягкую черную кожу вокруг пасти. Мисти не дышит, не издает никаких звуков. Ее кожа мокрая и немного липкая. Мисти вытошнило. Потом она легла в то, что исторгла из себя, – и все.

Смотрю на таз. Скорее всего, Мисти захотела пить и налакалась этой дряни.

– Мама! Папа! Ма-а-а-а-ма!

Мне стыдно, что я так веду себя возле мертвой собаки, но удержаться не могу. Склоняюсь над ней, у меня текут слезы вместе со слюной.

В комнату вбегают родители.

– Что такое? Что… Боже!

– Она…

Оба опускаются на корточки.

– Надо отвезти ее к ветеринару. – Отец протягивает руки, чтобы поднять Мисти.

Мама качает головой:

– Ветеринар ей уже не поможет.

– Но почему? Почему? Откуда все это? Конечно… Вода! Вода из батареи. Я подставил таз, чтобы слить воду. А там – очищающий реагент…

– Ты же не знал, что Мисти проберется в комнату. Ей настрого запрещено сюда подниматься.

– Я должен был предусмотреть! Должен был закрыть дверь. Он убил ее. Он убил Мисти. Прямо в доме! В комнате Ник!

Отец хватает таз и выбрасывает в окно. Слышу треск сломавшейся пластмассы. Папа упирается лбом в подоконник, у него трясутся плечи. Он плачет.

Мама подходит к нему, гладит по спине:

– Кларк, успокойся. Ник и так тяжело. Не добавляй ей страданий.

– Я знаю! – выпаливаю я. – Знаю про Роба.

Родители поворачиваются ко мне, вид у них ошеломленный.

– Вы же о «нем» говорили? Вы только что сказали «он». Вы его боитесь. Я знаю, кто «он» такой.

– О чем ты?

– Папа, не ври мне хотя бы сейчас. У тебя был старший брат. Семнадцать лет назад он утонул в озере, но каким-то образом вернулся с того света. Вернулся и убивает… убивает. Это он убил…

Не могу заставить себя произнести ее имя.

Родители молчат. Стоят, разинув рты, и смотрят на меня. Пару часов назад я требовала от Милтона, чтобы он никому не разболтал моей тайны. Сейчас это уже не имеет значения. Мне все равно.

– Я его видела. В бассейне. В воде. Он говорил со мной.

Мама вскрикивает. Отец вцепился в край подоконника.

– Я знал, – выдыхает он. – Знал, что он вернется.

– Помолчи, – одергивает его мама. – Пусть Ник расскажет. Ник, продолжай.

– Он говорит… у него осталось незавершенное дело.

Откровенный рассказ должен был принести мне облегчение. Но я ощущаю только нереальность происходящего. Я у себя в комнате, стою на коленях перед мертвой собакой. Напротив – ошеломленные, испуганные родители. Рассказываю им о призраке, убившем Мисти, тереблю ее шерсть, все такую же мягкую и податливую. Смотрю на волны шерстинок, отзывающихся на мое прикосновение. Чем не доказательство, что все происходит на самом деле? Но у меня сохраняется ощущение, будто я смотрю фильм о чужой жизни. Или живу в чужом кошмарном сне.

Убираю руку от Мисти. Впиваюсь ногтями в мякоть ладони – больно. Впиваюсь сильнее. Боль тоже усиливается, но ощущение нереальности сохраняется.

– Он здесь? – спрашивает отец. – Здесь? Ты его видишь? Слышишь? – Папа очумело смотрит на меня, потом озирается по сторонам.

Я по-прежнему чувствую себя лишь свидетельницей происходящего, как будто события разворачиваются по другую сторону толстого стекла. Буквально заставляю себя ответить на вопрос отца:

– Нет, я его не вижу. Здесь его нет. Во всяком случае, я не чувствую его присутствия.

– Но он был.

– Если только это не очередной несчастный случай, – замечает мама. Мы с отцом смотрим на нее. – Если бы не цепочка предыдущих событий, мы бы сейчас говорили по-другому. И никто бы не сомневался, что смерть Мисти – ужасный несчастный случай.

– Сарита, ты в своем репертуаре. Отказываешься верить. Но гибель Мисти – из той же цепи.

– Никто его здесь не видел. Ты лишь подставил таз под батарею, чтобы слить воду.

– И все равно я виноват! Есть же меры безопасности. А я ими пренебрег.

– Он не действует в одиночку, – бормочу я.

– О чем ты, Ник?

– Я оказалась его невольной сообщницей. Я дала Кристи воду. Я толкнула Гарри.

– Ник, мы это уже обсуждали, – отмахивается отец. – Твои поступки были непреднамеренными. Ты никому не хотела причинить зло…

– И ты, папа, тоже. Мы не злодеи, но, сами того не желая, творим зло. Возможно, мы и не виноваты, но и безвинными жертвами нас не назовешь. Ни меня, ни тебя. Мы – часть этого зла.

«Они тебе врали. Это был не несчастный случай, а убийство».

– Ник, ты не часть зла, – возражает отец. – Зато я кругом виноват. Теперь наша бедная Мисти. Я ведь люблю нашу собаку. Мы все ее любим… Любили. Конечно, ее уже никакими словами не вернешь. – Он сползает на пол и сжимается в комок.

– Прекрати! – Мама берет отца за локоть и трясет. – От твоего признания никому не легче. Кларк, ты неделями подряд твердил, что все это не просто так. Я тебе не верила. Теперь верю. Слышишь? Я тебе верю. И мне страшно. Он у нас в доме, подобрался к нашей дочери. Твои предчувствия оправдались. И что теперь? Что нам делать? Что?

Отец не может успокоиться. Мама трясет его, потом и сама принимается плакать. Я уже не помню, когда в последний раз видела ее плачущей. Она всегда такая собранная, уверенная в себе. Мама умеет оставаться спокойной в кризисных ситуациях. На ее сдержанность и помощь рассчитывают испуганные роженицы, и мама помогает их детям благополучно появиться на свет. Боль, страх, кровь, паника – мама справляется со всем. Все ей подвластно.

Она больше не пытается успокоить отца, стоит, раскачиваясь из стороны в сторону.

Мои родители – взрослые люди. Им уже за тридцать. Но сейчас я вижу двух беспомощных, испуганных ребятишек.

Медальон под футболкой холодит мне кожу. Я знаю, кто на самом деле виноват и с кого надо спрашивать.

Роб ушел из жизни моих родителей. Ушел семнадцать лет назад, остался в прошлом. Я вернула его. Можно сказать, сама позвала. Если бы я не рылась в маминых вещах, не совала бы любопытный нос туда, где ему нечего делать, Роб не нашел бы нашу семью. А сейчас… Кристи мертва… Девчонки в больнице. Роб сыграл на моей ревности, гордости и эгоизме. Получается, я не исполнительница. Зачинщица – вот я кто.

Мало человеческих трагедий. Теперь еще и Мисти – моя любимая собака, добрейшее создание… мертва. И снова из-за меня. Я отказалась сделать то, что он хотел. Сказала «нет». А Мисти расплатилась за мое «нет».

Я закрутила этот вихрь, и я должна его остановить.

Глава 27

Отец начинает с лопаты, но затем берет в руки кирку. Мы с мамой стоим под зонтом и наблюдаем, как он с остервенением долбит землю. Кирка взлетает вверх и ударяет по сухой, неподатливой корке. Через десять минут изнурительной работы отцу удалось снять лишь поверхностный слой.

Он останавливается, опирается на ручку кирки и, тяжело дыша, смотрит вниз.

– Не земля, а камень, – ворчит отец.

– Оставь свою затею, – просит его мама. – Так недолго и тепловой удар получить.

– Надо смочить землю.

Отец подходит к садовой стенке и разматывает висящий на ней шланг.

– Кларк, опять вода… – настораживается мама.

– Я не собираюсь обливаться из шланга и поливать других. Открою воду на пару минут. Надо смочить землю.

– Этого нельзя делать. Введен запрет на полив. Ты забыл?

– Земля окаменела. Иначе мне ее не вскопать.

– Понимаю. Но это чревато судебным разбирательством или штрафом.

– Думаешь, на нас донесут?

Мама многозначительно смотрит на ряд ближайших домов. Кружевная занавеска в окне соседки колышется, но не от ветра. Миссис Коллинз не ограничится подглядыванием. Об отцовском самоуправстве будет немедленно доложено в муниципальный совет.

– Неужели стоит рисковать? – спрашивает мама.

Отец поворачивается к дому миссис Коллинз, широко разводит руки и кричит:

– У нас умерла собака! Мне нужно увлажнить землю, чтобы вырыть могилу.

Соседкина занавеска больше не двигается, но отцу некогда вглядываться. Он хватает сопло шланга и подходит к месту предполагаемой могилки.

– Открой воду, – просит он маму.

– Нет.

Мама демонстративно складывает руки на груди.

– Поверни чертов кран!

Мама мотает головой и с поднятыми руками уходит на кухню.

– Ник, пожалуйста, открой кран.

– Пап, ты хорошо подумал?

– Я всего лишь прошу открыть кран. Под мою ответственность. Если им так надо, пусть сажают меня в тюрьму.

Я подхожу к садовому крану. Берусь за горячую металлическую головку вентиля, откручиваю. Обычно хватает двух-трех оборотов. Но сейчас я кручу и кручу вентиль, а в ответ – только шипение. Воды нет.

– Ник, открой кран до конца.

Я послушно выворачиваю вентиль до упора. Шланг по-прежнему пуст.

– Пап, похоже, воды нет.

Отец швыряет сопло на землю и идет ко мне.

– Я открыла до упора.

Отец принимается крутить вентиль сам. Вода не появляется. Отец молча идет в кухню, я топаю следом. Папа стоит возле кухонной мойки и снова крутит краны. Воды нет и здесь. Со стороны фасада доносится оглушительный шум, словно кто-то на полную мощность включил радио. Иду к двери, открываю ее. Теперь уже никто не проскочит мимо моих ног и не помчится по двору. Ни сегодня, ни в другие дни.

По улице медленно движется пикап с громкоговорителем на крыше.

– Водоснабжение ваших домов отключено впредь до особого распоряжения. В течение часа Мидландское управление водоснабжения установит на Мортимер-стрит водоразборную колонку. Приносим извинения за вынужденные меры.

– Что еще? – раздраженно спрашивает отец.

– Нас оповещают об отключении воды в домах.

Отец выходит на крыльцо. Слушает сообщение, которое повторяется снова и снова.

– Все к этому шло, – доносится из-за спины мамин голос.

Мы поворачиваемся.

– Отныне будем носить воду в ведрах и пластиковых бутылках и беречь каждую каплю.

– Но как мне выкопать могилу? – растерянно спрашивает отец.

– Ее лучше вообще не копать, а обратиться в ветеринарную службу. Мисти кремируют, нам отдадут пепел. Можно будет захоронить урну или развеять пепел. Так гораздо правильнее. Мне страшно подумать, что ее могли бы выкопать лисы. Их тут полно. Конечно, кремация стоит денег…

– Я получил деньги за машину. Сейчас позвоню в ветеринарную службу. Пусть ее заберут без промедления.

Мама кивает:

– Слишком жарко… Сам понимаешь.

Отец уходит в гостиную, звонит и договаривается о кремации. Мама садится на лестницу. Я устраиваюсь ступенькой ниже.

– Не хочу, чтобы Мисти увозили, – жалобно произношу я.

– Ник, ты не маленькая, чтобы капризничать. Все сама понимаешь.

Она гладит меня по волосам, совсем как в детстве. Мы сидим молча. Возвращается отец.

– У них сломалась машина, придется везти самому. Я вызвал такси.

– Тебе нужны деньги? – спрашивает мама.

– Нет. Я же сказал, что получил за машину. – Отец проходит мимо нас, поднимается на второй этаж. – Во всем этом есть и положительный момент, – замечает он, останавливаясь на площадке.

– Какой?

– Теперь мы в безопасности. Воды нет. Он не сможет добраться до нас. Наш дом в безопасности.

Должно быть, отец прав. По логике, так оно и есть. Но меня папины слова почему-то не убеждают.

Мертвая Мисти, лежащая на полу. Не могу прогнать из головы эту жуткую картину.

Сомневаюсь, что я когда-нибудь почувствую себя в полной безопасности.

Отец идет в родительскую спальню переодеваться.

– Мам?

– Что, дорогая?

– Вы с отцом постоянно говорите: «Он вернулся». Брат отца. А раньше ты его видела… в смысле, уже мертвого?

Мама вздыхает, рука, гладившая мои волосы, замирает.

– Да, – отвечает мама. – Я видела его во время наводнения. Тогда мы с твоим дедушкой лишились дома. А твой отец встречал его и раньше.

– Но как вам удалось прогнать его?

– Я думала об этом. Скорее всего, это заслуга твоего отца. Он вернулся в затопленный дом, чтобы меня найти. Был готов пожертвовать собой, только бы меня спасти. Так сильно он меня любил. Роба обуревала ненависть и ревность, но наша любовь оказалась сильнее. Думаю, любовь и заставила его отступить.

– Надо же, – вырывается у меня.

Она невесело усмехается:

– Я тебя понимаю. Ты смотришь на нас и не веришь, что когда-то мы могли сильно любить друг друга. Но это правда. Мы и сейчас любим. Просто наши чувства стали спокойнее. Взрослее. Я люблю твоего отца. Он любит меня. Но взрослая жизнь… Она другая. Сражаешься с повседневными заботами и забываешь главное. Забываешь сказать людям, как много они для тебя значат.

– Я люблю тебя, мама. И папу тоже люблю.

– И мы тебя любим. Сильнее жизни.

– Тсс! Он спускается!

В руках у отца одеяло. Кажется, это просто сверток, но я прекрасно знаю, что внутри.

– Такси сейчас будет, – сообщает отец.

– Нам поехать с тобой? – спрашивает мама.

– Ветеринарная клиника не самое приятное место, чтобы тащиться туда всем, да еще по жаре. Лучше проститься с Мисти здесь. Пока мы ждем, я отнесу ее в гостиную.

Отец укладывает сверток на диван и осторожно разворачивает. Мы видим Мисти в последний раз. Мама гладит ей морду, потом закрывает глаза.

– Ник, хочешь побыть с нею наедине?

Я киваю, но, оставшись с мертвой собакой, ощущаю растерянность. Не знаю, какими словами прощаются с умершим животным, и только бормочу: «Прости».

Потом в последний раз глажу ее шерсть, целую в лоб и заворачиваю одеяло. С улицы доносится гудок подъезжающего такси.

– Можно уносить? Или хочешь еще немного побыть с ней?

Я боюсь разреветься и пожимаю плечами.

Мама обнимает меня, шепчет утешительные слова. Отец поднимает Мисти и несет к двери.

– Скоро вернусь, – обещает он. – Пожалуйста, без меня никуда не уходите. Здесь вы в безопасности. Обещайте, что будете дома.

– Естественно, будем, – отвечает мама. – Возвращайся поскорее. – Она закрывает дверь, смотрит на меня и качает головой. – Ты совсем уставшая.

– Да, – соглашаюсь я. – Я бы легла, но там… как вспомню.

– Ложись здесь. Я приберу у тебя в комнате. Я быстро. Потом мы обе вздремнем. Или хотя бы попытаемся.

Я устраиваюсь на подлокотнике дивана. Тело оцепенело, в душе пустота. Слышу, как мама оттирает ковер в моей комнате, а закончив, спускается вниз.

– Вот и все, – произносит она. – Высохнет – следов не останется. – (Я вяло ее благодарю.) – Ложись, Ник, и постарайся уснуть. И я прилягу. Сегодня был длинный день.

Я не хочу оставаться в гостиной и тоже иду наверх.

– Нам обеим надо отдохнуть, – повторяет мама.

Заставляю себя улыбнуться. Мама скрывается за дверью.

Отец прав. Сейчас мама в безопасности. Одной проблемой меньше, можно спокойно искать способы остановить Роба.

Глава 28

Слышал, твой отец кричал. Ты ОК?

Не знаю, что ему ответить. Трудно отразить чувства в эсэмэске.

Милтон не успокаивается.

Ник, я срзн спр ты ОК? Иду к тебе.

Через пару минут Милтон уже на нашем крыльце. Открываю ему раньше. Не хочу, чтобы он звонком разбудил маму.

А ведь с ним надо общаться, рассказать ему про Мисти. Это выше моих сил. У меня начинается истерика, и я долго не могу успокоиться. Мы сидим в гостиной, Милтон терпеливо ждет, пока иссякнут потоки моих слез и я буду в состоянии говорить.

– Так что произошло? – осторожно спрашивает Милтон.

– Это все моя вина. Он предупреждал. Я пошла против него… И вот результат.

– Против кого? Или против чего? Я не улавливаю смысла. – Он задает вопрос за вопросом, пока не выуживает из меня всю историю. – Ник, твоей вины здесь нет. Если вся история – правда, тогда этот парень… или призрак – настоящее зло.

– Моя вина есть. Я привела его в наш мир, в жизнь нашей семьи. Из-за этой штучки. – Я хватаюсь за цепочку медальона, пытаюсь сорвать его с шеи.

– Ты шею поранишь! Позволь тебе помочь. – Он протягивает руки и раскрывает застежку.

– Ненавижу! Я ненавижу эту штуку!

– Ты заглядывала внутрь? – (Я качаю головой.) – Не возражаешь, если я открою его? – (Я снова качаю головой.) – Надо же… заржавели. – Милтон морщится от напряжения, пытаясь разлепить половинки медальона. – Тут нужен хотя бы нож.

– Брось ты с ним возиться, – прошу я Милтона. – Это прóклятая вещица. И я проклята, пока не найду способ остановить кошмар.

– Каким образом?

– Еще не знаю. Мама говорила, что в прошлом они победили Роба своей любовью. Отец пожертвовал собой ради маминого спасения.

– Что, серьезно?

– Серьезнее не бывает.

В моей голове возникает план, как заставить Роба навсегда убраться из жизни родителей. Не скажу, что он мне нравится, но, похоже, другого выхода нет.

– Милтон, я позвала его, и я должна прогнать. Нужно… принести жертву.

Милтон во все глаза смотрит на меня, словно пытаясь прочитать мысли. У него меняется лицо.

– Нет, Ник. Ты не должна делать никаких… глупостей.

– Милтон, столько девочек уже пострадало. Подумаешь, одной больше!

– Ушам своим не верю, – морщится Милтон. – У тебя мозги от жары расплавились! – Он хватает меня за плечи и трясет.

– Прекрати! – кричу я.

– Не прекращу, пока не перестанешь молоть чушь! Чем ты поможешь родителям, если пожертвуешь собой? Что это изменит? Это не воскресит утонувших девчонок. Не вернет Кристи и даже твою собаку.

– Возможно, это остановит его. Если я пожертвую собой, покажу ему всю силу моей любви к родителям…

– Нет! И думать забудь! Я тебе не позволю!

– О чем ты говоришь, Милтон? Ты мне не отец и не старший брат. Ты не сможешь мне помешать!

– Смогу! Я выше и сильнее тебя! – Милтон распахивает руки и заключает меня в медвежьи объятия.

– Нет, я сильнее!

Я пытаюсь вывернуться из его рук, но он держит крепко. Вскоре я всем телом дрожу от смеха. Осознаю всю глупость нашей детской забавы. Смех переходит в слезы, я плачу. Действительность, в которой я оказалась, совсем не веселая. Я уже не ребенок и должна отвечать за свои поступки. Мне отнюдь не хочется приносить себя в жертву, но иных вариантов не вижу. Я должна делать то, что считаю необходимым. Пусть Милтон или отец пытаются мне помешать. Я все равно вырвусь из-под их опеки и осуществлю задуманное.

Милтон упирается подбородком мне в макушку и слегка покачивает меня.

– Я тебя не отпущу, – заявляет он.

– Ты не сможешь все время меня удерживать.

Втайне мне хочется, чтобы смог.

Мы замираем, стоим, прижавшись друг к другу. Потные, липкие, но нас это не волнует. Главное, я чувствую себя в безопасности. Хотя бы ненадолго.

Закрываю глаза, и передо мной встает лицо Самми Ша. Девочки, утонувшей в озере Терли. У меня перехватывает горло. «Одна. Вокруг вода. Страх, быстро перерастающий в панику. И неоткуда ждать помощи».

Начинаю сомневаться: смогу ли я пожертвовать собой, даже будучи уверенной, что это спасет родителей? Хватит ли у меня смелости? И потом, я не знаю, насколько сильна моя любовь к отцу и матери.

– Может, я сумею с ним договориться, – иду я на попятную, ненавидя себя за малодушие. – Найду его и поговорю.

– Где собираешься искать?

Милтон слегка разжимает руки. Теперь мы видим лица друг друга.

– Он всегда в воде. Но на нашей улице вода в дома больше не подается. Я не могу встретиться с ним, встав под душ. Остается бассейн.

– Бассейн закрыт, Ник. Днем в Сети появилось объявление. Эпидемиологическая служба занимается проверкой воды и все такое.

– Значит, надо отыскать другое место, где есть вода… Например… например, озеро Терли.

– Шутишь.

– Туда можно доехать на автобусе. И я знаю… Я так думаю. Он там уже был, поскольку… сам знаешь… та девочка… Я надену медальон.

– Ник. Я серьезно говорю: это очень опасно. Ты знаешь, что случилось на том озере.

– Я же не поплыву на середину. Немного удалюсь от берега, чтобы поговорить с ним.

– Ник, ты действительно туда собралась? Я тебя не пущу.

– Да, Милтон. Собралась.

Наверное, Милтон что-то улавливает в моем голосе и понимает: меня не переупрямить. Он протяжно вздыхает и говорит:

– Только не вздумай ехать одна. Я поеду с тобой.

– Ты? Со мной?

– Да. Когда?

– Сейчас. Пока мама спит и отец не вернулся.

Милтон снова вздыхает:

– Не срывайся с места. Мне нужно минут пять, чтобы сбегать домой за бумажником.

– Беги. Жду тебя на улице. И, Милтон…

– Что?

– Спасибо тебе.

Глава 29

Берег озера огорожен проволочной сеткой. Ворота закрыты на замок, возле них к сетке прикреплен щит. На него и пялится Милтон.

ОПАСНО! БОЛЬШАЯ ГЛУБИНА!

КУПАНИЕ И ПЛАВАНИЕ НА ЛОДКАХ ЗАПРЕЩЕНЫ!

Основание: приказ Мидландского управления водоснабжения

– Ник, они не напрасно огородили озеро. Давай вернемся.

– Неужели ты думал, что мы войдем через ворота?

– А что ты…

– Идем.

Я беру Милтона за руку и тащу вдоль кустов, растущих рядом с изгородью. Ноги цепляются за колючие веточки. Милтон идет следом, пыхтит и попискивает.

– Ты чего пищишь?

– Ветки! Ты их раздвигаешь, а они хлещут по мне!

– Извини. Не подумала.

Выпускаю его руку, чтобы придерживать низкие ветки. Это замедляет движение, зато Милтон больше не пищит. Подходим к месту, где любители купаться неоднократно нарушали запрет. Возле опорного столба верхний край сетки слегка отогнут – до нас тут уже перебирались через забор, и не раз.

– Вот и проход. Подсадишь меня?

– Ник…

– Милтон, не начинай. Видишь? Здесь перелезали.

На словах я отважная и решительная, но только на словах. Смелости в душе маловато. Милтон – тот вообще готов вернуться на остановку. Но поскольку я все это начала, то должна подать ему пример.

– Подсади меня.

Милтон со вздохом соглашается, берется за сетку возле столба. Я взбираюсь на его ладони и тянусь к верхушке столба. Милтон кряхтит – подошвы моих кроссовок царапают ему кожу, но потом закусывает губы и поднимает меня.

– Как ты? Есть куда встать?

Одной ногой нахожу опору – щель на месте выломанных колец сетки. Переношу центр тяжести, взмахиваю второй ногой, которую держал Милтон, подтягиваюсь на руках. Теперь я балансирую на верхушке столба. Надолго меня не хватит.

– Что же мне делать? – бормочу я испуганно.

Ответ ясен: прыгать. Прыгаю, обдираю колени. Встаю, отряхиваю с себя пыль и ржавчину.

– А мне даже понравилось, – улыбаюсь я Милтону. – Теперь твоя очередь. – (Он надувает щеки.) – Если не хочешь лезть, жди здесь. Я долго не задержусь…

Должно быть, Милтон улавливает неуверенность в моем голосе. Пыхтя, но не говоря ни слова, он карабкается на изгородь. Его движения не отличаются изяществом, но не проходит и десяти секунд, как он стоит рядом со мной в облаке пыли. Мы поворачиваемся и смотрим на озеро.

Озеро искусственное, прямоугольное – резервный водоем для снабжения города, заметно обмелевший к тому же. Его окаймляет пологая полоса оранжево-желтого пляжа. За ним виднеется другая полоса, поросшая выгоревшей на солнце травой. Вдоль противоположного берега тянется бетонный бортик.

Над водой дрожит марево. Тихо. Шум машин с шоссе напоминает музыку, включенную для фона. Удивительно спокойное место. Трудно представить, что здесь недавно погибла Самми.

– Держи!

Я отдаю Милтону свою одежду, остаюсь в купальнике. Милтон смотрит на меня, сжав губы, и часто моргает. Его губы плотно сжаты.

– В чем дело?

– Я не умею плавать, – признается он.

– Я и не думала, что ты полезешь со мной в воду.

– Конечно. Но если тебе понадобится помощь… если что-то пойдет не так… я мало на что гожусь.

– Ты мобильник не забыл?

– Он всегда при мне.

– А говоришь, мало на что годишься. Если что-то случится, вызывай спасателей. Но это я так, к слову. Все пройдет отлично. – Я стараюсь говорить спокойно, как будто меня ждет привычное занятие. – Через пару минут вернусь.

Отхожу от него, перебираюсь через сухую траву и ступаю на гравий пляжа.

– Ник! – окликает меня Милтон. Я оборачиваюсь. – Ты забыла украшение!

Медальон крутится на цепочке, вспыхивает яркой звездочкой. Я возвращаюсь. Милтон надевает его на меня и щелкает замочком.

Снова иду к воде. На этот раз неторопливо, не позволяя себе никаких душевных колебаний. Сохраняя спокойствие, я вхожу в воду. Прохожу теплое мелководье, всматриваюсь и вслушиваюсь в окружающее пространство. Иду дальше. Вода уже мне по колено… по пояс… по грудь. Оборачиваюсь. Милтон толчется у края озера.

– Что-нибудь заметила? – спрашивает он.

– Ничего.

– Ты и так далеко зашла. Его здесь нет, возвращайся.

Вода удивительно прозрачна. Единственная рябь на поверхности поднята мной.

– Подожди еще немного! – кричу я Милтону.

Где же ты, Роб?

Может, его спугнул Милтон? В бассейне он всегда исчезал, когда рядом появлялись люди. Но я все равно слышала его голос и ощущала присутствие. А сейчас – никаких признаков, нет знакомого шепота в ушах. Захожу глубже. Теперь вода мне по плечи.

– Ник! Вылезай!

Пусть покричит. Я ныряю. Вода смыкается над головой. Я забыла дома очки, но здесь они мне не нужны. Оглядываю дно. Ничего приметного. Слой ила тянется во все стороны. А выше – прозрачная вода. Солнечные лучи пронизывают ее толщу, освещая дно. Легкий шум в ушах – звук крови, несущейся по моим сосудам.

Искусственное озеро по-своему красиво. Не могу отказать себе в желании поплавать. Без всяких заплывов на скорость, просто размяться. Я двигаюсь так же, как на тренировках, но ощущения иные. Здесь все другое. Руки и ноги чувствуют сопротивление воды, попеременно ощущаются тяжесть и невесомость. И конечно же, широта пространства. Плыву под водой. Волосы вьются вокруг лица. Я потеряла счет времени, забыла, с какой целью я здесь. Забыла душевные травмы и острое чувство потери. Я целиком принадлежу мгновению, растянутому до размера вечности. Я достигаю экстаза, какой может подарить только свобода плавания.

Выныриваю и оглядываюсь. Я заплыла далеко от берега. Лица Милтона отсюда не разглядеть. Зато четко вижу, что он тоже влез в воду и стоит по грудь в воде. Я не могу заглянуть ему в глаза, но ощущаю охвативший его страх.

– Ник! – орет он. – Ник! Сюда!

Милтон – парень рослый и крепкий, в воде стоит прочно, но я помню выражение его лица, когда он признался, что не умеет плавать. Сейчас, по грудь в воде, он кажется еще беззащитнее.

А вдруг Роб все-таки здесь? Что, если сейчас он нацелился не на меня, а на Милтона?

Нет. Нет. Только не Милтон. Я этого не выдержу.

– Милтон! Вылезай из воды! Немедленно!

Спешу к нему. Он почему-то застыл на месте. Почему он не двигается?

Я доплываю и встаю рядом. Убираю с лица налипшие волосы.

– Милтон, зачем ты залез так далеко? Идем к берегу!

В этот момент он теряет равновесие и отчаянно машет руками. А ведь утонуть можно и на мелководье… Я поддерживаю его за талию, Милтон тяжело дышит и сопит.

– Милтон, да успокойся ты наконец, уже возвращаемся.

Медленно бредем к берегу. Вылезаем из воды. Милтон плюхается на желтый гравий, пытаясь успокоить дыхание.

– Зачем ты полез так далеко? Сам же говорил, что не умеешь плавать.

– Тебя долго не было. Я подумал… подумал… даже вспоминать не хочется. Потом мне показалось… я вот-вот поскользнусь и захлебнусь. Там было довольно глубоко.

Я беру его за руку:

– Извини. Оказалась в воде, решила поплавать и… забыла обо всем. Еще раз извини.

– Ты его видела?

– Никого не видела. А ты? Не потому ли ты споткнулся?

– Нет. – Милтон пятерней вытирает лицо. – Мне просто… стало страшно. Я всегда сторонился воды.

– Надо же. Я и не знала.

Я захватила с собой полотенце, но по такой жаре оно не понадобилось. Стряхиваю с волос оставшуюся воду. Тело и купальник высыхают за считаные минуты. Отдаю полотенце Милтону, и тот сосредоточенно вытирается. Мы встаем и смотрим на воду.

– Если его здесь нет, где он тогда? – спрашиваю я.

Милтон пожимает плечами:

– Спроси чего полегче. Давай-ка двигать отсюда, пока нас не заметили.

Я одеваюсь, и мы идем к забору. Милтон снова помогает мне перелезть и со второй попытки перебирается сам.

Возвращаемся на остановку. Если верить расписанию, мы только что пропустили автобус. Следующий придет через час. Чтобы не мучиться на жаре, идем пешком. Тротуар как печка, мне уже не верится, что я только что плавала в прохладной воде. Тело снова потное и липкое. У меня устали ноги, а до дома еще идти и идти.

– Милтон?

– Чего?

– Роб как-то сказал, что мы с ним играем в игру. В прятки.

– И что?

– Вот я и думаю: он где-то прячется, а мне нужно его найти. Я должна воспользоваться его подсказками и привести к нему родителей.

– Но ты же не хотела подставлять их под удар.

– И сейчас не хочу. Но я должна его найти.

– Вопрос: где? Ты сама говорила, что он появляется только там, где вода. А воду нам перекрыли.

– Пока не знаю. Нужно вспомнить все, о чем он говорил. Все события прошедшей недели.

– Ник, а может, он наигрался и сам ушел? Надо подождать. Отключение воды могло нанести сильный удар по его планам. Он убрался вместе с водой.

– Я была бы рада, если бы он сгинул. Но Мисти умерла сегодня. Он побывал у нас дома. Слышишь, Милтон? У нас дома. Убил моего лучшего друга… Пожалуйста, не обижайся.

– И не собираюсь. Я считаю, тебе стоит выждать. Все хорошенько обдумать. У тебя сегодня был очень тяжелый день. Да и последние две недели легкими не назовешь. Не пори горячку.

– Возможно, ты прав.

Милтон останавливается. Я бреду дальше. У меня такое чувство, что если я замедлю шаг, то застыну на месте и вплавлюсь в асфальт. Жара и стресс сделали свое мерзкое дело. Но я не могу бросить Милтона. Поворачиваюсь и медленно возвращаюсь.

– Обещай мне, что не будешь действовать одна, – требует Милтон. – Я второе твое крыло. Перекрести сердце. Словом, покажи, что это так.

– Обещаю, – говорю я.

Уставшей рукой крещу воздух перед собой. Милтон берет меня за руку.

Домой мы вернулись без приключений и объяснений. Я лежу у себя в комнате. Жара снова мешает спать. На ковре, рядом со мной, – темное пятно. Вопреки маминым словам оно осталось после ее уборки, проступило, когда ковер высох. Я не смогу спать в этой комнате, если не избавлюсь от зла, убившего Мисти. Я не почувствую себя в безопасности. Я постоянно буду бояться за родителей. Их беспокойство, их вечный страх, что он вернется… все это передастся и мне. Я постоянно буду начеку. Хорошо бы слова Милтона оказались правдой. Только я думаю, Роб так просто от нас не отстанет.

Где же он? Что он пытался мне сказать?

«Приведи их ко мне».

Я думала, он требовал, чтобы я привела родителей на берег какого-нибудь водоема и заманила в воду. Но может, это совсем не так? Где все начиналось? Куда именно я должна их привести?

Конечно же, в Кингслей.

Все началось там, еще до моего рождения. Странное купание мамы, папы и его брата Роба. Озеро в городском парке.

Открываю ноутбук, просматриваю сообщения Милтона со ссылками на сайты. Поочередно открываю их и внимательно читаю. В конце одной из статей натыкаюсь на строчки:

На момент написания этой статьи мать Роберта – 34-летняя Керри Адамс – была настолько шокирована трагедией, что мы не решились тревожить ее расспросами.

Керри Адамс.

К. А.

Эти инициалы я уже видела.

Я вскакиваю с кровати, лезу в карман шорт и достаю конверт, в котором лежал медальон. Конверт успел помяться, но надпись по-прежнему видна. Таращусь на нее, словно впервые: Найдено при Николе. 22.1.2017. К. А.

Керри Адамс. Мать моего отца и Роба. Моя бабушка. Женщина, о которой отец никогда не говорил. Его родная мать… Кажется, я ни разу не видела ее, даже не знаю, жива ли она.

На пальцах вычисляю ее возраст. Сейчас ей пятьдесят один год. Совсем молодая бабушка.

Лезу в «Гугл», ввожу ее имя и фамилию, смотрю, не найдется ли чего-то еще. Улов невелик: пара строчек в местных газетах. Два судебных разбирательства в магистратуре. Имя, адрес, предъявленное обвинение. Один раз ее судили за кражу в магазине. Второй, в прошлом месяце, – за появление пьяной в общественном месте. Значит, моя бабушка жива.

Вспоминаю деда с маминой стороны. Он был воплощением порядка, педантично заботился о доме и саде. Керри – его противоположность. Не потому ли отец увез меня подальше от бабушки?

Какой бы ни была причина, я знаю одно: семнадцать лет назад у нее погиб сын. Керри тогда жила в Кингслее, как и в 2017-м. Она нашла меня и при мне – медальон, который привел Роба в мою жизнь.

Все указывает в одном направлении. Теперь я знаю, каким будет мой следующий шаг. И сделаю я его одна.

Я не могу рассказать о задуманном родителям, они меня под замок посадят. Их собственная жизнь станет еще невыносимее. Взять с собой Милтона тоже не могу. Сегодня я убедилась, насколько опасна для него вода, а я не могу его потерять. Довольно утрат.

Я все начала, мне и заканчивать. Я должна поехать в Кингслей, пока не появились новые жертвы.

Глава 30

Еще совсем рано, только-только рассвело. Я спускаюсь в гостиную. Удивляюсь, что возле лестницы меня не встречает Мисти с поводком в зубах и радостным ожиданием прогулки. Потом вспоминаю, что больше никогда ее не увижу.

Отгоняю подступившие слезы, открываю входную дверь, выскальзываю наружу и тихонечко закрываю за собой. Первый автобус в Бристоль отходит через двадцать минут. Если поднажать, успею на него. Мне надо успеть!

У меня всего пара минут на то, чтобы купить билет и найти автобус. Передо мной стоят две женщины с громадными чемоданами. Обеим за шестьдесят. На автостанцию я бежала, теперь тяжело дышу и вытираю лицо краем футболки. Наконец тетки соглашаются на билеты с открытой обратной датой выезда. Одна неторопливо лезет в кошелек, достает карточку и расплачивается. Бездна времени уходит, пока она прячет карточку в кошелек, а кошелек – в сумку, висящую у нее на шее. Только после этого тетки откатывают чемоданищи и освобождают дорогу к окошку кассы.

– Один до Бристоля, – выпаливаю я, чуть не зацепившись за теткин чемодан.

– В один конец или в оба?

– Мне все равно!

Кассирша внимательно смотрит на меня и не шевелится, пока я не даю ей вразумительного ответа.

– В оба, пожалуйста.

Пропихиваю деньги, хватаю билет, выбегаю наружу и всматриваюсь в указатели на платформах. Ньюкасл, Ливерпуль, Манчестер, Кардифф. Бристоль! Толкаю турникет и выскакиваю на нужную платформу. В это время двери бристольского автобуса с шипением закрываются.

Умоляюще смотрю на водителя. Тот улыбается и дает задний ход. Автобус ползет назад. Нет! Подбегаю к двери и колочу по ней. Водитель тормозит и качает головой.

– Эй! Девушка! – слышится у меня за спиной. – Не мешайте отправлению автобуса!

Оглядываюсь и вижу парня в куртке с ярко-оранжевыми полосами.

Снова поворачиваюсь к водителю, молитвенно складываю руки и одними губами произношу: «Пожалуйста». Водитель вновь качает головой… И вдруг, к моему изумлению, дверь автобуса с шипением открывается.

– Спасибо! Огромное спасибо!

Вваливаюсь в автобус. Парень в куртке что-то кричит мне вслед.

– Могу схлопотать взыскание, – укоряет меня водитель. – Так останавливаться у нас запрещено.

– Извините, – бормочу я.

– Ничего. Теперь мы с ним квиты. Достал меня этот придурок. – Водитель смотрит на парня в куртке. Тот до сих пор стоит, разинув рот. – Усаживайся быстрее. Отправляемся.

– Спасибо. Спасибо. Вы меня очень выручили.

Я иду вдоль прохода. Автобус успел развернуться и отъехать от автостанции. Вижу одно свободное место у окна. Женщина, сидящая рядом, разложила на нем свои вещи.

– Извините, можно здесь сесть?

Женщина смотрит на меня. Вопрос доходит до нее с запозданием, потом она начинает убирать разложенные вещи: сумку, пластмассовый контейнер с едой, термос, несколько книг и журнал. Все это она прижимает к животу, наклоняется и пыхтит.

Я благодарю ее, усаживаюсь, достаю мобильник, наушники и бутылку с водой. Рюкзак ставлю между ног. Моя соседка возится со своим имуществом. Автобус выворачивает на главную улицу, и я припечатываюсь лицом к окну. Соседка никак не может устроиться. Она вдвое старше меня и вдвое толще, одета, как и я, в футболку и шорты, но на этом сходства заканчиваются. Из-за своей комплекции женщина занимает и часть моего пространства, впечатывая меня в окно. Так продолжается до остановки на повороте.

Вдруг ловлю себя на мысли: если отбросить это неудачное соседство, во всем остальном мне повезло, и я совершенно самостоятельна. Я никогда не ездила одна. Если уж на то пошло, я вообще нигде не бывала. А сейчас тороплюсь уехать подальше от всех, кого знаю, – в других городах знакомых мне людей нет. Еду туда, откуда меня увезли совсем маленькой. В Кингслей, которого совершенно не помню. От этих размышлений становится страшно.

Мысли несутся быстрее автобуса. Тело напряглось, перешло в состояние полной боевой готовности. Жутко собой недовольна. Плохо у меня с умением владеть собой. Очень плохо.

Напоминаю себе, ради чего все это затеяла. Мысли возвращаются к Мисти. Я любила ее и продолжаю любить, а Роб ее убил. Если ничего не предпринять, он и дальше будет убивать. Единственная, кто может его остановить, – это я. Мне нельзя волноваться. Тревога заберет у меня силы. Я должна подумать о том, чем займусь, приехав в Кингслей. Нужно составить план.

Добравшись, я могу сразу отправиться на озеро, где утонул Роб. От такой перспективы даже в душном автобусе моя кожа покрывается пупырышками. Если он там, ему очень не понравится, что я явилась одна, без родителей. Он разозлится. Сильно. Может, вместо них убьет меня? Достаточно ли этого, чтобы он остановился? Или он продолжит охоту за моими родителями?

Кого огорчит моя смерть? Девчонки из команды меня ненавидят, да и неизвестно, выживут ли они после заражения легионеллой. Гарри? У него тоже более чем достаточно причин меня ненавидеть. Милтон? Милтон будет переживать. И не знаю, как воспримут мою гибель родители. Их это может подкосить. Но постепенно они свыкнутся с потерей меня и даже станут гордиться моей жертвой. Ведь я это сделала ради них. А в том мире я снова увижу Мисти… Опять глаза на мокром месте. Нельзя сейчас реветь! Соберись, Ник. Сосредоточься.

Если мне суждено умереть, может, стоит вначале увидеться с бабушкой? Хочу знать, с чего все началось и как развивалось. Да, так я и сделаю. Теперь, составив план, можно успокоиться и унять сердцебиение.

Автобус выворачивает на шоссе, а моя соседка открывает пластмассовую коробку. Мой нос безошибочно узнает запах яйца, сваренного вкрутую. Прикрываю нос ладонью и отворачиваюсь к окну. В духоте некоторые запахи становятся тошнотворными. Тянусь к рожку индивидуального вентилятора, поворачиваю его и… ничего. Вентиляция не работает. А ехать далеко.

Достаю бутылку с водой, делаю несколько маленьких глотков. Нужно успокоить заворчавший желудок. Смотрю в окно, за которым проносятся одинаковые желтые поля. Местность равнинная. Поля тянутся вдаль, скрываются в утренней дымке. Я сижу на солнечной стороне. Солнце бьет в глаза. У меня слегка кружится голова.

Снова пью воду. Вскоре первая бутылка пустеет. Засовываю ее в рюкзак и нахожу вторую, слышу голос отца: «Не пей залпом. В жару нужно пить по чуть-чуть». Даже сейчас, когда папы нет рядом, он все равно меня сопровождает, его правила и наставления глубоко застряли в памяти. Но здесь я сама решаю, сколько мне пить. Плеснув на ладонь, протираю лицо, лоб и шею. Кто выпускает в рейс автобусы с неисправной вентиляцией?

Влажного лица оказалось достаточно…

Слышу голос Роба.

«Самовольничаешь? Это добром не кончится. Я тебя предупреждал».

По коже забегали мурашки. Нет. Не мурашки – крупные злобные существа с острыми когтями. Их когти впиваются мне в руки и спину, норовя расцарапать и разорвать…

Я не приведу их к тебе. Не могу это сделать. Но я сама еду в Кингслей. Ты ведь хотел, чтобы я приехала?

«Я хотел, чтобы ты их привела, глупая сучка».

Краем футболки вытираю лицо. Выпроваживаю Роба.

Боже, во что я вляпалась?

Моя соседка уж расправилась с сэндвичами, но запах не исчез. Вдобавок она вскрыла пакет с луково-сырными чипсами и теперь уписывает их за обе щеки. Ее челюсти ритмично двигаются, перемалывая содержимое. Проглотив порцию, она тут же лезет за следующей.

Может, музыка заглушит голос Роба? Вытаскиваю мобильник, засовываю в уши пуговки наушников, листаю файлы фонотеки. Взгляд падает на мигающий конвертик на экране. Десять новых сообщений? Уже десять? Открываю. Читаю. Послания пришли от родителей и Милтона.

Родительские полны тревоги.

Где ты?

Ник, позвони домой.

Я не могу им ответить. Не хочу рисковать. Они не должны знать, куда я отправилась. Я знаю, что подвергаюсь опасности, но и они тоже. Возможно, я смогу спасти их от Роба.

Вдруг чувствую, что выпитая вода требует выхода. За какие-то полчаса я выхлестала больше литра, срочно нужно в туалет.

– Выпустите меня, – прошу я соседку.

Хватаю рюкзак и пытаюсь встать. Наклоняюсь, чтобы не удариться головой о багажные отсеки. Любительница чипсов смотрит на меня с нескрываемым раздражением, ей не хочется шевелиться.

– Простите, мне очень нужно в…

Наконец она, дыша луком, хватает пакет с недоеденными чипсами и освобождает проход. Я протискиваюсь и тороплюсь в заднюю часть автобуса, к туалету. Горит сигнал «занято». Я торчу в проходе, стараясь не приземлиться на чьи-нибудь колени. Жара сморила пассажиров. Остекленевшие глаза, руки, свешивающиеся с подлокотников кресел.

Дверь туалета открывается. Вышедший парень почему-то боится смотреть мне в глаза.

– Извините, – бормочет он, проходя мимо. – Там не… Там полно…

Вхожу. В ноздри ударяет резкая вонь. Горловина унитаза завалена туалетной бумагой, но даже она не замаскировала полностью внушительную кучу дерьма. Пулей выскакиваю из кабинки и захлопываю дверь.

Мне хочется спрыгнуть с автобуса. До Бристоля еще два с лишним часа, я не выдержу этой пытки. Плетусь к водительскому отсеку. Водитель настороженно поглядывает в зеркало, где я отражаюсь во всей красе.

– Пожалуйста, остановите автобус. Мне надо сойти, – лепечу я.

Он качает головой:

– Девочка, я из-за тебя уже один раз нарушил правила. Потерпи. Скоро будет стоянка.

– Вы не понимаете. Мне срочно нужно в туалет, я должна сойти. Автобусный туалет… загажен.

– Десять минут погоды не сделают.

– Меня тошнит.

Водитель мельком смотрит на меня.

– Воспользуйся мешком, он на задней стенке кресла.

– Мне нужен не мешок, а свежий воздух. Я хочу выйти.

На меня глазеют пассажиры, но мне не до них.

– Мы же на скоростном шоссе, красавица. – Пенсионер в майке наклоняется и слегка похлопывает меня по руке. – Ты же вроде воспитанная девочка. Сядь на место и не мешай водителю.

– Кажется, уже не маленькая. Потерпишь до стоянки, – фыркает другой пассажир. – И правда, садись, нечего глаза мозолить.

Я вышибла пассажиров из дремы, и теперь они хором отчитывают меня за нарушение правил.

– Мало того что в автобусе жарко, а тут еще ты со своими капризами.

– Сядь, не маячь перед глазами!

Их не переспорить. Снова тащусь на свое место и жду, пока любительница луково-сырных чипсов сгребет в кучу пожитки и пропустит меня. Сажусь, отворачиваюсь к окну и пытаюсь отвлечься на проносящиеся пейзажи. Если лишний раз не шевелиться, быть может, выпитая вода и дотерпит до стоянки.

Я не вижу мелькающих полей и ферм. Не вижу даже собственного отражения. Перед глазами встает кошмарная вереница картинок… Лицо Кристи, когда она поперхнулась водой. Кровавый узор на воде, окружающий тело Гарри. Безжизненные глаза Мисти и темное пятно вокруг ее головы. И парень на дне бассейна; его бледная кожа, испещренная шрамами.

Закрываю глаза и пытаюсь вообразить себя в другом месте. Где угодно, только не в этой металлической парилке на колесах. И снова вижу бассейн. Ровный прямоугольник бирюзовой воды. Еще недавно он был моим любимым местом. Там я чувствовала себя счастливой. Теперь воду спустили, бирюзовые плитки высохли. За короткий срок столько изменений, разрушений, трагедий.

Что-то впивается мне в ляжку. Лезу в карман шорт и вытаскиваю медальон. Вспоминаю, что Милтон советовал мне открыть странную находку, поскольку внутри может оказаться ключ к тайне Роба…

Странно, что медальон и сейчас холодный. Кручу его в потных пальцах, пытаюсь вскрыть ногтем. Ноготь ломается под корень. Я поцарапала палец, на нем тут же заблестела капелька крови. Ножа я не захватила. Единственный инструмент, попавшийся мне на глаза, – бегунок рюкзачной молнии. Вставляю его пластинку между створками и слегка качаю взад-вперед, пытаясь их раздвинуть. Насытившаяся соседка искоса поглядывает на меня, затем возвращается к кроссворду-судоку.

Пластинка бегунка уже погнулась. Только бы ее не сломать. Попробую еще раз. Не получится – оставлю эту затею. Налегаю на пластинку… К моему удивлению, створки медальона раскрываются, как переплет миниатюрной книжки. Внутри – две фотографии. Два лица, смотрящие на меня. Одно я видела раньше. Парень в школьной форме насмешливо глядит в объектив. Роб.

На втором снимке – девочка. Снимок делался с близкого расстояния. Девочка слегка кривит губы. Вижу кусочек серебряной цепочки на ее шее и часть голого плеча. Мама.

Мама и Роб.

Почему-то Роб, а не мой отец.

«Ты смотришь на нас и не веришь, что когда-то мы могли сильно любить друг друга».

Так кого же она любила? Которого из братьев?

Изучаю фотографии, пока они не впечатываются в мою память. Мама и Роб. Роб и мама. Слишком много тайн. И слишком много вранья…

– Подъезжаем к стоянке. Если еще не расхотела дышать, вылезай.

Меня трясут за плечо. Распахиваю глаза. Должно быть, я заснула. Автобус вползает на стоянку, где по диагонали стоят еще несколько автобусов. Обнаруживаю, что у меня открыт рот. Пока я дремала, слюна натекла на подбородок. Вытираю ее, и мне на колени падает раскрытый медальон. Опять два лица: мама и Роб. Защелкиваю створки и прячу медальон в карман.

Во рту – отвратительный металлический привкус. Пытаюсь сглотнуть, но слюны нет. Наверное, вся вытекла. В горле жутко пересохло. Тянусь в бутылке с водой. Она пуста и катается у меня под ногами.

– Так будешь выходить? – спрашивает любительница острых и пряных чипсов. – Помнится, ты шумела по поводу остановки. Иди же, дыши.

Она кивает на вереницу пассажиров, бредущих по проходу к передней двери. Я еще ненадолго задерживаюсь в кресле, наслаждаясь освободившимся пространством, потом встаю и присоединяюсь к выходящим. Из автобуса вылезаю последней.

Бегу в павильон станции обслуживания, здесь работает кондиционер. Я словно попала в другой мир, где благословенная прохлада и чистота. Заскакиваю в туалет, затем иду к киоску. Надо пополнить запас воды и купить мятных леденцов, чтобы во рту не сохло.

Замечаю стеллаж с газетами и журналами, впиваюсь взглядом в крупный заголовок: «ЛЕГИОНЕЛЛА ВЫВЕЛА ИЗ СТРОЯ КОМАНДУ ПЛОВЧИХ». Беру газету, читаю.

Как вы уже знаете, недавно несколько девушек-пловчих из команды юниоров одновременно почувствовали себя плохо и оказались на больничной койке. Налицо все симптомы так называемой болезни легионеров. Муниципальные власти распорядились о неотложной проверке состояния плавательного бассейна «Нэрроубридж», в котором тренировались девушки. На время расследования бассейн закрыт. В качестве дополнительной меры в нем будет проведена комплексная уборка и дезинфекция плавательного зала и всех помещений. Согласно заявлению администрации бассейна, сделанному ранее: «Здоровье и безопасность наших посетителей для нас важнее всего».

По словам представителя клинической больницы Южного Бирмингема, у них в настоящее время находятся семеро заболевших девушек, двое помещены в палату интенсивной терапии. Сегодня вечером мы ожидаем новых сообщений о состоянии здоровья юных пловчих.

Из кондиционера над головой струятся волны холодного воздуха. Я дрожу, и не только от холода. Двое – в палате интенсивной терапии. Сколько девчонок пополнят список моего отца? И не закончится ли этот список на мне?

– Вы берете газету? – спрашивает киоскерша.

– Нет. – Я возвращаю газету на место. – Только воду и леденцы.

Расплачиваюсь, запихиваю все в рюкзак и топаю к автобусу. Секунду назад меня обдували ледяные струи, теперь я иду по плавящемуся асфальту. Забираюсь в автобус. Воздух не стал прохладнее, но четверть часа с открытой дверью сделали его чуточку свежее.

Снова проверяю мобильник, сообщения все приходят и приходят. Переключаюсь в режим «без звука».

Прибываем в Бристоль, солнце успело забраться повыше и еще сильней раскалить воздух. На местной автостанции спрашиваю билет до Кингслея, покупаю и иду к уже поданному автобусу.

Глава 31

Разыскать Керри Адамс не так-то просто. В судебной хронике был указан ее почтовый индекс. Я забила его в поисковик на мобильнике, но, добравшись до нужного места, обнаружила, что окна в террасном домике заколочены. На всякий случай стучусь в дверь. Ответа, естественно, нет, но меня окликают с другой стороны. Оборачиваюсь. В дверях соседнего дома стоит молодая женщина с дымящейся сигаретой в зубах.

– Чего стучишь? Не видишь – дом заколочен? Нет ее здесь. Уже с месяц, как переехала.

– А знаете куда?

– В какой-то многоквартирный на Хантер-стрит.

– Номер дома не помните?

– Нет. Ты уж извини.

Дверь закрывается. Я нахожу на карте Хантер-стрит и продолжаю поиски. Разыскав нужный район, забегаю в угловой магазинчик, где продают выпивку на любой вкус. Мужчина за прилавком знает, где живет Керри. В одиннадцатой квартире, на первом этаже весьма неприглядного дома.

Я иду к ней. Нажимаю кнопку звонка.

– Читать умеешь? Я на дому ничего не покупаю. Даже знак прилепила. Совсем обнаглели.

Женщина разговаривает со мной через узкую щель. Дверь у нее на цепочке, и чувствуется, она готова захлопнуть ее перед моим носом.

– Я ничего не продаю, – объясняю торопливо. – Я приехала вас навестить. Если не ошибаюсь, вы Керри Адамс?

Женщина настороженно щурится:

– А кому она понадобилась?

– Мне. Я ее внучка. Я Ник. Никола Адамс. Моего отца зовут Карл. Правда, он сменил имя на Кларк.

Дверь закрывается. Может, продавец назвал неверный адрес? Что теперь делать? Позвонить еще раз или уйти? В это время цепочка с лязгом падает, и дверь распахивается. Женщина на пороге осматривает меня с ног до головы. Наверное, я делаю то же самое. Она невысокого роста, худенькая. Тонкие, неухоженные волосы слегка прикрывают плечи. На ней мятое летнее платье с лямками, больше напоминающими шнурки от ботинок. Ноги босые.

Мы встречаемся взглядом, и… Она узнала меня! Я на это очень надеялась. У нее такие же глаза, как у моего отца. И как у Роба. Это она, Керри Адамс.

– Никола, – произносит она. – Малышка Никола.

– Не такая уж малышка, – парирую я.

– Когда последний раз я тебя видела, ты была вот такусенькая. Такого ростика. – Она наклоняется и показывает, какой я была в неполные три года. Потом смотрит за мою спину. – Карл с тобой? – (Я качаю головой.) – Нет? Ты никак одна приехала? Надо было меня предупредить. Я бы… Я бы… Ладно, пошли в дом.

Керри по привычке называет свою квартиру домом. Она пропускает меня в коридор. Там четыре двери.

– Вход через кухню. Вторая дверь справа.

На кухне невообразимый хаос. Повсюду пустые коробки и пакеты из-под еды, пустые пивные жестянки, чашки, превращенные в пепельницы. Мойка заполнена водой. Серый слой пены, из которого тоже торчат банки. Чувствуется, их там полным-полно. На полу – пустая миска со следами еды. Рядом другая – с водой. Обе стоят на расстеленной газете, грязной и оборванной по краям. Керри перехватывает мой вопросительный взгляд.

– Это уголок Эллы. Кошка у меня завелась. Сейчас где-то шастает. Хочешь чего-нибудь выпить с дороги?

– Нет, спасибо.

Я скорее умру от жажды, чем соглашусь пить на этой кухне.

– А я выпью, – заявляет Керри. – Нервишки успокою. Ты ж свалилась как снег на голову. Встряску мне устроила. Не пойми меня неправильно, это приятная встряска, но горло промочить надо. В холодильнике еще остались баночки.

Понимаю ее намек и открываю дверцу холодильника. В одной ячейке вижу початую банку кошачьей еды, остальные заполнены жестянками с пивом. Ничего другого там нет.

– Возьми и себе баночку, – предлагает Керри.

– Нет, спасибо… Я не… Я пива не пью.

– А я давно уже не пью воду из-под крана. А теперь услышала, что это и небезопасно. Нашли там что-то.

– Да. Я вроде тоже слышала…

Интересно, она рассердится, если я сейчас уйду? Напоминаю себе, что я еще ничего не выяснила, поэтому иду с Керри в ее гостиную. Там немного чище. На полу валяются пустые банки. Высятся кипы бесплатных газет. Чувствуется, Керри совершенно равнодушна к убранству своего жилища. Две обшарпанные кушетки, древний электрокамин, на его полке – несколько фотографий. На одной – двое мальчишек в школьной форме.

Керри садится на кушетку, я – на другую, поближе к ней.

– Родители знают, куда ты отправилась? – (Я качаю головой.) – Вся в отца пошла. Мальчишки мои такими же были. Никогда не знала, где их носит. И это моя ошибка. Надо было знать. Надо было их с детства приучить, чтобы говорили, куда идут и когда вернутся. Многих бед тогда бы избежали. Может, и Роб… Он бы и сейчас…

– Я родителям всегда говорю, – торопливо объясняю я. – Это лишь сегодня. Папа за мной следит. Он всегда знает, где я.

– Хорошо. Так-то оно лучше. Не то что у меня было… Не он ли звонит? – спрашивает она, услышав мобильник в моем рюкзаке.

– Наверное.

– Так ответь. Скажи, куда поехала. Пожалей родителей.

– Я… не хочу им говорить. Не сейчас. Мне нужно… немножко свободы.

– Можешь ничего не объяснять. Скажи, что с тобой все в порядке. Зачем им терзаться?

– Да, наверное.

За это время пришло тридцать новых сообщений от мамы, отца и Милтона. Мне стыдно за свой эгоизм. Керри… Бабушка права. Родители, наверное, с ума сходят, гадая, куда я исчезла. И Милтон тоже. Он показал себя настоящим другом.

Нет, нельзя было уезжать, не оставив даже записки.

Пока Керри потягивает пиво, отправляю всем троим по короткому сообщению: Со мной все в порядке. Цела и невредима. Решила немного проветриться. До скорого. Обычные фразы, какие пишут в подобных случаях.

Естественно, после этого мобильник трещит не переставая, но я отключаю звук и прячу телефон в рюкзак.

– Теперь они хоть волноваться не будут, – облегченно вздыхает Керри.

И снова прикладывается к банке. Все это время бабушка пристально смотрит на меня. Мне делается неловко, невежливо начинать с расспросов. Но о чем еще говорить?

– А здесь… очень… уютно, – выдавливаю я из себя.

– Я тоже так думаю. Намного лучше, чем в том доме, где мальчишки выросли. Под конец вообще прóклятое место стало. Сплошная сырость. Повсюду жуткая плесень. Непригодно для жизни человека. Так мне сказали.

– Значит, мой отец рос в другом доме?

Дурацкий вопрос. Конечно в другом. Но надо же поддержать разговор.

– Да, дорогая. По правде говоря, трущоба, а не дом. И я не из хозяйственных женщин. Неделями не прибиралась. Вообще была неряхой… Такой и осталась. – Керри смущенно кашляет. – Когда сюда переселилась, решила, как говорят, начать с чистого листа. Чтобы все было аккуратно, пристойно.

Мне трудно представить эту квартиру и прежнее жилище Керри чистыми и аккуратными. Я молчу, но меня выдает лицо. Керри наклоняется, упирает локти в бедра:

– Никола, я стараюсь изо всех сил. Помню, врач называл меня работоспособной алкоголичкой.

И снова я не знаю, как дальше строить разговор с ней. Представляю двух мальчишек, учеников младших классов, запущенный дом и хаотичную женщину, которую братья редко видели трезвой.

– Да. Работоспособная алкоголичка. Но если честно, моя работоспособность нынче упала до нуля. – Керри смеется. Натужно. Невесело. Она и сама это понимает. – Не смешно ведь? – спрашивает она. – И я думаю, что не смешно.

С ней невозможно вести разговор, я не в состоянии подобрать нужные слова. Да и ненужные тоже. Она отличается от всех знакомых мне взрослых. Но она моя бабушка.

– Ты так и не сказала, зачем приехала, – напоминает мне Керри. – Почему тебе вдруг захотелось увидеться со мной?

– Я узнала… про своего дядю Роба… про родителей… Они же поменяли имена. И захотела узнать больше. Ты говоришь, что в последний раз видела меня совсем маленькой. Вот такой. – Я повторяю ее жест. – Когда это было? Почему мы перестали видеться?

Прежде чем ответить, Керри припадает к банке.

– Тебе тогда года три было, если не меньше. Тебя увезли отсюда, и мы перестали видеться. Родители твои переехали в Бирмингем, сменили имена… и все такое.

– Папа говорил, они решили все начать заново.

– Он хотел убраться подальше отсюда. От этого места. Может, и от меня.

– Но почему?

– Была причина… Никола, я же чуть тебя не потеряла. После этого они и рванули прочь.

– Ты чуть не потеряла меня, когда мне было три года. В семнадцатом году? – Я помню дату на конверте.

– Да. В семнадцатом. В январе.

– Ты меня чуть не потеряла, но потом нашла и при мне оказалось… вот это? – Я лезу в карман и достаю медальон.

Она шумно вздыхает, протягивает руку и берет украшение.

– Да, – кивает Керри. – Надо же, этот медальон…

– Где? Где ты его нашла?

Она смотрит на меня. Замечаю, что белки ее глаз испещрены ниточками кровеносных сосудов. Похоже, у нее не все в порядке со зрением.

– Можешь рассказать мне об этом? Пожалуйста.

Она шмыгает носом, откидывается на спинку кушетки. Вертит в руках банку. Ее губы шевелятся, но слов я не слышу.

– Прошу тебя, расскажи. Мне важно знать.

Я поджимаю ноги под себя, упираюсь спиной в боковую стенку кушетки и жду. Керри начинает рассказ:

– Это случилось вскоре после Рождества… Нет, позже. Ближе к концу января. Мама твоя еще училась и проходила практику в больнице. Отец работал на стройке… Нет, в другом месте. Они тогда старую фабрику ломали. Родители попросили присмотреть за тобой. Я была трезвая. Период у меня такой был… Не прикладывалась. День выдался ясный, солнечный, только очень холодный. Я одела тебя потеплее и повела в парк. Ты любила там бегать и играть в снегу. Мы пошли к озеру. Оно совсем замерзло.

– К озеру? Туда, где…

Она кивает:

– Я люблю это место. Там мне легче думается о нем. О моем мальчике. Ему было всего семнадцать. Сама понимаешь, тоскую я по нему.

– Понимаю.

– Время двигалось к обеду. Я подумала: выкурю сигаретку, передохну немного, а потом мы с тобой вернемся на Хай-стрит. Я пакет чипсов припасла, чтобы по дороге угощаться… Всего-то на минутку отвернулась. Смотрю – тебя нигде нет. А потом увидела тебя на льду. Ты обернулась, помахала ручонкой и… исчезла. Там полынья была под снегом. Я окаменела. Ни рукой ни ногой пошевелить не могу. Только смотрю на место, где ты ушла под воду. Другие люди… Словом, они не растерялись, бросились тебя спасать. Парень один нырнул за тобой и вытащил из воды. Принесли тебя, отдали мне. Ты была как куколка. Замороженная куколка. Но это с виду. Ты была жива. Я прижала тебя к себе и качала. Взад-вперед, взад-вперед.

– А медальон?

Я опережаю ее вопросом, поскольку не представляю, каким будет дальнейший рассказ Керри.

– Цепочка намоталась на твои пальчики.

– Как странно.

– Да уж. Этот медальон я раньше видела. Его твоя мама носила.

Вспоминаю снимок внутри. Цепочка на маминой шее. Может, это разные медальоны? Нет. Один и тот же.

– Но как медальон попал ко мне под водой?

– Не знаю, дорогая, – пожимает плечами Керри. – Иногда мне кажется, это был подарок. Мой мальчик тебе подарил. Он тебя спас и хотел подать мне весточку. Хотя иногда я думаю, а не…

– О чем ты думаешь?

Она отвечает шепотом:

– …не хотел ли он забрать тебя?

Спас меня… или собирался утащить под воду, но ему помешали. Вспоминаю его слова: «Вот я тебя и нашел». Четырнадцать лет назад он был там. На озере. Он и сейчас должен быть там.

Я вздрагиваю. Пытаюсь продолжить разговор с Керри:

– Каким он был? Роб.

– Всякое про него говорили. Ангелом он не был. Я же не полоумная, чтобы во всем его оправдывать. Признаю: делал он такое, чего нельзя творить. Но никто не знает парня лучше его матери. Говорю тебе: глубоко в душе он был хорошим мальчиком. Просто другие этого не видели, а я видела.

«Он был хорошим мальчиком». Возможно, когда-то и был. Но потом он убивал, снова и снова. И продолжит убивать, если я его не остановлю.

– Если бы ты могла снова с ним встретиться, увидеть его сейчас, что бы ты ему сказала?

Керри вздыхает, ставит банку на пол:

– Дорогая моя, я с ним постоянно разговариваю. Иду на озеру и вижу его таким, каким он был. Мой малыш.

– Ты его видишь?

Она кивает и достает из пачки сигарету. Сигарета дрожит в ее пальцах.

– Он не умирал. Для меня он жив. И по-прежнему здесь, со мной. И всегда будет.

Керри не сразу удается зажечь сигарету. Она глубоко затягивается, потом отворачивается в сторону, чтобы дым не шел мне в лицо.

– Я его тоже вижу, – сообщаю я.

Она смотрит на меня, разинув рот. Сигарета выскальзывает из пальцев и падает на ковер.

– Керри! Бабушка! Ты уронила сигарету!

Керри в ступоре, смотрит отрешенно и молчит. Я вскакиваю, поднимаю сигарету. Ковер начал тлеть, наступаю на него, вдавливаю в ворсинки подошву кроссовки.

– Думаю, обошлось, – произношу я с облегчением.

Сигарета по-прежнему у меня в руках. Кладу ее в ближайшую пепельницу и снова сажусь. Оцепенение Керри не проходит, она будто в транс впала. Тянусь к ней, сжимаю ее ладонь:

– Керри! Бабушка!

Она смотрит на наши руки, потом на меня.

– Ты его видишь, – шепчет Керри. – Роба. Моего Роба. Значит, он не умер…

Большим пальцем я глажу ее ладонь:

– Керри, он мертв. Это просто… просто… что-то вроде призрака.

– О чем ты?

– Я иногда вижу его, говорю с ним. Но он приходит и уходит. Он живет в воде. Дело в том…

Как сказать ей правду? Как сообщить, что ее любимый малыш – серийный убийца?

– Дело в том, что он несчастен. Он… не может успокоиться.

Керри всхлипывает, другой рукой зажимает себе рот:

– Мой мальчик!

Не знаю, сумею ли я продолжить разговор, но я должна ей сказать:

– Он… причиняет людям зло. В основном девочкам моего возраста.

Керри резко отдергивает руку.

– И ты туда же. – Ее глаза становятся щелочками. – Разносишь ложь о моем мальчике. Возводишь на него напраслину.

– Нет! Мне самой тяжело рассказывать тебе такие вещи. Я была бы рада, если бы они оказались слухами. Но это правда. Кошмар начался и продолжается.

– Что? Что продолжается?

– Он погубил немало девочек. Утопил их. Он опасен.

– Нет! Это ложь!

– Я не вру. А что, когда Роб был жив, он никому не причинял зла?

Керри зажмуривается. Наверное, ей хочется, чтобы я исчезла.

– Бабушка, пожалуйста, ответь мне. Я напугана. Я боюсь его.

Она вздыхает, открывает глаза:

– Ангелом он не был, но того, о чем ты говоришь… этого бы он ни за что не сделал.

– Не сделал бы? Значит, я могу пойти на озеро? И там со мной ничего не случится? Там мне ничего не угрожает?

– Не ходи туда, Никола. Даже не приближайся к этому месту. – Керри смотрит в упор. В ее глазах я вижу боль, страх и неуверенность. Она тоже боится. – Никола, обещай мне, что не пойдешь на озеро. Обещай.

Ее пальцы, похожие на когти, впиваются мне в кожу. Она сверлит меня взглядом.

– Хорошо, не пойду, – обещаю я. – Дождусь автобуса и поеду домой. Я узнала все, что хотела.

Керри слегка разжимает пальцы, но руку мою не отпускает.

– Мы еще увидимся? – спрашивает она.

Ее глаза полны неподдельного страдания. Мне сложно разобраться в своих чувствах к ней, даже не знаю, есть ли они сейчас. Но между нами возникла связь, и я не хочу рвать тонкие ниточки.

– Конечно. Скажи мне свой номер, я забью его в мобильник.

– У меня нет телефона. Без него легче. Телефоны приносят плохие новости.

– Но и хорошие тоже. Если бы у тебя был мобильник, мы могли бы перезваниваться. Общались бы.

– Наверное.

– Я была бы рада.

– Я тоже, – улыбается она.

Сижу у нее еще некоторое время. Керри насильно впихивает мне в рюкзак пару банок пива «на дорожку». Прощаемся мы с нею довольно странно. Ни объятий, ни поцелуев. Как говорится, никаких телесных контактов. Но когда я подхожу к двери, мне кажется, что Керри коснулась моей ладони. Оборачиваюсь. Ее рука застыла в воздухе. Керри скрючивает пальцы и неуклюже, по-детски, машет мне.

– Пока… бабуля.

– Лучше зови меня Керри. Бабулями называют старух.

Ухожу, думая о ее худощавой руке, похожей на птичью лапу, о морщинах в уголках рта, о красных ниточках сосудов вокруг глаз. С какой легкостью я ей соврала.

Я иду не на автобус. Держа мобильник с открытой картой, иду к парку и дальше… к озеру.

Глава 32

Озеро совсем не такое, как на снимках. Семнадцать лет назад оно было куда многоводнее: серое пространство воды, сминаемое осенним ветром. Четырнадцать лет назад его покрывала корка льда. Сейчас оно чем-то похоже на искусственное озеро Терли. Поверхность гладкая. Ни ветерка. Слой прибрежного ила растрескался и стал похож на тротуар со щербатым асфальтом.

Оставляю рюкзак на берегу, сложенную одежду – там же и иду к воде. Жесткая корка ила обжигает ноги. С дальнего берега поднимается большая птица и лениво летит в мою сторону, загребая крыльями воздух.

И вдруг… я иду по льду, припорошенному тонким снежком. Он весело похрустывает под ногами. Солнце светит в глаза, отчего весь мир переливается волшебными красками. Он похож на сказочную страну, где живут феи. Сколько тут солнечных огоньков. Я иду одна. Бабушка и другие люди остались на берегу.

Слышится странный звук, похожий на писк и царапанье когтей. Я не только слышу его, но ощущаю зубами – они слегка чешутся. Интересно, бабуля его тоже почуяла? Что такое? Я успеваю увидеть черную дыру, но тут же проваливаюсь в нее, не в силах удержаться. От холода у меня перехватывает дыхание. Я открываю рот, и он наполняется черной водой.

Погружаюсь глубже, еще глубже. Здесь темно и очень холодно. Я падаю, пока не достигаю дна. Там вижу парня. Не такого, как я. Взрослого. Он смотрит на меня, улыбается и говорит: «Вот я тебя и нашел» – как будто это игра. Но по его голосу не скажешь, что он со мной играет. В руках у парня блестящая штучка. Он размахивает ею перед моим лицом.

«Нравится?» – спрашивает он.

Я протягиваю руку, и он наматывает цепочку мне на пальцы.

«Теперь ты моя».

Но мы не одни. К нам кто-то приближается. Чьи-то сильные руки подхватывают меня и толкают вверх, к свету…

Скрипучий крик птицы возвращает меня в реальность. Глина по-прежнему обжигает ноги. Оглядываюсь по сторонам. Солнце клонится к кронам деревьев, светит в глаза.

Здесь все и произошло. В этом месте Роб утонул, а потом нашел меня подо льдом. Керри утверждает, что Роб иногда здесь появляется. А сейчас? В воде озера Терли я совершенно не чувствовала его присутствия, даже отдаленного. Здесь у меня другие ощущения. Чувствую, как надвигается что-то ужасное.

Иду дальше, к воде, что еще осталась в центре. Чем она ближе, тем мокрее глина. Сначала она просто влажная, потом мокрая, очень мокрая, и наконец, не только мокрая, но и скользкая. Каждый мой шаг сопровождается ее вздохами и чавканьями. Она хлюпает и пузырится под ногами. В ноздри ударяет резкий запах гнили, а глина продолжает шипеть, свистеть, чавкать и булькать. Я иду по живой поверхности. Из ее недр поднимаются радужные пузырьки газа. Вокруг снуют не то жуки, не то жабки. Солнце прожаривает мне затылок, вокруг головы вьются мухи. Я отмахиваюсь от них, но они упрямо возвращаются.

Вытаскиваю ногу из глины, кажется, что она в липком сером носке. Я вся перепачкалась в глине, ноги скользят и разъезжаются. Раскидываю руки, пытаясь удержать равновесие. Только бы не упасть. Я боюсь не самого падения, а жуткой перспективы завязнуть в этой глине и испачкать лицо. От ее запаха уже тошнит. Чтобы прочистить горло, я откашливаюсь. Тяжело дышу. Пот струится по всему телу.

Заставляю себя идти дальше. Ноги проваливаются по икры. И то хорошо. Продвигаюсь к воде. Всматриваюсь, вслушиваюсь, жду. Он должен быть здесь, просто обязан! Оглядываюсь. Никаких признаков Роба. С берега доносятся пронзительные детские голоса. Скорее всего, ребятня толпится возле автофургона с мороженым. Из его динамиков изливается что-то жутко немузыкальное. Или это расстояние искажает звуки?

На поверхность воды падает большая тень. Я поднимаю голову. Небо разделилось надвое. Одна сторона остается синей и безоблачной, другую захватила черная, пухнущая туча. Откуда она взялась? Я уже не помню, когда видела на небе тучи. Эта похожа на громадный корабль космических пришельцев, вторгшийся на Землю.

В тени тучи добираюсь до жалких остатков воды, покрытой то ли белой пеной, то ли плесенью. Глина по сравнению с ней кажется гораздо безопаснее. Налетевший жаркий ветер морщит воду и гонит невысокие волны к моим ногам. Сама вода довольно прохладная. Вхожу. Ноги погружаются в невидимый ил.

Во рту пересохло. Я сглатываю. Одна мысль, что эта вода может попасть мне в рот, вызывает приступ тошноты. Такого не должно случиться. Успокаиваю себя: за эти годы озеро сильно обмелело. Ил, взбаламученный моими ногами, тут же оседает. Плавать я здесь не собираюсь. Отойду подальше, чтобы увидеть Роба. А погружаться в вонючую, вязкую бяку… Нет уж, увольте.

Достигнув места, где вода мне по пояс, я оборачиваюсь. Кажется, я достаточно удалилась от берега. В мозгу появляется картина: мама, отец и Роб. Здесь, в этом озере. Семнадцать лет назад. Они плавали, брызгались, дурачились, кричали и смеялись, пока все не пошло наперекосяк. Пока Роб не погиб. Пока мой отец… не убил его.

Но так ли все было на самом деле? Двое парней и девчонка. Двое братьев. Что же случилось?

Глубоко в душе он был хорошим мальчиком.

Мы с ним совершали поступки… поступки, за которые мне и сейчас стыдно.

В воде таится зло.

Он возвращается.

Я вдруг чувствую себя невероятно одинокой. Нельзя было ехать сюда одной, я допустила большую ошибку.

– Да. Тебе же было сказано: приведи сюда их. Нейшу и Карла.

Вода превратилась в игровую площадку для света и теней. Блики по ней так и пляшут. Но сейчас я отчетливо вижу его. Роба. Как и я, он стоит по пояс в воде. Нас разделяет метров десять.

– Роб?

Я могу общаться с ним не в воде, а как с живым человеком.

Он улыбается. Его глаза пугающе блестят. Чувствуется, он переполнен энергией.

– Ты меня нашла, – констатирует он.

– Да.

Ощущаю в нем не только энергию. Сегодня от него исходит что-то очень тревожное, отчего перехватывает дыхание.

– Иди ко мне, Ник. Подходи ближе. Ты же смелая девочка, правда? Ты ничего не боишься.

– Нет, не боюсь.

Но это ложь. Я очень боюсь. Мурашки стадами ползут у меня по спине.

Роб медленно приближается, однако голос его звучит так, словно он уже рядом. Его голос – в моей голове. Как ему это удается? Собираю всю силу воли, стараясь помнить, зачем я здесь.

– Нам надо поговорить, – заявляю я.

Он останавливается, и его неподвижность пугает еще сильнее.

– Говори.

У него тот же взгляд, что и на старом школьном снимке из газетной статьи. Голова слегка запрокинута, отчего он смотрит на меня сверху вниз. Не знаю, надолго ли меня хватит. Но я же не просто так ехала сюда. Или я законченная трусиха?

Делаю глубокий вдох:

– Я хочу, чтобы это прекратилось.

Роб наклоняет голову чуть вбок:

– Это? Будь добра, поясни. Что значит «это»?

– Убийства. Вред, который ты причиняешь людям.

– Я делал это ради тебя.

– Я о таком не просила.

– Да неужели?

– Не просила! Я не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал.

– Хотела. Загляни в себя поглубже и убедишься: хотела.

Он прав. Мне свойственно обижаться и негодовать. Во мне живут ревность, желание удержать то, что я считаю своим. Но такие чувства испытывает каждый. Человек соткан из противоречий.

– А что скажешь о девочках, которых я даже не знала? Которые утонули этим летом?

– Я искал тебя. Пока ты не вышла навстречу, искал наугад. Методом проб и ошибок.

– Меня тошнит от твоих слов. – Я пячусь, понимая, что допустила ошибку. Сумею ли теперь отсюда выбраться.

– Тошнит, говоришь? Да?

Роб не приблизился ни на шаг, но такое ощущение, что он совсем рядом. Я вздрагиваю и пытаюсь отступить, но мои ноги увязли в донном иле.

– Отец меня не раз предостерегал, чтобы я держалась подальше от воды. Он был прав.

– Отец? Карл? – Роб произносит имя своего брата, как грязное ругательство, потом фыркает, поворачивает голову и сплевывает. – Не будь дурочкой, Никола. Не верь его словам. Он не признáет правды, даже если она ударит его по заднице.

– Почему ты так ненавидишь его?

– Ты действительно хочешь знать причину?

Моя голова разрывается от голоса Роба.

– Да!

– Он убил меня. Избавился, чтобы я не мешал ему крутить с моей девчонкой.

– С твоей девчонкой? С Нейшей?

– Умница. Догадалась. Да, с Нейшей.

– Ты ее любил?

– Любовь. А что такое любовь?

– Ты никогда меня не любил.

Мамин голос! Она здесь? Оборачиваюсь. Да, она здесь! В десяти метрах от меня, с отцом.

– Мама! Папа!

Я одновременно плачу и смеюсь, огромная гора свалилась с плеч. Я здесь не одна.

– Ник, ему неизвестно значение этого слова, – отрезает мама. – Иди к нам. Скорее иди к нам.

Мама протягивает мне руку, другой держится за руку отца, и этот жест мгновенно возвращает меня в детство. Как и любому малышу, мне хотелось познать внешний мир, и я убегала от мамы, когда мы гуляли в парке или ходили по торговому центру. Мама никогда не кричала, не требовала, чтобы я немедленно возвращалась. Она садилась на корточки и распахивала руки. Этого было достаточно, и я мчалась назад, в ее объятия, к теплу ее дыхания. Туда, где любовь и защита.

Хочу повернуться, но ил не пускает.

– Нет! – кричит Роб.

Я смотрю на него, потом на маму и снова на него. Над нами грохочет гром. Чувствую, как ил под ногами растворяется, и я погружаюсь глубже. Сдвигаюсь чуть влево, нахожу твердый участок дна, но и он тает под ногами.

– Что ты сделал с ней, Роб? Ты и ее успел коснуться своими грязными руками? – кричит ему мама.

Отец весь напряжен. Жилки на шее вздулись и стали похожи на канаты. Он готов броситься на брата.

– Я ее пальцем не трогал. За кого ты меня принимаешь?

Теперь Роб стоит между мной и родителями. Я отрезана от них. Он словно обрубил нити, связывающие меня с отцом и матерью. Никогда еще я так остро не нуждалась в родителях.

– За кого? – переспрашивает мама. – За того, кто ты есть на самом деле.

– Я забочусь о Ник, – возражает Роб.

– Тебе нет дела ни до кого.

Родители тоже перебирают ногами, стремясь удержаться. Ил превращается в трясину.

– Когда-то мне было дело до тебя, Нейша, – гнет свое Роб.

– Нет. Ты унижал меня и издевался надо мной. Пытался меня убить. Тогда я была слишком молодой, чтобы справиться с тобой. Но времена изменились, я изменилась. И я тебе не позволю калечить мою дочь.

Мамин голос звучит громко и уверенно. Сейчас она похожа на женщину-воина, готовую сражаться за то, что ей дорого.

Значит, при жизни Роб издевался и унижал ее? И даже пытался ее убить?

Потом я слышу голос Роба:

– Не бойся, Нейша. С головы Ник не упадет ни один волос. Утопление – это не зло и не убийство.

В воду ударяет огненный раздвоенный язык молнии. И сейчас же окрестности сотрясаются от грома. Кажется, мир вот-вот расколется пополам. Лица у меня за спиной бледнеют, а вода превращается в ослепительное зеркало. Я хочу закричать, но крик застывает в горле.

Дно опускается. Теперь я стою по шею в воде, ухватиться не за что, остается только плыть. Стараюсь подавить нарастающую панику. Я ведь не разучилась плавать? Значит, не утону, и все будет хорошо.

Оборачиваюсь. Родители тоже в воде. Вижу белки маминых глаз. Она напугана, пытается держать голову над водой. Отец молотит руками и выплевывает воду изо рта.

– Ник, плыви к берегу! – кричит он мне.

Нам нужно всего лишь выбраться из воды. Полоса илистого берега не так уж далеко. И воды в озере меньше, чем семнадцать лет назад. Но родители полезли в воду, не сняв джинсы и футболки. Намокшая одежда тянет их вниз.

На этот раз между вспышкой молнии и канонадой грома нет даже секундной паузы. Ветер подхватывает и несет меня по волнам, мне нечем дышать. Перед глазами извиваются огненные змеи. Я похожа на щепку, которой играет стихия.

Потом болтанка прекращается. Мелькание перед глазами тускнеет. Я – под водой. Я – одна. Куда плыть? Где верх? Тело инстинктивно находит путь к поверхности. Наверное, чувствует разницу в освещении, в притяжении. Выныриваю, глотаю воздух, торопясь наполнить легкие.

Оглядываюсь по сторонам, ища родителей.

В нескольких метрах замечаю мамин затылок. Зову ее. Она поворачивается, у нее на щеке ярко-красный след, похожий на ветку. Но под водой нет деревьев, и движение там совсем другое. Это на воздухе ветка может хлестнуть по лицу. Мамины глаза широко открыты и… как-то странно пусты. Сомневаюсь, что она меня видит… если вообще видит хоть что-то.

Она не плывет и тем не менее удаляется от меня влево. Но мы же на озере! Откуда здесь течение? Что приводит воду в движение? Ответа я не знаю, однако телом чувствую силу и напор воды. Маму уносит влево от меня, а сама я двигаюсь вправо. Ничего не понимаю.

Мама смотрит на меня. Ее рот открывается, потом закрывается, и она уходит под воду.

– Нейша!

Отец тоже ее увидел и теперь пытается к ней подплыть. Он оказался по другую сторону от мамы, отчаянно лупит по воде руками и ногами, но плывет против течения, а оно все равно относит его от мамы.

– Папа! Я сама!

Я попала в нужный поток и теперь приближаюсь к месту, где скрылась мама. И вдруг до меня доходит: это круговое течение, значит рядом водоворот. Плыву еще немного по течению, затем набираю в легкие побольше воздуха и ныряю.

Оказываюсь в мутном, взбаламученном мире, вокруг ничего не видно. Вот где бы пригодились мои очки! Чтобы удержать глаза открытыми, верчу головой по сторонам. В бассейне, плавая под водой, я всегда противилась желанию тела погрузиться на дно. Но здесь сама вода тянет меня вниз. Что-то ударяет по ребрам. Пытаюсь отпихнуть непонятную преграду. Но вместо шершавой коры – я почему-то думала, что это ветка, принесенная ветром, – моя рука натыкается на нечто мягкое и даже нежное. Это же запястье! Не выпуская его, подплываю ближе, хватаю тело под мышки, разворачиваю лицом к себе. Мама!

В ее открытых глазах пустота. Неужели захлебнулась? Но вот лицо слегка оживает. Мама вяло шевелит руками и ногами. Кажется, она поднимается по невидимой лестнице. Ее руки толкают меня вниз, колени упираются мне в живот и защемляют ноги. Если ей не помешать, она погубит нас обеих.

Мы здесь не одни. Как хорошо, что отец оказался рядом. Только бы он меня увидел и понял, что мне нужна помощь. Вдвоем мы поднимем маму на поверхность. Мутная вода мешает видеть, но очень скоро я понимаю: это не отец. Отец был в джинсах и темно-синей футболке. Тот, кого я вижу, слишком бледен.

Роб плавает вокруг нас, как до этого плавал вокруг меня в бассейне. Кружит, то поднимаясь, то опускаясь.

В бассейне у меня поначалу было ощущение, что мы танцуем. Мы двигались в общем ритме, объединенные стихией воды. Здесь движения Роба иные. Хищные. Угрожающие. Так кружит акула, почуявшая кровь.

Мы погружаемся все ниже и все дальше уходим от поверхности воды. От света и надежды.

Мамины пальцы впились мне в кожу, пытаюсь стряхнуть ее руку, но безуспешно. Тогда я высвобождаю другую руку, подпихиваю ее под мамины пальцы и раскачиваю их. Но стоит мне их разжать, мамина рука мгновенно оказывается у моего лица. Кончики пальцев упираются мне в веко, в нос и уголок рта. Я понимаю: мама совсем не хочет причинить мне вред, ею управляет страх. Но она, сама того не желая, выполняет приказы Роба.

Если полностью оторваться от нее, быть может, я сумею спасти нас обеих.

«Отпусти ее, – советует мне Роб. – И не держи в себе воздух. Перестань дышать, Ник. Воздух тебе больше не понадобится».

Нет!

«Это совсем не больно. Обещаю. Расслабься и не противься».

Мамины руки слегка разжимаются. Может, она тоже его слышит? Не хочу, чтобы она сдавалась, ведь у меня появляется шанс ей помочь.

Дергаю головой, вырываясь из ее пальцев, затем освобождаю плечо. Переворачиваю маму так, чтобы она находилась ко мне спиной. Мама слабо противится, но ее недавний бойцовский дух угас. Пропихиваю левую руку ей под мышку, правой поворачиваю и запрокидываю ей голову, надавливаю на края рта. Ее губы слегка разжимаются. Приникаю к ним своими губами и делюсь воздухом. Когда смотришь впритык, черты лица теряют резкость, но я замечаю, как расширяются ее глаза.

Не сдавайся. Не противься моей помощи. Если бы она могла читать мои мысли.

Зато их слышит Роб.

«Слишком поздно. Теперь ты моя. Вы обе мои».

Я отвожу свои губы и плотно закрываю маме рот, гребу вверх, изо всех сил двигая ногами. Намокшая мамина одежда тянет нас вниз. Но я не сдаюсь. Нас обеих кружит течение. Такое ощущение, что вода начинает спадать, как в ванне, когда вытащишь пробку. И все же, как бы я ни старалась, силы водной стихии превосходят мои.

Возможно, у меня еще есть шанс выбраться. Но тогда я должна отцепиться от мамы и плыть одна. Я выплыву, но маме самостоятельно не выбраться. Она уже не борется за жизнь.

Если я сейчас оставлю ее, то больше никогда не увижу. Во всяком случае, живой.

Если останусь в воде, мы обе утонем.

Ситуация «или-или». И никакого запасного выхода.

«Плыви наверх, Ник. Оставь меня. Так будет лучше».

Это ее голос. Я отчетливо слышу его, словно мы не под водой, а дома. Но как ей удается говорить со мной?

Мама? Это действительно ты? Я перестаю подниматься и поворачиваю ее лицом к себе.

Из ее губ вырывается цепочка пузырьков, глаза открыты, но не моргают. Видит ли она меня?

«Тебе пора. Все хорошо, дорогая. Я люблю тебя».

Мамин рот не двигается, откуда же исходит голос?

Вглядываюсь в ее лицо, ища признаки жизни. Мой запас воздуха на исходе. В бассейне я много плавала под водой и знаю это ощущение. Стремишься подольше удержаться, подавляешь желание вынырнуть, плотно сжимаешь губы и твердишь себе: «Еще один гребок, еще несколько метров». Потом твое тело переходит на автопилот, и ты перестаешь чувствовать боль в груди. Кажется, теперь можешь оставаться под водой сколько угодно. Однако тело ведет с тобой опасную игру. Если не заставить себя вынырнуть и вдохнуть, окажется слишком поздно. Жизненные процессы замрут, а ты этого даже не заметишь.

Пусть у меня осталось совсем немного воздуха, но я готова поделиться им с мамой.

Снова приникаю к ее губам, проталкиваю воздух в ее рот. Такое ощущение, что я целуюсь с манекеном. Мама не реагирует. Вспоминаю кошмарную оранжевую надувную куклу, которую когда-то пыталась спасти.

«Слишком поздно. Она моя».

Лицо Роба совсем рядом. Жуткое, отвратительное.

«И ты тоже», – добавляет он.

«Оставь ее», – снова раздается мамин голос.

Я оборачиваюсь. Мама сейчас по другую сторону от меня, напротив Роба. И в то же время она передо мной. Что происходит? Как она раздвоилась?

Мы кружимся на водяной карусели. Нас… четверо.

«Одной тебя мне мало».

«Отпусти ее, Роб. Она наша дочь».

Мы продолжаем кружиться, но для меня мир остановился.

Роб – мой отец?

«Она моя дочь?»

«Да. Но она должна жить. Отпусти ее, и пусть она проживет жизнь, которой достойна».

Сквозь мутную воду я смотрю в глаза семнадцатилетнего парня. Моего отца.

«Никола», – произносит он.

«Роб, отпусти ее. Ты ведь получил меня».

«Я уже говорил. Одной тебя мне мало».

«Но ты столько лет мечтал меня вернуть. Ты победил, Роб. Игра окончена. Но нашу дочь ты не получишь. У нее вся жизнь впереди».

Сверху в воду врезается… Я даже не знаю, как назвать что-то темное, не имеющее определенной формы. Отплыть не успеваю. Удар отбрасывает меня от мамы. Сила инерции выталкивает меня из водяной карусели вверх. Я выныриваю и, преодолевая боль в груди, дышу. Опять молния и гром, грозящие расколоть мне череп и порвать барабанные перепонки. Шлепаю руками по воде и лихорадочно оглядываюсь. Озеро уменьшилось, а илистый берег стал шире.

Поблизости выныривает отец.

– Ник, это ты? – кричит он.

На него страшно смотреть. Он измотан, глаза бешеные.

– Я ныряю за мамой!

– Пап, не надо. Ты устал. Я сама.

Но прежде чем я успеваю нырнуть, на нас снова обрушивается гром. Звуковая волна опрокидывает меня. Я кувыркаюсь, и вдруг мои ноги нащупывают твердое дно. Такое ощущение, что где-то открылось сливное отверстие. Вода шумит подо мной, торопясь уйти. Ноги подкашиваются, и я оказываюсь на мягкой подстилке из мокрой глины и ила. В нескольких метрах от меня действительно есть дыра, и в нее стекают остатки воды. Отец лежит на спине, словно рыба, выброшенная на берег. Я подползаю к нему на четвереньках, успев перемазаться в липком иле.

– Пап, ты как?

Помогаю ему сесть.

– Что за… Где Нейша?

Оба смотрим туда, где еще недавно было озеро.

Дыра поглощает последние струи воды, остаются лишь темные наслоения ила. И еще хлам, неведомо как попавший сюда: старая тележка из супермаркета, полусгнившие ботинки, оранжевый пластмассовый конус, какие ставят на время дорожных работ.

Мамы нигде не видно.

– Должно быть, она…

Мы думаем одинаково и одновременно.

Не сговариваясь, осторожно подползаем к краю дыры. Заглядываем. Слишком темно, чтобы что-то увидеть, но чувствуется, дыра очень глубокая.

– Я… туда. – Отец стаскивает с себя мокрую, грязную футболку.

– Тебе нельзя туда. – Я беру его за руку. – Ты не знаешь глубины. Папа, прошу, не рискуй. И потом…

– Что?

– Я думаю… думаю, она уже…

Я не в состоянии выговорить последнее слово. Отец понимает и так. Он застывает, его руки сжимают мокрый край наполовину снятой футболки.

– Ты ее видела? Ты была с ней?

Я киваю. Говорить не могу. Если я сейчас произнесу хоть слово, горе вырвется наружу и затопит меня.

– Но там же было совсем темно. Ты не могла видеть…

Отец срывает с себя футболку и швыряет в ил. Потом встает и расстегивает пуговицы на джинсах.

– Пап, она говорила со мной.

Я давлюсь слезами, но отец понимает мои слова. Он снова замирает:

– Ты говорила с ней? Под водой?

Отец не называет меня сумасшедшей и не требует, чтобы я перестала нести чушь. Он медленно садится рядом и берет меня за руки:

– Что она сказала?

– Потребовала от него отпустить меня. Сказала, что любит меня.

О том, что я дочь Роба, я молчу.

Отец ссутуливается.

– Роб… забрал ее. Все-таки забрал.

– Я из последних сил пыталась ее спасти… Я очень старалась… Прости.

Дальнейшие слова кажутся глупыми и неуместными. Я больше не могу сдерживать слезы. Мы плачем вдвоем, крепко прижавшись друг к другу. Гроза уходит, гром уже далеко. Крупная дождевая капля ударяет меня по макушке. Потом еще несколько: по затылку, плечам, шее, рукам. Капли застревают в илистом покрывале. Дождь набирает силу, и мои рыдания тонут в его шуме.

Глава 33

Кингслейское кладбище – место тихое. Находится оно на окраине города. Сразу за его невысокими каменными стенами начинаются заливные луга. Щебетание птиц здесь слышнее, чем шум машин, проносящихся по близлежащему шоссе. Мы с отцом пришли сюда, переночевав в местной гостинице. Теперь стоим и смотрим на аккуратные ряды могил и дорожки между ними.

– Он там, если ты хочешь… его навестить. Просто камень с табличкой. Могу сводить… если хочешь. – Отец кивает на ту часть кладбища, что больше похожа на парк, чем на место погребения.

– Разве мы пришли к нему?

– Нет, конечно. Мы пришли навестить Гарри и Айрис.

Я беру отца под руку, и он ведет меня по узкой дорожке в тихий, тенистый уголок. Мы останавливаемся перед скромной могилой, за которой, похоже, никто не следит. Надгробие тоже скромное.

Айрис Хеммингс,

скончалась 25 июня 2013 года,

в возрасте 76 лет.

Ниже добавлено:

И Гарри Хеммингс…

Наконец-то они воссоединились.

– Пап, я не понимаю. Они твои дальние родственники?

– Медальон у тебя с собой? – вместо ответа интересуется он.

– Да. Ты меня уже спрашивал перед выходом. Помнишь? Вот он.

Я больше не решаюсь надевать это украшение. Не могу. Оно лежит у меня в кармане. Время от времени я достаю его, открываю и смотрю на снимки. Мама и Роб. Вместе. Мама и мой настоящий отец. До сих пор не могу привыкнуть к этой мысли. Слова «мой настоящий отец» не укладываются в голове. Они и звучат отвратительно, будто проводишь напильником по стеклу. Правда ли это? Может, мама прибегла к хитрости, чтобы меня спасти?

Я достаю медальон.

– Поначалу он принадлежал Айрис. Я подумал, что надо вернуть его законной владелице.

– Пап, я опять не понимаю. Что значит «поначалу»? А потом Айрис подарила его маме? – (Отец вздыхает и поджимает губы.) – Опять тайна?

– Это долгая история.

– Давай посидим, – предлагаю я.

Поблизости, в тени раскидистого дерева, стоит скамейка. Ветви образуют естественный зонтик, прикрывая ее от солнца. Мы устраиваемся плечом к плечу, некоторое время сидим и смотрим на могилу.

– Айрис Хеммингс была хорошей женщиной, доброй. Наша школа помогала старикам и инвалидам. Это называлось социальной помощью. Меня направили к Хеммингсам. Я копал им огород, сажал для Айрис цветы, что-то красил. Они были удивительной парой. Никогда не отпускали меня, не угостив чем-нибудь. Айрис делала мне лимонный сквош и пекла бисквитные торты. Гарри давал почитать книги. Помню, мне для урока литературы понадобилась книжка. В школьной библиотеке все разобрали, а дома у нас книг вообще не водилось. Тогда Гарри снял с полки свою и подарил мне.

– Как здорово. Они были тебе вроде бабушки с дедушкой.

– Да, Ник. Можно сказать и так.

– И что случилось потом?

Отец опять вздыхает. Теперь он смотрит не на меня, а в землю. Голос у него совсем тихий.

– Мы вломились в их дом. Я и Роб. Я думал, в доме никого нет, но там была Айрис. Одна. Не совсем одна. С собакой. Роб… Роб ногой ударил собаку в брюхо и убил. Потом сорвал с шеи Айрис медальон, хотя она умоляла его не трогать украшение. Мы успели выскочить на задний двор, прежде чем Айрис вошла в кухню и на полу увидела мертвую собаку. Она лишилась чувств, а мы… мы «сделали ноги».

Я молчу. У меня нет слов. Глаза отца закрыты, губы продолжают шевелиться, но беззвучно.

– Пап?

Отец открывает глаза. На меня он старается не смотреть.

– Той же ночью Айрис умерла. Все думали, что ее потрясла смерть любимой собаки. О нас с Робом никто не знал. Только Гарри. Он сразу заметил, что медальон исчез, и понял: в доме кто-то побывал. Пытался объяснить это соседям, но те отмахивались. Старческие фантазии. Получается, Ник, мы убили ее. Вот так я отплатил ей за добро. Где-то через неделю Роб подарил медальон Нейше.

– Но этот медальон нашли при мне, когда я маленькой провалилась в полынью. Так мне говорила Керри. И это же было написано на конверте, где он лежал.

– В день, когда Роб утонул, медальон был на шее твоей мамы. Наверное, в воде цепочка расстегнулась. – Отец умолкает, запускает пальцы в волосы, словно хочет выдавить из головы тяжелые мысли. – Ник, я больше не могу тебе врать… Роб забрал у нее медальон, сорвал в воде. Потом уронил, когда… когда тонул.

– Они с мамой дрались?

– Нет. Он был зол на нее. Говорил гадости, несколько раз ударил. И тогда я прыгнул в воду, чтобы ему помешать.

Сейчас отец не врет. И у меня нет иного выбора, как сказать ему правду.

– Роб говорил, это было убийство.

Отец выпрямляется и поворачивается ко мне:

– Он тебе наврал, Ник. Это был несчастный случай. Мы с ним дрались, но убивать его я не собирался. Просто хотел, чтобы он не издевался над Нейшей. Потом проводили расследование. Роб запутался в водорослях и не смог выплыть.

– Он в это не верил. Столько лет выжидал, чтобы отомстить вам с мамой. Я ведь ничего не знала, когда впервые его увидела. Он мне помог. Я подумала… решила, что он мне друг.

Мои слова не сразу доходят до отца. А когда доходят, он бледнеет.

– Я столько лет старался уберечь тебя. Постоянно думал о твоей безопасности. Когда ты захотела плавать, я испугался. Сразу подумал, что он может проникнуть в бассейн.

– Но когда я впервые увидела его, я не знала… не подозревала, что он мой…

Кто же он мне на самом деле? Дядя? Отец?

– А потом мы с Милтоном стали раскапывать информацию. Я нашла свое свидетельство о рождении с вашими настоящими именами. Милтон разыскал все твои сообщения на форуме и статью о гибели Роба. У нас оказались отдельные куски головоломки. Но я и сейчас не знаю, как сложить их в общую картину…

– Он мог бы в любое время тебя забрать…

– Но ведь не забрал. Я же сказала, сначала он вел себя как друг…

– …и в это же время убивал других девочек. Твоих ровесниц.

– Да. Ты прав. Все утонувшие – его жертвы.

Мною до сих пор владеет ужас. Роб. Серийный убийца. Мой друг. Мой дядя. Или… мой отец?

– Это моя вина.

– Нет, Ник. Убийства начались раньше, чем он добрался до тебя. Так поступают все мучители, насильники, убийцы, маньяки: заставляют жертву думать, будто это она их спровоцировала. Вроде сама же и виновата. Они врут. Жертвам. Себе.

– Как думаешь: все закончилось? Это вообще когда-нибудь закончится?

– А ты по-прежнему его видишь?

– Нет. После того… Может, я говорю глупости, но мне кажется, что мама его остановила. Когда я в последний раз видела ее под водой, она была очень… сильной. Пап, как мне ее не хватает. Привыкнуть не могу к тому, что больше не увижу ее.

– Мама и сейчас с тобой. И со мной. Она навсегда останется с нами. Мы ее любили, а она любила нас. Любовь не может исчезнуть.

Мне очень хочется верить отцовским словам. Хочется, чтобы смерть человека не обрывала полностью связи с ним. Но сейчас у меня совсем другие ощущения. Каждую секунду я остро чувствую мамино отсутствие. Пустоту пространства, в котором прежде была мама. Тишину там, где должен звучать ее голос. Жуткое одиночество при одной мысли, что она уже никогда не подойдет и не обнимет меня.

– Медальон, – напоминает отец. – Ты не против, если мы вернем его Айрис?

– Я согласна. Даже хочу этого.

Беремся за руки и идем к могиле супругов Хеммингс.

– Но как мы это сделаем? – спохватываюсь я. – Нельзя же просто положить медальон на могилу. Кто-нибудь его заберет.

– Я все продумал.

Отец лезет в рюкзак и достает садовую лопатку.

– Пап, ты даешь! Надо же, какой ты у меня предусмотрительный.

– Это еще не все.

Он достает бумажный мешок, полный крепеньких коричневых кругляшей, похожих на луковицы.

– Ты что, собрался сажать лук? На могиле?

– Глупенькая, это не те луковицы. Это нарциссы. Весной они расцветут.

Мы встаем по обе стороны травяного прямоугольника. Невдалеке от надгробного камня отец выкапывает небольшую траншею. Медальон я кладу посередине, но тут же снова беру его в руки.

– Там остались фотографии. Надо их вынуть.

Ногтем открываю створки медальона, вынимаю рамочки и вытаскиваю из них снимки. Что с ними делать – не знаю и пока просто запихиваю в карман.

– Правильно, – кивает отец и вдруг добавляет: – Я знаю, и ты знаешь.

– О чем? – спрашиваю я, защелкивая створки.

– Я знаю об этих снимках. Я знаю, что твоим отцом был Роб.

Теперь мой черед стоять с разинутым ртом.

– Серьезно? И давно тебе это известно?

– Всегда знал. С тех пор, как твоя мама сказала, что беременна.

– Ты… знал.

– Это ничуть не изменило моего отношения к твоей маме. Я любил ее и верил, что полюблю ее ребенка. Так оно и случилось. Я тебя люблю и всегда буду любить.

Отец не улыбается. После озера я не видела его улыбающимся. Он предельно серьезен, но в его лице столько нежности, что мне хочется его обнять. Не сейчас. Сейчас нас разделяют полметра земли, в которой покоятся останки незнакомых мне стариков. Я это сделаю потом, не на кладбище.

– И для меня ничего не изменилось. Ты всегда был и будешь моим отцом.

Он не улыбается, но выражение лица слегка меняется. Проскальзывает тень улыбки.

– Ну что, украсим могилу Айрис и Гарри?

Я киваю.

Снова опускаю медальон в землю, потом высаживаю луковицы нарциссов. Закончив, уступаю место отцу. Он тщательно присыпает их землей, разравнивает, пока среди травы не остается узкая аккуратная полоска.

– Я хочу, чтобы и у мамы росли цветы, – говорю я.

На следующий день спасатели извлекли ее тело. Нам объяснили, что маму затянуло в карстовую воронку.

– Обязательно. Только не здесь. Дома, чтобы мы в любое время могли к ней прийти. Скоро они должны закончить… вскрытие, экспертизу. Тогда я и подумаю, где и как ее похоронить. Мы можем положить рядом и пепел Мисти.

– Да. Маме бы это понравилось. Пап, я тебе помогу. Вместе будем думать. Мы обязательно сделаем все как надо.

– Я и не сомневался, что ты мне поможешь.

– Я люблю тебя, папа.

– Знаю, девочка моя. И я тебя люблю.

Спустя три месяца

Пальцами ног ощущаю край мостика. Вокруг оглушающе шумно. Из мощных динамиков разносится голос диктора, он называет имена участниц. Наши имена. Зрители одобрительно хлопают, кричат и свистят, звуки искаженным эхом отражаются от стен и потолка.

Я поплыву по пятой дорожке. Услышав свое имя, я поднимаю голову к зрительским трибунам.

Отец пришел с фотоаппаратом, готовый запечатлевать каждую секунду моего заплыва. Но пока аппарат болтается у него на шее, а отец, вскочив на ноги, приветственно машет мне. Рядом с ним мать Милтона. Она сидит, но тоже машет обеими руками. Совсем как верующие в Церкви возрождения. Они с Милтоном ходят на все мои соревнования. К каждому готовятся основательно. Приносят подушечки, чтобы было удобнее сидеть на жестких пластиковых стульях, и большую сумку-холодильник с едой и напитками. Миссис Адейеми не пришла к нам в день возвращения из Кингслея, но подготовилась к нему: дома нас ждал полный холодильник. Перед тем как отправиться за мной в Кингслей, мама зашла к ней и оставила запасной ключ.

– Она сказала: «На всякий случай». Мне это показалось странным. Мы так давно не виделись. И не очень уж далеко они с Кларком собрались. Потом она обняла меня так, словно прощалась. Я не сразу врубилась, а когда услышала новости, поняла: твоя мама пыталась мне о чем-то сказать. После такого я не могла, не имела права греть задницу в кресле и пялиться в телик. Она же рассчитывала на мою помощь.

Всю статистику по моим выступлениям отец переложил на Милтона, у того на коленях – планшет, куда уже занесены необходимые данные. Только добавляй результаты. Пока я переодевалась, Милтон успел несколько раз перепроверить свою базу данных. Даже если я окажусь на последнем месте, он не станет меня осуждать. И отец тоже.

– Каким бы ни был сегодня твой результат, знай: я горжусь тобой, – напоминает мне отец. – И мама тоже.

Мама. Сейчас она должна бы сидеть рядом с отцом… Мне нельзя думать о ней, иначе я провалю состязания.

Я ограничиваюсь коротким приветственным взмахом и отключаюсь от внешнего мира. У меня свои ритуалы, помогающие успокоить нервы и сосредоточиться. Проверяю, не выбиваются ли из-под шапочки волосы, поправляю очки. Потом смотрю на бирюзовый прямоугольник воды.

Стартовый судья дает команду приготовиться. Шум на трибунах постепенно стихает.

Делаю пару затяжных вдохов и выдохов.

Я смогу. Я знаю: у меня получится.

Я сделаю это ради отца, ради Милтона, ради его матери, которая все эти месяцы возилась со мной, как с родной дочкой.

И конечно же, я сделаю это ради моей мамы.

– На старт!

Жду электронного сигнала. Только бы не опередить его… Вот и сигнал. Мои соперницы прыгают в воду. У пловцов есть поверье: как нырнешь, так и поплывешь. Стараюсь, чтобы мое погружение было безупречным. Разрезаю воду, сжимаю брюшные мышцы, опускаюсь чуть глубже и плыву, стараясь подольше продержаться на запасенном воздухе. Уши заполняет шум несущейся воды.

Выныриваю, поворачиваюсь вбок, глотаю воздух и снова ухожу под воду, изо всех сил взмахивая ногами. Быстро обретаю свой ритм и подчиняюсь ему. На соперниц стараюсь не смотреть, их результаты меня не волнуют. В этот заплыв я вкладываю все свои силы и умение, он будет лучшим заплывом в моей жизни.

Последний проход. И вдруг я слышу голос.

«Я с тобой, Ник. Я здесь, моя замечательная девочка».

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда раздался голос.

«Продолжай плыть. Не выбивайся из ритма».

Гребу дальше, увеличив скорость. Вода несет меня, дает мне силу, я ощущаю себя ее частью. Мы с ней едины.

Плитки на дне сменили цвет. Значит, до стенки осталось пять метров. Хочется вынырнуть и глотнуть воздуха, но я боюсь выбиться из ритма. Вместо этого я собираю все силы и увеличиваю скорость. Вперед, вперед. Мои пальцы касаются стенки. Остаюсь под водой. Вокруг меня – руки и ноги соперниц, торопящихся к финишу. И больше никого.

Где ты?

«Тише, – отвечает мама. – Я здесь, Ник. Рядом с тобой. Никакие сокровища мира не заставили бы меня пропустить этот день».

Благодарности

Я хочу поблагодарить:

Барри, Имоджин, Элинор, Рейчел и всех-всех работников чудесного издательства «Chicken House».

Моих иностранных издателей и переводчиков, в особенности дорогих Аню, Уве-Михаэля, Дороти и Ласло.

Продавцов книг, библиотекарей, учителей английского языка и блогеров, продвигавших мои книги. Я в большом долгу перед вами.

И наконец, моя особая благодарность вам, дорогие читатели, в особенности тем, кто присылал мне электронные письма и сообщения на «Твиттер» и делился мыслями. Вы не представляете, какой мощной опорой стали ваши послания и как много они для меня значили.

Примечания

1

Пункты сбора, куда привозят продукты с оканчивающимся сроком годности, чтобы затем раздать нуждающимся. – Прим. перев.

Content

Рейчел Уорд
Рожденная водой

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Благодарности

Примечания